© Замулин В.Н., 2024

© ООО «Издательство «Вече», 2024

Масштабные боевые действия на Курской дуге, развернувшиеся летом 1943 г., стали важнейшим шагом на пути к нашей Великой Победе, на алтарь которой советский народ положил 27 миллионов жизней. Их по праву называют завершением коренного перелома в Великой Отечественной войне. Однако за весь послевоенный период отечественным ученым, к сожалению, не удалось осуществить глубокий, всесторонний анализ той огромной работы, которая была проведена политическим руководством страны, командованием Красной армии и всем нашим народом при их подготовке и проведении для того, чтобы использовать этот драгоценный опыт в дальнейшем, при обеспечении безопасности государства, в деле сохранения памяти о подвиге военного поколения и воспитания молодежи.

В нашей стране были изданы три многотомных академических труда по истории Великой Отечественной и Второй мировой войн. Тем не менее и сегодня эта тема далеко не исчерпана. «Хрущевский» шеститомник[1] и «брежневский» двенадцатитомник[2] изначально не могли претендовать на объективность и комплексный подход к проблематике. Мир находился в состоянии «холодного» противостояния и события недавнего прошлого играли в нём заметную роль. Идеологическая ангажированность усиливалась стремлением отметить особый вклад в достижении Победу первых лиц Советского государства. Поэтому не удрено, что даже наши выдающиеся полководцы, люди, формировавшие советскую систему и сами сформированные в ней, признавали, что история, представленная в многотомниках, далёкая от реальной действительности потому, что придуманная, грубо подогнанная под идеологические лекала[3].

Авторскому коллективу двенадцатитомного издания «Великая Отечественная война 1941–1945 гг.»[4], на мой взгляд, тоже, к сожалению, не удалось в полной мере решить ту колоссальную задачу, которую он поставил перед собой, приступая к его подготовке. По крайней мере в части освещения событий битвы под Курском летом 1943 г.

Главных причин этому две. Во-первых, острый дефицит квалифицированных кадров исследователей для разработки сложных военных и военно-политических проблем. Советская школа военных историков, как бы мы сегодня её ни критиковали за догматизм и мифотворчество, давала специалистов с достаточно высоким уровнем профессионального мастерства, которое, накладываясь на собственный жизненный и боевой опыт (как правило, фронтовиков), позволял им, даже в условиях жёсткой цензуры и дефицита документальных источников, готовить довольно добротные труды по истории крупных операций, битв и сражений. К началу 1990-х гг. большинство историков «военного призыва» отошло от активной работы, а вместе с ними канули в небытие их нереализованные замыслы и проекты. А заменить эту когорту поколение, пришедшее им на смену, к сожалению, пока не смогло. Наработанный опыт и традиции подготовки кадров оказались в то смутное время невостребованными и к началу нынешнего столетия фактически были утрачены. Свидетельством плачевного состояния дел в военно-исторической науке являются книги по этой тематике, издающиеся сегодня под эгидой официальных военных научно-исследовательских учреждений, которые за редким исключением представляют собой жалкую пародию на работы советских ученых.

Во-вторых, такие крупные труды – это квинтэссенция многолетних исследований сотен ученых и научных коллективов. У нас же за десятилетия, минувшие после распада СССР, к сожалению, не возникла даже «научная микросреда», в которой проходило бы продуктивное обсуждение исторических проблем, выкристаллизовывались идеи и замыслы. Сегодня, хотя и очень редко, но появляющиеся на прилавках книжных магазинов качественные монографии, в том числе и военных историков, а также отдельные статьи в научных журналах свидетельствуют о том, что отдельными авторами и в научных институтах, университетах и самостоятельно ведётся глубокая научно-исследовательская работа по изучению некоторых крупных событий минувшей войны, в том числе Курской битвы. Однако для достижения высоких результатов этим ученым явно не хватает «взгляда со стороны», т. е. заинтересованного обсуждения результатов их трудов широким кругом профессионалов, доброжелательного совета, товарищеской помощи и поддержки «коллег по цеху». Важную роль в решении перечисленных проблем могли бы сыграть научные конференции и семинары, а также профильные периодические издания, но пока их существенного положительного влияния не чувствуется. Каждый «варится в своём котле». Всё это в комплексе, помноженное на существенное падение общего образовательного и культурного уровня подрастающего поколения, тормозит развитие нашей исторической науки, снижает интерес аспирантов и молодых ученых к событиям Великой Отечественной войны.

На излёте 1990-х гг., будучи научным руководителем музея-заповедника «Прохоровское поле», я не раз беседовал и даже некоторое время находился в дружеских отношениях с некоторыми советскими военными учёными-фронтовиками, стоявшими у истоков истории Курской битвы. Наше общение, к сожалению, продолжавшееся не так долго, как хотелось бы, было содержательным и для меня очень полезным. Благодаря их откровенным, порой самокритичным рассказам о прошлом мне удалось не только взглянуть «за кулисы» советской исторической науки 1940—1980-х гг., но и познакомиться с «повесткой дня в курилках», т. е. перечнем проблем, разработка которых официально не поддерживалась, но в частном порядке в научных коллективах активно обсуждалась, а некоторые историки на свой страх и риск самостоятельно («для себя») прорабатывали их на документальном материале. Возраст моих собеседников, а также гнетущая обстановка в стране того времени влияли на содержание обсуждавшихся нами тем. Поэтому разговор часто заходил о том, что «не удалось реализовать из задуманного» и «что надо было бы сделать, если бы были силы». В такие минуты у меня невольно возникало ощущение, что, делясь своими переживаниями и нереализованными замыслами, возможно, неосознанно, они передавали мне эстафету своей работы, а главное – ответственность за неё. Трудно сказать, было ли это действительно желание умудренных опытом людей, всю жизнь отдавших своему делу, увидеть в молодом сотруднике музея, стремящемся узнать то страшное время, продолжателя их труда или это просто плод моего воображения. Но в конце одной из наших последних встреч Георгий Автономович Колтунов, полковник, ведущий советский специалист по Курской битве, передавая мне часть своего архива, сказал: «Мы, я и мои товарищи, всю жизнь были «в окопах». В годы Великой Отечественной – с трехлинейкой, в период холодной войны – с пером в руках. Хочется верить, что вам, молодым российским историкам, повезёт больше. Вы напишите настоящую, без вранья и бахвальства историю того, как наше поколение колоссальными усилиям и огромной кровью сломало хребет этой нечестии, спасло всех от истребления. Дай бог Вам сил и совести сделать это большое дело». Тогда эти слова я воспринял, прежде всего, как наказ представителя того, героического поколения нашего народа, твердо отстаивать историческую правду и работать честно, на результат.

В Ваших руках, читатель, третье издание книги «Курская битва. Событие, изменившее ход истории», которой я стараюсь внести свой скромный вклад в изменение ситуации, сложившейся в нашей исторической науке. Первые два вышли в 2016 и 2017 гг. и получили высокую оценку специалистов и широкой читательской аудитории. Настоящий вариант существенно переработан, он исправлен и дополнен новыми материалами. Книга состоит из двенадцати частей, в которых на основе недавно рассекреченных документов из российских архивов, а также трофейных источников, хранящихся в Национальном архиве США (NARA USA) и Федеральном архиве ФРГ (ВА-МА), я предлагаю решение проблем, наиболее часто поднимавшихся в отечественной историографии Курской битвы за весь ее период. Кроме того, в книге я касаюсь и ряда вопросов, никогда официально не рассматривавшихся советской исторической наукой, хотя длительное время активно обсуждавшихся в ветеранской среде и исследователями в частном порядке. Главная задача этой работы – представить специалистам в области военной истории и всем, кому не безразлично героическое прошлое нашей страны, результаты своих исследований за последние несколько лет, тем самым подтолкнуть интерес, прежде всего, молодых людей к событиям на Огненной дуге и стимулировать обсуждение малоизученных аспектов её истории.

Как и в прежних изданиях, наряду с другими методами исследования при подготовке сборника я наиболее активно использовал, показавший высокую эффективность сравнительный анализ двух баз документов, собранных в ЦАМО РФ и NARA USA и дополненных данными из открытых источников. Он помогает не только анализируемую проблему и её отдельные элементы представить читатель объемно, но и, надеюсь, в определённой мере снизить степень субъективизма при оценке рассматриваемого события.

Все статьи с учетом содержания выстроены в хронологической последовательности. Первая, обобщающая, призвана ввести читателя в тему Курской битвы, т. е. кратко изложить процесс формирования её историографии в нашей стране за минувшие восемь десятилетий и осветить основные проблемы, влиявшие на эффективность и качество работы историков в этот период. В остальных разделах рассматриваются военно-политические аспекты планирования операций в районе Курской дуги, подготовки войск для их проведения, а также проблемы, возникшие в ходе боевых действий на важнейших участках обороны Воронежского фронта, армии которого удерживали ее южную часть, в том числе и в ходе знаменитого Прохоровского сражения.

Как известно, битва под Курском проходила в два этапа, первый начался с наступления вермахта в рамках операции «Цитадель» и, соответственно, отражения его двумя советскими фронтами по плану Курской оборонительной операции. В связи с этим понимание факторов, оказывавших существенное влияние на разработку замысла этих операций, их истинных целей, внутренней логики процесса стратегического планирования противоборствующих сторон весной 1943 г., а также степени эффективности спецслужб по обеспечению развединформацией этой работы, являются важнейшими для формирования и у современных историков, и у всего нашего общества объективного взгляда на это важнейшее событие минувшей войны. Поэтому большая часть книги посвящена вопросам разработки Москвой и Берлином замысла начального этапа летней кампании на 1943 г., проблемам, связанным с подготовкой плана его реализации, которая велась в период так называемой «весенней оперативной паузы», а также анализу мотивов ряда ключевых решений военно-политического руководства Германии и СССР в этот период. Поэтому особую ценность для понимания этой темы имеют протоколы совещания Гитлера с руководящим составом сухопутных войск и действующей армии, проведённых в феврале – марте 1943 г. в штабе группы армий «Юг» в Запорожье, по стратегическому планированию, которые приведены в статье «Мы не можем в этом году проводить больших операций». Цели Германии в летней кампании 1943 г. в документах группа армий «Центр» и «Юг».

Очень интересными, на мой взгляд, получились два раздела о деятельности советских спецслужб в период подготовки к Курской битве. Обе они основаны на недавно рассекреченном архивном материале. Первая, «Замысел летней кампании 1943 года германских вооружённых сил в докладе начальника войсковой разведки Красной армии», посвящена качеству информации, собранной разведструктурами Генерального штаба Красной армии и их прогнозу о замысле военно-политического руководства Германии при разработке плана летней кампании 1943 г. Во второй, «В канун Курской битвы», приведены тексты протоколов допросов военнопленных вермахта, захваченных разведкой 13-й армии Центрального фронта 4 июля 1943 г., и анализируется влияние информации, полученной из этого источника, на решения советского командования в преддверии начала боёв.

Важные проблемы для темы лета 1943 г. рассматриваются и в статье «Надо рассчитывать на намерение русских удерживать район Курска». Планы Москвы на лето 1943 года в документах разведывательных структур Германии», которая посвящена оценке степени эффективности работы спецслужб противника по сбору данных о состоянии Красной армии и планах ее командования на лето 1943 г. Она основана на документах аналитического подразделения штаба Сухопутных сил Германии – 12-го отдела «Иностранные армии Восток», обнаруженных мною в ходе работы в Федеральном архиве ФРГ.

Существенное место в книге занимает сравнительный анализ боевого пути двух бывших командующих танковыми армиями однородного состава маршала бронетанковых войск М.Е. Катукова и Главного маршала бронетанковых войск П.А. Ротмистрова. Их имена прочно связаны с событиями под Курском. Впервые этой темой я занялся во время работы над монографией «Курский излом»[5], чтобы понять роль каждого из них, и их армий при отражении наступления группировки Манштейна на белгородском направлении. За прошедшее время удалось собрать внушительный архивный материал, который позволил уточнить ряд запутанных эпизодов с их участием в боях не только летом 1943 г., но и в другие периоды Великой Отечественной. Хочется верить, что документальный рассказ об этих выдающихся военачальниках, прошедших вместе с нашим народом тяжелейшие испытания минувшего века, поможет читателю не только глубже разобраться в истории отдельных сражений на Огненной дуге, но и расширить представление о других важных событиях истории нашего Отечества.

Считаю своим долгом выразить искреннюю признательность всем, кто оказывал мне помощь в ходе моей работы над этим изданием, прежде всего, Сергею Геннадьевичу Емельянову, доктору технических наук, профессору, ректору Юго-Западного государственного университета, талантливому организатору науки, человеку, увлечённому историей России. Неоценимую товарищескую помощь в обработке собранного материала оказал прекрасный учёный, доктор наук, профессор Алексей Борисович Шевелёв. Его вклад в это издание трудно переоценить. Благодаря неуёмной энергии, настойчивости и кропотливому труду этого прекрасного человека удалось перевести и обработать основную часть трофейного материала, который использован в книге. Считаю, что благодаря именно этим двум замечательным людям книга и состоялась. Выражаю им свою искреннюю благодарность.

Спасибо моим рецензентам доктору исторических наук, профессору Владимиру Викторовичу Коровину и доктору исторических наук, профессору Константину Владимировичу Яценко за ценные советы, рекомендации и существенную товарищескую поддержку моих исследований.

Важной составляющей сборника являются фотографии, которые были собраны в фондах ряда российских и зарубежных государственных архивов, музеев и в частных коллекциях. Часть из них публикуется впервые. Весомую практическую помощь в изучении и поиске фотоматериала мне оказали сотрудники Российского государственного архива кинофотодокументов (г. Красногорск), и прежде всего, Галина Викторовна Королёва. Хочу поблагодарить этого удивительного человека и ее коллег за внимание к моим просьбам и бескорыстный кропотливый труд.

Всем огромное СПАСИБО!

Кто хочет поделиться впечатлениями о книге или задать вопросы, предлагаю писать по адресу в Интернете: valery-zamulin@yandex.ru. Буду рад неравнодушным, думающим собеседникам, стремящимся узнать настоящую историю нашей страны.

История Курской битвы, несмотря на минувшие более чем семь десятилетий, продолжает привлекать пристальное внимание ученых и общества. Об этом наглядно свидетельствуют и огромная библиография, накопленная в прошедшие годы, и продолжающие выходить сегодня с завидной регулярностью труды историков во многих странах мира. Однако за весь послевоенный период в нашей стране так и не был проведён её комплексный, а главное, объективный анализ. Одна из крупнейших стратегических операций Красной армии (как, впрочем, и вся Великая Отечественная война) стала важнейшим элементом коммунистической пропаганды, её события плотно окутали мифы и легенды. Некоторые из них не удаётся окончательно развеять даже сегодня.

Начиная с первых чисел июля 1943 г., когда развернулось это грандиозное событие, вся информация о нём сосредотачивалась в двух главных центрах: Генеральном штабе Красной армии (наиболее достоверная и полная, с целью использования для нужд армии) и средствах массовой информации (для пропагандистской работы). При этом гражданские историки от обоих каналов были далеки. Поэтому вплоть до 1960-х гг. «локомотивом» в исследовании Курской битвы выступали военные учёные. И хотя результаты их деятельности в это время носили закрытый характер, тем не менее именно офицерами Генштаба была проведена главная работа по анализу событий под Курском, выводы которой легли в основу первых публикаций в нашей стране и позволили в дальнейшем начать работу гражданским научным коллективам и исследователям.

В отечественной историографии Курской битвы, на мой взгляд, выделяются четыре основных периода. Первый, начальный, продлившийся с 1943 по 1956 г., носил характер обобщения и осмысления тех событий (прежде всего военными). Второй (1957–1970) стал наиболее продуктивным. За эти четырнадцать лет учёным и участникам войны, хотя и с большим трудом, но удалось заложить основу для написания истории битвы. Третий (1971–1993), хотя и был самым продолжительным за время существования СССР, оказался безликим и малосодержательным в силу начавшейся «управляемой деградации» военно-исторических исследований, из-за бездумной и безудержной идеологизации этой сферы научной деятельности. Началом отсчёта четвертого этапа, который продолжается и сегодня, можно считать 1993 г. В это время исполнился полувековой юбилей битвы и, согласно архивному законодательству, начался процесс рассекречивания фондов Центрального архива Министерства обороны РФ за 1943 г. Исследователи получили доступ к главному источнику информации – оперативным, отчётным и трофейным документам действующей армии, без которых невозможен достоверный и комплексный анализ тех событий.

В начальном периоде историографии чётко выделяется её «военный» этап, продлившийся с 1943 по 1947 г. В это время изучение Курской битвы шло по восходящей линии – от газетных и журнальных публикаций к статьям в сборниках Генерального штаба по обобщению опыта войны и книгам по отдельным сражениям. Завершился этот этап успешным написанием военными специалистами двухтомной монографии, которая, хотя и не была рекомендован для издания, имела существенное влияние на дальнейшую научно-исследовательскую работу.

Первыми историографами битвы под Курском следует считать советских военных журналистов. Уже в первой половине июля 1943 г., в ходе отражения наступления германской армии по плану «Цитадель», в центральных газетах появились большие очерки и статьи на эту тему. Их авторы описывали в основном отдельные сражения и бои, героизм советских воинов, а в некоторых даже были попытки обобщить опыт, полученный Красной армией во время успешной операции, проведённой летом, так как до этого момента весомых результатов именно в летний период советским войскам добиваться не удавалось. Тогда же у журналистов в оборот вошло и название, которое впоследствии стало своеобразным «брендовым», – Курская дуга. Сегодня этим словосочетанием называют и конфигурацию линии фронта западнее Курска, сложившуюся к концу марта 1943 г., и битву, происшедшую здесь летом того же года. Впервые же в открытой печати оно было использовано в заглавии статьи журналиста главной армейской газеты «Красная звезда» Б.А. Галина[7] «На курской дуге»[8], которая была напечатана 15 июля 1943 г. И лишь потом его подхватили другие авторы. А до её выхода этот район в печати именовался орловско-курским и белгородским направлениями. Осенью 1943 г. к освещению событий на Огненной дуге подключились журналы для пропагандистов и армейские специализированные издания «Большевик», «Вестник воздушного флота», «Журнал автобронетанковых войск», «Военный вестник» и т. д.

Следует особо подчеркнуть, что в этих публикациях (и газетных, и журнальных), как правило, они носили строго пропагандистскую направленность, поверхностный, повествовательный характер, который отличал все военные публикации открытой печати Советского Союза той поры. Кроме того, нельзя не отметить, что их авторы, журналисты всех уровней (армейских, фронтовых и центральных изданий), являясь, как они именовались в документах советских партийных органов, «бойцами идеологического фронта», не только в силу цензурных ограничений, но и нередко по личным соображениям допускали искажения фактов и даже придумывали целые боевые эпизоды. Эта пагубная тенденция возникла с первых дней войны и уже через полгода набрала настолько большую силу, что даже некоторые трезвомыслящие руководители военно-политической работы в вооруженных силах были вынуждены отмечать её крайне отрицательное влияние на эффективность пропаганды, т. е. уровень доверия к ней со стороны войск. Из директивы заместителя народного комиссара ВМФ начальника Главного политуправления ВМФ армейского комиссара 2-го ранга Рогова № 1с от 22 января 1942 г.: «На кораблях и частях флота за последнее время имеет большое распространение всякого рода вранья и ложь….Случаи вранья, всякого рода выдумки, подчас неправильные и политически вредные измышления отдельных политработников, имеют место в агитационно-пропагандистской работе и флотской печати. Некоторые политработники вместо решительной борьбы с враньём и вредной отсебятиной в пропаганде и агитации сами иногда допускают в своих выступлениях, высказываниях и даже в печати ложные сообщения и выдуманные факты.

…В газете «Красный Черноморец» в одной из статей было сказано, что на крейсер «Коминтерн» было сброшено больше 1000 бомб, в другой статье той же газеты, помещенной на 2 дня позже, уже говорилось «около 2000 бомб» и оба эти сообщения были неверными. Враньё и ложь в пропаганде, агитации и печати дискредитируют партийно-политическую работу, флотскую печать и наносят исключительный вред делу большевистского воспитания масс.

Эти позорные и вредные явления вранья, в каких бы формах они ни проявлялись, не могут быть терпимы на кораблях и частях Военно-Морского флота и должны быть беспощадно искоренены»[9].

Однако подобные документы коренным образом изменить ситуацию не могли. Легенды и мифы продолжили занимать значительное место в советской периодической печати военной поры, а затем значительная их часть плавно перекочевала в брошюры, книги и даже диссертации, посвященные истории Великой Отечественной. Причин этому несколько, назову лишь две наиболее очевидных, на мой взгляд. Во-первых, значительная часть крупных руководителей, отвечавших за эту отрасль военно-политической работы, считала, что для создания «потемкинских деревень», которым в основном и занималась пропаганда, подобный метод в определенной мере был вполне допустим. Во-вторых, советская военная журналистика испытывала острый дефицит квалифицированых кадров, да и просто хорошо образованных людей. Поэтому с первых дней войны в действующую армию был направлен не только цвет советской литературы, но и значительное число обычных журналистов из сугубо гражданских газет и журналов, которые, естественно, не могли знать всей армейской специфики, да и не горели желанием изучать её в войсках на передовой, под свист пуль. Поэтому часто именно в тиши кабинетов и рождались статьи со сказочными героическими сюжетами, описывавшие «беспримерные подвиги» воинов Красной армии.

Но вернёмся непосредственно к историографии событий под Курском. К их изучению на документальном материале и доведению первых результатов этой работы до относительно широкой аудитории (старшего командного состава) Генеральный штаба Красной армии приступил осенью 1943 г. Первые серьёзные обобщающие материалы публикуются в № 1 (за ноябрь) 1943 г. нового издания – «Информационного бюллетеня отдела по обобщению опыта войны» и «Сборника материалов по изучению опыта войны» (далее «Сборник…»), которые выходили в конце 1943 г. и начале 1944 г. «Сборник…» издавался с 1942 по 1948 г., и по объему, и по диапазону затрагиваемых тем в нем он значительно превосходил «Бюллетень…», хотя целевая аудитория обоих изданий была одна – старший командный состав армии и преподаватели военно-учебных заведений. В № 9—11 «Сборника…» впервые были опубликованы материалы, посвященные как частным операциям в период весенней оперативной паузы (описанию боя подразделений 148 сд 13 А по захвату опорного пункта Глазуновка в мае 1943 г.), так и важным эпизодам самой битвы (оборонительным боям 19 тк 2 ТА 7—10 июля 1943 г. на рубеже Самодуровка – Молотычи, контрудару войск Воронежского фронта 12 июля 1943 г.).

Сборник № 11 был тематическим, полностью посвящённым «Курской битве». Благодаря обобщению значительного боевого опыта на богатом документальном материале для того времени, это был крупный, глубокий труд, состоявший из 10 глав и 27 схем общим объёмом 216 страниц. Изначально его авторы преследовали лишь практическую цель «ознакомить широкие читательские круги генералов и лиц офицерского состава с некоторыми материалами и предварительными выводами из этой важнейшей и весьма поучительной операции»[10]. Однако, по сути, явилась первой попыткой офицеров Генштаба заложить прочный фундамент для дальнейшего научного анализа этого крупнейшего события войны. В «Сборнике…» довольно обстоятельно изложен ход событий, показана их внутренняя взаимосвязь, дана в основном правильная оценка принимавшимся решениям. Прикладной характер исследования в значительной мере избавил авторов от перекосов и натяжек в описании боевых действий на всех участках Курской дуги, в том числе и тех, что в скором времени будут мифологизированы и включены в систему пропаганды достижений советской власти. Например, в описании контрудара 12 июля 1943 г. на Воронежском фронте откровенно указано на ряд существенных неудач и просчётов, допущенных советской стороной. Во-первых, на то, что 5 гв. ТА генерал-лейтенанта П.А. Ротмистрова в этот день задачу не выполнила. Во-вторых, что «по решению командующего, 5-я гвардейская танковая армия наносила фронтальный удар по отборным танковым дивизиям немцев, не имея существенного превосходства в силах, что могло привести в лучшем случае к выталкиванию противника»[11]. И хотя это решение было принято не командармом, а руководством Воронежского фронта и Генштабом (именно они утвердили боевое построение армии и место её развертывания), а перевес в силах над противником в действительности был (и значительный), но использовать его оказалось невозможно из-за условий местности, тем не менее одна из главных ошибок, изначально заложенная в плане подготовки контрудара, в «Сборнике…» указана чётко.

В-третьих, авторы обошли молчанием уже тогда существовавшее мнение о грандиозном танковом сражении под Прохоровкой, в котором участвовали якобы 1500 танков и сау. Они не стали преувеличивать и без того высокие цифры, приведенные в отчёте 5 гв. ТА, и честно указали, что враг за пять суток боёв (а не за 12 июля 1943 г., как потом будет утверждать П.А. Ротмистров) потерял около 300 танков[12]. Хотя и эти данные явно спорные.

В-четвертых, в «Сборнике…» была высказана обоснованная критика и других решений командования Воронежского фронта, связанных с использованием крупных танковых объединений в обороне[13], и приведён большой массив статистического материала. К сожалению, эти и другие объективные оценки не найдут своего отражения в послевоенных работах советских ученых, их место займут победная риторика и дутые цифры.

Вместе с тем это издание стало родоначальником ряда легенд. Например, о якобы использовании немцами противотанковых самоходных орудий «Фердинанд» в полосе Воронежского фронта, в том числе и под Прохоровкой, или о локализации прорыва полосы 5 гв. А в излучине р. Псёл[14] двумя бригадами армии Ротмистрова вечером 12 июля 1943 г. Кроме того, в нём не совсем ясно определена причина несвоевременного перехода 19 тк в контрудар 6 июля 1943 г. в полосе Центрального фронта. В одном месте авторы отмечают, что корпус был не готов к выполнению задачи не только утром, но и к полудню из-за отсутствия карт своих минных полей на участке ввода[15], а чуть ниже – из-за того, что комкор, якобы получив сведения о неудаче соседнего 16 тк, решил воздержаться от атаки[16].

На основе разработок, включённых в «Сборник…» № 11, который имел гриф «Для служебного пользования»[17], в середине 1944 г. офицером Генштаба подполковником И.В. Паротькиным[18] была подготовлена и опубликована в двух номерах «Исторического журнала» работа «Битва под Курском»[19], ставшая первой научной статьёй об этом грандиозном событии в открытой печати СССР[20]. В ней довольно подробно были описаны боевые действия и сделана попытка дать ряд важных оперативно-стратегических выводов. Кроме того, благодаря этой публикации в отечественной историографии за боями на Огненной дуге закрепилось название – «Курская битва».

В 1943–1945 гг. для доведения успехов Красной армии до широкой армейской и гражданской аудитории военными историками был выпущен ряд небольших книг в мягком переплете, фактически брошюр, о крупных операциях советских войск и флота. «Курская битва. Краткий очерк»[21] (далее – «Краткий очерк»), увидевшая свет в 1945 г., как и все издания этой серии, имела строго пропагандистскую направленность. Поэтому хотя она и стала первой отдельной работой о битве, заметного влияния на осмысление учёными и обществом переломного этапа Великой Отечественной войны не оказала. В ней давалось лишь поверхностное представление о его сражениях, приводился ряд ошибочных оценок, толкований и фактов, которые, к сожалению, до сегодняшнего дня кочуют по страницам книг и периодических изданий. Так, её авторы безосновательно утверждали, что, по мнению германского командования, после успеха «Цитадели» «возникнет выгодная предпосылки для дальнейшего развития наступления немцев в глубь Советского Союза – на Москву»[22]. Хотя в известном оперативном приказе Гитлера № 6 отмечалось, что если обстановка будет развиваться по намеченному плану, то вермахту наступать следует на юго-восток, то есть в тыл Юго-Западному фронту (операция «Пантера»). В брошюре впервые для широкой аудитории был представлен и миф о грандиозном Прохоровском сражении, в котором «с обеих сторон одновременно участвовало свыше 1500 танков»[23]. Новым, важным моментом этого издания явилось то, что его авторы впервые в отечественной литературе дали периодизацию Курской битвы. Это событие разбивалось на два этапа: оборонительный период, длившийся с 5 по 23 июля, и контрнаступление – 12 июля – 23 августа, целью которого стал разгром орловской и белгородско-харьковской группировок неприятеля. Тем не менее, несмотря на невысокое качество и откровенно пропагандистский характер, по оценке некоторых советских исследователей, «Краткий очерк» «довольно длительное время оказывал влияние на разработку истории Курской битвы»[24].

В этот же период с целью распространения в войсках успешного опыта решения конкретных боевых задач частями и подразделениями всех родов войск большими тиражами печатались различные брошюры с описание тактических примеров и удачных боев, в том числе и в период Курской битвы. Нацеленность на армейскую аудиторию придавала их материалам две важные особенности. Положительным являлось то, что они готовились только на основе боевых документов, это позволяло авторам описывать события и делать выводы с высокой долей достоверности. В них обязательно включались и положительные, и отрицательные примеры деятельности войск, удачные решения командиров с точной привязкой к местности и упоминались полные названия населенных пунктов и высот. В условиях войны и повышенных мер секретности это было необычно, информация из этих изданий явилась ценной для дальнейшего изучения содержания событий под Курском. К сожалению, на тот момент эта литература относилась к категории секретной, поэтому не была доступна для гражданских историков, а те, кто получал пропуск в военные библиотеки, давали подписку о неразглашении данных. Поэтому ни о публикациях с привлечением этих источников, ни об обмене информацией между исследователями речи быть не могло, что существенно осложняло начало комплексного анализа событий лета 1943 г. и отсрочило научную разработку истории Курской битвы. Тем не менее проводившаяся до конца войны военно-историческими подразделениями Красной армии большая работа по накоплению и систематизации материала имела важное значение для дальнейшего изучения битвы на Огненной дуге в силу её прямой связи с практической боевой деятельностью войск. Именно в это время был создан серьёзный задел и для разработки истории Великой Отечественной войны в целом.

Вместе с тем нельзя не отметить и ряд отрицательных факторов, которые в это время серьёзно влияли и на качество, и на масштаб исследований военных историков. Во-первых, узость базы источников. Работа велась в основном с отчётными материалами, поступившими из войск сразу после операций. Во-вторых, малочисленность военно-исторических органов, по сути, он был один, работающий на реальный результат (публикации, лекции и т. д.), – это отдел Генштаба, в котором числилось лишь 15 старших офицеров. Невысокий уровень квалификации его сотрудников (в большинстве своем это были обычные строевые офицеры, имевшие определенный уровень образования и боевой опыт) и отсутствие у них необходимых навыков для обобщения информации о крупных (стратегических) операциях. В документах первого Всеармейского совещания сотрудников военно-исторических отделов в Москве осенью 1943 г. отмечалось: «Вопросу подбора и выращивания кадров не везде уделяется достаточно внимания. Нередко к изучению опыта войны привлекаются офицеры со слабой оперативно-тактической подготовкой. Конечно, в условиях военного времени исключается возможность полностью обеспечить изучение опыта войны подготовленными к исследовательской работе офицерами. Поэтому предназначенным к этой работе молодым офицерам нужно оказать на первых порах повседневную практическую помощь. Между тем старшие начальники, к сожалению, делают это не везде.

Типичным является некомплект офицеров групп по изучению и использованию опыта войны в штабах фронтов и армий в пределах 25 %.

Обращает также на себя внимание и тот факт, что инициативная, творческая работа офицеров-опытников[25] не всегда находит должную оценку и поддержку со стороны старших начальников»[26].

В-третьих, закрытость военной науки и невозможность привлечения квалифицированных гражданских кадров для разработки военных тем. Кроме того, крайне негативное влияние оказывал культ личности. Например, авторы книги «В боях за Орёл» главной и основной причиной победы в битве под Курском называли «глубоко продуманные, до предела точные и реальные планы нашего Верховного главнокомандующего Маршала Советского Союза товарища Сталина»[27]. Этот тезис красной нитью проходит практически через все публикации конца 1940-х – начала 1950-х гг. Он лишал историков возможности реально оценивать планы советского командования не только на стратегическом, но и на оперативном уровне, результаты боевой работы Красной армии в ходе битвы, а тем более высказывать критические замечания. «В целом же, – писал ведущий советский специалист по Курской битве полковник Г.А. Колтунов, – для всей вышедшей в годы войны литературы по истории Курской битвы характерно было то, что в ней эта битва показывалась как один из важнейших этапов на пути полного разгрома немецко-фашистских захватчиков. События рассматривались в самых общих чертах… во всех работах опускалось соотношение сил и содержание боевых приказов. Мало уделялось внимания и вопросам военного искусства»[28].

Сразу после разгрома нацистской Германии обобщение опыта войны продолжилось, но уже на более высоком уровне. Руководство Вооруженных сил СССР считало его важным средством по совершенствованию форм и методов управления войсками. Заметно увеличилось число военно-исторических отделов в штабах родов войск. К этому процессу активно подключились военно-учебные заведения. Так, например, только в одной из ведущих военных академий им. М.В. Фрунзе в 1947–1950 гг. предмету «История военного искусства» в программе подготовки строевых офицеров отводилось 550 академических часов. Для сравнения: в учебном плане Академии Генерального штаба РФ на 2010 г. – только 124 часа[29]. Специально для подготовки военных историков и повышения их квалификации в этой академии был создан военно-исторический факультет, на котором в первые 5–6 лет после окончания войны прошли подготовку ряд офицеров-фронтовиков, впоследствии сформировавших небольшую когорту ученых, которым будет суждено начать масштабную работу по разработке истории Курской битвы. Среди них в первую очередь следует назвать генерал-майора И.В. Паротькина, полковников Г.В. Колтунова, И.И. Маркина, Д.М. Палевича, Б.Г. Соловьева.

Главным координирующим центром военно-исторических исследований по-прежнему являлся Генеральный штаб. В 1946–1947 гг. его сотрудниками была предпринята первая попытка подготовить фундаментальный научный труд по истории событий под Курском. Для этого были использованы наработки отдела по обобщению и использованию опыта Отечественной войны Генштаба под руководством генерал-майора П.П. Вечного за 1943–1945 гг. Рукопись будущей книги готовилась на обширной документальной базе, отличалась большой степенью детализации боевых действий на уровне полк – дивизия и насыщенностью статистическим материалом. В ней впервые была дана периодизация некоторых сражений, в частности Прохоровского, которая довольно точно отражает суть происходившего летом 1943 г. Однако авторы не использовали материалы по стратегическому планированию (документы Генштаба и Ставки ВГК) и мало привлекали трофейные источники. Это не позволило им достоверно и детально раскрыть суть плана «Цитадель», определить дальнейший замысел Берлина в случае успеха операции, дать точную оценку численности и качества привлекавшихся частей и соединений вермахта для её реализации и их потери как на отдельных этапах, так и в ходе битвы в целом, провести всесторонний стратегический анализ решений и действий противоборствующих сторон. Но главное в исследовании – не был найден приемлемый баланс между материалом описательного и аналитического характера.

Некритичный подход к имевшимся в распоряжении авторов источникам (главным образом отчёты корпусов, армий и фронтов) привёл к тому, что в исследовании были допущены ряд ошибок, преувеличение сил сторон в некоторых сражениях (например, 12 июля 1943 г. под Прохоровкой), недостаточно тщательно проработаны отдельные аспекты важных событий битвы (неверно изложены действия 5-й гв. ТА 10 июля 1943 г.), отсутствовали развернутые выводы и оценки по результатам ряда ключевых боёв и важных мероприятий командования армий и фронтов. Вместе с тем, как справедливо отметил на совещании в Генштабе в мае 1948 г. при обсуждении этого труда полковник В.А. Савин, авторы попытались сгладить отрицательные стороны и ошибки, допущенные советской стороной на всех стадиях этого грандиозного события[30].

Эта работа стала первым и, к сожалению, единственным фундаментальным исследованием на документальном материале по данной проблематике в нашей стране за весь послевоенный период, да к тому же с минимальной идеологической составляющей. Первоначально предполагалось, что она станет основой для многотомного издания, и материал, подготовленный авторским коллективом, имел все основания после доработки претендовать на это. Однако руководство Генерального штаба и ЦК ВКП(б) не видело смысла в переработке рукописи из-за того, что авторы представили Курскую битву не как грандиозное военно-историческое событие Второй мировой войны и мировой военной истории, в котором Советский Союз играл ключевую роль, а лишь как успешную боевую операцию Красной армии. Именно это не позволило реализовать первоначальный замысел. Хотя материалы из неё (выводы, факты, статистические данные) широко использовались в трудах советских военных историков вплоть до начала 1990-х гг., но по причине секретности ссылка в открытой печати не давалась.

Прекращение деятельности группы и передача уже почти готового труда в архив негативно повлияли на разработку, как истории переломного этапа войны, так и на всю деятельность советских ученых по изучению Великой Отечественной. В это время изучение Курской битвы фактически было закрыто для гражданских историков и отдано на откуп органам пропаганды, а наработки военных скрыты под грифом секретности. Широкая общественность получала информацию о ней лишь из куцых публикаций сомнительного качества в таких специфических изданиях, как «Пропагандист и агитатор Министерства обороны СССР», «Блокнот агитатора Советской армии», «Красный воин» и т. п. Поэтому вплоть до второй половины 1950-х гг. добротного научного исследования по данной тематике в нашей стране подготовлено не было. Вся открытая литература о битве носила поверхностный характер и была призвана доносить до советских людей лишь определенный ещё в 1945 г. в «Кратком очерке» объём строго дозированной информации.

Причин этому несколько, главными, оказывавшими наиболее существенное влияние на протяжении всего послевоенного периода, были две: идеологическая целесообразность и личные пристрастия первых лиц СССР, их оценки событий минувшего. До начала 1953 г. изучение Великой Отечественной находилось в «замороженном состоянии», анализом её отдельных аспектов в прикладных целях занимались лишь военные. Сразу после Победы И.В. Сталин запретил издание любых сборников воспоминаний и исследований о войне для широкой аудитории, аргументируя это тем, что прошло мало времени и объективно оценить столь грандиозное событие пока невозможно[31]. В действительности же вождь хотел как можно быстрее забыть, «сдать в архив» всё, что было связано с периодом 1941–1945 гг., когда им лично было допущено столько крупных ошибок и просчётов. Напомню, именно в это время 9 мая перестаёт быть «красным днем календаря». Тем не менее на излёте сталинской эпохи некоторые сражения под Курском все-таки нашли своё отражение даже в научных трудах военных историков. Например, в конце 1952 г. полковник Д.Я. Палевич[32] успешно защитил диссертацию на соискание ученой степени кандидата исторических наук по теме: «Контрудар 5-й гвардейской танковой армии под Прохоровкой в июле 1943»[33]. Однако, как и все военные разработки этого времени, она имела гриф «для служебного пользования», т. е. доступ к ней был крайне ограничен, поэтому не могла появиться в открытой печати. Этим долгое время успешно пользовались идеологические органы и недобросовестные авторы, штампуя, развивая и совершенствуя всякого рода мифы и легенды о событиях на Огненной дуге».

С середины 1950-х гг. интерес нашего общества к недавнему прошлому стал заметно усиливаться. Важным «индикатором» этого стало появление мемуарной литературы и резкий рост её тиражей в последующие годы. Однако государственными органами, имевшими отношение к исторической науке и пропаганде её результатов, основное внимание уделялось первому периоду войны, Московской и особенно Сталинградской битвам. Этому способствовало и колоссальное влияние тех событий на исход борьбы с фашизмом, и их трагический окрас, а главное – многие из крупных фигур тогдашнего руководства СССР и армии имели к ним прямое отношение и считали участие в тех событиях существенной вехой своей карьеры.

Завершая обзор первого периода историографии, нельзя не упомянуть важную тенденцию, возникшую в первой половине 1950-х гг. Сразу после смерти И.В. Сталина в СССР начинают печататься книги генералов и фельдмаршалов гитлеровской Германии. Причем первыми увидели свет работы тех, кто по долгу службы в вермахте имел отношение к Курской битве. Так, в 1954 г. печатаются мемуары творца германских бронетанковых войск, участника планирования и подготовки операции «Цитадель» Г. Гудериана «Воспоминания немецкого генерала»[34], а через три года «Воениздат» выпускает сразу две книги воспоминаний бывших: командующего ГА «Юг» Э. фон Манштейна «Утерянные победы»[35] и начальника штаба 48 тк генерала Ф. фон Меллентина «Танковые сражения 1939–1945»[36]. Несмотря на то что эти книги (на русском языке) имели гриф «Для служебного пользования»[37], их появление сыграло положительную роль в расширении представления советских учёных о событиях лета 1943 г. Благодаря им впервые был приоткрыт занавес над процессом подготовки «Цитадели», а также стали известны мнения и оценки ключевых фигур вермахта по ряду важных проблем планирования и проведения летней кампании 1943 г. Интересны были и оценки уровня подготовки личного состава Красной армии, прежде всего её командования, сильных и слабых сторон советских войск нашим бывшим противником. И хотя советские историки в то время были обязаны только «искать соринки во вражеском глазу», тем не менее это был ценный материал как для научного анализа всего, что было связано с Курской битвой, так и для конструктивной критики «идеологических противников». Эта положительная тенденция сохранялась и в последующие годы, но в 1960–1980 гг. у нас издавались, к сожалению, лишь мемуары, авторы которых не участвовали в сражениях под Курском. Тем не менее в условиях крайнего дефицита информации о военной организации нацистской Германии эти труды стали важным источником для наших ученых, в том числе и по исследуемой нами тематике.

Подводя некоторые итоги за 14 лет, прошедших с момента Курской битвы, следует отметить две важные разнонаправленные тенденции, возникшие в это время. Во-первых, военными историками была проделана, безусловно, большая работа по обобщению документального материала (в том числе и трофейных источников) и первичному анализу событий. Наиболее существенным результатом этого, бесспорно, явился двухтомник, подготовленный офицерами Генштаба. Созданная основа позволяла, даже в условиях жёстких идеологических рамок изоляции советских учёных от западных исследований и основной массы трофейных источников, перейти на новый качественный уровень – к изучению темы в широком стратегическом плане и подготовки фундаментального научного труда не только в интересах армии, но и для широкого круга читателей.

Во-вторых, в связи со смертью И.В. Сталина и последовавшими за этим событиями в руководстве армией изменилось отношение к военно-исторической науке вообще и к работе по анализу опыта Великой Отечественной войны в частности. Она была признана неактуальной. В конце 1953 – в первой половине 1954 г. произошло существенное сокращение военно-исторических структур и кафедр истории войны и военного искусства в военных учебных заведениях. Значительная часть квалифицированных кадров уволена или направлена в другие сферы деятельности. Учитывая, что настоящие научные исследования в это время проводились исключительно военными, изучение Курской битвы также было в основном свёрнуто, а авторы работ, вышедших из печати между 1954 и 1958 гг., использовали уже имевшиеся наработки. В этой связи как пример можно отметить успешную деятельность Академии им. Фрунзе по изданию многотомного труда – «Курс лекций по военному искусству», в котором были отражены в том числе и крупные вопросы битвы под Курском. Так, например, в его шестом томе (опубликован в 1957 г.) приведён анализ контрудара войск Центрального фронта 6 июля 1943 г.

Новый, второй, период изучения Курской битвы начался в 1957 г. и был связан с ХХ съездом КПСС, который открыл недолгий, но динамичный и интересный отрезок в общественной жизни СССР, получивший название «хрущёвская оттепель»[38]. В исторической науке это время характеризовалось разнонаправленностью тенденций в изучении как всей войны, так и отдельных её битв и сражений. С одной стороны, заметно увеличился масштаб и качество военно-исторических исследований, начали формироваться новые подходы к анализу событий 1941–1945 гг. Расширились направления работы советских учёных, увеличилась проблематика их публикаций, в научный оборот начали вводиться новые документальные источники, в том числе и трофейные материалы, что способствовало накоплению значительного объема знаний о переломном этапе войны. Важной чертой этого периода стал некоторый отход отечественных историков от одностороннего показа событий, анализ боевых действий в их развитии с привлечением западных источников, изучение проблем и просчётов, допущенных при планировании и проведении крупномасштабных операций как политическим руководством страны, так и армейским командованием на всех уровнях. Вместе с тем к завершению этого этапа чётко обозначилась тенденция отхода от принципов, выработанных в период «оттепели». Вместо вскрытия проблем, анализа их причин и того, как они исправлялись (или нет), историки перейдут к «сглаживанию острых углов» и наведению «победного лоска». Эти тенденции найдут отражение и в противоречивых выводах по крупным проблемам событий лета 1943 г. под Курском.

Изменения в жизни страны сразу после съезда, несмотря на широкий резонанс и довольно существенную поддержку в широких слоях общества, которые получили его решения, шли робко, с оглядкой, под жёстким неусыпным контролем Коммунистической партии и её идеологических органов. Все серьезные проблемы, в том числе и в области общественных наук, как и раньше, решались только директивным путём. Поэтому и ключевую роль в активизации исследований о Курской битве сыграло заявление первого секретаря ЦК КПСС Н.С. Хрущёва, сделанное им на партийном пленуме в октябре 1957 г. В выступлении на этом представительном форуме, где глава государства наглядно продемонстрировал свою силу в борьбе за абсолютную власть, отправив в отставку обладавшего большим авторитетом Маршала Советского Союза Г.К. Жукова, он коснулся и проблем исторической науки. Никита Сергеевич, сам участник войны, в том числе и битвы на Огненной дуге, тогда счёл необходимым высказать своё мнение и о том, «в каком ключе» теперь следует рассматривать крупные вопросы истории Великой Отечественной, которые по-прежнему оставались важным фактором общественно-политической жизни СССР, а значит, и идеологической работы партии. «После Сталинграда началось наступление наших войск, по-другому протекала битва по окончательному разгрому врага, – подчеркнул он. – Но мне кажется, что окончательное превосходство и перелом в войне были достигнуты в 1943 году в сражении на Курской дуге»[39] (выделено мной. – В.З.).

Если сравнивать Н.С. Хрущёва с его преемником Л.И. Брежневым, то Никита Сергеевич был человеком довольно скромным: полководческими орденами «Победа» себя не награждал, как получил в 1943 г. персональное воинское звание генерал-лейтенанта, так в этом звании и ушёл на заслуженный отдых. Однако к своему боевому прошлому и участию в битвах минувшей войны тоже относился с большим трепетом. Ревностно следил за тем, как оно освещается в печати, даже в закрытых брошюрках, изданных крохотными тиражами. И если считал, что его вклад в Победу недостойно отмечен, разносы устраивал нешуточные, на уровне правительства[40]. Зная эту особенность, не только его «ближний круг», но и вся бюрократическая система после октябрьского пленума 1957 г. уже без дополнительных напоминаний активно заработала в указанном направлении. С учётом мнения первого секретаря в 1958 г. было оперативно подготовлено постановление ЦК КПСС об издании шеститомной истории Великой Отечественной войны, в которой теме Курской битвы будет придано подобающее значение. Кроме того, было принято решение об усилении освещения её событий в печати, издании ряда научно-популярных книг на эту тему и сборников воспоминаний участников боёв.

Что касается развития военно-исторической науки в целом, то в это время, как и в прежние годы, оно шло по двум направлениям в военной и гражданской сфере, которые между собой соприкасались редко. Военные ученые, безусловно, лидировали, но широкой общественности результаты их труда были недоступны. В условиях секретности в подчиненных Министерству обороны СССР научно-исследовательских учреждениях и учебных заведениях для нужд армии анализировался и обобщался богатый опыт войны, хотя и не в таких масштабах, как в конце 1940 г. При рациональном подходе к делу часть разработок военных без ущерба обороноспособности государства могла быть передана гражданским историкам. Это, несомненно, дало бы положительный толчок для исторической науки в целом. Однако ещё в годы войны всё, что касалось действующей армии, засекречивалось, и в первую очередь то, что было связано с решениями её командования. Осознавая масштаб катастрофы первого периода Великой Отечественной и понимая свою ответственность за колоссальные потери, высшее политическое и военное руководство СССР делало всё, чтобы скрыть от народа её реальные события. Эта тенденция сохранялась вплоть до развала СССР, так как организаторы и творцы провальных операций и сражений долгие годы после Победы продолжали находиться на важных партийных и государственных постах. Тотальная секретность считалась простым и надёжным средством сокрытия правды о неудобном прошлом и стирания из памяти народа целых десятилетий, которые не вписывались в идеологическую концепцию власти.

Понимая, что дальнейшее развитие военно-исторической науки в закрытом режиме малоэффективно, стремясь привлечь для активной творческой работы по военной тематике более широкий круг офицеров и генералов, а главное, создать официальный (значит, подконтрольный) канал распространения военно-исторических знаний, руководство СССР учреждает (восстанавливает) периодическое издание – «Военно-исторический журнал». Его первый номер вышел в свет в январе 1959 г.[41] Как вспоминали некоторые члены редколлегии, они пришли на работу с большим желанием создать интересное, подлинно научное издание. И уже в первые годы он действительно стал лидером в борьбе за правдивое и всестороннее освещение истории Великой Отечественной войны, распространение военно-исторических знаний, его публикации способствовали повышению общего методологического уровня советской исторической науки. Именно в этом журнале впервые начали печататься статьи, в которых авторы освещали Курскую битву по-новому, используя более широкую, чем раньше, источниковую базу для рассмотрения её ключевых сражений и проблем. Уже в шестом номере были опубликованы воспоминания бывшего командующего Центральным фронтом Маршала Советского Союза К.К. Рокоссовского о боях на Огненной дуге. Их ценность заключалась в том, что непосредственный участник тех событий рассказал, как вырабатывалось и принималось советским командованием решение на переход к преднамеренной обороне, какие факторы на это влияли и какие цели ставила Ставка ВГК на первом этапе битвы.

Через три года после восстановления журнала редакция, стремясь уйти от одностороннего освещения темы коренного перелома и ввести в научный оборот значимые источники германской армии, публикует впервые в СССР основополагающий документ по операции «Цитадель» – оперативный приказ Гитлера № 6 от 15 апреля 1943 г. Он сопровождался комментарием полковника Б.Г. Соловьева[42], в котором детально излагались общий замысел наступления, цели и задачи привлекавшихся для его реализации войск ГА «Центр» и «Юг» и их варианты действий в случае успеха.

Эта идея нашла живой отклик у читателей и специалистов, поэтому получила своё дальнейшее развитие. В 1966 г. журнал напечатал стенограмму совещания в Ставке Гитлера 26 июля 1943 г.[43], которая наглядно свидетельствовала о тяжёлом положении вермахта после срыва «Цитадели». А через два года в нём публикуются ещё пять документов, перепечатанных из книги западногерманского исследователя Э. Клинка[44], которые относились непосредственно к планированию удара на Курск с комментарием полковников Г. Заставенко и Б. Соловьева: «Проект операции «Цитадель» группы армий «Центр» от 12 апреля 1943 г.», «Оценка обстановки для проведения операции «Цитадель» и ее продолжения» командованием 4 ТА, приказы на операцию «Цитадель» 4 ТА и АГ «Кемпф», а также обращение Гитлера к офицерам перед началом наступления[45].

Все трофейные материалы, вышедшие в «Военно-историческом журнале» с 1961 по 1968 г., стали для отечественных историков ценнейшим источником, заметно расширившим их представление об истинных замыслах гитлеровского командования. Они позволили переосмыслить ряд устоявшихся представлений, в частности на планы Берлина в случае успешного завершения первой фазы наступления, и оказали положительное влияние на разработку истории Курской битвы в целом. Следует отметить, что и сегодня эти материалы не потеряли своего значения.

Эту серию документов существенно дополнил сборник «Совершенно секретно! Только для командования!». Стратегия фашистской Германии в войне против СССР. Документы и материалы»[46], вышедший в 1967 г. В нём были сведены воедино все ранее опубликованные в СССР трофейные материалы, в том числе и о летней кампании 1943 г., и, что очень важно, к ним был дан развернутый научный комментарий. Статья о документальных источниках по Курской битве содержала на редкость глубокий, всесторонний анализ плана германского командования на лето 1943 г. и процесс подготовки войск к удару на Курск, который был впервые проведён на широкой базе трофейных источников. Вплоть до распада Советского Союза эта работа была наиболее полной и достоверной по данной проблематике. Она оказала серьёзное влияние на дальнейшие работы отечественных историков.

Содержательными, наполненными новыми данными явились публикации ведущего советского военного специалиста по Курской битве полковника Г.А. Колтунова[47], печатавшиеся в это время в «Военно-историческом журнале». Одной из особенностей работ Г.А. Колтунова был критический подход к обсуждавшимся проблемам, например в оценке уровня изученности ключевых проблем лета 1943 г. Так, в статье «Военно-историческая литература о битве под Курском» он впервые провёл довольно подробный анализ историографии Курской битвы с 1943 по середину 1960-х гг. и очертил круг вопросов, не решённых отечественной наукой на тот момент. Как наиболее значимые им были отмечены следующие проблемы: отсутствие описания рубежа обороны Степного военного округа, планирование операций «Кутузов» и «Полководец Румянцев», их увязка с оборонительной фазой Курской битвы (Курской оборонительной операцией), оценка советской глубоко эшелонированной обороны и применение опыта её использования войсками Красной армии в операциях 1944–1945 гг. Например, именно он первым из советских учёных в открытой печати высказал важную мысль о том, что оборона под Курском не была типичной для Великой Отечественной войны: «Здесь была сосредоточена крупная наступательная группировка советских войск. Это один из редчайших случаев в истории военного искусства, когда обороняющаяся сторона имела превосходство в силах и средствах…Всё это не дает никакого основания считать эту оборону, прежде всего группировку сил и средств, инженерное обеспечение и др., образцом, достойным для подражания»[48].

Особо хочу остановиться на статье Г.А. Колтунова «Курская битва в цифрах (Период обороны)»[49], напечатанной в «Военно-историческом журнале» № 6 за 1968 г. Она стала одной из наиболее важных публикаций по данной тематике за весь второй период историографии. В ней был приведён ранее не вводившийся в научный оборот большой массив статистического материала по численному составу, количеству вооружения и техники советских (Центрального и Воронежского фронтов) и германских войск, развернутых в начале июля 1943 г. в районе Курской дуги. Кроме того, были представлены сводные данные по оперативной плотности войск Центрального и Воронежского фронтов перед битвой, дана тактическая плотность и соотношение противоборствующих сил на участках прорыва советской обороны, а также приводились цифры темпа (среднего) продвижения германских войск в ходе операции «Цитадель» по дням. Вся информация была сведена в 14 таблиц и сопровождалась комментарием. В тот момент эта информация имела важное значение. Однако сразу следует отметить, что автором был допущен и ряд грубых ошибок, прежде всего в отношении войск противника, т. к. почти все они были расчётными и, как сегодня стало понятно, далёкими от реальности. Вместе с тем внимательный анализ немецких данных наводит на мысль, что цифры составлены таким образом, чтобы скрыть ошибку, которая была допущена советской стороной при подготовке Курской оборонительной операции. Как известно, тогда Москва сосредоточила значительно большие силы в полосе Центрального фронта, где вражеская группировка (9 А) была заметно слабее, чем перед Воронежским. Таблицы же Г.А. Колтунова говорят о другом, что якобы 9 А была более многочисленна, чем её соседи 4 ТА и АГ «Кемпф» ГА «Юг». Не понятно, на каком основании, но в своих расчётах автор использовал также и данные по 2 ТА, которая, как известно, не участвовала в операции «Цитадель». Кроме того, и при подсчёте, например, оперативной плотности войск в полосе АГ «Кемпф» на 5 июля 1943 г. автор допустил ошибку, два её участвовавших в наступлении корпуса (3 тк и 11 ак) были развернуты не на участке в 170 км, как он указал, а всего на 32 км[50]. Сегодня трудно понять, специально это было сделано (под давлением цензурных органов) или из-за отсутствия другой информации автор был вынужден пользоваться цифрами, которые готовились задолго до него на основе ошибочных разведданных. Но в любом случае в этой части его статья работала не в пользу научного подхода к проблематике, а на обоснование одного из мифов, сформированных советской пропагандой.

Тем не менее это был первый, появившийся в открытой советской печати столь значительный массив статистического материала об этом событии. Он, безусловно, расширял кругозор гражданских историков, позволял, опираясь не на слова, как это было в значительной мере ранее, а на сухие цифры, представить реальный масштаб оборонительной фазы Курской битвы, оценить силы и средства Красной армии, которые были развернуты на севере и юге Курского выступа. К сожалению, статья стала не только первой, но и единственной подобного рода в советской историографии Курской битвы, поэтому часть отечественных исследователей используют данные из неё даже сегодня. Причём часто без критического анализа[51].

И тем не менее происходившие в СССР перемены не оказывали заметного влияния на фундаментальные исследования в исторической науке. Примером этому может служить начавший выходить с 1958 г. четырехтомник «Операции советских Вооружённых сил в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», подготовленный сотрудниками Генерального штаба. В нём не только излагались прежние, в том числе и ошибочные, взгляды и представления о битвах и сражениях (например, об участии 1500 бронеединиц в сражении под Прохоровкой), но и была допущена недооценка действий некоторых армий в крупных операциях, неверно указаны причины ряда неудач Красной армии. Так, например, его авторы утверждали, что невыполнение задач войсками 5 гв. ТА 12 июля 1943 г. было связано с «отсутствием достаточного времени для подготовки контрудара» и «пассивностью действий 1-й танковой, 5, 6 и 7-й гвардейских армий, участвовавших в контрударе»[52], хотя это не соответствовало действительности. Войска Ротмистрова начали сосредотачиваться в районе Прохоровки во второй половине дня 9 июля 1943 г., следовательно, для приведения себя в порядок после марша и подготовки боевых действий армия имела в запасе двое суток. По фронтовым меркам этого было вполне достаточно. Что же касается упрёка в адрес других армий, якобы не участвовавших в контрударе, то и это утверждение далеко от исторической правды. Во-первых, именно активные действия 10 тк 1 ТА 12 июля сорвали разворот под Прохоровку на помощь 2 тк СС моторизованной дивизии «Великая Германия», одного из самых сильных соединений 48 тк 4 ТА. Во-вторых, 5 гв. А генерал-лейтенанта А.С. Жадова, действовавшая правее армии Ротмистрова, хотя и не выполнила задачу контрудара, а её стрелковые дивизии в излучине Псела по объективным причинам были вынуждены несколько отойти на восток, тем не менее не допустила прорыва своего рубежа, а мд СС «Мёртвая голова», по признанию самих немцев, потеряла здесь больше бронетехники, чем войска СС на направлении главного удара 5 гв. ТА.

Важной особенностью военно-исторических изданий начала 1960-х гг. было описание общего хода боевых действий в полосе Центрального фронта летом 1943 г. и отдельных сражений его войск без особых перекосов и откровенных преувеличений, как это наблюдалось в отношении событий на юге Курской дуги. Например, оборонительные бои у ст. Поныри, которые в 1970-е гг. станут сравнивать по масштабу с Прохоровским сражением, в книге «Операции советских Вооружённых сил в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.» оценивались лишь как «поучительный пример упорства в обороне»[53] 307-й стрелковой дивизии, а победа в них справедливо была отнесена за счёт высокой плотности наших сил, правильного использования частей и соединений различных родов войск и умело налаженного взаимодействия.

Одной из существенных негативных особенностей историографии Курской битвы этого периода, да и последующих лет, было выпячивание заслуг отдельных армий, корпусов и даже дивизий в её победе. Эта тенденция зародилась ещё в 1943 г. и была связана с желанием высокопоставленных генералов Красной армии поучаствовать в «наградном марафоне» и с определенной косностью в работе военно-исторических подразделений Генштаба. После войны она продолжила развиваться, но на неё влияли уже иные факторы. Во-первых, военно-педагогическая и военно-научная деятельность П.А. Ротмистрова[54]. Во-вторых, участие Н.С. Хрущёва в Курской битве в качестве члена Военного совета Воронежского фронта. Безудержным восхвалением деятельности Н.С. Хрущёва в годы Великой Отечественной войны были переполнены практически все публикации с конца 1950-х – начала 1960-х гг. В угоду активно формировавшемуся культу главы государства искажались важнейшие события, вымарывались целые пласты из истории минувшей войны, вычёркивалась многомесячная, кропотливая, творческая работа больших коллективов армейских и фронтовых штабов по планированию и подготовке битв и сражений. Стремясь «идти в ногу со временем», некоторые авторы включали в свои труды целые абзацы, в которых описывалось, как Никита Сергеевич фактически выполняет функции командующего фронтом, без прямого на то распоряжения или хотя бы рекомендации последнего. Ярким примером подобного «творческого осмысления прошлого» могут служить статьи и брошюры П.А. Ротмистрова и книга бывшего члена Военного совета 1 гв. ТА Н.К. Попеля[55] «Танки повернули на запад»[56], опубликованные в этот период.

Для раздувания значения деятельности Н.С. Хрущёва в годы войны идеологические органы уже в начале 1960-х гг. стали использовать и мемуары полководцев. Хотя в их узком кругу он, как военный специалист, мягко говоря, авторитетом никогда не пользовался. Тем не менее все чаще в статьях и воспоминаниях бывших командующих фронтами, а затем и армиями стали появляться хвалебные оды о его масштабной и кипучей работе. Так, например, К.К. Рокоссовский в сборнике «На Огненной дуге. Воспоминания и очерки о Курской битве» «рассказал» о том, как в период подготовки к летним боям 1943 г. в штаб Центрального фронта, которым он командовал, несколько раз приезжал член Военного совета (соседнего!) Воронежского фронта Н.С. Хрущёв, чтобы проинформировать «о сложившемся к тому времени вокруг Советского Союза положении»[57]. Как правило, полководцы и военачальники обладали непростыми характерами. Поэтому во избежание скандалов, которые они могли учинить, такие вставки обязательно согласовывались с ними «под роспись». Г.К. Жуков, не один год боровшийся против подобных «вкраплений» в рукопись своей книги мемуаров (не понимая, как это можно маршалу и коммунисту так врать и пресмыкаться), в личном письме К.К. Рокоссовскому очень жёстко указывал по этому конкретному эпизоду: «Я внимательно слежу за Вашими выступлениями в печати. И всегда жду от Вас правдивого описания истории операций. Но, увы! И Вы, Константин Константинович, оказывается, не лишены желания пококетничать перед зеркалом истории, некоего украшательства своей личности и искажения фактов. Напомню лишь некоторые. Описывая подготовку войск Центрального фронта к Курской битве. Вы писали о выдающейся роли Хрущева Н.С. в этой величайшей операции. Вы писали, что он приезжал к Вам на фронт и якобы давал мудрые советы, «далеко выходящие за рамки фронтов». Вы представили в печати его персону в таком виде, что Хрущев вроде играл какую-то особо выдающуюся роль в войне. А этого-то, как известно, не было, и Вы это знали. Как Вам известно, с Хрущевым приезжал и я. Напомню, что было на самом деле: был хороший обед, за которым Хрущев и Булганин крепко подвыпили. Было рассказано Хрущевым и Булганиным много шуток, анекдотов, а затем Хрущев уехал в штаб Воронежского фронта, а я остался во вверенном Вам фронте, где отрабатывались вопросы предстоящей операции с выездом в войска. Надеюсь этого Вы еще не забыли?»[58]

Но наиболее масштабно и зримо эта пагубная тенденция проявилась в шеститомнике «История Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.». Вот как оценивал это издание бывший начальник Генерального штаба Красной армии Маршал Советского Союза А.М. Василевский: «…Читаешь многотомную Историю Великой Отечественной войны… и иногда удивляешься. В период подготовки Сталинградской операции и в период самой операции, в том числе в период самых ожесточенных боев с Котельнической группировкой немцев, я ездил из одной армии в другую, из одних частей в другие буквально все время в одной машине с Хрущевым. Он не вылезал из моей машины, всегда, где был я, был и он. Но вот читаешь эту историю, и в ней написано: «Товарищ Хрущев приехал туда-то», «Товарищ Хрущёв прибыл на командный пункт в такой-то корпус», «Товарищ Хрущев говорил там-то и с тем-то» и так далее, и так далее. А где начальник Генерального штаба, так и остается неизвестным.

Ещё более странно описано в этой Истории планирование операции на Курской дуге. Из этого описания может создаться ощущение, что эта операция была в основном спланирована на Воронежском фронте, тогда как на самом деле для планирования этой операции съехались и участвовали в ней Жуков, Рокоссовский, я, Ватутин подъехал туда во время этой работы и Хрущев. Это действительно так, но не сверх того»[59].

Ему вторил Г.К. Жуков: «…Лакированная эта история. Я считаю, что в этом отношении описание истории, хотя тоже извращенное, но всё-таки более честное у немецких генералов, они правдивее пишут. А вот «История Великой Отечественной войны» абсолютно неправдивая. Это не история, которая была, а история, которая написана. Она отвечает духу современности. Кого надо прославить, о ком надо умолчать»[60].

В словах ключевых фигур Красной армии минимум личного и обид за забвение. Действительно, издание получилось откровенно ангажированным, в нём были упущены или задвинуты в историческое небытие ряд важных событий, крупных персонажей и существенных факторов, в том числе и те, что реально влияли на решение советского и германского командования при планировании летней кампании 1943 г.

Так, в третьем томе при изложении событий на Украине в феврале—марте 1943 г. был сделан упор на срыв советскими войсками планов противника. Однако умалчивалось о поражении Воронежского и Юго-Западного фронтов, больших потерях их войск, оставлении значительной части, 150 км, уже освобожденной территории, в том числе и о сдаче врагу крупного индустриального и административного центра Харькова. «Забыли» авторы упомянуть и о том, что не получили развития и начавшиеся в это время ряд наступательных операций Центрального и Брянского фронтов. Были обойдены молчанием не только эти крупные неудачи в районе Курской дуги, но, что самое важное, до конца не были вскрыты их причины. Хотя, как известно, верные выводы из уже проведенных масштабных операций, даже неудачных, весьма продуктивны, т. к. не теоретически, а в ходе боевой работы выявляют наиболее слабые места в планировании и подготовке войск.

А ведь весной 1943 г. Ставка ВГК и Генеральный штаб анализировали и итоги трёхмесячного контрнаступления на юге советско-германского фронта, и обстановку, сложившуюся после отхода двух фронтов с Украины. Выводы оказались неутешительными: результаты боевых действий после Сталинграда могли быть более весомыми. По крайней мере, при правильном расчёте своих сил, трезвой оценке противника и складывавшейся ситуации была реальная возможность удержать уже освобожденные Харьков и Белгород. В то же время контрудар Манштейна продемонстрировал, что вооруженные силы Германии ещё сохраняли высокий боевой потенциал. В ходе тех сражений Красная армия не только лишилась значительной части живой силы, вооружения и техники, но удар был нанесён и по её престижу, что в тот момент имело немаловажное значение для имиджа СССР в мире. Этот трагический опыт заметно повлиял на настроение политического и военного руководства Советского Союза. Оно начало более осторожно и взвешенно оценивать собственные возможности и потенциал неприятеля. Это особенно ярко продемонстрировал процесс планирования обороны под Курском. Обладая численным превосходством во всех основных родах войск, накопив значительные оперативные и стратегические резервы, Москва сознательно передала инициативу противнику с тем, чтобы измотать его в оборонительных боях и лишь потом перейти к решительным действиям по окончательному освобождению страны от оккупантов. Гитлер же из трагедии на Волге и последовавшего затем отступления не извлёк должных уроков. Успех Манштейна в какой-то мере снял остроту «Сталинградской катастрофы», благодаря чему, несмотря на серьёзный риск, он все-таки решился на проведение авантюрной, по сути, операции «Цитадель».

Ещё один существенный урок, который был извлечён советским командованием, касался средств и форм борьбы с бронетехникой противника. Танки по-прежнему определяли успех и при ведении обороны, и в ходе наступления. А операции «Скачок», «Звезда» и особенно оборонительные бои в марте 1943 г. под Харьковом и Белгородом ярко продемонстрировали, что бронетанковые войска вермахта сохранили высокую боеспособность. Поэтому в период стратегической паузы огромные усилия Москвы были направлены на создание новых образцов вооружения, совершенствование организационных форм артиллерии, ликвидацию «танкобоязни» личного состава действующей армии, на его обучение методам борьбы с новыми немецкими танками. И самое главное – вся оборона под Курском строилась как противотанковая и организовывалась на всю глубину армейской обороны. Это явилось одним из определяющих факторов успеха летом 1943 г., особенно на Воронежском фронте. К сожалению, все эти вопросы не нашли отражения в книге.

Кроме того, в шеститомнике не были освещены должным образом важные, но неудобные для советской стороны проблемы, возникшие уже в ходе Курской битвы. Например, причины прорыва главной армейской полосы Центрального фронта на всю глубину уже 5 июля 1943 г., хотя в этот момент его 13 А обладала колоссальными силами, невыполнение замысла контрудара 12 июля 1943 г. на Воронежском фронте, ошибки в использовании танковых армий однородного состава на обоянском и прохоровском направлениях, низкий темп продвижения войск Центрального и Брянского фронтов в Орловской наступательной операции. Также не были вскрыты и проанализированы сложности, возникшие в первые дни оборонительной операции, с управлением войсками в 2 ТА, которая действовала на направлении главного удара ГА «Центр».

Вместе с тем авторы этого фундаментального труда допустили и ряд фактических ошибок. Например, утверждалось, что командование ГА «Юг» к 10 июля 1943 г. отказалось от наступления через Обоянь и начало сосредотачивать большую часть соединений 4 ТА под ст. Прохоровка, благодаря чему здесь к 11 июля 1943 г. была создана якобы небывалая за годы войны плотность бронетехники – 100 танков и сау на 1 км фронта[61]. В действительности же от наступления из района Белгорода строго на север руководство группы Манштейна отказалось ещё в мае 1943 г., и в указанное время никакой перегруппировки в район Прохоровки не проводилось. На дальних подступах к станции по-прежнему продолжали действовать только дивизии 2 тк СС, которые не являлись основными силами танковой армии Гота, а их численность авторы явно завысили, поэтому указанная плотность бронетехники не соответствовала действительности. В шеститомнике также безосновательно утверждалось, что при проведении контрудара 12 июля 1943 г. 1-я танковая, 6-я гв., 7-я гв. и 5-я гв. армии участвовать в нём «в той мере, в которой ранее предполагало командование Воронежским фронтом… не могли», поэтому якобы «основная тяжесть сражения пала на 5-ю гвардейскую танковую армию»[62]. Это не только искажало суть одного из самых значимых оборонительных мероприятий командования Воронежского фронта при отражении удара ГА «Юг» на Курск, но и умаляло роль воинов остальных пяти армий, задействованных в контрударе. Редакционая коллегия книги явно попала под влияние П.А. Ротмистрова, который выдвинул этот далекий от исторических реалий тезис ещё в 1960 г. в своей первой работе о Прохоровке. Чем-то иным объяснить совпадение точки зрения, изложенной в его мемуарах, и авторского коллектива книги трудно». «Во время подготовки советских войск к контрудару, – писал Павел Алексеевич, – противник неожиданно нанёс сильный танковый и авиационный удар по этим армиям и теснил 1-ю гвардейскую танковую и 6-ю гвардейскую общевойсковую армии в направлении Обояни, а часть левофланговых соединений 5 гвардейской общевойсковой армии отбросил к Прохоровке. В результате эти армии не успели подготовиться к проведению контрудара 12 июля и в нём в этот день не участвовали. Противник не преминул этим воспользоваться»[63].

Это откровенная выдумка вновь повторяется через несколько страниц, свидетельствуя о том, что бывший командарм не просто заблуждался, а целенаправленно принижал роль соседей в контрударе. Подобные утверждения, часто встречавшиеся и в других публикациях П.А. Ротмистрова, стали причиной острого конфликта, вспыхнувшего в середине 1960-х гг. в среде ветеранов Курской битвы. Откровенное игнорирование подвига сотен тысяч воинов этих армий и непомерное выпячивание своих заслуг надолго поссорили не только Павла Алексеевича, но и Советы ветеранов 5 гв. ТА, с товарищами по оружию – ветеранской организацией 1 гв. ТА. Хотя впоследствии в работах, опубликованных в начале 1970-х гг., маршал пытался скорректировать свою точку зрения об участии в контрударе 5 гв. А.

К сожалению, не обошлось в шеститомнике без ошибок при изложении хода боевых действий и в северной части Курской дуги. Так, в нём утверждалось, что 18-й гв. стрелковый корпус к 5 июля 1943 г. находился в резерве Центрального фронта[64]. В действительности же он был передан командованию 13 А ещё 29 марта[65] и к началу боёв составлял её второй эшелон. Подобные ошибки, безусловно, досадны, хотя и простительны для монографий или новых исследований, но ни для таких фундаментальных изданий, каким была «История Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.», которую готовили лучшие в то время научные силы страны.

Ещё одной существенной негативной особенностью этого труда стало нивелирование индивидуальности (особенностей характера, стиля работы, полководческого почерка и т. д.) всех более или менее заметных и значимых фигур минувшей войны. Как точно подметил американский журналист А. Верт, работавший в 1941–1945 гг. в СССР, издание «страдает тем недостатком, общим для многих, хотя и не для всех советских книг о Второй мировой войне, – что он показывает, по существу, всех русских в точности похожими один на другого»[66]. Подобный подход свидетельствовал не только о непонимании авторским коллективом значения индивидуальности личностей, находившихся в системе стратегического и оперативного планирования боевых действий, управления войсками, но прежде всего указывал на стремление тогдашнего руководства Советского Союза всеми средствами выделить особую роль Коммунистической партии и советской системы, лишить отдельного человека (советского солдата, полководца или рабочего на оборонном заводе) права на способность самостоятельно, по велению собственной совести совершать подвиг или выдающийся поступок при защите своего Отечества.

Подвергнутые справедливой критике сразу же после выхода из печати отдельные тома редколлегия была вынуждена срочно дорабатывать[67]. Однако государственная система, выстроенная под «одного человека», была неспособна к трансформации. Поэтому никаких принципиальных изменений в переизданных книгах не произошло, удалили лишь технические ошибки и несколько расширили отдельные разделы. Глава о событиях на Огненной дуге тоже претерпела лишь «косметические» изменения.

Следует подчеркнуть, что в первой половине 1960-х гг. тема Курской битвы была одной из самых обсуждаемых в советских СМИ. И причина этого крылась не только в личной заинтересованности Н.С. Хрущёва и его ближайшего окружения, хотя, безусловно, она имела существенное влияние. Но, на мой взгляд, определяющим все-таки был идеологический фактор. Дело в том, что в период «хрущевской оттепели» советскому народу впервые было рассказано о трагических событиях 1941–1942 гг., хотя и в очень урезанном виде. Тем не менее для большей части общества эффект был ошеломляющий. Целью этого было желание окружения Н.С. Хрущёва усилить процесс развенчания культа личности, закрепления в общественном сознании тезиса, будто бы «И.В. Сталин командовал войсками по глобусу», тем самым усилить свою власть и влияние. Когда же результат был достигнут, то потребовался «антидот», т. е. мощный противовес первому периоду войны, чтобы негативные последствия поднятой информационной волны, нацеленной на имя Верховного главнокомандующего, в общественном сознании не были перенесены на КПСС и государство в целом. Для этого как нельзя лучше подходила Курская битва. Во-первых, она была и масштабной, и победоносной. Во-вторых, проходила летом, которое до этого считалось неудачным временем года для ведения боевых действий Красной армии. В-третьих, многие из её участников (генералов, крупных политработников и партийных функционеров) не только ещё находились «в строю», но и занимали высокие посты в государстве и армии. Поэтому появилась возможность решить идеологическую задачу и себя не забыть. В результате три месяца до начала июля и 49 огненных суток июля и августа 1943 г. стали «дежурной» темой не только в преддверии юбилеев, но в той или иной форме годами присутствовали на страницах советской прессы и в радиоэфире.

Нельзя не признать, что, помимо отсутствия у руководства СССР заинтересованности в глубоком научном изучении Великой Отечественной войны, на качество исторических исследований в это время оказывали влияние и ряд объективных факторов. Во-первых, недостаточные знания советских историков о военной стратегии Советского Союза в годы войны и их неподготовленность к работе по данной проблематике. Во-вторых, база доступных архивных источников была крайне скудной. Как и в прежние годы, вся оперативная и значительная часть отчётной документации фронтов и армий за 1941–1945 гг. по-прежнему находилась на секретном хранении и не была доступна исследователям. Вместе с тем много архивных дел периода войны находилось в беспорядке, документы были не систематизированы и разбросаны по различным военным учреждениям и ведомствам. А.М. Василевский свидетельствовал: «Удивительное дело, как мы мало пользуемся документами. Прошло 20 лет со времени окончания войны, люди вспоминают, спорят, но спорят часто без документов, без проверки, которую легко можно провести. Совсем недавно, разыскивая некоторые документы, я обнаружил в одном из отделов Генерального штаба огромное количество документов. Донесения, переговоры по важнейшим операциям войны, которые с абсолютной точностью свидетельствуют о том, как в действительности происходило дело. Но с самой войны и по сегодняшний день как эти документы были положены, так они и лежат. В них никто не заглядывал»[68].

Следует назвать и ещё одну важную проблему, касавшуюся источников. Бывший член редакции «Военно-исторического журнала» полковник В.М. Кулиш писал: «Ставка ВГК и ГКО в области стратегического управления войсками оставили мало документов. И.В. Сталин, озабоченный соблюдением секретности, а, может быть, и по другим соображениям запрещал участникам совещаний вести записи без его указания. Они, как вспоминал Жуков, Василевский и другие, должны были запоминать принятые решения и указания, а затем, возвратившись в свои кабинеты, по памяти записывать их в секретные тетради. А такие тетради, согласно правилам о секретном делопроизводстве, периодически уничтожались специальной комиссией. Так эта группа источников исчезла, другие важные оперативные документы были просто потеряны»[69].

Сложности с документальными источниками стратегического характера были известны не только военным историкам, но и руководству ЦК КПСС и МО СССР, как и то, что они создавали существенную проблему в их работе. Поэтому в середине 1960-х гг. было принято решение издать специальный многотомный труд «Сборник документов Верховного главнокомандования за период Великой Отечественной войны»[70]. Такой шаг, безусловно, мог бы повысить уровень знаний ученых и положительно повлиять на качество их исследований. Однако этого не случилось, первые книги начали печататься в тот момент, когда стрелка барометра общественно-политической жизни страны отошла от значения «оттепель» и чётко указывала на «заморозки». Настоящие научные исторические труды не только перестали интересовать власть, но, более того, она сочла их вредными. Однако вышедший в 1969 г. третий том этого издания, посвященный в том числе и Курской битве, все-таки сыграет свою положительную роль. Ровно через 30 лет собранные в нём материалы войдут в тематический сборник, который будет опубликован издательством «Терра» в 1999 г. и станет событием в научной жизни нашей страны.

И тем не менее, несмотря на перечисленные проблемы, оценивая достижения советской исторической науки в части изучения событий лета 1943 г., как, впрочем, и минувшей войны в целом за весь послевоенный период, следует признать, что 1960-е годы были наиболее продуктивными. Большой по объёму и довольно результативный труд военных и гражданских историков, безусловно, способствовал воспитанию советских людей в духе преданности не столько КПСС, а прежде всего своей Родине и народу. Вместе с тем лучшие представители научного сообщества не без основания считали, что обобщенный опыт прошлого не только важен для защиты государства, повышения боеспособности его военной организации и формирования идеологии. «Знание истории, – писал А.Г. Грылёв, – в том числе и военной, духовно обогащает человека, расширяет его кругозор, способствует широте мышления»[71]. Можно с уверенностью утверждать, что ряд работ, опубликованных в это время, в полной мере отвечали этим целям. Некоторые из них даже сегодня не потеряли свою актуальность, потому что их авторы с большим уважением относились к славным делам военного поколения советского народа, насколько это было возможным, старались не заниматься демагогией и пустым славословиям, а честно анализировать достижения и промахи, собирая по крупицам бесценный опыт и знания о минувшем нашей страны.

Активно в это время развивалась и мемуарная литература. Из всех авторов воспоминаний наиболее откровенным в изложении и оценке событий под Курском (учитывая исторические реалии того времени), последовательным в отстаивании своих взглядов на отдельные ключевые моменты битвы был Маршал Советского Союза Г.К. Жуков. В его книге «Воспоминания и размышления», опубликованной в 1969 г., как и в трудах почти всех советских военачальников и полководцев, чётко прослеживается желание задвинуть в тень неудавшиеся операции, в которых он выступал как ключевая фигура, например «Марс» и «Полярная звезда». Что же касается летней кампании 1943 г., то о ней Георгий Константинович пишет настолько откровенно, насколько это тогда было возможно, учитывая, с каким трудом шло согласование с властными структурами вопроса издания его мемуаров[72]. Во-первых, он откровенно признал, что при планировании обороны под Курском Ставка ВГК (в том числе и он лично) допустила серьезный просчёт в определении направления главного удара вермахта. Ожидалось, что основные силы германское командование бросит против Центрального фронта (ГА «Центр»), в действительности же наиболее мощная группировка вермахта была сосредоточена перед Воронежским фронтом (ГА «Юг»). Эта ошибка имела существенное негативное влияние на ход первого этапа битвы. По сути, все, что делали первые две недели июля 1943 г. фронт Ватутина и Ставка, было нацелено на исправление этого просчёта.

Во-вторых, маршал довольно самокритично отметил, что проведённая вечером 4 июля и в ночь на 5 июля 1943 г. контрартиллерийская подготовка, ранее официально признававшаяся как успешная[73], ожидаемого результата не принесла. Раскритиковал он и попытки авиации Воронежского и Юго-Западного фронтов нанести удары по немецким аэродромам на рассвете 5 июля, отметив, что они «полностью не достигли своей цели»[74].

В-третьих, Г.К. Жуков открыто выступил против самовосхваления П.А. Ротмистрова и созданного им мифа, будто его армия в ходе боев под Прохоровкой сыграла решающую роль в срыве наступления всей ГА «Юг». Хотя впервые об этом читатель узнал лишь в 1990 г. из опубликованного, уже без купюр, десятого издания его мемуаров[75].

В-четвёртых, он объективно оценил результаты оборонительной фазы Курской битвы в полосе Воронежского фронта и отмёл необоснованное утверждение будто бы его руководство не верно спланировало оборону и действия своих войск, поэтому немцы прорвали его рубеж на глубину до 35 км, в то время как силы ГА «Центр» увязли в обороне Центрального фронта на первых 12–15 км[76]. Эта точка зрения впервые была изложена маршалом в статье, опубликованной в сентябрьском номере за 1967 г. «Военно-исторического журнала»[77], а затем развита в книге воспоминаний.

С приходом к власти в СССР в октябре 1964 г. нового руководства в общественно-политической жизни начался отход от принципов, которые пытались во время «оттепели» внедрить в науку передовые советские учёные. Брежневское руководство взяло курс на сворачивание возникшей в научной среде и в печати (на страницах «толстых» журналов, «Военно-исторического журнала») относительно свободной дискуссии по важным проблемам истории минувшей войны. Переломным в этом отношении стал 1967 год. В постановлении ЦК КПСС от 14 августа 1967 г. «О мерах по дальнейшему развитию общественных наук и повышению их роли в коммунистическом строительстве» перед советскими историками была поставлена главная задача: сосредоточить усилия на разработке проблем, раскрывающих решающую роль КПСС и народных масс в разгроме нацизма в годы Великой Отечественной войны[78]. Для достижения этой цели партийными и государственными органами был принят ещё ряд руководящих документов, детализировавших их дальнейшую деятельность. На первом этапе главные усилия были нацелены на ликвидацию начатого ХХ съездом КПСС процесса десталинизации. Правящая элита стремилась полностью сохранить государственную систему управления, созданную И.В. Сталиным. Поэтому она не была заинтересована в том, чтобы преступления власти того периода, колоссальные людские и материальные потери Красной армии, ошибки, допущенные по вине политического и военного руководства СССР, стали достоянием гласности. Наоборот, имя Верховного главнокомандующего стало всё чаще извлекаться из исторического небытия, а всё, что было связано с трагическими страницами истории, замалчиваться или активно «ретушироваться». О том, какие настроения в отношении этой важной проблемы доминировали в руководстве страны, свидетельствует высказывание министра обороны СССР Д.Ф. Устинова[79] на заседании Политбюро ЦК КПСС 12 июля 1984 г., когда бывшие соратники Н.С. Хрущёва пошли на беспрецедентный шаг, восстановив в партии В.М. Молотова, одного из главных организаторов политических репрессий в стране. «Ни один враг не принёс столько бед, – заявил тогда Дмитрий Федорович, – сколько принёс нам Хрущев своей политикой в отношении прошлого нашей партии и государства, а также в отношении Сталина»[80].

Идеологическим и цензурным органам была дана установка: усилия средств массовой информации, издательств и редколлегий сосредоточить на освещении выдающейся роли КПСС в организации отпора гитлеровским захватчикам, массового героизма советских людей в годы войны и описании победоносных операций Красной армии. Коллективам учёных, занимающимся общественными науками, было «рекомендовано», опираясь на метод исторического материализма и принцип партийности в исторической науке, сделать упор на раскрытие передового характера советской военной науки, выдающейся организаторской роли Коммунистической партии в борьбе за победу и т. д. «Откуда же сейчас, в шестидесятые годы, опять возник миф, что победили только благодаря Сталину, под знаменем Сталина? – задавал вопрос в своей книге фронтовик, автор пронзительных воспоминаний о Великой Отечественной профессор Н.Н. Никулин. – У меня на этот счёт нет сомнений. Те, кто победил, либо полегли на поле боя, либо спились, подавленные послевоенными тяготами. Ведь не только война, но и восстановление страны прошло за их счёт. Те же из них, кто ещё жив, молчат, сломленные. Остались у власти, сохранили силы другие – те, кто загонял людей в лагеря, те, кто гнал в бессмысленные кровавые атаки на войне. Они действовали именем Сталина, они и сейчас кричат об этом. Не было на передовой: «За Сталина!» Комиссары пытались вбить это в наши головы, но в атаках комиссаров не было. Всё это накипь…»[81]

Ситуацию с изучением событий 1941–1945 гг. усугубили и решения, принятые ещё в период нахождения у власти Н.С. Хрущёва. В начале 1960-х гг. в руководстве СССР возобладала точка зрения о том, что будущая война, если она разразится, будет носить характер ракетно-ядерной дуэли. Поэтому традиционная структура военной организации страны с опорой на обычные виды вооружения будет якобы постепенно себя изживать. Следовательно, опыт прежних войн (в первую очередь Великой Отечественной), который изучался военными историками и воплощался в новые уставы, наставления и другие регламентирующие документы, должен был остаться в прошлом. После оглашения в 1963 г. новой военной доктрины тенденция на сворачивание Генштабом научных военно-исторических исследований Великой Отечественной и передача этой функции гражданским учёным начала усиливаться. Её кульминацией стало создание в августе 1966 г. Института военной истории, который должен был стать в стране головным научно-исследовательским учреждением в области военной истории. По форме он был военным (относился к Министерству обороны СССР), но по содержанию работы стал придатком Главного политуправления Советской армии, читай – ЦК КПСС. Раньше для военных историков при изучении битв и сражений главным критерием оценки были новые знания. Поэтому в ходе исследований и побед, и поражений должен был быть извлечён в первую очередь полезный опыт, который помогал бы командирам выработать методы рационального мышления, находить в трудных условиях боя правильные решения и т. д. Теперь во главу угла ставилась политическая целесообразность. В научную жизнь активно внедрялся тезис: «История в первую очередь мощное средство политической борьбы и в прошлом десятилетии её недооценили». Поэтому ИВИ стал главным инструментом по наведению «должного порядка в этой запущенной за время правления Хрущева отрасли пропагандистской работы».

На многие значимые издания и публикации по военной проблематике в период пребывания у власти Н.С. Хрущёва было наложено клеймо «субъективизма». Поэтому в 1966 г. ЦК КПСС принял постановление об издании двенадцатитомной «Истории Второй мировой войны». Параллельно с этим при Главпуре СА формируется специальная группа для редактирования рукописей и контроля за издаваемой военно-исторической литературой, в первую очередь воспоминаниями полководцев и военачальников Великой Отечественной войны. Из мемуаров, готовившихся к печати, начали вымарываться целые абзацы и даже разделы как не соответствующие современным подходам, и дописывались новые, далёкие от исторической правды, но «нужные» для пропагандистской работы.

Однако деятельность «брежневского» руководства по переписыванию истории войны сразу же вызвала резкое неприятие ещё находившихся «в строю» фронтовиков, в том числе генералов и маршалов. Далеко не все, но многие из них справедливо оценили эти шаги власти не как возвращение к исторической правде, а как попытку создать «новую историю под нового генерального секретаря ЦК КПСС». В письме, направленном в 1967 г. начальнику ИВИ генерал-майору П.А. Жилину[82], маршал артиллерии Н.Д. Яковлев писал: «Лично мне кажется, что пытливые читатели ожидают от ученых-историков не только описание хода боевых действий с нашей стороны. Их уже немало опубликовано и публикуется. К сожалению, большинство их, т. е. статей, бесед, воспоминаний, мемуаров, как-то схожи между собой. Они во многих случаях носят налёт некоторой приедающейся хвалебности в адрес ряда военачальников, описания подвига отдельных бойцов, политработников, командиров, партизан… Нужны ведь не только хвалебные реляции, но и кропотливое исследование малого, на чём покоится большое и где присутствует наука»[83].

Своё нежелание мириться с расширявшимся процессом мифологизации некоторые военачальники выражали в попытках написать и опубликовать честные мемуары. Однако в тех условиях добиться этого было практически невозможно. Большинство же фронтовиков, кому было что сказать о той войне, уже не верили в возможность донести правду до советского человека через печатное слово. «Я лично крайне сомневаюсь в том, что возможно восстановить истинный ход событий (Курской битвы. – В.З.), – писал в 1969 г. директору музея Курской битвы при Доме офицеров г. Курска М.П. Бельдиеву участник боев на Огненной дуге подполковник Е.И. Шапиро[84]. – Процесс фальсификации истории принял такие страшные размеры, что восстановить истинный ход событий не только не по силам одному человеку, но и любому Обществу (имеется в виду военно-историческое общество, которое в это время существовало в Курске. – В.З.), какими бы добрыми намерениями оно ни было преисполнено. В извращении исторических событий заинтересовано большое количество людей, поэтому я не верю, что Ваши благие намерения увенчаются сколь-нибудь серьёзным успехом»[85].

К сожалению, это мнение человека, прошедшего горнило Великой Отечественной, точно отражало ситуацию, сложившуюся к тому времени в Советском Союзе. Об этом же свидетельствует и бывший член редколлегии «Военно-исторического журнала» В.М. Кулиш, которому по долгу службы приходилось получать указания от людей, проводивших политику КПСС в Советской армии. «В беседе с генералом Н.Г. Павленко (главный редактор журнала – В.З.) и мной, – пишет бывший журналист, – начальник Главпура СА генерал А.А. Епишев сам принцип партийности перевёл на более доступный язык. Он сказал: «Там, в «Новом мире»[86], говорят: подавай им чёрный хлеб правды. На кой чёрт она нужна, если она нам невыгодна». Идея деления исторической правды на выгодную и невыгодную нашла широкое распространение в партийно-пропагандистской и исторической литературе. Истолкование партийности в науке, таким образом, было сведено к тому, что принцип научности исследования стал противопоставляться принципу политической целесообразности»[87]. А.А. Епишеву принадлежит и ещё один «бессмертный» тезис, определявший цель тогдашней власти и практически закрывший путь к поступательному развитию советской военной истории. Вот как он прозвучал из уст начальника Главпура СА в ходе беседы с генералами и маршалами 17 января 1966 г.: «Мы не можем допустить, чтобы в открытой печати критиковали военачальников»[88].

И тем не менее в это время некоторые военные историки ещё пытались достучаться до мыслящей части партии и общества. Осознавая, что поколение победителей уходит, а важные проблемы войны не только не находят отражения в трудах отечественных учёных, но и начался активный процесс свёртывания научных разработок, составители сборника материалов военно-практической конференции, посвящённой 25-й годовщине победы на Огненной дуге, под редакцией генерал-майора И.В. Паротькина высказали смелое и вместе с тем актуальное для того времени пожелание: «При изучении Курской битвы необходимо обращать внимание не только на положительный, но и отрицательный опыт, поскольку последний бывает не менее ценным для изучения практических вопросов… При исследовании… крайне желательно подвергнуть специальному рассмотрению вопрос о потерях, показав при этом соответствие затрат достигнутым результатам. Всестороннее раскрытие этого важного вопроса позволило бы сравнить вклад фронтов и армий в общее дело разгрома врага под Курском, дало бы возможность более объективно оценить роль отдельных объединений и военачальников в достижении победы в Курской битве»[89]. К сожалению, этот призыв историков-фронтовиков так и остался не реализован вплоть до конца минувшего столетия.

Помимо официальной цензуры, существенное влияние на правдивость, информативность и степень детализации событий в книгах высокопоставленных участников войны, в том числе и Курской битвы, оказывал ещё один важный фактор, о котором редко пишут историки, – самоцензура, т. е. «нежелание выносить сор из избы». Это качество характера у многих авторов сформировалось не только под воздействием общественной атмосферы, но и суровых условий долгих лет службы в армии. Из воспоминаний генерала армии Г.И. Обатурова: «В 1986 г. мне пришлось на эту тему (о неудачных боевых действиях под Никополем в 1944 г. – В.З.) беседовать с Д.Д. Лелюшенко.

– Почему Вы, Дмитрий Данилович, в своей книге ничтожно мало написали об ожесточенных боях 3-й гвардейской армии на никопольском направлении? – просил я.

– А кому интересно писать о неудачных боях? Описывая неудачи, я должен был сказать, как расплачивался за грехи соседей и начальников повыше.

– Неудачи часто учат больше, чем удачи, что и нужно нашей офицерской молодежи, – упорствовал я.

– Если тебе, Обатуров, нравится копаться в дерьме, то ты и пиши, а я этим заниматься не намерен.

Жаль, что во многих воспоминаниях описание проигранных боёв и операций не делаются»[90].

Дискуссия, развернувшаяся после ХХ съезда КПСС, издание большими тиражами разнообразной военно-исторической и мемуарной литературы, публикация подлинных документов, выход в свет третьего тома «Истории Великой Отечественной войны» не только расширили знания нашего общества о событиях коренного перелома в борьбе с фашизмом, но и подготовили почву для появления в 1970 г. наиболее известной и долгие годы широко использовавшейся как учёными, так и публицистами книги военных историков Г.А. Колтунова и Б.Г. Соловьёва «Курская битва»[91]. Она была написана на основе ранее не использовавшихся в открытой печати отчётов офицеров Генштаба при штабах фронтов и армий. В беседе со мной полковник Г.А. Колтунов вспоминал, что изначально она задумывалась как упрощенный вариант исследования офицеров Генштаба, подготовленного в конце 1940-х гг. с расчётом на более широкую аудиторию, в помощь гражданским историкам и идеологическим работникам. Именно это обстоятельство и предопределило её направленность. Наряду с довольно подробным рассмотрением ряда проблем планирования Курской оборонительной операции и летней кампании в целом, подготовки войск к обороне, строительства рубежей, хода боевых действий её авторы значительное внимание уделили критике западных исследований и мемуарной литературе, а также партийно-политической работе в войсках.

Вместе с тем в этом издании была предпринята попытка научно обосновать ряд уже устоявшихся в общественном сознании и историографии мифов о событиях на Огненной дуге. В частности, подробно рассматривалась проблема численности бронетехники, участвовавшей в бою 12 июля 1943 г. под Прохоровкой, и анализировалось то, из чего складывалась огромная цифра 1500 танков. Кроме того, в книге Г.А. Колтунова и Б.Г. Соловьёва была продублирована легенда, сформированная ещё в 1943 г. в отчёте Военного совета Воронежского фронта, о том, что окружения 5-го гв. Сталинградского танкового корпуса, выдвинутого в ночь на 6 июля 1943 г. на прохоровское направление, не было. Кроме того, в их труд были включены и ещё ряд незначительных, но, как показало время, очень живучих мифов. Например, об огненном таране, который якобы совершил командир взвода средних танков 1-й гвардейской танковой бригады 1 ТА лейтенант В.С. Шаландин. «Героически сражался экипаж комсомольца москвича гвардии лейтенанта В.С. Шаландина… в составе механика-водителя гвардии старшего сержанта В.Г. Кустова, заряжающего гвардии сержанта П.Е. Зеленина и стрелка-радиста гвардии старшего сержанта В.Ф. Лекомцева, – читаем мы в книге. – Экипаж подбил два немецких танка «тигр» и один средний танк. Вскоре от вторичного прямого попадания загорелась машина наших танкистов. Задыхаясь в дыму, Шаландин еще пытался стрелять прямой наводкой, но поврежденная пушка плохо повиновалась раненому командиру. Тогда он решил таранить вражеский «тигр». Объятая пламенем тридцатьчетверка пришла в движение и врезалась всей своей массой в борт «тигра». Вражеский танк загорелся, его бензобаки взорвались. Объятый пламенем, погиб и экипаж гвардейцев. Указом Президиума Верховного Совета СССР В.С. Шаландину посмертно присвоено звание Героя Советского Союза»[92].

В 1970-е г. таран экипажа Шаландина советской пропагандой был превращён в символ стойкости наших солдат в Курской битве. О нём публиковали очерки, снимали фильмы и слагали стихи. Вот лишь один пример: широко известны строки из произведения белгородского поэта В. Татьянина «После боя»: «…Здесь Шаландин в грозном сорок третьем/ вёл свой танк, горящий на врага…/Ты спроси – и скажут даже дети,/что такое Курская дуга»[93]. Но если обратиться к документам, например к наградному листу В.С. Шаландина, который подписал его прямой начальник – командир 2 тб 1 гв. тбр майор С.И. Вовченко (в таких материалах командиры не упускали возможности поярче описать подвиг представляемого к награде), то мы из него действительно узнаем о примере настоящего героизма и стойкости танкистов, отдавших жизнь в борьбе с врагом. Однако в нём нет даже упоминания о таране. «Несмотря на беспрерывную бомбёжку и артиллерийский огонь противника, тов. Шаландин в течение 10 часов героически вёл бой, – отмечается в документе. – …Тов. Шаландин сгорел в танке на том самом месте, где было приказано держать оборону его взводу»[94].

Если следовать логике авторов книги, то погибнуть в танке, до конца выполнив приказ, ещё не подвиг, а погибнуть, совершая таран, – это пример для потомков. Подобный подход к оценке героических дел, по сути, девальвировал тяжелый каждодневный солдатский труд. Поэтому после войны фронтовики недобрым словом поминали подобного рода выдумки и их творцов, политработников. Чему я не раз был свидетелем.

И тем не менее нельзя не согласиться с профессором К.В. Яценко, который подчёркивал, что «появление этой книги (Г.А. Колтунова и Б.С. Соловьёва. – В.З.) знаменовало собой важную веху в развитии исследований истории Курской битвы»[95]. Вместе со сборником статей под редакцией И.В. Паротькина она явилась существенным успехом советских ученых, который дал импульс для развития нашей военной исторической науки. Эти издания стали добротным фундаментом, они во многом определили вектор развития исследований Курской битвы вплоть до начала 1990-х гг. Несмотря на значительную идеологическую составляющую и ошибочное толкование отдельных событий, их авторы уже в новых общественно-политических реалиях сумели чётко закрепить достигнутый к тому времени уровень научных знаний по данной проблеме. Тем самым был поставлен некий барьер на пути процесса переписывания истории войны брежневским руководством, начавшегося в середине 1960-х гг.

В последние двадцать лет существования СССР научный подход к изучению Курской битвы практически полностью был вытеснен. Как точно заметил В.А. Золотарёв, историография войны «…постоянно находилась под контролем ЦК КПСС и во многом превратилась в отрасль партийной пропаганды»[96]. Для иллюстрации приведу несколько цифр. В это время головной организацией по изучению военной истории страны окончательно становится Институт военной истории. По сути, он стал монополистом при подготовке всех значимых изданий о Великой Отечественной. В плане работы его «Научного совета по координации исследований в области военной истории» на 1976–1980 гг. значилось 211 тем (в том числе в форме монографий – 47, докторских – 26 и кандидатских диссертаций – 138). Из них свыше 100 тем должно было быть «посвящено исследованию опыта идейно-политической работы партии в армии и на флоте, её военно-организаторской деятельности на фронте и тылу, а также на территории, временно оккупированной противником»[97], 54 – связаны с исследованием военной теории и практики (оперативного искусства и тактики), в том числе 26 – по военному искусству Красной армии в годы Великой Отечественной войны. Объяснение такому подходу в 1975 г. дал тогдашний начальник института генерал-лейтенант П.А. Жилин. Он заявил, что «фактическая и историческая часть Великой Отечественной войны у нас изучена и в основном описана… Сейчас в СССР главным направлением исторической науки является исследование Второй мировой войны. Глубокая марксистская разработка этой темы имеет актуальное значение для науки, политики, идеологии»[98]. Вот так, не больше и не меньше! Поэтому советским учёным надо глубже анализировать роль партии в военном строительстве и бороться с фальсификацией истории на Западе. А свою историю мы отдадим на откуп проверенным советским писателям и кинематографистам, чтобы они ярче представили примеры единения партии и народа в то суровое время. Это утрированная, но, по сути, точная оценка партийного подхода к изучению истории войны, которая доминировала в 1970—1980-е гг.

В это время любая публикация рассматривалась с точки зрения идеологической целесообразности и не более. Во всех крупных научных и научно-популярных изданиях чётко прослеживается тенденция перехода от анализа «факта и цифры» к поверхностному изложению событий, сосредоточению внимания не на сути проблем и их причинах, а на военно-политической составляющей победы, «раздуванию» роли отдельных сражений и подвигов, причём нередко «подправленных» или просто выдуманных от начала до конца.

Научные публикации потеряли глубину и конкретность, а важные направления исследований отодвигались на второй план. В работах подавляющего большинства авторов по тематике Курской битвы уровень подготовки и успехи советских войск, профессиональные качества советских генералов, стойкость и мужество красноармейцев при описании любых, даже трагических для Красной армии эпизодов, обязательно были выше, чем у противника. Монографии военных учёных не только перестают печатать, но и те, что уже были опубликованы, при переиздании цензура и идеологические органы стремились выхолостить до предела, не останавливаясь перед «сжиманием в объеме» в несколько раз. Наглядным примером может служить новый вариант книги Г.А. Колтунова и Б.С. Соловьёва «Курская битва»[99], которая вышла в свет в 1983 г. Она заметно отличалась от предыдущего варианта, опубликованного в 1970 г., и существенно меньшим объёмом (было 400 страниц, стало 127), и характером изложения материала. Из научного труда она превратилась в популярную брошюру. И всё это происходило на фоне пустых рассуждений высокопоставленных военных и политических деятелей СССР о том, что «приобретенный Вооружёнными силами СССР боевой опыт в этой тяжёлой и длительной войне (Великой Отечественной. – В.З.) является нашим бесценными достоянием, нашей гордостью, одним из источников дальнейшего развития советской военной науки»[100].

Основными изданиями этого периода, в которых была представлена уже новая версия официальной истории, в том числе и событий под Курском, стали двенадцатитомник «История Второй мировой войны 1939–1945»[101] и «Великая Отечественная война. Краткий научно-популярный очерк»[102]. Главный редактор многотомника министр обороны СССР Маршал Советского Союза А.А. Гречко писал, что «это фундаментальное обобщение с позиции марксизма-ленинизма Второй мировой войны не только в советской, но и в мировой историографии. Подготовка капитального труда по истории Второй мировой войны – это не только опыт коллективного творчества, но и опыт разработки единой концепции советской исторической науки по важнейшим проблемам мировой войны». В действительности же, кроме внешнего оформления и выдержек из докладов Л.И. Брежнева, издания не несли ничего принципиально нового, да и не ставилась перед ними такая цель. Интересны в этой связи воспоминания уже цитировавшегося выше полковника В.М. Кулиша, который был лично знаком со многими авторами этого труда: «Издание новой 12-томной истории Второй мировой войны было поручено специально созданному для этой цели Институту военной истории. Но рабата затягивалась, недоставало соответствующих источников и материалов. Чтобы ускорить процесс, не нашли ничего лучше, чем воспользоваться изданными или готовившимися к печати мемуарами Г.К. Жукова, А.М. Василевского, А.А. Гречко, И.С. Конева, К.А. Мерецкова, К.К. Рокоссовского и других. Но так как они готовились вскоре после ХХ съезда КПСС, потому по своему содержанию не во всем подходили в качестве источника для нового издания, при Главпуре СА и ВМФ учредили специальную группу. Перед ней поставили задачу соответствующей доработки и редактирования отобранных произведений»[103]. То есть сначала писали источники, как это требовалось «сверху» (проще говоря – фальсифицировали источниковую базу), а потом на их основе готовили двенадцатитомник. Вот так создавался этот «фундаментальный труд», да и в общем-то вся история Великой Отечественной.

Но на этом процесс «сотворения истории» минувшей войны не завершался. Ведь многие ветераны были ещё живы и занимались литературным трудом. Поэтому эти сфальсифицированные академические издания были превращены в эталон для оценки всех военно-исторических работ и мемуаров по Великой Отечественной войне. «По указанию ЦК КПСС, – вспоминает бывший сотрудник ИВИ МО РФ В.О. Дайнес, – все мемуары проходили строгую проверку на предмет соответствия их 12-томной «Истории Второй мировой войны» и 8-томной Советской военной энциклопедии. В институте был создан отдел военно-мемуарной литературы, который вносил правки в воспоминания участников войны. Приходилось этим заниматься и автору данной книги (В.О. Дайнесу. – В.З.). Времена были такие»[104].

О том, как на практике функционировал этот «идеологический фильтр» и как он влиял на качество изданий даже известных и уважаемых авторов, на примере своей книги воспоминаний рассказывал Маршал Советского Союза А.М. Василевский: «Когда шла в Политиздат моя книга, её сразу, конечно, взяли под контроль. Послали на отзыв в Институт марксизма-ленинизма. Я, конечно, дал туда рукопись: мол, хорошо, проверяйте…Читал её сотрудник института Миносян. Он всё проверил и позвонил мне. Говорит: «Александр Михайлович, всё, всё правильно. Я Вашу рукопись верну». А сам… взял да и отправил (как потом мне объяснили, «по указанию инстанции») в Институт военной истории замполиту Махалову. А тот разобиделся, поднял шум: почему не сразу в наш институт? Здесь рукопись стали «мариновать», придираться к мелочам… был у меня потом разговор по этому вопросу с начальником Института военной истории генералом Жилиным. Он мне: «Александр Михайлович, отношение нашего института к Вам замечательное, мы перед Вами преклоняемся» и т. д. Но я-то вижу, что эти слова не всегда подкрепляются делом. Короче говоря, после всех просмотров и проверок некоторые места из рукописи, а потом и корректуры моей книги буквально вытравлялись под предлогом «нежелательности» или какой-то «секретности»[105].

В это время не только было мало честной военной мемуарной литературы, но она и не была востребована, так как для её восприятия отсутствовали необходимые условия. Система общественных наук в 1970—1980-е гг. полностью закостенела, проводить, а не имитировать научную работу было просто невозможно. Обычный же читатель для понимания и осмысления крупных войсковых операций должен был иметь подготовку и определенный уровень правдивых знаний по теме, а именно этого и стремились не допустить органы цензуры. Ибо понимание истинного хода войны, внутренней взаимосвязи событий, причин побед и поражений обязательно приводило к возникновению вопросов, связанных с государственной политикой и состоятельностью ключевых фигур в руководстве страны. А в условиях закрытого общества, каковым был СССР, буйным цветом цвели лишь мифы и легенды, такие как о грандиозном сражении у Прохоровки.

Главным «историографом» этого сражения в 1970-е гг. продолжал оставаться П.А. Ротмистров. Его статьи и книги выходили из печати с завидной регулярностью. Например, в 1972 г. была опубликована работа «Время и танки», в которой не только повторялись привычные дифирамбы 5 гв. ТА и прозорливости её командования, но Павел Алексеевич попытался ещё и развить выдвинутый им в 1964 г. в беседе с полковником Ф.Д. Свердловым тезис о том, что 12 июля 1943 г. его армия якобы решила стратегическую задачу за весь Воронежский фронт[106]. Нелепость этого утверждения было очевидна даже неспециалистам. Вот как отзывался об этом труде известный белгородский краевед, ветеран войны А.С. Стеценко в письме полковнику Г.А. Колтунову: «Недавно попалась мне книга П.А. Ротмистрова «Время и танки». До Курской битвы я с удовольствием читал автора. … Но как только на страницах повествования появляется Прохоровка, так здесь Ротмистров на коне с обнажённой саблей. Показав роль 5 гв. ТА в Прохоровском контрударе, автор отмечает, что, используя этот успех (5 гв. ТА), перешли в наступление войска Брянского фронта и левого крыла Западного фронта[107]. М. Попов[108] и А. Соколовский[109], видите ли, ждали результатов Прохоровского сражения и лишь потом перешли в контрнаступление. Выходит, что войска двух фронтов вводились в сражение в зависимости от успеха Ротмистрова. Как это шито белыми нитками. Пропадает весь интерес к авторскому повествованию»[110]. Однако мнение соотечественников Павла Алексеевича, судя по всему, особо не волновало, поэтому подобного рода идеи он продолжал генерировать и в дальнейшем.

К началу 1980-х гг. в историографии Курской битвы четко обозначаются две важных особенности. Во-первых, легенда о Прохоровке приобрела небывалый, даже, можно сказать, колоссальный по размаху масштаб. К ней обращалось столь значительное число авторов различных работ, что она почти полностью затмила остальные сражения Курской битвы на южном фасе. В результате произошла удивительная метаморфоза: отдельные исследователи и мемуаристы, особо не вникая в суть проблемы, термин из арсенала пропаганды военной поры «прохоровский плацдарм» стали применять для обозначения всей территории, где вели оборонительные сражения войска Воронежского фронта в июле 1943 г., без привязки к станции Прохоровка. В этот «плацдарм» были включены события, не только происходившие на прохоровском направлении, но и на обоянском, и восточнее Белгорода.

Во-вторых, литература о боевых действиях у этой небольшой станции из научно-исторической стала перерождаться в военно-художественную, формально оставаясь первой. Если до этого момента книги писали, как правило, историки или участники битвы и в них основное внимание уделялось крупным вопросам сражения, то теперь ситуация изменилась коренным образом. Вместо изучения сражения подавляющее большинство авторов начали заниматься его популяризацией, и, как правило, люди эти были далеки от военной истории и армии, но с большим творческим «запалом». Всё чаще стали появляться издания, где вместо анализа боевой работы войск на широкой архивной базе источников шло поверхностно-схематичное изложения событий, не имевших между собой внутренней взаимосвязи, вперемешку с цитатами из поэтических произведений, газетных публикаций и пропагандистских листовок[111]. А описание кульминационных моментов сражений в подобных трудах было схоже с полетом мысли авторов эпических художественных произведений. Вот, например, как В.И. Кардашов в книге «5 июля 1943 г.» подаёт начало контрудара 5 гв. ТА: «В 8.30 утра 12 июля контрудар начался. Примерно в это же время в атаку пошли фашистские танки. Грянул встречный бой! Пусть читатель в погожий день выйдет в просторное колхозное поле. Будь это весна, лето или осень, почти наверняка в поле, рядом или в отдалении, трудится трактор или комбайн, и звук мотора отчетливо слышен даже на расстоянии двух-трех километров, особенно если ветерок дует с той стороны. Если же трактор или комбайн приблизятся, то шум их моторов становится достаточно сильным. Пусть читатель представит, что на обычном поле длиной в пятнадцать и шириной всего в несколько километров съехались не одна-две машины и даже не десять, а 1200! И моторы их работают неравномерно, как то полагается в повседневной мирной работе, а рывками: то взревут, то сбавят обороты, то опять взревут…

Пусть читатель представит, что эти машины не просто движутся друг другу навстречу, но и ведут, не жалея снарядов, лихорадочный артиллерийский огонь. Кроме танков, огонь ведет, и тоже из сотен стволов, противотанковая артиллерия. Беспрерывно рвутся тысячи снарядов, и если они попадают в цель, то за этим нередко следует взрыв боеприпасов боевой машины, и тогда многотонные башни танков взлетают в воздух и отлетают на десятки метров!..

Пусть читатель вообразит, что спустя всего час-два все это поле будет покрыто сотнями горящих и взрывающихся машин, и дым от них, удушливый и едкий, смешавшись с пылью от взрытой гусеницами, взорванной, распятой земли, плотной пеленой застелет все вокруг и поднимается огромным столбом в небо. А там, в этом небе, сходятся в смертельных схватках десятки и сотни истребителей и бомбардировщиков, и сбитые самолеты тоже падают и взрываются на том же поле…

Пусть читатель попытается представить себе все это, а затем вспомнит и осознает, что все это должен был выдержать и вынести на себе наш советский воин, вынести и сражаться, сражаться до конца…На прохоровском поле развернулся смертельный бой не ради славы, ради жизни на земле!..»[112]

То, что в приведенном выше отрывке нет и толики правды (за исключением даты), ни автора, ни издателей не волновало в принципе. Подобные героические опусы составлялись якобы для более доходчивого изложения молодому поколению героического прошлого. В действительности же цель была иной: опустить над теми событиями «дымовую завесу» поплотнее, чтобы понадёжнее скрыть всё, что не положено было знать обычному советскому человеку о минувшей войне.

Как известно, история имеет не только большую познавательную ценность. Это неисчерпаемый кладезь практического жизненного опыта народа, приобретенного тяжёлым трудом, кровью и переживаниями, который не теряет с годами свою значимость и актуальность, особенно в морально-этическом плане. Использование этого опыта в современных реалиях помогает более эффективно решать насущные проблемы нашей жизни. Перебрасывая мостик из прошлого в настоящее, мы сохраняем тесную связь поколений, которая и является цементирующим фундаментом любого здорового общества. Подобные же книги наносят огромный вред. Подменяя реальные события истории всякого рода выдумками, они подрывают эту основу, девальвируют опыт прошлых поколений, а значит, веру молодёжи в морально-нравственные ценности, заложенные нашими предками, подрывают уважение к ним. И, что крайне важно, они губят у молодых живое стремление узнать настоящую, не приукрашенную жизнь предков, их подлинные свершения и подвиги. Причём работают эти «мины замедленного действия» на протяжении десятилетий, подобно постепенно растворяющемуся опасному химикату, который, попадая в почву, губит вокруг всё живое.

Глубоко убежден, какими бы мотивами ни руководствовались люди, искажавшие события минувшей войны, они наносили непоправимый вред не только истории как науке. Их усилиями формировалось ложное восприятие прошлого нашего Отечества у идущих им на смену поколений, а молодежь воспитывалась на надуманных, оторванных от реальной, земной жизни образах героев, у неё создавалось искажённое представление о делах советских людей той страшной и героической поры.

Примерно с середины 1970-х гг. предпринимается попытка создать Прохоровку-2 на северном фасе Огненной дуги, т. е. «поднять» бои в районе станции Поныри до масштаба Прохоровского сражения. Но «проект» не увенчался успехом. Эта идея возникла у местных властей под влиянием ветеранских организаций, часто проводивших встречи на местах былых боёв в Курской и Орловской областях. Москва необходимости в этом не нашла, а областных ресурсов (материальных, кадровых, доступа к государственной системе пропаганды) для реализации замысла не хватало. Поэтому всё ограничилось проходящими публикациями в газетах да выпуском брошюрок из серии «В помощь агитатору» с незатейливым текстом, рассказывающим о том, что судьбу немецкого наступления на Курск летом 1943 г. решили два сражения на юге – под Прохоровкой и на севере под станцией Поныри.

Как и о боях под Прохоровкой, о сражении за Поныри широкая общественность нашей страны впервые узнала благодаря военным репортёрам. В начале июля 1943 г. известный прозаик и журналист подполковник К.М. Симонов, будучи в командировке на Центральном фронте, провёл несколько наиболее напряжённых суток Курской битвы в войсках 13 А, которые обороняли в том числе и район Понырей. Результатом этой поездки стали несколько статей, опубликованных им в «Красной звезде»[113]. Их главными героями были воины 129-й отдельной танковой бригады полковника Н.В. Петрушина, которая сыграла важную роль при отражении удара противника на этом участке. Но, к сожалению, ни в одной из публикаций по требованию военной цензуры название станции не было упомянуто. Из-за этого о том, что события, описанные К.М. Симоновым, происходили у Понырей, стало известно позже. Тем не менее его статьи – это интересный, подробный и, главное, написанный со слов очевидцев и участников сражения, материал, который для исследователя и сегодня имеет определенное значение. Впервые в связи с битвой под Курском название этой станции в открытой печати было упомянуто в поэме «Поныри», напечатанной в «Комсомольской правде» 20 августа 1943 г.[114] Её автор, известный поэт, майор Е.А. Долматовский, в то время служил в газете Центрального фронта «Красная армия» и был очевидцем сражения. В своём произведении он талантливо описал героизм советских воинов, проявленный в боях за эту крохотную часть русской земли. Естественно, поэма не имела никакого отношения к научному исследованию сражения, она стала первым большим поэтическим произведением о событиях на Курской дуге и настоящим памятником защитникам её северного фаса. В 1946 г. она была издана отдельной брошюрой[115] и, к сожалению, вместе со статьями К.М. Симонова продолжительное время являлась единственным доступным для широкой общественности письменным источником информации о сражении у станции летом 1943 г.

Кстати, интересная деталь. Одна из тех июльских статей К.М. Симонова «Охотник за «пантерами»[116] легла в основу одного из советских мифов о том, что немецкие самоходные установки «Фердинанд» и танки «пантера» – это одно и то же, следовательно, и использовалась эта техника и на северном, и на южном фасе Курской дуги. Дело в том, что даже сразу после завершения «Цитадели» в войсках Красной армии ещё не было ясности в том, что «Фердинанд» и «пантера» – это название разных образцов вооружения. К.М. Симонов же, посвятив свой материал боевым делам лейтенанта А.В. Ерохина, командира танка 129 отбр, который со своим экипажем якобы[117] подбил 6 «Фердинандов», назвал статью «Охотник за «пантерами». Кроме того, в уста своего героя он также вложил слова, однозначно говорящие, что на фронте «Фердинанда» называют «пантерой». Через некоторое время в той же «Красной звезде» была помещена статья специального корреспондента подполковника Л. Высокостровского с рассказом о «фердинандах» и «тиграх»[118] и особенности их применения противником, а о «пантерах» – ни слова. При отсутствии иной информации статья известного писателя, вышедшая в одном из самых массовых советских изданий, наряду с публикациями в армейских газетах его коллег по перу, сыграла свою роль – в общественном сознании, исторической литературе и даже в музеях постепенно закрепилось мнение, что «Фердинанд» и «пантера» – один и тот же тип бронетехники. Об этом наглядно свидетельствует подпись к фотографии, которая была размещена в первой послевоенной экспозиции Курского краеведческого музея, посвященной событиям июля 1943 г. В ней чётко указано: «Подбитые самоходные пушки «Фердинанд» (они же пантеры). Орловско-курское направление. 28.07.1943 г.»[119] (смотри фотовклейку).

Вплоть до развала СССР в научной литературе обороне Понырей особого значения не придавалось. Ни гражданскими, ни военными учёными не было подготовлено ни одной отдельной работы по этой проблеме. Не уделяли большого внимания сражению и средства массовой информации. Первая официальная версия событий у станции была опубликована лишь в 1953 г. в Большой советской энциклопедии. В ней справедливо отмечено, что «утром 5 июля 1943 г. два танковых корпуса 9-й немецко-фашистской армии направили свои удары на Ольховатку и Поныри, стремясь прорваться к Курску на кратчайшем направлении. Вспомогательный удар нанесли армейский корпус северо-восточнее Понырей в 5 час. 30 мин и танковый корпус северо-западнее от Ольховатки в 7 час. 30 мин.»[120].

Однако уже в начале 1960-х гг. подход к изложению событий изменился и начало сражения стали описывать по-иному: противник нанёс главный удар только в направлении Ольховатки, но, встретив здесь упорное сопротивление, через несколько дней после начала Курской битвы якобы развернул основные силы на Поныри (чего в действительности не было). Однако и этот манёвр врага также успехом не увенчался благодаря стойкости и мужеству советских воинов. Такая трактовка событий, например, приведена в Советской исторической энциклопедии[121], вышедшей в 1965 г., в Большой Советской энциклопедии[122] (1973 г.) и других фундаментальных изданиях 1970—1980-х гг.[123] Причём основная заслуга в отражении удара вермахта в районе станции принадлежала якобы лишь 307 сд. И немудрено, что начиная с 1960-х гг. основным источником информации о боях у Понырей стали публикации и мемуары её командира генерал-майора М.А. Еншина[124]. Они были небольшие по объёму, но крайне тенденциозные, наполненные хвалебными славословиями в адрес своей дивизии. Красочно описывая, безусловно, достойные боевые дела подчиненных, генерал и словом не обмолвился о своих соседях, двух мощных соединениях: 3-м танковом корпусе генерал-майора М.Д. Синенко и 18 гв. стрелковом корпусе генерал-майора И.М. Афанасьева, которые, как и 307 сд, сыграли ключевую роль в обороне этого узла сопротивления. Поэтому длительное время участие их воинов в одном из ключевых сражений Курской битвы находилось в тени.

Большой вклад в закрепление ошибочного представления об общем ходе наступления немецких войск на понырёвском направлении внёс Маршал Советского Союза К.К. Рокоссовский. В его мемуарах также утверждалось, что, «не добившись успеха 6 июля в центре и на левом фланге нашей 13-й армии, противник с утра 7 июля перенёс основные усилия на Поныри»[125]. С чем был связан такой крутой поворот в трактовке тех событий, непонятно. Возможно, с желанием идеологических структур, ответственных за освещение исторических событий, показать, что советская оборона под Курском на всех направлениях была непреодолимой для врага. Есть основания полагать, что именно точка зрения К.К. Рокоссовского, имевшего большой авторитет в обществе и армии, изложенная в его публикациях конца 1950-х гг., и была принята за основу, без критического анализа и глубокого изучения документов.

Безусловно, бои за эту небольшую станцию носили крайне ожесточённый, кровопролитный характер и длились непрерывно несколько суток. Вот лишь одна деталь, свидетельствующая о высочайшем уровне напряжения и накала боевых действий в этом районе. В ночь на 10 июля 1943 г. командование ГА «Центр» из-за крайне высоких потерь было вынуждено сменить наступавшую на станцию 292-ю пехотную 10-й моторизованной дивизией. Подобного случая не было нигде в районе Курской дуги за весь период проведения операции «Цитадель». Поныри были «не одной из многих «болевых точек» битвы. Удержание этого узла сопротивления советскими войсками имело важное значение для срыва планов Берлина. Тем не менее сравнивать бои у Понырей с событиями под Прохоровкой неверно, т. к. их масштаб был совершенно иным. За Прохоровку вели боевые действия два танковых корпуса (2 тк СС и 3 тк) вермахта (каждый сравним по численности с советской общевойсковой гвардейской армией) и три советских общевойсковых армии (69, 5 гв. и 6 гв. А) плюс 5-я гвардейская танковая армия, а в Понырях – один немецкий танковый (41 тк) и два советских корпуса (3 тк и 18 гв. ск). Таким образом, по численности группировки противоборствующих сторон, действовавшие у этих станций, отличались в разы. Следовательно, и задачи, решавшиеся ими, существенно отличались по значению и размаху.

Важным фактором, склонившим чашу весов в сторону прекращения попыток мифологизации сражения за Поныри, стало отсутствие серьезной основы для этого. Если легенду о Прохоровке начали сознательно формировать уже через несколько недель после сражения с сугубо практической целью – прикрыть «дымовой завесой» просчёт и высокие потери, а окончательный вид она приобрела стараниями всей пропагандистской машины СССР лишь через 30 лет после рождения, то создавать миф о Понырях изначально практической надобности не было. Если не считать понятного желания областных властей создать на месте сражения достойный мемориал её защитникам за счёт средств союзного бюджета. Это сражение прошло в основном по намеченному командованием Центрального фронта плану и оказалось вполне успешным. При тех силах и средствах, которые сосредоточило здесь советское командование, по-другому и быть не могло. «Лепить» же легенду без исторического фундамента, практически на ровном месте, через десятилетие, – дело крайне сложное и неблагодарное. Поэтому затея и провалилась.

Таким образом, к моменту распада СССР работа по изучению Курской битвы велась с различной степенью активности. Однако у советских историков не было реальной возможности глубоко, всесторонне изучить и объективно оценить её в целом, а результаты своих исследований донести до широкой аудитории. Практически вся литература по этой теме была существенно «отлакирована» цензурой, просчёты и недоработки заретушированы, документальные источники засекречены, а отдельные неудачные бои подавались как выдающиеся победы советского оружия. Причём в 1970–1980 гг. ситуация особенно ухудшилась. Во-первых, сократился выпуск научных изданий, при этом усилилось стремление цензурных органов выхолостить до предела открытые публикации, придав им поверхностно-описательный характер. Мемуары полководцев и военачальников «чистились» и правились, чтобы убрать из рукописей любые оценки и обобщения, которые могли вызвать у читателей сомнения или недоверие к официальной трактовке битвы.

Во-вторых, усилилось давление властных структур на авторов и творческие коллективы с целью не допустить появления «идеологически вредных» работ, т. е. с глубоким всесторонним анализом событий и адекватными выводами. Поэтому свободный доступ в военные и государственные архивы по-прежнему был закрыт для исследователей. Хотя в это время на Западе значительная часть документов минувшей войны уже была рассекречена. Всё это привело к тому, что в СССР за весь послевоенный период не было издано ни одного научного труда, в котором подробно, с использованием имеющейся базы советских и трофейных документальных источников анализировался как период подготовки, так и ход Курской битвы в целом. Единственная книга Г.А. Колтунова и Б.С. Соловьёва «Курская битва», увидевшая свет в 1970 г., не только не была доработана с учетом новых возможностей, а, наоборот, сокращена до объёмов брошюры и напечатана лишь однажды, в 1983 г.

В-третьих, открыто игнорировались результаты работы историков и мнения участников битвы, опубликованные в 1960-е гг. Существенно расширился масштаб мифологизации событий под Курском, особенно Прохоровского сражения; помимо средств массовой информации, военно-исторической и мемуарной литературы, к этому процессу более активно и широко начали привлекаться киностудии, телевидение и музеи.

В-четвёртых, ушла в небытие традиция выпуска документальных сборников по истории Великой Отечественной войны для специалистов (преподавателей академий, военных историков) и публикации в открытой печати подлинных материалов по Курской битве. Эффект же от тех архивных материалов, которые всё-таки были напечатаны в «Военно-историческом журнале» в юбилейном 1983 году, оказался сравним с эффектом капли влаги, упавшей на выжженную солнцем почву, так как к этому времени научная разработка истории Курской битвы практически прекратилась.

Словом, из драматических событий (49 суток тяжёлейших испытаний) для всей нашей страны была сделана «праздничная открытка», прославлявшая мудрость Коммунистической партии, под чутким руководством которой к лету 1943 г. была создана несгибаемая мощь, разгромившая фашистских захватчиков. Монополия КПСС на освещение прошлого, закрытость военных архивов, наличие двойной цензуры (военной и гражданской) делали невозможным всякие попытки ученых отойти от односторонних оценок и «парадности», выработать новый взгляд на это грандиозное событие Второй мировой войны. Всё это имело крайне негативное влияние на развитие исторической науки в СССР и надолго подорвало доверие народа как к публикациям по теме Курской битвы, так и к официальной военно-исторической и мемуарной литературе в целом. Так, согласно данным всесоюзного социологического исследования, проведенного в 1987–1988 гг. кафедрой идеологической работы Академии общественных наук при ЦК КПСС, только 3 % опрошенных читали журнал «История СССР»[126], который на тот момент считался одним из самых авторитетных академических изданий. Схожая картина складывалась и по другим историческим журналам. Хотя напомню, в этот момент наблюдался небывалый всплеск интереса нашего общества к прошлому страны и печатным изданиям, которые публиковали статьи по этой проблематике.

Начало 1990-х гг. было ознаменовано качественными изменениями в подходе к изучению всей отечественной истории и Великой Отечественной войны в особенности. Хотя это было тяжелое время для нас, шло разрушение социально-экономического строя. И тем не менее оно характеризовалось широким плюрализмом мнений, поиском иных форм и методов работы исследователей. Большинство прежних оценок и выводов подверглись серьёзному пересмотру, стали формироваться новые взгляды и на Курскую битву, и на роль отдельных личностей в ней. Поворотным моментом для её изучения на новой основе стал 1993 г., именно тогда произошли три важных события, по сути, запустившие начало процесса честного, глубокого и всестороннего изучения сражений на Огненной дуге.

Во-первых, в ЦАМО РФ был снят гриф секретности с боевых документов Красной армии за 1943 г. (до фронта включительно), в том числе и воинских формирований, участвовавших в отражении летнего наступления гитлеровцев на Курск. Это дало возможность работать с архивными материалами гражданским исследователям, привело к широкому обсуждению в открытой печати результатов сначала наиболее спорного события битвы – контрудара 12 июля 1943 г., а затем и всего комплекса проблем, связанных с битвой на основе новой источниковой базы.

В 1993 г., вышел сборник «Гриф секретно снят» под редакцией Г.Ф. Кривошеина, в котором приводились ранее секретные статистические данные о потерях живой силы РККА по операциям в годы войны. И хотя этот труд уже в то время подвергся справедливой критике за политическую ангажированность и неточности (в частности, по потерям Воронежского фронта в Курской оборонительной операции), он стал своеобразным ориентиром в работе историков.

Во-вторых, вместе с исчезновением Советского Союза с мировой карты ушла в небытие и цензура, у историков появилась реальная возможность делать выводы и давать оценки, опираясь не на принцип политической целесообразности, а на фактические результаты своей научной работы.

В-третьих, в Москве была проведена научная конференция, посвященная 50-летию битвы под Курском, с участием зарубежных учёных. В ходе её работы отечественные историки смогли напрямую пообщаться с коллегами, обменяться мнениями, обсудить ряд важных проблем и событий лета сорок третьего. В беседе со мной полковник Ф.Д. Свердлов отмечал: «Главным результатом конференции стало установление прямых и устойчивых связей с американскими исследователями, что дало возможность получения трофейных источников из Национального архива США, где хранились и уже давно были доступны для изучения документы вермахта, в том числе и его войск, участвовавших в Курской битве».

Следующей важной вехой на этом пути стала публикация в 1997–1999 гг. издательством «Терра» документов НКО СССР, Генерального штаба, Ставки ВГК и фронтов за 1943 г. Важная деталь: к этому моменту за весь послевоенный период в открытой советской печати было опубликовано около 200 подлинных отечественных документальных материалов, относящихся к событиям на Огненной дуге. Большая часть, примерно 60 единиц, в периодических журналах[127], это преимущественно документы Ставки ВГК и фронтов. Около 40, в основном оперативно-тактического характера, были включены в несколько выпусков «Сборника боевых документов Великой Отечественной войны». Более 40 – помещены в трёх томах закрытого издания «Сборник документов Верховного главнокомандования за период Великой Отечественной войны»[128]. Кроме того, около 20 документов, касающихся крупных вопросов стратегического планирования и хода отдельных сражений, публиковались в мемуарах советских военачальников и полководцев Г.К. Жукова, А.М. Василевского, К.С. Москаленко и др. Значительный массив архивных материалов, главным образом о хозяйственной деятельности войск и их повседневной жизни, печатался в сборниках областных издательств[129]. Столь мизерное, относительно масштабов битвы, количество подлинной документации, естественно, не способствовало её всестороннему изучению. Вместе с тем каждая из упомянутых подборок документов, как правило, готовилась под заранее разработанную и нередко тенденциозную концепцию, призванную обеспечить не научную, а идеологическую задачу. В силу этих причин среди этих источников, естественно, не могло быть таких, которые бы свидетельствовали об ошибках и просчётах советского командования, высоких потерях войск Красной армии, их причинах и т. д. Поэтому хотя в то время эти материалы и давали определенный толчок к поступательному движению по осмыслению истории битвы, но они не помогали формировать целостное, правдивое представление о ней, и даже наоборот, их использование часто вело к однобокому, искаженному видению событий коренного перелома в войне.

Документов, включённых в многотомник издательства «Терра», оказалось значительно больше, охват изложенных в них проблем шире, и, что очень ценно, они не подвергались предварительной жёсткой цензуре. Только в пятнадцатом тематическом томе[130], посвящённом Курской битве, было собрано 358 документов, в том числе и трофейных. Ещё по несколько десятков были включены в 13, 16 и 23-й тома[131]. В них раскрывалась огромная, сложная и вместе с тем творческая работа по планированию, подготовке и проведению советской стороной трёх крупнейших операций: Курской оборонительной, «Кутузов» и «Полководец Румянцев». Этот массив источников давал уникальную возможность взглянуть на перелом в войне со стратегической высоты, детально проследить замысел Ставки ВГК на лето 1943 г. в динамике, от формирования главных целей и до их воплощения войсками. Попутно отмечу, что часть этих документов были известны советским военным историкам, так как ранее, в 1969 и 1975 гг., уже были опубликованы в сборниках, имевших гриф «Для служебного пользования». Теперь же они не только стали доступны широкому кругу исследователей, но и появилась возможность без ограничений использовать информацию из них в монографиях и научных публикациях[132].

Однако уже в течение первых двух-трех лет после того, как доступ к боевым документам в ЦАМО РФ стал относительно свободным, у большинства отечественных исследователей оптимизма поубавилось. Хотя к подавляющему большинству дел с момента их поступления из действующей армии не прикасалась рука историка и никаких глобальных «чисток» в архиве не было, но на их основе получить подробную, а главное, объективную картину боевых действий, даже в ходе крупных операций, оказалось сложно. По крайней мере без привлечения иных источников. Причин несколько. Первая – низкая исполнительская дисциплина и штабная культура офицеров действующей армии, даже фронтового звена. Из приказа командующего Брянским фронтом от 26 июня 1942 г. «О ведении военно-исторической работы в частях и соединениях фронта»: «Опыт показал, что наряду с хорошим ведением военно-исторической работы и культурой документов в некоторых частях и соединениях фронта всё ещё налицо имеется ряд недочётов и недостатков:

1. Журналы боевых действий ведутся формально, поденные записи чрезвычайно коротки, сухи, не дают полной картины боевого дня: зачастую не включают в себя даже выдающиеся подвиги (…); иногда записи делаются карандашом, неразборчиво и неряшливо; на титульном /первом листе/ не указывается, кто персонально ведёт «Журнал»; требуемые штабом фронта копии «Журналов боевых действий» за истекший месяц не всеми штабами предоставляются; необходимые схемы – хода боевых действий; сводки – донесения о боевом и численном составе своих сил и сил противника, сведения о потерях и трофеях к «Журналу» не прилагаются.

2. Требуемые «Отчёты» о проведённых боевых операциях своевременно не предоставляются.

3. Отчётные карты (оперативного и разведывательного отделов) отделений не ведутся систематически. Составители карт иногда «забывают» поставить дату, собрать нужные подписи – заверяющие карты, как отчётный документ.

4. Фото (иллюстрационные) документы не собираются, необходимые фотоснимки не делаются. В частях, как правило, отсутствуют фотодокументальные альбомы.

5. Многие телефонные переговоры командармов, наштармов, командиров корпусов и дивизий, имеющих огромный исторический интерес, не записываются…

9. До сих пор не обеспечена достаточная сохранность документов, в особенности при перевозке в условиях боевых действий…»[133]

Подобные проблемы были не только в войсках Брянского фронта. Схожая ситуация наблюдалась по всей действующей армии практически до конца войны, хотя со второй половины 1944 г. она начала постепенно меняться в лучшую сторону.

Вторая – рутинные правила делопроизводства в войсковых штабах, которые требовали по истечении определенного периода боевых действий накопившуюся документацию сортировать «по степени исторической значимости» и отправлять одну часть в архив, а другую – уничтожать за ненадобностью. Для примера приведу выдержку из распоряжения войскам 70А № 1/0254483 от 21 июля 1943 г.: «Командующий приказал: во исполнение приказа командующего Центральным фронтом за № 024 от 10 июля 1943 г. в целях разгрузки управлений, служб и отделов армии от архивных дел за первое полугодие 1943 г. и оставленных за ненадобностью дел за другие периоды создать по каждому управлению, службе и отделу армии распоряжением своего начальника (!) комиссию, на которую возложить:

1. Просмотр и отбор на хранение в Центральный архив дел и материалов, имеющих практическую надобность и историческую ценность, а дела, не имеющие исторической ценности и утратившие практическую надобность уничтожить (!) путем сожжения с оформлением установленного приказа»[134].

Анализом накопившихся документов занимались офицеры, как правило, не имевшие высшего образования[135], а тем более необходимой подготовки, чтобы по достоинству оценить этот массив источников, да и желания особо разбираться в тонкостях исторической науки тоже. Кроме того, по итогам операций, где были крупные провалы или серьёзные неудачи (высокие потери соединений и т. д.), во всех соединениях проходили проверки и изымались первичные документы в качестве приложения к отчету комиссий, и потом они, как правило, не возвращались в прежние штабы, а уходили «наверх». Поэтому многие ключевые события, например сражения на Курской дуге, даже сейчас анализировать крайне сложно.

В то же время нельзя не отметить, что в 1990-е гг. наряду с открывшимися широкими возможностями существенно снизилось внимание научно-исследовательских учреждений к разработке истории Великой Отечественной войны. На это повлияли несколько факторов. В стране бушевал кризис, она находилась в стадии слома старой и формирования новой общественно-политической системы. Тема минувшей войны, являвшаяся ранее одной из основных в идеологической работе КПСС, теперь считалась неактуальной, а те, кто её пытался поднимать на серьезный научный уровень, попадали в разряд в лучшем случае реакционеров и ретроградов.

Вместе с тем в это время произошёл разрыв, нанесший сильный урон отечественной исторической науке. Когорта советских военных историков-фронтовиков по естественным причинам отошла от активной научной работы. А молодежь, которая шла им на смену, лишь начинала путь в профессии, но, к сожалению, учить её по-настоящему было уже некому. Поэтому началось сокращение числа квалифицированных и опытных специалистов по военной тематике. Да и желающих стать учеными-историками тогда было немного. Волна негативной информации о нашем прошлом, в том числе и о событиях Великой Отечественной войны, захлестнувшая общество, острые споры о трагических страницах истории Советского Союза заставляли молодых людей, планировавших посвятить жизнь науке, задуматься о возможности реализовать себя именно в области истории. Военная тематика казалась особенно политизированной, непрестижной и бесперспективной. Поэтому, даже избрав профессию историка, значительная часть аспирантов и молодых ученых старались заниматься «безопасными» проблемами Древнего мира, Средневековья, в крайнем случае дореволюционной России, которые гарантировали от негативного влияния идеологических течений и обвинения в «очернительстве нашего светлого прошлого» и т. д. Таким образом, хотя возможности вывести военную тематику, в том числе и историю Курской битвы, на качественно новый уровень расширились, научный анализ Второй мировой войны и особенно Великой Отечественной оказался в загоне и был отдан на откуп дилетантам, «идеологическим флюгерам» и коммерсантам. В результате особенностью значительной части российской военно-исторической литературы, появившейся в это время, стали: отсутствие глубокого анализа, примитивизм в оценках, некритический подход к используемым источникам и откровенное передергивание фактов, т. е. всё то, что объединяет определение «исторический дилетантизм». Трудно не согласиться с академиком А. Чубарьяном, который справедливо отмечает: «Очень многие книги, выходящие в наше время под названием «исторической беллетристики», несут на себе печать именно такого опасного для общества дилетантизма. Выражаясь предельно деликатно и мягко, можно заметить, что подобные сочинения основаны на крайне слабом знании исторических фактов и процессов и весьма обширном привлечении различных мифов и откровенных домыслов. В особенности это относится к освещению событий ХХ века, когда из книги в книгу, даже проникая в некоторые учебники, кочуют недоказанные достоверными источниками версии»[136]. Наглядным примером этому может служить тот факт, что и сегодня в учебниках по истории России для 11-го класса по-прежнему фигурируют придуманные в июле 1943 г. штабом 5 гв. ТА формулировки и цифры: «12 июля советские войска нанесли встречный контрудар. В районе деревни Прохоровка произошло крупнейшее танковое сражение Второй мировой войны: на поле боя одновременно (!) находилось свыше 1200 танков и самоходных орудий»[137]. Такие же байки повторяются и в учебных пособиях для студентов высших учебных заведений[138].

На этом фоне и внутри страны, и за рубежом предпринимались попытки фальсифицировать историю ХХ века, заменить старые мифы на новые, использовать неоднозначность трактовки отдельных событий, в том числе и Курской битвы, как инструмент политической борьбы и влияния на подрастающее поколение.

Тем не менее коренные преобразования в общественно-политической жизни вызвали бурный интерес общества к своему прошлому. Благодаря произошедшим масштабным изменениям уже в конце 1990-х гг. начали появляться первые обнадёживающие результаты. Но по-настоящему процесс переосмысления истории Курской битвы и в среде отечественных исследователей, и всего нашего общества начался в первые несколько лет нового столетия. А его первое десятилетие стало наиболее плодотворным для историографии этого грандиозного события. Развернувшаяся в это время активная научно-исследовательская и издательская деятельность по масштабу и результатам не только сравнима с работой советских учёных 1960-х гг., но и в некотором отношении заметно опередила её. Выходившие в это время военно-исторические труды имели свои характерные особенности. В первую очередь следует отметить появление по-настоящему свободных от идеологических шор и с крупной базой документальных источников исследований, посвященных анализу сражения за Прохоровку.

Первое из них – «Прохоровка – взгляд через десятилетия»[139], было опубликовано в 2002 г. Во включённом в сборник очерке «Прохоровское сражение» путём сопоставления и анализа значительной базы рассекреченных документов из ЦАМО РФ, не публиковавшихся ранее воспоминаний участников сражения и трофейных документов впервые в деталях раскрывались планы противоборствующих сторон и ход боевых действий в районе станции с 10 по 16 июля 1943 г. На богатом фактическом материале было доказано, что, вопреки официальной точке зрения, в первый день контрудара войск Воронежского фронта в этом районе не было грандиозного встречного танкового сражения. Командование корпуса СС, опасаясь окружения боевой группы мд СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер», ещё 11 июля 1943 г. отдало приказ перейти её частям к временной обороне. В результате эсэсовцы встретили главные силы 5 гв. ТА плотным огнём с места и нанесли им очень большой урон. Гвардейцы не только не выполнили задачу дня, но и на некоторых участках оставили свои позиции под давлением неприятеля. Вместе с тем в очерке впервые было подробно описано игнорировавшееся советскими историками весь послевоенный период окружение 14–15 июля 1943 г. части сил 69 А в междуречье Липового и Северского Донца (южнее Прохоровки), проанализированы его причины и последствия, приведены данные о потерях стрелковых дивизий 48 ск в ходе боёв в этом районе и при их выходе из кольца[140]. В книге также впервые были опубликованы важные статистические данные по 5 гв. ТА: её численный состав на вечер 11 июля 1943 г., потери за 12 июля 1943 г. в бронетехнике и живой силе с разбивкой по частям и соединениям, собранные в документальных фондах всех её бригад и полков, хранившихся в ЦАМО РФ[141].

К этой же группе книг следует отнести и монографию Л.Н. Лопуховского «Прохоровка без грифа секретности. Битвы стальных гигантов», увидевшую свет в 2005 г. В ней проведён комплексный анализ боёв на прохоровском направлении. Введенные в научный оборот новые источники позволили автору предложить свое, обоснованное, видение ряда проблем. В частности, по-новому освещён такой важный и крайне трудный для исследования вопрос, как потери личного состава войск Воронежского фронта в ходе отражения наступления ГА «Юг» в рамках операции «Цитадель». Опираясь на подлинные документы, автор изучил и показал формы и методы, которыми пользовалось его командование для сокрытия высоких потерь в живой силе, понесенных во время Курской оборонительной операции.

Отмечая высокое качество проведенного автором исследования, его новизну и глубину проработки ключевых проблем, нельзя не отметить, что с рядом его суждений трудно согласиться. В частности, чрезмерно критичным и не всегда обоснованным представляется общий тон его оценок боевой работы старшего и высшего командного состава Воронежского фронта и её результатов. Особенно наглядно это прослеживается в отношении деятельности генерала армии Н.Ф. Ватутина и проводившейся им активной обороны на первом этапе Курской битвы. Так, Л.Н. Лопуховский, без должного анализа сил Центрального и Воронежского фронтов, утверждает, что в ходе контрудара 6 июля 1943 г. К.К. Рокоссовский, столкнувшись с превосходством вражеской бронетехники над нашей, начал якобы действовать более осторожно и взвешенно, чем Н.Ф. Ватутин[142]. Получив данные о высоких потерях бригад 16 тк, поддерживавшего пехоту 13 А уже во время первой атаки, командующий Центральным фронтом приказал «…подкрепить боевые порядки пехоты танками и зарыть их в землю для ведения огня с места. Использование танков для контратак разрешалось только против пехоты, а также лёгких танков врага. И только при условии, когда боевые порядки гитлеровцев будут расстроены огнём»[143].

Бесспорно, решение К.К. Рокоссовского в той ситуации было правильным и взвешенным. Но нельзя забывать, что он располагал всеми возможностями для его реализации. Он имел значительно больше ствольной артиллерии и миномётов, чем его сосед, Н.Ф. Ватутин. Поэтому каждый из командующих держал оборону лишь силами и средствами, что выделила Ставка, а не теми, которые были необходимы для этого. Что же касается конкретного случая с 16 тк, то документы свидетельствуют: получив приказ о запрете проводить танковые контратаки, командующий 13 А генерал-лейтенант Н.И. Пухов передал командиру 17 гв. ск генерал-майору А.Л. Бондареву 1 гв. ад, 378 иптап и 237 тп НПП. Имея столь мощный огневой «щит», комкор был в состоянии удерживать рубеж и без активной поддержки бронетехники.

Трудно согласиться и с критикой Л.Н. Лопуховским решения Н.Ф. Ватутина по применению танковых соединений 8 июля 1943 г. на прохоровском направлении. «Контрудар, проведённый 8 июля 1943 г. силами пяти танковых корпусов, не считая стрелковых дивизий на фронте до 50 км, не достиг своей цели, – утверждает он. – Хотя только в четырёх танковых корпусах (2 гв., 5 гв., 2 и 10 тк) насчитывалось около 600 боеготовых танков и САУ»[144].

Действительно, если подходить формально к выполнению стоявших задач, контрудар оказался неудачным. Боевой клин ГА «Юг» (ударные корпуса 4 ТА) не был разгромлен, и ни одну часть, не говоря уже о целых соединениях, генерал Г. Гот не снял с обоянского направления для усиления прохоровского, чего и добивалось советское командование. Но это была лишь часть задач. В обстановке, когда немцы ещё владели инициативой, а достаточных сил для удержания их в системе второй армейской полосы было недостаточно, контрудар оставался единственной возможностью противодействовать 4 ТА одновременно на двух направлениях. 8 июля Н.Ф. Ватутину удалось сделать главное – попытка Гота прорваться к пойме р. Псёл и окружить силы 1 ТА и 6 гв. А на смежных флангах 48 и 2 тк СС провалилась. Противник не только не смял 31 тк 1 ТА, но, благодаря устойчивой обороне, в которой контрудар стал важнейшим элементом, корпус СС был вынужден оставить уже занятые им населенные пункты Весёлый, Рыльский, Малые Маячки, Грезное (Грязное) и отойти на прежние позиции. А 48 тк так и не смог ликвидировать угрозу из излучины Пены на своём глубоком левом фланге.

Вместе с тем, как свидетельствуют трофейные документы, удары танковых соединений западнее Прохоровки имели и более значительные последствия. Именно после того как 8 июля советская сторона бросила здесь в бой свежие подвижные резервы, Г. Гот и Э. фон Манштейн более серьёзно отнеслись к ситуации на флангах 4 ТА. Было решено: с 10 июля прекратить наступление на север и северо-восток и развернуть 48 тк на запад и юго-запад (в излучину р. Пена), а 2 тк СС полностью нацелить на захват Прохоровки и прилегающих к ней территорий (высот)[145]. Можно ли считать неудачным контрудар, если враг не только не смог провести запланированное оперативное окружение войск фронта, но и оставил уже захваченную территорию, да к тому же кардинально поменял планы, нацелив свои соединения не на дальнейший прорыв, а на выполнение тактических задач: ликвидацию фланговой угрозы? Ответ очевиден – конечно, нет.

Учитывая, что мне довелось быть причастным к появлению монографии Л.Н. Лопуховского, вкратце остановлюсь на предыстории её создания. После выхода из печати книги «Прохоровка – взгляд через десятилетия», при подготовке которой Лев Николаевич выступал военным консультантом и одновременно редактором, а я – автором текста очерка «Прохоровское сражение» и информационных таблиц, мы решили продолжить совместную работу. И опубликовали сжатый вариант очерка в журнале «Военно-исторический архив»[146], а затем приступили к новой книге как соавторы. Предполагалось, что её основу составит всё тот же текст очерка из книги «Прохоровка – взгляд через десятилетия», который будет дополнен кратким описанием общего хода боёв на обоянском направлении 5—16 июля 1943 г. и анализом потерь фронтов в ходе оборонительной фазы Курской битвы.

Однако начавшаяся работа показала, что тема Прохоровки, как самостоятельного сражения, уже подготовленным материалом исчерпана. Для того чтобы двигаться дальше, детально разобраться в планах противоборствующих сторон на лето 1943 г. и, главное, всесторонне оценить процесс их реализации, достигнутые результаты, следует столь же подробно выстроить и проанализировать ход боёв на обоянском и корочанском направлениях. А в перспективе провести исследование сражений и в полосе Центрального фронта. Это требовало значительного времени, сил и, естественно, не позволило бы отвлекаться на другие проекты. Решение напрашивалось само собой: я оставил работу над совместным с Л.Н. Лопуховским изданием, продолжив разработку темы Курской битвы по своему плану. В результате с 2005 по 2009 г. были опубликованы четыре моих монографии[147], в которых в полной мере реализован замысел комплексного исследования отражения войсками Воронежского фронта удара ГА «Юг» на Курск.

Удалось выполнить задуманное и моему бывшему соавтору. Его труд о Прохоровке не только явился примером качественной научной литературы, но и достойным вкладом в дело сохранения памяти о ключевой роли советского народа в разгроме фашизма. Я рад, что, как отметил Лев Николаевич во вступительной статье к своей книге, при работе над ней он широко использовал в том числе и мои наработки. Думаю, каждому из исследователей приятно осознавать, что результаты его труда востребованы не только широкой читательской аудиторией, но и коллегами-историками.

Важной особенностью отечественной историографии первого десятилетия нового века стало продолжение публикации архивных боевых документов. В этой связи следует упомянуть двухтомник авторского коллектива под руководством В.А. Жилина «Курская битва. Хроника, факты, люди»[148], в котором, помимо иного справочного материала, включены оперативные сводки Генерального штаба РККА и разведсводки штаба ГА «Центр» (извлечение из этих документов) с 5 июля по 23 августа 1943 г. Это был первый после 1967 г. объёмный массив трофейных документов, опубликованный в нашей стране в открытой печати. Причём следует особенно подчеркнуть, что если в сборник «Совершенно секретно! Только для командования!» были включены материалы, касавшиеся лишь планирования «Цитадели», то в двухтомном издании, во-первых, документов значительно больше, во-вторых, в хронологической последовательности выстроены материалы одного из двух стратегических объединений вермахта группы Клюге, которое непосредственно участвовало в её реализации, а затем вело оборонительные бои в Орловской дуге. Ценность этих документов в том, что российские читатели, прежде всего ученые, могли увидеть те события глазами командования противника, познакомиться с его оценками как общего хода наступления, так и отдельных сражений и боёв, понять их характер, причины наших успехов и неудач вермахта на отдельных направлениях.

Немалый интерес представляют и другие материалы сборника, относящиеся ко второму периоду Курской битвы, в частности «Боевой отчёт командования 2-й танковой и 9-й армии вермахта о боях на Курской дуге за период с 5 июля по 18 августа 1943 г.»[149]. В нём не только дан общий обзор боевых действий в рамках «Цитадели», но значительно подробнее изложены события орловской операции противника, решения и мотивы его командования в этот период. Следует обратить внимание и еще на один, безусловно, интересный документ – «Обзор политико-морального состояния немецко-фашистских войск, действовавших перед фронтом 5 гв. ТА в период августовских боёв 1943 г.»[150]. Значительный по объёму, очень информативный, с большим числом цитат из боевых и трофейных документов, он наглядно демонстрирует тяжелое состояние войск вермахта после неудавшегося наступления, раскрывает формы и методы, которые использовало, в частности, командование ГА «Юг», чтобы скрыть упадок боевого духа войск. Выход в свет этого издания стал важным шагом на пути дальнейшего изучения тех событий.

Недавно рассекреченные трофейные и советские документы в это время печатались и в отдельных номерах «Военно-исторического журнала». Наиболее интересными и важными для исследователей Курской битвы стали публикации отчёта 19-й немецкой танковой дивизии об участии её в «Цитадели»[151] и донесение Н.С. Хрущёва о бое 12 июля 1943 г. под Прохоровкой на имя И.В. Сталина[152]. Подобные материалы продолжали печататься в этом издании и в дальнейшем, в начале второго десятилетия текущего века. Среди них в первую очередь следует упомянуть работы С.А. Кузяевой «Безобразие, а не наступление. Приказывают мне гнать пехоту на танки противника. Я уже потерял целый полк»[153] и Ю.А. Бахурина «Наковальня» Главного бронетанкового управления Красной армии»[154].

Вместе с тем в это время появляется литература нового типа для нашей страны. Это сборники и информационно-справочные издания, в основу которых были положены данные из закрытого фонда ЦАМО РФ личных дел командно-начальствующего состава РККА[155] и рассекреченные документы штаба бронетанковых и механизированных войск РККА[156], а также материалы отделов и управлений контрразведки «Смерш» фронтов и армий периода Курской битвы, хранящиеся в ЦА ФСБ[157]. Они не только существенно расширили источниковую базу, дали возможность уточнить ряд важных деталей, особенно относящихся к трагическим для нас моментам битвы, но и, что более важно, позволили начать разработку целого поднаправления в истории событий под Курском, освещающего уровень профессионализма и боевую деятельность старшего и высшего командного звена действующей армии. Для такого рода исследований также ценной явилась книга В. Жилина «Танкисты-Герои 1943–1945 гг.», вышедшая в 2008 г. В ней на новом, документальном материале достаточно откровенно, в деталях описан боевой путь ряда командующих танковыми армиями и командиров подвижных соединений, активно участвовавших в Курской битве: С.И. Богданова, М.Е. Катукова, П.С. Рыбалко, А.Г. Кравченко и ряд других.

Но с сожалением следует признать, что в это время прямой зависимости качества и количества появлявшихся изданий от числа опубликованных новых архивных материалов не прослеживалось. Если в 1960-е гг. цитаты из новых, только введенных в научный оборот документов и их комментарии уже через полгода, а иногда и раньше можно было встретить в книгах и статьях советских историков, то в конце 1990-х – начале 2000-х гг. такой оперативности можно было только позавидовать. Это свидетельствовало о неготовности наших современников к кропотливой аналитической работе с архивным материалом и о недооценке современным поколением отечественных историков важности изучения подлинных документальных источников по истории Великой Отечественной войны.

Следует отметить, что в настоящее время большая и продуктивная работа по изучению Курской битвы ведётся в регионах. Её качество относительно прежних лет существенно выросло. Особенно хочу отметить активную деятельность курских учёных-историков[158]. Так, в докторской диссертации и публикациях[159] К.В. Яценко комплексному изучению были подвергнуты основные направления деятельности органов власти Центрально-Черноземного региона по организации вооруженной борьбы с противником, в том числе оказанию помощи Красной армии в строительстве оборонительных сооружений весной 1943 г., обеспечению безопасности тыла войск фронтов, оборонявших Курский выступ. В исследованиях доктора исторических наук В.В. Коровина проанализирован процесс организации сопротивления на временно оккупированной территории Центрального Черноземья, уделено существенное внимание мероприятиям по подготовке партизанской борьбы в Курской области накануне и в период битвы.

В то же время на региональном уровне по-прежнему не прекращаются попытки мифологизации отдельных боёв и сражений лета 1943 г. Наглядным примером может служить двухтомник доктора исторических наук Е.Е. Щекотихина «Орловская битва – два года: факты, статистика, анализ». Наряду с желанием отдать дань памяти погибшим, разобраться в том, что в действительности происходило в годы минувшей войны на территории Орловской области, автор поставил перед собой, мягко говоря, неподъёмную с точки зрения исторической науки задачу, которая определена уже самим названием книги. Он попытался доказать, что боевые действия на Орловщине и в соседних с ней областях в первые два года войны – это не цепь самостоятельных операций, которые были призваны решать оперативно-тактические и стратегические задачи, возникшие на момент их проведения, а «единое непрерывное сражение – Орловская битва, включавшая в себя тесное взаимодействие операций как оборонительного, так и наступательного характера»[160]. Те, кто знаком с ходом боёв на центральном участке советско-германского фронта, в том числе и в период Курской битвы, прекрасно поймут – оценка весьма спорная. Кроме того, в книге делается ещё один парадоксальный вывод: «…Великая Отечественная война, как и Вторая мировая, достигли своей кульминации не просто в сражениях на Орловско-Курской дуге, а в Орловской стратегической наступательной операции «Кутузов»[161]. Вот так! Как будто и не было 49 суток напряжённейших и кровопролитнейших сражений под Белгородом и Харьковом. Несколькими строчками автор перечёркивает усилия и жертвы сразу трёх фронтов – Воронежского, Степного и Юго-Западного в борьбе с наиболее мощной вражеской группировкой (ГА «Юг») из тех двух, что были сосредоточены у Курской дуги. Подобные оценки трудно сочетаются с исторической правдой.

Откровенные преувеличения и натяжки в работе Е.Е. Щекотихина на этом не заканчиваются. Например, пытаясь придать масштабность боевым действиям на бориловском направлении в конце июля 1943 г., при вводе в бой 4 гв. ТА и двух танковых корпусов, автор не просто ставит их в один ряд с событиями под Прохоровкой, которые и по значимости, и по количеству привлекавшихся сил были более масштабными, но и демонстрирует удивительную для исследователя Курской битвы неосведомленность о том, что же в действительности происходило у станции. «В отличие от Прохоровского сражения, – утверждает Е.Е. Щекотихин, – которое длилось всего один день (12 июля) и на трёх направлениях, Бориловское сражение проходило на одном направлении, в полосе фронта шириною до 15 километров, несколько суток и в два этапа»[162]. Сравнивая эти два события, автор недостаточно глубоко проработал историографию о Прохоровке. Именно поэтому его выводы выглядят неубедительными. Как свидетельствуют архивные источники противоборствующих сторон, сражение под Прохоровкой длилось семь суток и не на трёх направлениях, а непосредственно у железнодорожной станции на участке около 35 км (по начертанию переднего края фронта). В нём принимало участие три советские армии, в том числе одна танковая, и два отдельных танковых корпуса. В общей сложности группировка войск с нашей стороны достигала более 100 000 человек и около 1000 танков. Причём основные силы бронетехники, четыре танковых корпуса, 12 июля 1943 г. были развёрнуты на узком участке протяжённостью до 16 км.

Значительный объём собранного материала и степень доктора наук не позволяют назвать утверждения Е.Е. Щекотихина искренним заблуждением. Об этом же свидетельствуют и его последующие работы, например книга «Крупнейшее танковое сражение Великой Отечественной войны», в которой утверждается, что битва за Орёл – решающая битва лета 1943 г.[163] А также его активная деятельность по внедрению в общественное сознание нового мифа о «Битве на Соборовом поле», которая якобы развернулась на Орловщине в рамках всё той же Курской битвы[164]. Даже непрофессионал без труда поймет: битвы в битве не бывает. Возникает ощущение, что автор не занимается научным исследованием проблемы, а пытается реанимировать застарелый спор между региональными историками о том, где же произошёл перелом в Курской битве – под Орлом или Белгородом. Это не анализ проблемы по существу, а попытка «потянуть одеяло на себя», придав событиям, проходившим на той или иной территории, особый масштаб и значимость без учёта исторических реалий.

Трудно не согласиться с Е.Е. Щекотихиным, когда он пишет: «И сегодня имеются политические силы в обществе, для которых легенды и мифы важнее установленной истины»[165]. Однако его личная позиция вызывает двойственное чувство. Во вступительной статье его книги читаем: «Передо мной стояла задача бережно обращаться с подлинными фактами реалий войны, а не с мифами, достичь полноты и ясности в вопросах поставленной для исследования проблемы и донести её до потомков. Это решение возможно в тех случаях, когда разум и воля руководствуются трезвой, непредвзятой оценкой неоспоримо установленных исторических фактов»[166]. Безусловно, в его труде прослеживается стремление придерживаться заявленных принципов, но в то же время делается и недвусмысленная попытка создать новые легенды. Мне доводилось не раз лично встречаться с Егором Егоровичем, и я просил его разъяснить свою позицию по указанным выше проблемам, но ни разу не получил от него ясного и обоснованного ответа. Я намеренно уделил столько внимания рассмотрению изданий Е.Е. Щекотихина. К сожалению, это не свидетельство их научной значимости и большого вклада автора в изучение истории Курской битвы. А лишь потому, что считаю: в обозримом будущем мы станем свидетелями того, как озвученные Егором Егоровичем мифы постепенно станут воплощаться в реальные дела. Ибо многие сегодня в нашей стране ошибочно полагают, что мифологизация прошлого – это именно тот метод, который консолидирует общество и поможет в воспитании патриотических чувств подрастающего поколения.

Подводя некоторые итоги современного этапа историографии, отмечу его главные черты. Во-первых, в настоящее время изучение событий лета 1943 г. под Курском, и особенно сражений в полосе Воронежского фронта, идёт активно. На основе широкой базы источников из российских и зарубежных архивов уже в основном реконструирован ход боевых действий в районе Белгорода в рамках Курской оборонительной операции.

Во-вторых, благодаря рассекреченным документальным фондам Воронежского и Степного фронтов в ЦАМО РФ отечественными исследователями развеяны ряд мифов (в том числе и самый масштабный из них о событиях под Прохоровкой), определены потери войск Воронежского и Степного фронтов на первом этапе Курской битвы и выявлен механизм сокрытия этих данных их военными советами. Результаты этой работы нашли своё отражение в ряде монографий, изданных на русском и английском языках[167].

В-третьих, достаточно подробно освещены боевые действия на «забытых» ранее направлениях (например, на корочанском, полоса наступления АГ «Кемпф»). Кроме того, уже появились новые интересные публикации о предпосылках и подготовке Курской битвы[168], а также о её итогах.

В-чётвертых, начата работа исследователей по новому направлению в истории битвы под Курском, освещающему уровень профессиональной подготовки и деятельности высшего комсостава Красной армии по управлению войсками в ходе летних боёв 1943 г.

В-пятых, серьёзные изменения, происшедшие за минувшие 20 лет в области изучения Курской битвы (рассекречивание архивов, появление фундаментальных монографий и т. д.), а также издание трудов российских ученых за рубежом по данной проблематике, судя по некоторым отзывам в печати, начали оказывать положительное влияние на западную аудиторию всех, кто интересуется проблемами Второй мировой войны. «Курская битва, – пишет американский исследователь Д. Шоуолтер, – породила большое количество воспоминаний и толкований. Возникли сразу две основные линии повествования. Немецкая версия живописует героическую битву, лишившую советских захватчиков их значительного превосходства, кульминационным моментом которой стал разгром танковым корпусом СС 5-й гв. танковой армии под Прохоровкой – победе помешали только нерешительность Гитлера и его желание контролировать ход битвы даже в мелочах. В советской версии, напротив, атака немецкой стороны сначала натолкнулась на созданную на основе точных расчётов и отважно обороняемую систему укреплений, а затем была отброшена ударом наступающей 5 гв. ТА в районе Прохоровки.

Упомянутые противоречия между этими двумя стереотипными версиями развития событий до недавнего времени усугублялись фактической немецкой монополией НАТО, что касается повествования о событиях на Восточном фронте. Стремление СССР жёстко определять рамки, в которых должна была отображаться история Великой Отечественной войны, дополнялось неодобрительным отношением к воспоминаниям и мемуарам любого рода, независимо от того, принадлежали они простым людям или маршалам Советского Союза. Упростившийся в постсоветский период доступ к архивам, мемуарам и полям сражений, сопровождаемый успехами в сфере немецкой историографии, сделанными после объединения Германии, позволил оживить и даже революционизировать научную и популярную литературу о Курской битве и обо всем, что с ней связано»[169].

В-шестых, в то же время в отечественной историографии по-прежнему существует перекос в изучении плана отражения немецкого наступления в рамках операции «Цитадель» войсками Центрального фронта и его реализации. Нет достойного исследования крупных сражений за Поныри и на ольховатском направлении.

И в завершение, наряду с прежними отрицательными тенденциями сегодня, к сожалению, наметился целый ряд новых, которые быстро развиваются. За истекшие годы в России так и не был подготовлен фундаментальный труд, освещавший бы весь период Курской битвы с учётом новых подходов и возможностей сегодняшнего времени. Вместе с тем примерно с 2010 г. четко обозначился процесс свертывания научных исследований по данной проблематике с использованием архивных источников. В массовой исторической литературе по этой тематике развивается тенденция к снижению качественного уровня работ, заметен существенный рост безосновательных суждений и надуманных проблем. Особенно этим грешат книги, печатающиеся областными и республиканскими издательствами. Причина не только в отсутствии необходимых источников, что тоже имеет место. Главное в другом: работать в военных архивах дело дорогостоящее, трудоёмкое и кропотливое, не каждому по плечу. Поэтому часто отечественные авторы, к сожалению, идут по проторенной дорожке, комментируют уже опубликованные факты без должного изучения ситуации на фронтах и имеющиеся материалы. В результате создаются теперь уже новые легенды и мифы Огненной дуги.

В отечественной историографии под влиянием книг военных историков[170] и мемуаров выдающиеся советских полководцев[171] прочно закрепилась точка зрения о том, что ключевая операция вермахта в его летней кампании 1943 г. – «Цитадель» (удар на Курск) планировалась в качестве реванша за поражение на Волге. Однако архивные материалы, ставшие сегодня доступными для изучения, её не подтверждают. Наглядным примером этому служит группа документов, обнаруженных нами в Федеральном архиве ФРГ, которые публикуются ниже. Это два письма фельдмаршала Э. фон Манштейна, командующего группой армий «Юг», в адрес Гитлера от 3 февраля (док. № 1) и 8 марта 1943 г. (док. № 4), протоколы двух совещаний, проведённых Гитлером 18 февраля (док. № 2) и 10 марта 1943 г. (док. № 3) в г. Запорожье с командованием сухопутных сил вермахта и ГА «Юг», а также две стенограммы переговоров 10 марта 1943 г. командующего ГА «Центр» фельдмаршала Г. фон Клюге[172] с командующим 2-й танковой армией генерал-полковником Р. Шмидтом[173] и письмо последнего от 10 марта 1943 г. с оценкой обсуждавшихся вопросов и предложением окружить советские войска в районе Курска.

Анализ этих материалов свидетельствует, что уже в конце зимы 1943 г. военно-политическое руководство Германии было не в состоянии организовать наступление, которое по своему размаху и предполагаемым результатам могло хотя бы приблизиться к событиям в районе Сталинграда. Однако это не значит, что удар на Курск (и окружение двух советских фронтов западнее его) планировался как частная операция. Его замысел, а затем и план родился спонтанно, как реакция на оглушительный провал вермахта в конце 1942 – начале 1943 г. и возникшие в результате этого крупные проблемы, но масштаб задач, которые представило решить германским армиям в ходе него, был очень большой. Фактически операция «Цитадель» задумывалась как главное средство стабилизации всего советско-германского фронта, который зашатался после разгрома на Волге, а силы, собранные Берлином для неё, – предельно возможные в тех условиях.

К началу 1943 г. Германия, после полутора лет противостояния с СССР вошла в стадию глубокого кризиса. Советский Союз, несмотря на масштабные поражения Красной армии и крупные потери первого года войны, устоял. Он сохранил свои вооружённые силы, успешно эвакуировал на Восток и развернул там значительную часть военной промышленности. К началу 1943 г. выпуск её продукции шёл не просто по нарастающей, а очень высокими темпами. В то время как вермахту не удалось достичь главной цели генерального наступления 1942 г. – отсечение центра СССР от южных областей и нефтепромыслов Кавказа, а его мощнейшая группировка войск под командованием фельдмаршала Ф. Паулюса[174] потерпела оглушительное поражение. В Сталинградском котле были уничтожены один армейский и пять корпусных штабов, двадцать пехотных, егерских, моторизованных и танковых дивизий. С момента окружения этой группировки (24 ноября 1942 г.) и до полного уничтожения (2 февраля 1943 г.) только 6-я армия, лишилась 209 500 военнослужащих. В плен попали один фельдмаршал, 24 генерала и около 2500 офицеров[175]. Кроме того, вне котла, были уничтожены 6 дивизий[176].

В январе, когда ещё продолжалось уничтожение окружённых сил, войска Красной армии, овладев стратегической инициативой, перешли в масштабное наступление и к 9 февраля 1943 г. отбросили неприятеля от Волги и предгорий Кавказа до линии Мало-Архангельск – Курск – Белгород. Оставленная вермахтом территория была не только огромной, но и очень важной в экономическом отношении. Уже с середины 1942 г. к её освоению активно приступили тыловые службы армии и министерств Рейха. Вместе с тем в этот момент нависла угроза потери Донецкого угольного бассейна и Никопольских рудников, важнейших, по оценкам германских экономистов и представителей военной промышленности, для экономики воюющей Германии.

К завершению зимней кампании 1942/43 г. потери её вооружённых сил в личном составе и технике оказались очень существенными. Только с 1 октября 1942 по 31 марта 1943 г. в боях на территории СССР сухопутные соединения вермахта лишились убитыми, без вести пропавшими, ранеными и больными 1,3 млн человек, а на фронт (за этот же период) удалось направить лишь 1,1 млн человек, т. е. 84 % от убыли[177]. Кроме того, большой урон был нанесён войскам сателлитов Германии (Венгрии, Румынии, Италии, Испании), участвовавшим в боях на советско-германском фронте. За этот же период они лишились 800 000 военнослужащих[178]. На 1 апреля 1943 г. в боевых соединениях четырех германских групп армий, действовавших на Востоке, числилось 2 732 000 человек[179]. Это существенно меньше тех сил, которые перешли границу СССР 22 июня 1941 г., хотя в этот момент протяжённость фронта составляла 2100 км.

Очень большого числа танков и штурмовых орудий лишились германские подвижные соединения, сыгравшие ключевую роль в достижении побед на первом этапе войны. Напомню, в момент вторжения группировка вермахта имела у границ СССР 19 полнокровных танковых дивизий, в которых насчитывалось 3300 танков. 1 апреля 1943 г. в войсках на Востоке числилось всего 1336 танков, из которых исправных было меньше половины – 612. Причём 66 % этой бронетехники находилось в составе ГА «Юг», т. к. для проведения февральского контрудара на Украине уже тогда свободных сил (резервов) было крайне мало, поэтом Берлину пришлось использовать практически все боеспособные подвижные резервы для её усиления. А после его завершения эта техника осталась в ГА «Юг» для операции «Цитадель». В остальных же трех группах армий её было крайне мало. Например, ГА «Центр», удерживавшая самый большой участок советско-германского фронта, протяженностью более 1100 км, в этот момент располагала лишь 396 танками, из них на ходу – 181. В двух других группах остались фактически крохи: в ГА «А» числилось всего 43, в строю – 35, в ГА «Север» – 10 (7)[180].

Вместе с тем вермахт начал постепенно лишаться и ещё одного важного преимущества над Красной армией – высокой мобильности, во многом обеспечивавшей успех в боях. Так, с середины июня 1941 г. и по январь 1943 г. было потеряно более 50 % из почти 500 000 единиц колесного автотранспорта, с которыми его войска начали войну. Только на сталинградском направлении с августа 1942 по январь 1943 г. советскими войсками было уничтожено или захвачено около 75 000 автомашин[181].

С начала Второй мировой войны поражение вооружённых сил Германии на Волге стало первым такого масштаба, и оно фактически стало предтечей их провала на Курской дуге. В связи с этим её политическое руководство испытало настоящий шок. «Мы были потрясены исходом Сталинградской битвы, – вспоминал министр вооружения и военного производства А. Шпеер[182], – и поразила нас даже не столько трагическая участь солдат 6-й армии, сколько тот факт, что Гитлер, обладая такой огромной властью, не смог предотвратить катастрофу. Ведь до этого все неудачи компенсировались победами, заставлявшими сразу же забыть о понесённых потерях. На этот раз впервые ничего подобного не предвиделось»[183].

Разгром группировки Паулюса стал потрясением не только для правящей элиты Рейха, он нанес сильный удар по вере германского солдата, в котором до этого настойчиво культивировалась психология победителя. Командовавший в то время 17-м армейским корпусом ГА «Дон» (затем ГА «Юг») генерал Д. фон Хольтиц[184] писал: «Каждый вплоть до младшего офицера, даже рядовых солдат начал понимать очевидное: эту войну нельзя дальше вести такими методами. До сих пор немецкий солдат подчинялся своему командованию и его планам. Он полагался на своих начальников, верил в них и в свое превосходство над противником. Когда в Сталинграде военная удача изменила нам, эта вера у большого числа солдат и офицеров всех званий и родов войск рухнула»[185].

Восстановление утраченного потенциала вооруженных сил требовало усиленной работы промышленности и поступления дешевой рабочей силы, но и здесь возникли серьёзные проблемы. С 14 по 24 января 1943 г. в марокканском городе Касабланка прошла встреча президента США Ф. Рузвельта и премьер-министра Великобритании У. Черчилля, на которой было принято решение: усилить бомбардировку территории Германии, чтобы подорвать её экономический потенциал, оказать психологическое давление на население и тем самым добиться капитуляции. В конце января союзное командование объявило, что на данный момент воздушные операции являются для них главной формой ведения войны с Германией. Массированные удары начали наноситься и по промышленным объектам, и по жилым кварталам городов. До этого воздушные налёты на территорию Рейха проводила лишь авиация Англии и эпизодически СССР, теперь к ним подключились ВВС США.

Вместе с тем сложная ситуация сложилась и с рабочей силой. Поток трудовых ресурсов с Востока, особенно квалифицированных, так необходимых для военно-промышленного комплекса, начал иссякать уже осенью 1942 г. Советское командование уже не допускало огромных котлов, подобно тем, что были в 1941 – весной 1942 г., а с оккупированных территорий значительная часть молодежи и специалистов была вывезена в Рейх. Остались лишь те, кто обеспечивал функционирование хозяйства в тыловых районах действующей армии. По свидетельству А. Шпеера, к началу апреля 1943 г. во всех отраслях экономики дефицит составлял 2 100 000 человек[186]. Для сравнения, в течение 1943 г. в Германии было использовано до 6 300 000 пленных и иностранных рабочих[187].

В январе 1943 г., сразу за начавшимся масштабным наступлением Красной армии, резко обострилась обстановка в Северной Африке. Командующий германо-итальянской группировкой фельдмаршал Э. Роммель[188] был вынужден оставить ливийский г. Триполи и отойти на «линию Марета», проходившую вдоль границы Ливии и Туниса. Это не только существенно ухудшило положение его войск, но и нанесло болезненный удар по важным интересам и престижу Италии, она лишилась колонии в Африке.

Если даже судить только по известным заявлениям Гитлера, сделанным им на относительно большую аудиторию, то очевидно, что в это время он вполне адекватно оценивал сложившееся положение. Например, на совещании 10 января 1943 г. он заявил, что после Сталинграда «речь идет о борьбе за существование, а не о войне за овладение территорией», а 1 февраля эту мысль детализировал: «Я могу сказать одно: возможность окончания войны на Востоке по средствам наступления более не существует»[189]. И тем не менее некоторые участники тех событий утверждают, что он не мог смириться и просто уступить инициативу советской стороне. Поэтому даже после 4 февраля 1943 г., когда группировка Паулюса перестала существовать, он попытался навязать свою волю, для этого начал искать варианты проведения крупномасштабного наступления, с ограниченными целями[190].

Однако такую оценку, хотя и достаточно распространённую в зарубежной исторической литературе, нельзя считать серьезной. При принятии столь важного решения только личные желания даже такого диктатора, как Гитлер, не имели определяющего значения. На планирование летней (или зимней) кампании воюющей страны, как правило, влияние оказывали более значимые, а главное, объективные факторы. В этот момент для военно-политического руководства Германии таковыми стали: дефицит ресурсов, в том числе войск, и ясное осознание очевидного факта, что победа в войне недостижима и вести её, так как это происходило в течение минувших полутора лет, невозможно. В обстановке, когда СССР имел превосходство в силах и ресурсах, да к тому же располагал поддержкой таких индустриально развитых держав, как США и Англия, заставить его решиться хотя бы на временное перемирие была одна возможность – существенно измотать и обескровить Красную армию в кратчайший срок. Однако после Сталинграда этот вариант всерьёз рассматривать было уже трудно, если только от безысходности, но именно он и привлек внимание Гитлера. Вот как об этом писал генерал пехоты К. фон Типельскирх[191], бывший в то время командиром 12 ак ГА «Центр»: «Истекший год в равной степени отчетливо показал как возросшую гибкость русского командования в решении оперативных задач, так и по-прежнему значительное тактическое превосходство немецких войск на поле боя, если на решающий успех наступления на Востоке нельзя было рассчитывать, то напрашивалось решение придать войне оборонительный характер. Немецкая оборона проходила в глубине вражеской территории, и в её тылу имелось достаточно пространства, чтобы там, где это было выгодно, в упорных оборонительных сражениях, а на других участках (особенно, если грозил прорыв русских войск) эластичным отходом и последующими внезапными контрударами ослаблять наступательную мощь русских и изматывать их»[192].

Командование сухопутных войск выработку общего замысла летней кампании начало в феврале 1943 г. Кроме того, бывший начальник штаба ГА «Юг» генерал пехоты Т. Буссе[193] утверждал, что в это время и Гитлер, и ОКХ, и руководство группами армий считали 1943 г. последним, когда Германия будет вести активные боевые действия лишь с Советским Союзом. Поэтому, по их мнению, было необходимо во что бы то ни стало стабилизировать оборону на Востоке[194] и тем самым развязать себе руки для отражения возможного удара в Европе. Как вспоминал фельдмаршал Э. фон Манштейн[195], различия были лишь в способах решения этой задачи: ждать сразу после завершения распутицы общего наступления Красной армии, чтобы сорвать его, нанеся её войскам большие потери, а затем перейти в контрнаступление или ударить первыми[196]. Однако, как свидетельствуют документы, обнаруженные в Федеральном архиве ФРГ, в подходе к планированию боевых действий весной – летом 1943 г. у ключевых фигур в командовании вермахта было ещё несколько принципиальных расхождений.

Из четырех командующих группами армий именно Э. фон Манштейн и его штаб первыми включились в процесс обсуждения летней кампании. Причина этому была объективная – тяжелейшая ситуация на юго-западном направлении, после перехода в январе 1943 г. советских войск в наступление от Дона и Волги на запад. Под давлением сложившихся обстоятельств фельдмаршал начал активно предлагать Берлину способы стабилизации фронта в полосе своей группы, а учитывая большой масштаб проблемы и время (конец зимы), его размышления напрямую касались и плана весенне-летней кампании. Он считал, что главной целью вермахта в ближайшие месяцы должно было стать истощение сил Красной армии в центре и на юго-западе путем проведения гибкой обороны. К завершению зимней кампании ГА «Юг» удерживала полосу фронта протяжённостью 650 км довольно скромными силами – лишь 24 пехотными и 13 танковыми и моторизованными дивизиями[197], не имея резервов. Поэтому, как вспоминал позже фельдмаршал, «мы должны были…, привести в действие факторы, которые давали нам преимущество перед противником, более искусное руководство войсками, высокие боевые качества войск, большую подвижность наших войск»[198].

Впервые идею провести весной – летом 1943 г. крупную операцию с применением гибкой обороны для нанесения больших потерь советским войскам на юге он выдвинул 3 февраля 1943 г. в письме[199] начальнику штаба ОКХ генерал-полковнику К. Цейтцлеру[200], которое имело пометку – «Для доклада фюреру» (док. № 1). В нем фельдмаршал, анализируя сложившуюся обстановку, предлагал: отвести с боями правый фланг своей группы до линии Мелитополь – Днепропетровск и занять там оборону, а на её левом (северном) крыле сформировать ударную группировку. Он считал, что советские соединения начнут преследование отходящих сил группы армий, но прочная оборона у р. Днепр скуёт их, а группировка левого крыла мощным ударом на восток сначала рассечет их фронт, а затем, повернув на юго-запад, в направлении побережья Азовского моря, отрежет передовые советские соединения от основных сил[201]. В результате в этом районе Красная армия понесёт существенные потери и фронт стабилизируется. По мнению фельдмаршала, для реализации этого замысла было необходимо предварительно решить три задачи: войскам ГА «Юг» оставить Донбасс, существенно пополнить их и надежно удерживать район Орел – Курск или в крайнем случае Орел – Льгов.

Это предложение основательно прорабатывалось в Берлине[202], т. к. К. Цейтцлер тоже некоторое время склонялся к гибкой обороне. Он выдвигал идею укрепления рубежа рек Западная Двина – Березина – Днепр (так называемый «Восточный вал») и использования его в качестве опоры при ведении гибкой обороны. Согласно воспоминаний некоторых офицеров штаба ГА «Центр», с похожим предложением (отвести свои войска от Орла к Днепру и Сожи на линию Киев – Гомель – Орша – Невель) выступал и фельдмаршал Г. фон Клюге[203]. Однако и предложение Э. фон Манштейна, и другие, похожие варианты проведения летней кампании быстро потеряли свою актуальность. 9 февраля войска Красной армии полностью освободили Курск и Белгород, 16 февраля – Харьков и продолжили наступление на запад, а 3 марта германские соединения были выбиты из Льгова. Но затем ситуация изменилась, Воронежский фронт оставил 11 марта Харьков, а 18-го – Белгород. К 25 марта командованию Красной армии обстановку здесь удалось стабилизировать, и в центре советско-германского фронта, западнее Курска, образовался огромный выступ, примерно 600 км по фронту с севера на юг.

Результаты анализа и обсуждения оперативной обстановки, собственных возможностей и разведданных о состоянии Красной армии, которые проводились ОКХ в феврале – первой декаде марте, показывали, что теперь наиболее благоприятные условия для наступательной операции складывались в районе Курска. Во-первых, этот дугообразный выступ разорвал коммуникации двух основных групп армий «Центр» и «Юг», осложнив им переброску сил и средств. Во-вторых, он нависал над их флангами и был удобным местом для нанесения удара советскими войсками из самой дуги по их флангам. В-третьих, кроме планирования непосредственно наступательной операции и пополнения войск, находящихся в этом районе (что и так было необходимо делать), других материальных затрат и времени пока не просматривалось.

Гитлер, поручив ОКХ разработку замысла кампании, тем не менее, от этого вопроса не отстранился, а принимал активное участие в обсуждении её целей, задач, а главное, места проведения главной операции. Одной из важных площадок для обмена мнением с представителями высшего командного состава вермахта стал штаб ГА «Юг» в г. Запорожье, в силу её особо значимого положения на советско-германском фронте и сложной ситуации в её полосе после событий на Волге. Именно в стенограммах двух совещаний в Запорожье 18 февраля и 10 марта 1943 г. были зафиксированы впервые изложенные Гитлером руководству штаба ОКХ и одной из самых мощных групп армий вермахта его основополагающие мысли о летней кампании: форме её проведения, оценке состояния действующей армии, ситуации, сложившейся после Сталинграда, и т. д. В частности, в ходе первого совещания (18 февраля 1943 г.) (док. № 2) он ясно заявил, что вооруженные силы Германии в настоящее время не готовы успешно реализовать операцию такого масштаба, как проводили в предыдущие полтора года. И предлагал наносить сильные, но короткие упреждающие удары в районах возможного наступления советских войск, чтобы тем самым обескровливать силы Красной армии и стабилизировать фронт. Главным инструментом для реализации этого замысла он считал танковые соединения, укомплектованные новейшей техникой, которая ещё даже не вышла из ворот сборочных цехов: «Мы не можем в этом году проводить больших операций. Мне думается, что мы сможем наносить только не большие удары. Мы в начале мая получим 98 тяжелых штурмовых орудий новой конструкции Порше[204]. К ним ещё 150 новых «тигров». К этому получим ещё около 200–250 танков. Кроме того, 50 тяжелых самоходных пехотных орудий и 100 огнеметных танков и какое-то количество танков Т-4. Эта новая техника неуязвима…. При доселе невиданной концентрации тяжелой артиллерии с супертяжелыми танками должно получиться, как минимум, пробить брешь в обороне. После этого должен начаться прорыв»[205].

Далее в ходе этого совещания Гитлер чётко определил и ключевую задачу вермахта на юго-западе советско-германского фронта – удержание Донбасса. Предложение Э. фон Манштейна, изложенное в письме от 3 февраля 1943 г., подразумевало его временное оставление, на что Гитлер пойти не мог по ряду существенных соображений.

Во-первых, экономическим. 5 февраля 1943 г. у него состоялся разговор с П. Плейгером, председателем Имперского объединения угля и одновременно руководителем концерна «Герман Геринг Верке», которого сопровождал А. Шпеер. П. Плейгер просил удержать территорию, которая в это время ещё находилась под контролем вермахта, и прежде всего Донбасс. По мнению крупных промышленных монополий, кого он представлял, потеря богатых угольных и рудных месторождений будет иметь для военной промышленности тяжелейшие последствия. Эту точку зрения в основном разделял и министр вооружения. Поэтому 18 февраля в Запорожье Гитлер заявил: «Мы не можем потерять угольный бассейн Сталино! Потеря этого региона означала бы для нас непоправимую катастрофу. Чего стоит только электростанция Запорожья! Сколько стоило нам ее опять ввести в работу! Работают 5 турбин и поставляют 54 000 киловатт. Потеря Запорожья невосполнима. …Сталино стоит как десять армий!»[206]. Ещё в более категоричной форме он отверг идею сдачи Донбасса на совещании 10 марте 1943 г. (док. № 3): «Я ещё раз внимательно оценил значение донецкого региона для нас. Потеря его будет для нас непереносима. …Если мы потеряем этот регион, то вся наша программа производства танков и вооружения в том объеме, который есть, сейчас развалится. К тому же значение Никополя вообще нельзя выразить в словах. Потеря марганцевого месторождения Никополя будет означать окончание войны!»[207]

Следует отметить, что значение Донбасса для экономики противоборствующих сторон и дальнейшего хода войны Гитлер не переоценивал. Как вспоминал бывший начальник Генерального штаба Красной армии Маршал Советского Союза А.М. Василевский[208], освобождение Левобережной Украины с её угольно-металлургической базой Донбассом было важнейшей целью и летней кампании Красной армии[209].

Во-вторых, Гитлер, по его мнению, должен был учитывать психологический фактор. Он считал, что ведение масштабных оборонительных работ в тылу скрыть невозможно, они быстро станут известны войскам и это отрицательно повлияет на их боевой дух и стойкость в борьбе с Красной армией, т. е. вермахт уже не будет сражаться так стойко, как раньше.

В-третьих, очень важную роль играл дефицит средств. В этот момент у Германии уже не было рабочей силы, стройматериалов и транспорта для столь масштабных оборонительных работ. Кроме того, вермахт не располагал необходимыми запасами горючего, боеприпасов[210] и временем для ведения манёвренной обороны на такой большой территории. Э. фон Манштейн утверждал, что в этот момент Гитлер серьезно опасался перехода Красной армии к стратегической обороне по всему фронту в ожидании высадки союзников в Европе. «Стратегия выжидания не исключала проведения ряда ударов небольшими силами, – писал он, – чтобы сохранить свой престиж и предотвратить оттягивание немецких сил с Востока. Для немцев это было бы самым неприятным. Так как мы, бездеятельно ожидая в обороне, должны были, потом вести войну на два фронта против сильных противников»[211].

Стенограмма совещания 10 марта 1943 г. содержит довольно неожиданные мысли и Гитлера, и Э. фон Манштейна ещё по одному очень важному в тот момент для Германии вопросу – обеспечению её экономики дешёвой рабочей силой:

«Фюрер: Вопрос кадров наш важнейший вопрос и одна из самых больших проблем. Немец – лучший солдат, лучший изобретатель и лучший организатор. Итальянец – хороший рабочий, но русский работает в два-три раза лучше любого итальянца. Русские – лучшие рабочие из всех, кто у нас есть. Каждый русский рабочий, которого мы отправляем на работы в Германию, является для нас важнейшим капиталом.

Фельдмаршал фон Манштейн: И все-таки это неправильно – открывать охоту на людей, везти их в Германию, а потом с ними плохо обходиться. Намного правильнее было бы здесь проводить добровольную кампанию по рекрутированию, собирать людей в батальоны и, хорошо обходясь с ними, прийти к консенсусу. Вот это была бы прекрасная задача для командных корпусов службы занятости Рейха, которая тут сейчас практически бездействует.

Фюрер: Служба занятости и ее командные корпуса ругают со всех сторон. Проблема, тем не менее, в применении рабочих (обращаясь к Шмундту[212]): Мы хотим ещё раз взяться за этот вопрос. Конечно, нужно с русскими рабочими обращаться хорошо. Если они получают нормальную еду, имеют возможность написать письмо домой, то и работают они с удовольствием и не создают никаких проблем»[213].

Даже если не учитывать нормы человеческой морали и нравственности, которые этот человек, развязавший мировую бойню, давно отбросил и забыл, а лишь опираться на рациональное начало, тем не менее, читая эти строки, не понимаешь: «Каков же был смысл морить голодом и сжигать в крематориях лагерей смерти сотни тысяч русских, если они для «Великого рейха» представляли такую ценность?».

В начале марта 1943 г. контрудар ГА «Юг» на Украине развивался успешно и оперативная обстановка на юго-западе советско-германского фронта для вермахта заметно улучшилась. Поэтому проблема выработки плана весенне-летней кампании с каждым днём становилась острее. В это время Гитлер по-прежнему не имел представления, где наиболее целесообразно провести её главную операцию. Кроме того, не было ясности и с тем, как удерживать протяженную линию обороны ГА «Юг» после завершения боевых действий зимней кампании 1942/43 г., т. к. ситуация с состоянием войск и наличием резервов у её командования была крайне сложная.

В этот момент Э. фон Манштейн опять письменно обращается к Гитлеру с идеей активных действий с целью стабилизации фронта в полосе своих войск, но уже не на южном (правом) крыле, как в письме от 3 февраля, а на северном (левом). 8 марта в докладе, направленном в ОКХ с пометкой «Доложить фюреру» (док. № 4), он вновь, как и с вопросом гибкой обороны, первым предложил провести наступательную операцию в районе Курской дуги, для уничтожения сильной группировки советских войск, которая, по его мнению, угрожала левому флангу ГА «Юг». Она должна была представлять собой два удара мощных группировок (с запада и юго-запада) по направлениям, сходящимся у Курска, а её результат – захват этого крупного города и района южнее и юго-западнее его. Для достижения этой цели фельдмаршал предполагал привлечь войска ГА «Юг» и часть сил ГА «Центр», точнее, 2 А, фронт обороны которой в это время проходил по центру и юго-западной части Курской дуги. Таким образом, идея Э. фон Манштейна не имела прямого отношения к летней кампании вермахта и заключалась в срезе не всей Курской дуги, а только половины, т. е. её южной части, для обеспечения прежде всего интересов ГА «Юг». Но в тот момент он был единственным высокопоставленным военачальником, выдвигавшим замысел масштабной операции, который мог лечь в основу плана всей летней кампании. Однако и это его предложение Гитлер отверг, теперь из-за незначительного масштаба предполагавшихся боевых действий, т. к. эта операция должна была помочь решить ему не только военные (на участке ГА «Юг»), но и ряд крупных военно-политических проблем: стабилизировать весь советско-германский фронт, сплотить союзников, поднять боевой дух вооружённых сил и т. д.

10 марта 1943 г. у Г. фон Клюге состоялся телефонный разговор с генерал-полковником Р. Шмидтом, командующим 2 ТА, входившей в состав ГА «Центр» и удерживавшей участок южнее Орла. В это время между правым флагом 2 ТА и левым – 2 А войска Центрального фронта пробили брешь и вышли к р. Десна. Фельдмаршал приказал генералу ликвидировать прорыв, причём сделать это быстро, до наступления распутицы. В помощь ему Г. фон Клюге был готов привлечь войска 9 А, только что вышедшие из Ржевского выступа. Он планировал, что эта армия, развернувшись южнее Орла, перейдя в наступление на Курск, прикроет левый фланг ударной группировки 2 ТА и не позволит Центральному и Брянскому фронтам помешать войскам Шмидта выполнить задачу[214] (док. № 5).

После разговора командующий 2 ТА сразу же подготовил письменный доклад фельдмаршалу, в котором изложил своё мнение по этому вопросу (док. № 6). В документе обосновывалась невозможность выполнить приказ по смыканию флангов 2 ТА и 2 А, до наступления распутицы. По мнению генерала, эту операцию вообще не следовало проводить, чтобы не распылять силы. В пункте 5 он предложил иной, более масштабный вариант решения проблемы: создать две мощные группировки – южнее Орла и в районе Белгорода, чтобы встречными ударами срезать весь Курский выступ и выровнять фронт.

10 марта Г. фон Клюге вновь позвонил Г. Шмидту и в ходе разговора поддержал его идею: «Я должен сказать, что Ваше направление мысли многообещающе. Должен сказать, Ваши мысли могут многое предложить. Это не изменит тот факт, что 9-я армия проталкивается между ними (между 2 А и 2 ТА. – В.З.), а только то, что это будет происходить немного медленнее»[215] (док. № 7). А 13 апреля, на совещании в штабе ГА «Центр» в Смоленске командующий 2 ТА повторил свое предложение уже Гитлеру. Вероятно, этот разговор и стал ключевым моментом для зарождения плана операции «Цитадели». Так как именно в этот день Гитлер подписал оперативный приказ № 5, в котором предложение Р. Шмидта излагалось уже как схема наступления вермахта в ходе летней кампании. Её краеугольным камнем стал перехват инициативы и, как следствие, навязывание своей воли командованию Красной армии: «…Русские после окончания зимы и весенней распутицы …возобновят наступление. Поэтому наша задача… по возможности упредить их в наступлении в отдельных местах с целью навязать, хотя бы на одном из участков фронта, свою волю. …На остальных участках фронта задача сводится к обескровливанию наступающего противника. Здесь мы заблаговременно должны создать особенно прочную оборону путем применения тяжелого оружия, совершенствования позиций в инженерном отношении, установки на необходимых участках минных заграждений, оборудования тыловых опорных позиций, создания подвижных резервов и т. д.»[216].

Таким образом, публикуемые документы наглядно свидетельствуют о том, что при планировании летней кампании 1943 г, в том числе и боевых действий под Курском, у военно-политического руководства Германии ни каких мыслей о реванше за Сталинград не было. Это была попытка одним махом решить накопившиеся масштабные проблемы и, в первую очередь стабилизировать советско-германский фронт. Кроме того, научная ценность этих материалов заключается в том, что они являются единственным документальным свидетельством того как Гитлер представлял себе важнейшие аспекты планирования летней кампании, вопросы её подготовки и проведения, а также какие идеи и предложения выдвигали ключевые фигуры в руководстве вермахта по вопросу разработки её замысла.

Документ № 1

Извлечение из журнала боевых действий ГА «Юг»

за период 3—15 февраля 1943 г.[217]

3 февраля 1943 г.

21.00[218]. Записано по телефону в ОКХ начальнику штаба ОКХ для передачи Фюреру.

Личное мнение главнокомандующего[219] по поводу обороны дуги Дон – Донец.

С точки зрения ГА «Дон», главнокомандующий пришёл к выводу, что группа армий, располагая наличными силами, не в состоянии в течение длительного времени удерживать дугу Дон – Донец. Как только противник подведет к более или менее устойчивому восточному фронту армейской группы «Холидт» дополнительные свежие силы, наши возможности по удержанию фронта станут недостаточными. То же самое касается и 4 ТА с оставшимися у неё войсками. Положение на левом фланге группы армий может, таким образом, создавать смертельную угрозу для всей группы армий. Следовательно, необходимо срочно выдвинуть все до последней танковые и моторизованные дивизии 4 ТА для занятия позиций, которые позволят при любых обстоятельствах блокировать прорыв противника в тыл группы армий.

Таким образом, по мнению командующего, очевидным следствием того, что группа армий должна принять меры по недопущению охвата ее северного фланга, является необходимость сокращения лини фронта, что означает невозможность для 4 ТА удерживать рубеж Дона. Следовательно, появится возможность укрепить тыловой рубеж армейской группы «Холидт» против давления противника с севера. Главнокомандующий также по форме донес, что войска группы армии, в результате ожесточённых боев последних дней, находятся на пределе своих сил, в том числе и из-за трудностей с подвозом снабжения, которые на фоне вражеского наступления не могут быть преодолены.

Существенные изменения обстановки в результате продолжающихся контрударов танкового корпуса СС представляются главнокомандующему маловероятными.

Обязательное удержание дуги Дон – Донец может, таким образом, привести к ситуации, когда будут полностью потеряны войска ГА «Дон» и «А».

С точки зрения ведения операции в целом, главнокомандующий считает необходимым ответить на вопрос: будем ли мы в 1943 г. на Восточном фронте находиться в стратегической обороне или еще раз попытаемся найти решение в форме наступления. В случае выбора оборонительной стратегии выдвинутая вперед дуга Дон – Донец, очевидно, будет являться основной точкой приложения вражеских сил, создавая постоянную угрозу отсечения нашей группировки и, таким образом, требуя непрерывного расходования резервов. Даже если дугу Дон – Донец удастся удержать в течение лета, русские будут в состоянии возобновить атаки осенью, добиться глубокого охвата и обеспечить себе успех в большем масштабе, чем это возможно сейчас. В случае выбора наступательного решения главнокомандующий считает вероятным, что противник, руководствуясь политическими, военными, экономическими и логистическими соображениями, сосредоточит усилия на своем южном фланге. В этом случае его левый фланг будет растягиваться вдоль Азовского моря, а правый будет оставаться в районе Харькова.

В этом случае немецкое контрнаступление с выдвинутого вперед бастиона не обещает успех, поскольку возможное направление наступления отсюда: на Кавказ, на нижнюю Волгу или на север, а также от Харькова – на восток будет находиться под угрозой с юго-восточного направления.

Чтобы уничтожить противника необходимо не дать ему возможности уклониться от удара. По мнению главнокомандующего, это может быть достигнуто при условии, что русский южный фланг будет скован боями на линии Мелитополь – Днепропетровск, а также при условии максимального использования удобной дорожной сети, расположенной севернее нашего наступательного фронта. В этом случае возможности перевозок противником в направлении с севера на юг будут ограничены (в результате нашего фланкирования с севера). В наибольшей мере это коснётся группировки, прорывающейся в юго-западном направлении, в сторону Азовского моря. Для этой операции целесообразно отвести силы группы армий назад, для того, что бы сконцентрировать резервы на северном фланге и иметь резервы для удержания района Орел – Курск, в крайнем случае, Брянск – Льгов.

Документ № 2

Извлечение из журнала боевых действий ГА «Юг»

с 16 по 28.2.1943 г., оперативный отдел[220].

18.2.1943 г., 13.00.

Совещание о положении в штабе командования ГА «Юг», Запорожье.

Присутствуют:

Фюрер,

генерал-фельдмаршал фон Манштейн,

генерал Цейтцлер, начальник Генерального штаба сухопутных войск,

генерал Шульц, начальник штаба ГА «Юг»,

генерал Йодль[221],

генерал Шмундт[222],

подполковник Брандт из оперативного отдела,

полковник Буссе, оперативный отдел ГА «Юг»,

подполковник Христиан[223],

майор фон Белов, адъютант фюрера,

майор Энгель, адъютант фюрера,

майор Кюляйн, адъютант начальника штаба сухопутных войск,

офицеры оперативного отдела,

стенографисты.

Генерал-фельдмаршал фон Манштейн доложил о положении ГА «Юг». Сегодняшняя ситуация:

На восточном фронте, кроме прорыва вражеских сил с танками у Матвеева Кургана, большого давления нет.

На северном фронте, в общем, тоже ничего нового. 11 тд успешно борется с переброской сил снабжения противника по дороге из Краматорска в западно-северо-западном направлении. Наши планы: дивизией из Гавриловки ударить в западном направлении, в спину вражеских сил.

6-я и 17-я танковые дивизии в районе восточнее Дебальцево в атаке, они окружают вражескую кавалерию. 7 тд – в наступлении на Постышево.

В районе юго-западнее Лозовая – противник сейчас в Павлограде и Знаменке.

У Синельниково и Новомосковска собраны все тревожные части, отпускники, все, что можно было собрать, в том числе и часть итальянской дивизии «Равенна».

Фюрер: Они только деморализуют. Мы хотим их отсюда отвести как можно быстрее.

Командующий ГА «Юг»: Это входит в наши планы. В «дыре» между нашими частями сейчас минимум один стрелковый корпус и несколько танковых частей противника, однако, по сообщениям агентурной разведки, там собирается новая армия.

В районе западнее Харькова дивизия СС «Лейбштандарт», к сожалению, потеряла Борки. Развитие ситуации в этом месте в деталях пока не ясно. Генерал Ланц сегодня туда вылетает. На использование дивизии СС «Мёртвая голова», к сожалению, временно рассчитывать не приходится, поскольку она застряла в грязи между Киевом и Полтавой. Удар танковых корпусов СС в юго-восточном направлении сейчас невозможен. Я считаю, что необходимо направить корпус (дивизию СС «Рейх») на юг, для быстрейшего захвата Павлограда.

Фюрер: У меня сегодня уже родилась эта идея. Мы должны, однако, попытаться хотя бы танки дивизий сюда собрать. Большая концентрация танков усиливает мощь сопротивления.

Командующий ГА «Юг»: В этом промежутке всё явственнее вырисовывается новая группа войск противника. Командование сухопутными силами должно принять решение: куда направить армейскую группу Ланца – вправо или влево. Принимая во внимание ситуацию непосредственно в данный момент и соотношение сил, я не могу дать никаких гарантий на соединение моих частей с группой армий «Центр».

С другой стороны, опасность на левом фланге особенно велика для донецкого района.

Фюрер: Мы не можем в этом году проводить больших операций. Мне думается, что мы сможем делать только малые зацепки. Мы в начале мая получим 98 тяжёлых штурмовых орудий новой конструкции Порше. К ним ещё 150 новых «тигров». К этому получим ещё около 200–250 танков. Кроме того, 50 тяжелых самоходных пехотных орудий и 100 огнемётных танков и какое-то количество танков Т-4. Эта новая техника неуязвима. Ее военную мощь невозможно переоценить. Штурмовые орудия уничтожают любой вражеский танк с 2000 метров.

С этой гигантской концентрацией современного атакующего вооружения у нас должно получиться опять захватить в свои руки инициативу. При доселе невиданной концентрации тяжелой артиллерии с супертяжелыми танками должно получиться, как минимум, пробить брешь в обороне. После этого должен начаться прорыв. Целью может стать, например, железная дорога из Харькова на юг. Если новые тяжелые танки вначале, прошлой осенью южнее Ладожского озера[224], не отвечали обещанным ожиданиям, то теперь эти «детские болезни» новой техники позади. Сейчас эти танки лучшие в мире и они неуязвимы. 72-х тонные штурмовые орудия Порше нельзя ни с чем сравнить. Массой в 300–400 танков можно провести любой прорыв. В мае у нас будут для этого восстановленные дивизии 6-й армии – условием, конечно, остается стабилизация фронта. Кроме того, должна начаться операция южнее Невы, для того, чтобы подвести фронт опять поближе к Ленинграду. Тут тоже достижение цели зависит от гигантского сосредоточения артиллерии и танков.

Командующий ГА «Юг»: Это достижимо, но будет стоить больших людских потерь, мой фюрер.

Фюрер: Мы должны наши цели достигать превосходством нашего вооружения. Людьми мы достигнем немного, поскольку у нас их мало, но мы можем всего достичь массой лучшего и тяжелого вооружения. В мае мы будем выпускать 280 штурмовых орудий в месяц. Мы должны закон действия повернуть опять в свою сторону.

Командующий ГА «Юг»: Я ещё должен доложить об общей ситуации группы войск в долгосрочной перспективе.

Мы имеем сейчас по фронту в 700 км против 341-й вражеской части – 32 наших, из которых большая часть вымотана и обескровлена тяжелыми боями. Если противник перед лицом такого соотношения сил атакует, то он прорвет нашу оборону. При этом можно твердо рассчитывать на то, что переброска и вывод сил из группы армий «Центр» еще более ухудшит ситуацию. По моему мнению, из этой ситуации надо делать выводы.

Фюрер: Да, но мы не можем потерять угольный бассейн Сталино![225] Потеря этого региона означала бы для нас непоправимую катастрофу. Чего стоит только электростанция Запорожья! Сколько стоило нам её опять ввести в работу! Работают 5 турбин и поставляют 54 000 кВт. Потеря Запорожья невосполнима. Русские опять смогут выпускать лучшую сталь. Результатом стало бы повышение производства боеприпасов, которых им сейчас так не хватает. Последствия не поддаются осмыслению. Мы потеряем базу для своей производственной программы, о которой я сейчас говорил. Нет! Ничего другого не остается, как части с Таманского полуострова как можно быстрее перебросить в ГА «Юг». Надо назначить руководителя транспорта и наделить его всеми полномочиями для решения этой задачи.

Командующий ГА «Юг»: Я хотел бы, тем не менее, ещё раз отметить соотношение сил, мой фюрер. Наши дивизии по фронту растянуты в среднем на 25 км. 25 находящихся на линии фронта дивизий имеют 180 батальонов!

Фюрер: Да, ваши части, дорогой Манштейн! В мировую войну мы дивизиями стояли на 7 км в обороне и 3 км в атаке. Однако количество боеприпасов, которое выстреливалось по участку одной части, было несравнимо большее. Нет, мы должны достичь успеха производством танков. И после этого мы должны будем усилить фронт из двух районов – с Таманского полуострова и частями ГА «Центр».

Командующий ГА «Юг»: И все-таки, мой фюрер! Противник выставит против нас ещё больше сил – как с центра, так и от Сталинграда.

Фюрер: Да, но что это будут за части! Их плановый состав в 7000 человек. Но как они выглядят на деле! Им очень досталось и даже обновленные их нельзя сравнить с нашими дивизиями с запада.

Командующий ГА «Юг»: Само собой разумеется.

Фюрер: Русский командующий армией на той стороне не будет в восторге от состояния частей, которые получит.

Командующий ГА «Юг»: Я тоже не в восторге от моего наследства!

Фюрер: Я верю!.. Сейчас нам остается только радикальная переброска 17-й армии. Новый человек из флота поедет туда и организует переброску.

Но Сталино мы должны удержать. Сталино стоит как десять армий! Невозможно представить себе, чтобы русские увеличили свой угольный потенциал на бассейн Сталино. Нам этот район нужен даже только для железной дороги.

Командующий ГА «Юг»: С железной дорогой у нас тут тоже одни проблемы…

Фюрер: И что? Я думаю транспортное движение можно довести достаточного состояния?

Командующий ГА «Юг»: У меня есть отчет, в соответствии с которым в расположении группы армий прошло:

17 февраля – 38 поездов, из них 13 транспортных составов для перевозки частей.

16 февраля – 58… 14…

15 февраля – 62… 25…

14 февраля – 51… 24…

Генерал Цейтцлер: На западе мы можем загружать по одной дивизии в три дня.

Командующий ГА «Юг»: А мы тут можем разгружать по одной дивизии в два дня!

Фюрер: В настоящий момент ничего другого не остаётся, как использовать как можно быстрее запасы частей Тамани. При проведении этой операции с организационной точки зрения действия флота и саперов должны быть независимы друг от друга, чтобы они в соревновании друг с другом смогли достичь высших результатов и не мешали друг другу. Люди должны лететь авиацией, а техника идти паромами.

Конец совещания 14.47.

Документ № 3

Извлечение из журнала боевых действий ГА «Юг»

с 1.3. по 23.3.1943 г., оперативный отдел[226].

11 марта 1943 г.[227], 11.42.

Совещание о положении в штабе командования ГА «Юг», Запорожье.

Присутствуют:

Фюрер,

генерал-фельдмаршал фон Манштейн, командующий ГА «Юг»,

генерал-фельдмаршал фон Клейст, командующий ГА «А»,

генерал-фельдмаршал фон Рихтхофен, командующий 4-м воздушным флотом,

генерал-полковник Руоф, командующий 17 А,

генерал пехотных войск Цейтцлер, начальник штаба сухопутных войск,

генерал кавалерии фон Макензен, командующий 1 ТА,

генерал танковых войск Кемпф, командующий армейской группы Кемпфа,

генерал пехоты Холлидт, командующий 6 А[228],

генерал авиации Пфлюгбейль[229],

генерал авиации Фибиг[230],

генерал авиации Кортен[231],

генерал авиации Фирлинг[232],

генерал авиации Десслох[233],

генерал-майор Буссе, начальник штаба ГА «Юг»,

генерал-майор Шмундт, шеф-адъютант фюрера,

генерал-майор Фангор, начальник штаба 4 ТА,

полковник Шульце – Бюттгер, оперативный отдел ГА «Юг»,

подполковник Ленне, оперативный отдел «Ф» штаба ГА «Юг»,

подполковник фон Белов, адъютант фюрера,

майор Кюляйн, адъютант начальника штаба сухопутных войск,

дежурные офицеры и стенографисты.

Генерал танковых войск Кемпф докладывает о положении армейской группы Кемпфа. Отмечены проблемы, возникшие в результате призыва гражданского населения русскими.

Фюрер: Вопрос кадров наш важнейший вопрос и одна из самых больших проблем. Немец – лучший солдат, лучший изобретатель и лучший организатор. Итальянец – хороший рабочий, но русский работает в два-три раза лучше любого итальянца. Русские – лучшие рабочие из всех, кто у нас есть. Каждый русский рабочий, которого мы отправляем на работы в Германию, является для нас важнейшим капиталом.

Фельдмаршал фон Манштейн: И все-таки это неправильно – открывать охоту на людей, везти их в Германию, а потом с ними плохо обходиться. Намного правильнее было бы здесь проводить добровольную кампанию по рекрутированию, собирать людей в батальоны и хорошо обходясь с ними, прийти к консенсусу. Вот это была бы прекрасная задача для командных корпусов службы занятости Рейха, которая тут сейчас практически бездействует.

Фюрер: Служба занятости и ее командные корпуса ругают со всех сторон. Проблема, тем не менее, в применении рабочих (обращаясь к Шмундту): Мы хотим ещё раз взяться за этот вопрос. Конечно, нужно с русскими рабочими обращаться хорошо. Если они получают нормальную еду, имеют возможность написать письмо домой, то и работают они с удовольствием и не создают никаких проблем.

Генерал-майор Фангор, начальник штаба 4 ТА (заменяющий заболевшего командующего армией генерал-полковника Гота) доложил о положении 4 ТА.

Фельдмаршал фон Манштейн: В самом лучшем случае удастся отобрать Харьков обратно, и противника окружить южнее города. Развернуть донецкий фронт на юго-восток уже не получится, из-за периода дождей, не говоря уже о силах.

Фюрер: По сегодняшним новостям противника выглядит так, что русские оставляют город или как минимум готовы к его потере.

Фельдмаршал фон Рихтхофен: Я, наверно, позволю себе отметить, что в том случае, если удастся захватить Харьков, было бы важно захватить и вокруг города широкий плацдарм, чтобы получить доступ к бетонированным аэродромам.

Фельдмаршал фон Манштейн: Для всех дальнейших действий нам не хватает активности группы армий «Центр».

Генерал кавалерии фон Макензен, командующий 1 ТА доложил о положении своей армии. Дальнейшие планы: захватить лесные массивы западнее Изюма.

Фюрер: Почему это не сделано до сих пор?

Фельдмаршал фон Манштейн: 15 пд оборонялась там против, без всякого преувеличения, тяжелейших атак и продвинуться вперед не смогла. Почему – я не знаю. Это обычная ситуация: дивизии, пришедшие с Запада, даже если они уже были на Востоке, нуждаются во времени для того, чтобы себя тут найти и опять вернуть соответствующую боевую мощь.

Генерал фон Макензен: Правое крыло участка 1 ТА удобно для обороны, поскольку там практически везде танки не пройдут.

Генерал Холидт, командующий 6 А, доложил о ситуации своей армии.

Фельдмаршал фон Манштейн: Я планирую пополнить армию 46-й дивизией, находящейся сейчас на погрузке в Крыму, как только она прибудет на место. Поскольку факт в том, что на Восточном фронте все больше мобильных частей находятся в обороне, что является результатом соотношения сил.

Фюрер (обращаясь к Холлидту): Насколько сильны Ваши дивизии?

Генерал Холлидт: В среднем они соответствуют боевой силе в 2–2,5 тысячи человек. Лучшая дивизия имеет около 6 тысяч.

Генерал Руоф, командующий 17 А (ГА «А») доложил о положении в армии: Главная задача армии в максимально быстром выводе больших сил с Таманского полуострова в расположение ГА «Юг». Армия вместе с авиацией делают все возможное. Еще одна задача, вытекающая из основной, это уменьшение таманских плацдармов, но она сегодня, в большей степени, зависит от погоды. Погода на Тамани меняется быстрее, чем где бы то ни было. Строительство позиций и путей сильно осложнено отсутствием дерева и строительного материала. Армия делает все возможное. Она бросила на строительство дорог 60 тысяч военнопленных, гражданское население, строительные части и так далее. Не только вывод частей, но и снабжение сильно страдает от грязи. Обеспечение части ежедневно требует около 2 тысяч тонн, а армия получает ежедневно не более 700 тонн. Разница покрывается пока еще имеющимися запасами. Однако надо понимать, что запросы еще вырастут.

Фюрер: Это почему?

Генерал-полковник Руоф: Потому, что мы уничтожаем запасы. В любом случае по достижении Кубани появится некоторое облегчение, но только в 200 тонн ежедневно. Катастрофически складывается вопрос с обеспечением лошадей. Я должен тут особо отметить, что они для армии играют очень большую роль.

Фюрер: Как высок будет в этом году паводок?

Генерал-полковник Руоф: Не так высок, как в прошлом году, поскольку снега тут меньше, чем обычно.

Фельдмаршал фон Манштейн доложил о положении (доклад по смыслу соответствует письму командования группы войск от 8.3.1943 г. за № 0462/43, начальнику штаба сухопутных войск – см. на странице 1076). (Смотри док. № 4.)

Фюрер: Решающим является: выяснить, на каких участках противник может атаковать танками. Там, где участки проходимы танками, необходимо с максимальной энергией обустроить укрепления. Дугу[234], в которой находится 2 А, убрать нельзя. В таком случае исчезнет возможность небольших атакующих ударов. Потери русских в последнее время оцениваются в 200 тысяч убитых, мы же за это же время потеряли только 20 тысяч. Мне неоднократно предлагалось, для того чтобы избежать ненужных потерь, дать возможность русским в лоб атаковать наш фронт. Это не возможно. Это означает выпустить инициативу из своих рук.

Я ещё раз внимательно оценил значение донецкого региона для нас. Потеря этого региона будет для нас непереносима. Один русский профессор выяснил, что русские с потерей донецкого региона потеряли 25 % производства стали. Если мы потеряем этот регион, то вся наша программа производства танков и вооружения в том объеме, который есть сейчас, развалится. К тому же значение Никополя вообще нельзя выразить в словах. Потеря марганцевого месторождения Никополя будет означать окончание войны! Да к тому же и для Никополя, и для донецкого региона важной является электростанция Запорожья.

Я, в связи с этим, решил, всё, что можно снять с запада и передать ГА «Юг». Два фронтовых участка на восточном фронте играют важнейшую роль:

1. Великие Луки – Псков. Ударят русские тут – ГА «Север» будет отрезана от стоящих в Финляндии частей. Последствия будут немыслимые.

2. Фронтовой участок ГА «Юг» – по уже указанным причинам.

Группа армий «Юг» должна выяснить, какие ещё мероприятия должны быть проведены для укрепления противотанковой обороны. Мы дадим ей все новые противотанковые вооружения, которые выйдут с завода, в том числе 7,5 см и 8,8 см орудия. Тяжелые противотанковые орудия являются сегодня важнейшим оружием для продолжения войны на Востоке. Они сильнее всех русских танков, ну, может быть, кроме самых последних тяжелых.

Далее, мы должны как можно быстрее пополнить танковые части. Было бы неплохо взять Харьков. Но большие операции в ближайшее время невозможны. Новый фронт не должен быть длиннее того, что есть сейчас, а по возможности ещё и короче. Я не могу дать ГА «Юг» столько дивизий, сколько они хотят. Но противотанковое вооружение и танки они получат в первую очередь и самые лучшие, какие есть. Параллельно с этим нужно выстроить бастионы на тех участках, где возможен прорыв танков противника, чтобы этого не допустить ни при каких обстоятельствах.

Донецкий регион нужен нам для промышленности. Иначе и в материальном обеспечении противник станет слишком силён. Нам нужна сталь, в том числе и для обороны от налетов авиации противника с запада. Если мы её ослабим, следствием этого станет уничтожение гражданского населения у нас дома, что совершенно невыносимо. В связи с этим еще раз: максимально короткий фронт, по возможности, Харьков и железная дорога с севера.

Мы не можем больше рассчитывать на наших союзников. Они стоят нам слишком дорого. Мы их должны хладнокровно отбросить со счетов дальнейшей войны. Русские общие потери на сегодня соответствуют 11 миллионам человек, включая инвалидов и т. д. Наши же потери в России оцениваются в 430 тысяч – не считая Сталинграда. При таком соотношении потерь когда-то все же должен наступить конец.

Мы должны, тем не менее, в любом случае сейчас проводить небольшие детальные удары. Позже, возможно, мы сможем двигаться дальше. Потеря Никополя приведет к контрибуции.

Я дам группе армий все, что смогу. Однако я сомневаюсь, что смогу дать столько, сколько запрошено (обращается к генералу Цейтцлеру): Не так ли?

Генерал Цейтцлер: Так точно, это будет невозможно.

Фюрер: Путем постоянных ударов мы должны удерживать инициативу и сохранять соотношение потерь 1 к 10. Русские должны систематически слабеть, меньше из-за ударов пехотными дивизиями, чем современным оружием. И тогда мы сможем держаться и обороняться! Мы сегодня имеем в Европе три нейтральные страны, отношение которых к войне вызывает большое сомнение. Особенно Швеции. Что касается удержания фронта Финляндией, в случае большого русского наступления на своем фронте, то нужно ясно понимать, что страна имеет сейчас социал-демократическое правительство большинства у власти. Исходя из этого, я повторяю снова и снова, насколько важен для нас Никополь. Там залежи марганца, нужного нам, – на 500 лет вперед!

Было бы исключительно хорошо, если бы мы могли удержать Новороссийск. Я считаю даже необходимым владеть Новороссийском, поскольку русские из Новороссийска создадут большую угрозу Крыму. Если бы авиация была в состоянии уничтожить Черноморский флот противника! Это стыд и позор, что авиация это не может сделать.

(Обращается к генерал-фельдмаршалу фон Рихтхофену): Вы, конечно, мне возразите, что погода, что зенитная оборона и истребители русских…

Фельдмаршал фон Рихтхофен: Это в меньшей степени. Малые корабли и катера русских слишком сложны для попадания.

Фюрер: Ах! Эти маленькие катера! Теперь виноваты они! Это просто нелепость, что авиация не смогла предотвратить сосредоточение русского флота в Новороссийске. Я рейхсмаршалу задал тот же вопрос. Он мне возразил, что русского флота не было в Новороссийске, когда проводилась операция авиацией. Потом погода помешала провести операции, зенитки, истребители противника были сильны. Это все смешно! В это почти невозможно поверить, но авиация так и не смогла предотвратить за полтора года веселую стрельбу военных кораблей из лежащего от нас в 12 км Кронштадта по нашим позициям. И в Ленинграде, под нашим носом, работает огромное количество заводов!

(Обращается к фельдмаршалу фон Клейсту): Выработайте предложение по обороне Таманского полуострова и захвату Новороссийска.

(Обращается к фельдмаршалу фон Манштейну): Сколько сил надо, чтобы удержать Крым?

Фельдмаршал фон Манштейн: Три части, к ним одна мобильная часть. Основной упор на артиллерию (далее короткий доклад о планируемом пополнении быстрых частей в ГА «Юг»).

Конец совещания 14.10.

Документ № 4

Извлечение из журнала боевых действий ГА «Юг»

с 1.3. по 23.3.1943 г., оперативный отдел[235].

8.03. 1943 г. 18.12.

Ориентировка об обстановке от командующего группой армий начальнику штаба ОКХ с просьбой доложить Фюреру.

Главнокомандующий докладывает текущее положение дел в группе армий и подчеркивает, что победа между Донцом и Днепром будет иметь решающее значение для того, что бы вырвать инициативу у противника и нарушить его планы на зимнюю кампанию. В настоящее время дальнейшее проведение как наших операций, так и операций противника представляются невозможным из-за ожидаемого наступления периода распутицы, а также из-за нехватки сил для крупномасштабных боевых действий. Поэтому группа армий видит свою задачу в уничтожении как можно больших вражеских сил (обтекая центр и левый фланг противостоящего противника). Благодаря этому удается вернуть контроль над Харьковом, не допуская, однако, крупных потерь собственных сил в боях за город. В настоящее время дальнейшее проведение как наших операций, так и операций противника представляется невозможным из-за ожидаемого наступления периода распутицы, а так же из-за нехватки сил для крупномасштабных боевых действий.

Относительно развития обстановки после завершения период распутицы. Главнокомандующий высказал мнение, что противник возобновит решительное наступление против ГА «Юг» с целью прорваться на стыке групп армий «Юг» и «Центр» в направлении Киева в расчёте в дальнейшем продвинуться в глубь в юго-западном направлении или сдвинуть линию фронта с рубежа Изюм – Харьков в направлении Днепропетровск – Запорожье.

Несмотря на это, большая часть сил ГА «Юг» использована для защиты 700 км фронта (на пехотную дивизию приходится 37 км фронта, а на танковую или моторизованную – около 54 км). Чтобы противостоять ожидаемому вражескому наступлению, главнокомандующий считает необходимым снять с фронта излишки танковых и моторизованных дивизий, а также часть пехотных дивизий и расположить их на тыловой позиции позади изгиба Донца западнее Изюма и западнее Харькова, для того чтобы в случае вражеского удара была возможность нанести сильный удар с фронта 2 А в юго-восточном направлении.

Необходимо подчеркнуть, что для сохранения устойчивости линии фронта группы армии ей необходимо иметь по состоянию на начало мая не менее 14 пехотных дивизий, объединенных в три корпуса. Однако наличные силы этих дивизий достаточны в основном для обороны. Было бы грубой ошибкой допустить охват противником левого фланга группы армий на фронте восточнее и севернее Изюма. Дальнейшее планирование действий на южном крыле Восточного фронта должно учитывать план командующего группы армий нанести удар достаточными силами.

№ 0462/43.

Документ № 5

Переговоры фельдмаршала фон Клюге с командующим 2 ТА

10.3.1943 г. в 9.10—9.25[236].

Фельдмаршал: Я бы хотел спросить: как Вы оцениваете ситуацию южнее Локоть, поскольку там прорыв достиг довольно большой глубины?

Командующий: Сегодня уже лучше.

Фельдмаршал: Есть ещё танки?

Командующий: Да, ситуация, однако, такова, что прорыв остановился, не расширился и контрудары проводятся у Поляны на основной линии, в западной части Литижа, где засел противник. Я верю, что мы всё исправим. У Мостечня ситуация также выравнивается.

Фельдмаршал: Я волновался, что это станет началом ещё большего свинства. У нас и так сейчас большая пауза в пополнении новых частей. Что там у 262-й?

Командующий: Там сейчас проходит атака с высоты 217 на север. Выше у Шееле[237] происходит следующее: он в районе Ясенок силами полка атаковал и даже совершил местный прорыв, а также у Ашково полком атаковал их Букан. Там еще не ясно, сколько всего в этом районе сосредоточено. Но нет повода для беспокойства.

Фельдмаршал: Надо надеяться на артиллерийское воздействие…

Командующий: Кришер[238] уже тут. Задерживает, правда, поставка боеприпасов.

Фельдмаршал: Ну, что за проклятое свинство!

Командующий: Вместо взвода прибыло только полвзвода. Хватило только на один комплект.

Фельдмаршал: Этого мало.

Командующий: Остальное очень сложно подтянуть, поскольку у нас с самого начала не было запасов.

Фельдмаршал: И что, не будет грузовых машин?

Командующий: Мы сейчас получим машины группы армий.

Фельдмаршал: Как дороги там? Замёрзли?

Командующий: У нас гололедица.

Фельдмаршал: Это делается с целью вставить Моделя[239] между вами и 2 А. Тогда Вам придется сдать южное крыло. Вы бы тогда не захотели взяться за Кировскую дугу? Мы планировали создать одну ударную группу. В настоящее время Модель занят и может приступить к выполнению этой задачи примерно через 43 дня. Ему также будут подчинено крыло 2 А севернее Рыльска. Как далеко мы продвинемся с вашим южным фронтом?

Командующий: Я уже думал об этом и придумал два решения.

1. Атака осуществляется 2 А и 2 ТА. Это не изменит ничего в организационном вопросе.

2. Задвинуть одну армию между 2 А и 2 ТА в районе Новгорода-Северского, используя для этого корпуса Яшке[240] и Лемельсена[241].

Фельдмаршал: Может, все же пойти немного дальше восточнее, но не дальше 18-й танковой.

Командующий: Это уже достаточно далеко, тогда южный фронт не будет достаточно управляем в связи с переподчинениями.

Фельдмаршал: Сначала с Вами надо организовать полное обеспечение частей. Модель тоже не смог бы этого сделать.

Командующий: Но возникает много сложностей. Не будет ли практичнее сделать это в ходе наступления и подчинить три корпуса?

Фельдмаршал: Их всего два, у нас остался только один штаб корпуса.

Командующий: Я думал, что дело Шееле разрешилось.

Фельдмаршал: Я думал, что Модель переймет эту задачу, и, поскольку это будет слишком много для Хейнрици[242] после окончания перемещения «Движение буйвола», Вы возьмете на себя Кировскую дугу. А они потом двинутся к Карачеву.

Командующий: Я хочу снова это обдумать.

Фельдмаршал: Если это делать, то это должно быть сделано в ближайшее время из-за периода распутицы, поскольку мы хотим прийти к непрерывной линии между 2 А и 2 ТА перед ее началом.

Командующий: Я думаю, это произойдет слишком быстро.

Фельдмаршал: Сколько времени это займет у вас?

Командующий: 14 дней.

Фельдмаршал: Всего 14 дней? У вас же сложные тяжелые дуги[243], особенно у Лемельзена.

Командующий: Да, тут все очень медленно сохнет, особенно в лесном массиве у Лемельзена.

Документ № 6

Штаб 2-й танковой армии. Штаб-квартира, 10.3.43 г.[244]

Оперативный отдел № 145/43.

3 копии.

2-я копия.

Докладная в штаб группы армий «Центр»[245].

Относительно намерения разместить ещё один армейский штаб между 2 А и 2 ТА с задачей сократить разрыв между двумя упомянутыми армиями в наступлении, я занимаю следующую позицию:

2 ТА находится на широкой дуге между р. Десна и Кировом в тяжелом оборонительном сражении, руководство, маршруты и коммуникации образуют единое целое, которое невозможно разделить без значительных неудобств для ведения войны. Прежде всего, контроль над прибывающими резервами, зенитной артиллерией и военно-воздушными силами должен оставаться в одних руках. До тех пор, пока не стихнут оборонительные бои и не остановятся операции из-за наступающего периода распутицы, любое вмешательство в единое командование будет иметь серьезные негативные последствия.

Противник постарается добиться решающего успеха на брянском направлении до наступления периода распутицы. Необходимость предотвратить это намерение должна быть во главе угла. Беспокойство по поводу разрыва между 2 А и 2 ТА в связи с этим отходит на второй план. Фокус вражеской атаки однозначно находится на Жиздре и в районе Дмитровска. Другие направления, которые сами по себе тоже требуют больших затрат силы и по направлению удара являются опасными точками атаки, в данный момент не так важны.

Из-за особенно высокого уровня потерь в живой силе район Жиздры требует постоянного притока новых сил. Равновесие еще не установлено с помощью требуемых армией мер, занимающих много времени, таких как смена 211 пд на 134 пд. Тем более, что после отражения атак нам будет необходимо как минимум зачистить места прорыва.

Сложившаяся ситуация вынуждает отправить на Жиздру следующую поступающую в распоряжение армии дивизию.

В расширенном районе Дмитровска ширина фронта 12 тд и 78-й штурмовой дивизии настолько растянута, а их собственные потери столь велики, что при дальнейшем продолжении атак существует риск прорыва противника. Здесь срочно требуется скорейшее решение о введении ещё одной дивизии.

47 тк также нужна дивизия, чтобы иметь возможность удерживать плацдарм Комаричи, так как сильно потрепанная 707-я охранная дивизия должна быть выведена, а направляемая на ее место 72 пд едва ли имеет численность полка.

Подводя итог, можно сказать, что поступавших сил достаточно для удержания фронта армии, но не для формирования наступательной группы на южном фронте до наступления периода распутицы. Только корпус Яшке мог бы расширить Новгород-Северский плацдарм на восток с учетом его численности. Эта задача могла быть проведена 2 А её северным флангом от Конотопа.

В связи с этим армия придерживается следующей позиции. Следует воздерживаться от наступательных намерений до начала периода распутицы и по возможности экономить силы, чтобы позже подготовить решающий удар из района Кромы на Фатеж. Необходимо воздержаться от добавления в группу Яшке дополнительных сил, сверх предусмотренных в настоящее время, чтобы усилить северное крыло 2 А и иметь возможность поддержать удар 2 ТА в направлении Ширково. Подготовка и управление ударом, которые будут осуществляться из Орла всеми имеющимися силами, должны быть отданы в руки 2 ТА, в зависимости от текущей ситуации. Командование армии, расположенное в Брянске[246], после завершения «Движения Буйвола», должно возглавить северо-восточный и северный фронты.

Если план 2 ТА не будет одобрен, армия предлагает, с учётом высказанных намерений фельдмаршала и при полной уверенности в том, что с точки зрения сил и времени продвижение правого крыла 2 ТА на Севск до периода распутицы больше не возможно, следующее распределение управления силами:

1. Общее управление силами в «районе Орла» до периода распутицы сохраняется за 2 ТА.

2. Командование корпусом Яшке перенимает 2 А.

3. Штаб специального назначения Моделя[247] оценивает условия в обеих армиях для наступательного прикрытия дыры между 2 А и 2 ТА.

4. В течение периода распутицы 9 А должна организовать единое управление силами в дыре со штаб-квартирой в Новгороде-Северском со своим собственным участком фронта и собственным тыловым районом, а также выполнением всех функций армии. Ей будут подчинены cеверное крыло 2 А, корпус Яшке и 47 тк.

Линия разделения примерно на линии корпусной границы к 46 тк.

Таким образом, во 2 ТА сохраняются корпуса и дивизии южного фронта, командование и снабжение которых базируются в Орле. Задачи этого атакующего участка – достижение линии Рыльск – Середина Буда – Бобрик.

5. Только при создании сильной оперативной группы войск, которая из района южнее Орла ударит в направлении Курска во взаимодействии с прорывающейся на север, из района Харькова, группой сил, кажется возможным, по мнению армии, управление восточными частями южного фронта до 18 тд 9 А. И даже в этом случае решение, в смысле управления частями и подчинением, может оказаться возможным и желательным, чтобы восточная группа попала под командование 2 ТА и те части, что из района Севска и южнее, от него прорываются в составе 9 А.

6. Принятие обороны дуги Кирова командованием 2 ТА нежелательно. После отвода фронта 4А в рамках операции «Движение буйвола» в район Кирова становится более значительным для оперативных планов противника. Управление этим участком остается в руках армии, которая будет иметь штаба в Рославле или несколько севернее от него.

В заключении я прошу независимо от дальнейших решений сохранить единое управление фронтом от Трубчевска до Жиздры до периода распутицы и в процессе нынешних тяжелых оборонительных боев ничего не менять.

Подпись: Шмидт.

Документ № 7

Звонок фельдмаршала фон Клюге командующему

2-й танковой армией 10.3.1943 г. в 22.50–23.15[248].

Фельдмаршал: Прежде всего, прошу Вас быть готовым прибыть завтра сюда[249]. Вам необходимо завтра вылететь в течение дня. Даже возможно, что я вышлю за Вами свой «Юнкерс»[250] и Вы сможете вернуться на нем, если это не создаст Вам сложности в управлении армией. Если возникнет какой-то кризис, должен прибыть руководитель.

Командующий: Когда я должен быть?

Фельдмаршал: Мы соберемся завтра вечером, и Вы останетесь на ночь. Ночевать будете в поезде. Само собой Вы будете моим гостем. Я должен сказать, что Ваше направление мысли многообещающе. Должен сказать, Ваши мысли могут многое предложить. Это не изменит тот факт, что 9-я армия проталкивается между ними, а только то, что это будет происходить немного медленнее.

Командующий: Когда прибудет «Юнкерс»?

Фельдмаршал: На нем прилетит мой сын, который направлен в 18 тд офицером штаба и завтра вам представится. Я сейчас услышал, что с самолетами все поменялось. Я слышу, что к Вам полетит «Хенкель»[251] с начальником штаба и моим сыном. Вероятно, Вы можете использовать «Хенкель» для полета. Или у Вас есть другой самолет?

Командующий: Есть «Шторх»[252].

Фельдмаршал: Нет – Вы не сможете. Полет сюда длится 4 часа.

Командующий: Я могу спросить у авиационной дивизии, нет ли у них транспорта.

Фельдмаршал: Вы спокойно можете использовать «Хенкель». Я придаю Вашему появлению очень большое значение. Если Вы в связи с управлением армией не сможете прибыть, пусть прибудет Куровски[253]. В общем, Вы завтра вечером – мой гость. Я только Вас попрошу меня коротко проинформировать о планах прибытия.

Командующий: У Яшке сегодня удачно прошла операция. Он захватил Ивот[254], Антоновку[255] и Калиевку[256].

Фельдмаршал: Очень радует.

Командующий: В Ивот захвачены большие трофеи. Много сотен пленных. Там было 3 батальона, примерно, лыжной бригады. Более 400 убитых русских. Сейчас считаем трофеи. После этого Яшке должен оставить район Очкино и создать плацдарм под Боровичи – Глазов.

Фельдмаршал: Совершенно с этим согласен.

Командующий: И на западном берегу Десны наладить оборону.

Фельдмаршал: По поводу мостов.

Командующий: Надо рассчитывать на скорое начало периода таяния льда.

Фельдмаршал: Что у Вас?

Командующий: Сегодня ночью был мороз, с 9: 00 начало таять, а сейчас подморозило опять. Дороги в порядке, только подтаяли. Между Трубчевск и Витемля[257] в… слышен шум моторов. Там появились какие-то части противника. Самолеты ничего не смогли увидеть.

Фельдмаршал: Это какие-то фантазии.

Командующий: Туда можно приехать.

Фельдмаршал: Что им там делать?

Командующий: Одна бригада, 12-я моторизированная[258], заехала в лес и оттуда отправилась в направлении Новгорода[259].

Фельдмаршал: Десну еще местами можно перейти. Не волнуйтесь. У нас все еще есть силы, которые мы можем туда отправить. Может, на Трубчевск… вполне возможно.

Командующий: У 47-го корпуса день хорошо развивался. У Каллнира[260] весь фронт по Усожи успокоился. У 707-й – все еще идут бои у Литиж. Там все еще дыра в 1 км, которую надо закрыть. Там был прорыв в направлении Комаричи. Его ликвидировали.

Фельдмаршал: Противник его не использовал. Если вернуться к Яшке, у меня впечатление после разговора с ним, что он несколько сдержан, в связи со своими целями.

Командующий: Он хочет сначала получить свое тяжелое вооружение. Ему надо в Середину Буду.

Фельдмаршал: Да, еще до периода распутицы.

Командующий: Я бы не хотел, чтобы он там увяз. Он должен это сделать 4-й танковой дивизией и своей горной дивизией.

Фельдмаршал: Я бы уже был доволен, если бы мы линию Середина Буда – Мачинская Буда достигли. Оттуда надо выстроить оборону на север через лесной массив.

Командующий: Я надеюсь, что можно продвинуться дальше на Игрицкое, если появится новая дивизия.

Фельдмаршал: Надо прорываться на Середину Буду.

Командующий: Она слишком далеко от него.

Фельдмаршал: Где вы хотели бы использовать новую дивизию?

Командующий: Там, где противник слабее всего. Это значит в районе Воина. Там мы хотим правое крыло Каллнира соединить с левым крылом Яшке. Тогда мы закроем дыру. Оттуда на Середину Буду и Мачинскую Буду.

Фельдмаршал: Это было бы хорошим решением.

Командующий: Я себе это так видел. Если ничего между не вклиниться.

Фельдмаршал: О чем вы так волнуетесь?

Командующий: Если у Лемельзена ничего не случится.

Фельдмаршал: 707-я выведена?

Командующий: Да, не считая одного полка.

Фельдмаршал: Они ждут еще 72-й полк.

Командующий: У 46-го корпуса тишина, но там что то собирается.

Фельдмаршал: Вы остаетесь при решении собрать 110-ю у Орла?

Командующий: Поскольку часть ее вверху, а другая идет на Брянск, я хочу ее всю взять. Расходы у Шееле превзошли все нормы.

Фельдмаршал: А что в Орле?

Командующий: Я их хочу взять в Брянск. После этого в Орел. Должно прийти две дивизии, одна предназначена Лемельзену, вторая – для Брянска. Она у меня для любого направления. У Романа[261] были сегодня атаки с танками силами до полка. 383-я – их хорошо отбила. Она восстановилась, несмотря на большие потери в живой силе, много танков уничтожила.

Фельдмаршал: Хорошая дивизия. Сколько всего она прошла!

Командующий: У Рендулича[262] была замечательная оборонительная операция. Противника атаковал танками Красное, но его разбили. Артиллерия уничтожила 15 орудий противника.

Фельдмаршал: Вы за этим наблюдали?

Командующий: Они свои орудия выставили не прячась. Сегодня ночью должен быть захвачен еще один кусок старого переднего края линии обороны и завтра тоже. Я надеюсь, у нас получится.

Фельдмаршал: У меня впечатление, и я о нём уже говорил с коллегами, что кульминационный пункт наступления[263] уже пройден.

Командующий: На восточном фронте[264].

Фельдмаршал: На южном фронте ещё нет?

Командующий: Да.

Разведка является важнейшим инструментом военно-политического руководства любой страны при ведении войны, а её органы в вооружённых силах относятся к ключевым подразделениям и формируются во всех основных структурных элементах и руководящих звеньях (штабах, управлениях) действующей армии. Во время Второй мировой войны Германия и ее вермахт не были исключением. Без данных разведки не готовилась ни одна боевая операция, в том числе и последнее стратегическое наступление на советско-германском фронте – «Цитадель».

К весне 1943 г. Германия имела несколько мощных разведывательных структур с разветвлённой сетью резидентур, агентов, разведшкол и т. д., подчинявшихся разным ведомствам. Наиболее крупными, из действовавших против Красной армии, являлись военная разведка абвер и Главное управление имперской безопасности. Наиболее важная и проверенная информация военного и экономического характера, напрямую относящаяся к ведению войны с СССР, направлялась ими в 12-м отделе штаба сухопутных войск вермахта, который в это время уже почти год возглавлял сорокаоднолетний генерал Р. Гелен. В книге своих воспоминаний он писал: «1 апреля 1942 г. я был назначен начальником 12-го отдела генерального штаба (штаб ОКХ. – В.З.) – отдела «Иностранные армии Востока», то есть того подразделения, которое занималось изучением положения дел нашего главного противника – Советского Союза. Назначение было произведено в связи с тем, что начальник генерального штаба генерал-полковник Гальдер счёл целесообразным заменить руководителя отдела ещё до начала запланированного наступления немецких войск в направлении Волги и Кавказа. Выбор его пал на меня, по-видимому, потому, что я с конца 1939 года до начала октября 1940 года был его порученцем, а позднее, вплоть до моего назначения на новую должность, служил в оперативном управлении и принимал участие в разработке предстоящей операции… В силу своих новых обязанностей мне пришлось возглавить и службу «1-Ц» всего Восточного фронта»[265].

Служба «1-Ц» – это абвер. Следовательно, к началу весны 1943 г. в руках Р. Гелена была сконцентрирована основная информация по военному-экономическому потенциалу СССР, его вооружённым силам и действующей армии на отдельных участках фронта, поступавшая из всех спецслужб Германии, в том числе и подразделений военной разведки, находившихся непосредственно в боевых соединениях на Востоке, которые были в его прямом подчинении. Поэтому отдел «Иностранных армий Востока» стал главным источником информации и аналитических докладов, которыми пользовались руководство ОКХ и Гитлер, в процессе обсуждения замысла летней кампании 1943 г. и подготовки «Цитадели».

Назначение Р. Гелена на эту должность было решением удачным. Генерал не только имел хорошую профессиональную подготовку и опыт, как военный. Он обладал острым умом, широким кругозором и большими организаторскими способностями, был человеком дальновидным, отличавшимся целеустремлённостью, преданностью своему делу и вместе с тем крайней осторожностью. Всё это позволит не только успешно решать задачи, стоявшие перед ним лично как руководителем важного подразделения штаба ОКХ, но и, представляя «наверх» вполне обоснованные доклады и объективные данные о потенциале Красной армии, планах её командования, которые порой шли вразрез с мнением самого Гитлера, оставаться на должности практически до конца войны. А после разгрома Третьего рейха сохранить основной массив ценных материалов о вооружённых силах СССР и агентурную сеть, заинтересовать своими возможностями разведку США и с её помощью создать в ФРГ новую разведывательную структуру – «Организация Гелена», а затем переформировать её в Федеральную разведывательную службу Германии, стать её первым руководителем (президентом) и вывести в ряд сильных и эффективных разведок мира.

12-й отдел не являлся разведорганом, это был аналитический центр штаба ОКХ, в котором проводилась глубокая и встроенная обработка информации, собранная агентурой абвера и РСХА, а на выходе командование сухопутных войск получало аналитические доклады по определенной тематике и направлениям. Они состояли из отобранных разведданных, которые его аналитиками как бы «сплавлялись» в отдельные кирпичики (пазлы) и уже из них складывали близкую к реальности картину событий (и по всему советско-германскому фронту, и на отдельных его участках). Кроме того, на основе обработанной информации отдел пытался ответить на крупные вопросы относительно подготовки советской стороной оперативных и стратегических резервов, а также делал прогноз о принятии Москвой важнейших решений.

Наличие в составе отдела аналитического подразделения, которого не было ни в одной крупной разведструктуре Германии, являлось его ключевой особенностью, и играло очень важную роль не только при подготовке докладов, а в первую очередь на стадии отбора и проверки поступавшего материала. Его сотрудники проводили не только сравнительный анализ данных, поступавших от агентурных сетей абвера, РСХА и военных атташе, но и использовали для этой работы информацию, получаемую из управлений штаба ОКХ, в первую очередь оперативного. У Р. Гелена работали сильные аналитики и офицеры с большим практическим опытом, что позволяло ему представлять руководству достаточно глубокие и объективные доклады, а также давать весьма точные прогнозы о развитии обстановки и вероятных шагах советской стороны. «В мирное время наш отдел должен был, взаимодействуя с другими службами Генштаба (штаб ОКХ. – В.З.), составлять по возможности максимально полную картину военного и военно-промышленного потенциала, а также состояния вооруженных сил восточноевропейских государств, – вспоминал Р. Гелен. – Вместе с тем руководство должно было располагать информацией и о том, с какими географическими, природными и метеорологическими условиями ему придется считаться. Эта информация передавалась и в войска. Особое значение придавалось получению данных о боевом духе войск предполагаемого противника, которые закладывались в основу, как мы сказали бы сегодня, психо-политического анализа. Сведения, которыми мы располагали о советских солдатах еще в мирное время, были полностью подтверждены в первый же год восточной кампании. Предсказанные твердость и выносливость русского солдата, его нетребовательность и невзыскательность в отношении материальных условий позволяли Красной армии вести боевые действия даже в случаях, когда сражение было уже проиграно. Подтвердилось и предположение, что кадровый состав командного звена хорошо подготовлен в идеологическом плане, чего нельзя сказать о большинстве командиров, призванных из резерва. В случае серьезных поражений, которые потерпят Советы, мы не без оснований прогнозировали рост числа перебежчиков»[266].

Проработка замысла летней кампании 1943 г. в Ставке Гитлера и штабе ОКХ началась в конце января 1943 г., но только через месяц у руководителя Третьего рейха, наконец, появилось понимание того, где и какими силами он хотел бы и сможет провести первую в этом году крупную операцию на Востоке. В конце весны идея развернуть масштабное наступление в районе Курской дуги, как была названа территория западнее Курска, занятая Красной армией в феврале 1943 г., буквально витала в воздухе. В официальном документе, в докладе Гитлеру от 8 марта 1943 г., первым этот замысел описал командующий ГА «Юг» фельдмаршал Э. фон Манштейн. Учитывая дефицит сил, сложное положение войск ГА «Центр» и ожидавшуюся в ближайшие недели распутицу, он предлагал ограничиться рассечением Курской дуги на две части, ударами с запада и с юга, сходящимися в районе Курска, но Гитлер этот вариант не принял. Он считал, что для решения тех масштабных военно-политических проблем, которые возникли после Сталинградской катастрофы, ему необходима одна успешная наступательная операция, но более крупного масштаба. И такой вариант через три дня был доложен командующим 2 ТА генерал-полковником Р. Шмидтом, во время его совещания с фельдмаршалом Г. фон Клюге, командующим ГА «Центр», в штабе группы в Смоленске. Суть его заключалась в том, чтобы Курский выступ срезать не частично, как предлагал Э. фон Манштейн, а весь, встречными ударами войск ГА «Юг» из района Белгорода и ГА «Центр» – южнее Орла[267]. Это предложение Гитлер сразу оценил и уже 13 марта 1943 г. подписал оперативный приказ № 5, в котором было изложено намерение начать крупное наступление, описан (в общих чертах) его замысел и поставлены задачи командованию групп армий по формированию ударных группировок для его проведения[268].

Разрабатывать единый план операции для обеих групп армий изначально не планировалось. Штаб каждой из них должен был готовить свой вариант, который бы учитывал особенности местности, где предполагалось развернуть ударную группировку, и соответствовал главной цели приказа № 5, которая была сформулирована следующим образом: «Следует ожидать, что русские после окончания зимы и весенней распутицы, создав запасы материальных средств и пополнив частично свои соединения людьми, возобновят наступление. Поэтому наша задача состоит в том, чтобы по возможности упредить их в наступлении в отдельных местах с целью навязать им, хотя бы на одном из участков фронта, свою волю, как это в настоящее время уже имеет место на фронте ГА «Юг».

На остальных участках фронта задача сводится к обескровливанию наступающего противника. Здесь мы заблаговременно должны создать особенно прочную оборону путем применения тяжелого оружия, совершенствования позиций в инженерном отношении, установки на необходимых участках минных заграждений, оборудования тыловых опорных позиций, создания подвижных резервов и т. д.

Подготовку к этому следует начать немедленно на фронтах всех групп армий. Она должна включать в себя в первую очередь пополнение личным составом и техникой соединений, предназначенных для наступательных действий, предоставление им отдыха и повышение уровня их боевой подготовки, а также максимальное усиление и укрепление участков фронта, где предполагаются чисто оборонительные действия с нашей стороны. Поскольку в этом году период распутицы закончится раньше, чем обычно, то важно не упустить ни одного дня для подготовки и особенно продуманно спланировать очередность работ»[269].

Согласование основных параметров обоих планов (задачи войск ударных группировок, боевое построение и т. д.) и их увязку между собой должен был проводить штаб ОКХ. Поэтому первичные варианты основных документов руководству групп армий предстояло готовить, опираясь на данные своей оперативной и тактической разведки, а также информации представляемой 1-м и 4-м воздушными флотами. В этой «технологической цепочке» отдел Гелена должен был решать две очень важные задачи. Во-первых, обеспечивать руководство ОКХ уточнённой (перепроверенной) информацией абвера и люфтваффе о положении дел на отдельных участках фронта в районе Курской дуги. Во-вторых, опираясь на комплекс данных, поступавших из всех разведструктур, представлять аналитические доклады для формирования общего (стратегического) взгляда на положение по всему советско-германскому фронту, в глубине СССР и вариантах принятия решений Москвой по ключевым вопросам летней кампании 1943 г.

Вместе с тем разработка замысла летнего наступления вермахта и конкретных планов групп армий шла на фоне двух процессов, которые серьёзно ее осложняли. Во-первых, несмотря на острый дефицит сил, Гитлер ещё до начала «Цитадели», примерно в апреле, намеривался провести частную наступательную операцию в полосе ГА «Юг», с аналогичной целью – нанести максимальный урон войскам, но уже Юго-Западного фронта. Причём одновременно рассматривалось два варианта наступления «Ястреб» и «Пантера»[270]. Большая часть генералитета, опасаясь распыления с трудом собираемых сил для удара на Курск, выступала против этого, но он настаивал. Поэтому штабы ОКХ и ГА «Юг», а также её армий были вынуждены в это время вести активную работу сразу по обеим операциям и при этом готовить войска и оборону. Во-вторых, на протяжении всего периода подготовки «Цитадели», и особенно на начальном этапе, когда после зимних боев соединения вермахта в районе Курской дуги были существенно обескровлены, Берлин каждый день ожидал начало мощного наступления Красной армии. Это опасение чётко изложено в первом же предложении приказа № 5. В силу перечисленных проблем, значительной протяжённости советско-германского фронта, которая в этот момент составляла 2100 км, а также растущей угрозы высадки англо-американских войск в Европе с середины апреля и до начала июля 1943 г. информация, поступавшая из отдела «Иностранных армий Востока» руководству ОКХ, была очень важна и востребована. Причем Р. Гелен представлял аналитические доклады по вопросам, не только связанным связным с Курской дугой, а по всем районам и направлениям советско-германского фронта, в которых тем не менее в той или иной степени просматривались проблемы «Цитадели». Например, как только в донесениях абвера появилась информация о том, что Москва якобы наряду с отражением наступления на Курск серьезно рассматривает возможность нанесения удара по Финляндии и в направлении Прибалтики, подчинённые Р. Гелена начали активно готовить документы с оценкой положения в данном регионе и прогнозом на его развитие[271].

Отечественные историки материалы отдела «Иностранных армий Востока» по планированию «Цитадели» в своих работах не использовали, за исключением Г.А. Колтунова и Б.Г. Соловьева. В их совместной монографии «Курская битва», опубликованной в 1970 г., приводится несколько небольших цитат из докладов отдела за март и апрель 1943 г., но без сносок и четкого указания на источник[272], откуда они были почерпнуты, что существенно снижало их научную ценность. Хотя этот материал уже в 1960-е годы находился в открытом доступе в Федеральном архиве ФРГ (Bundesarchiv). В 2019 г. я работал в Фрайбурском отделении этого архива, где удалось обнаружить две папки RH. 2/1979 и RH. 2/2585 с несколькими докладами отдела, которые представлялись руководству штаба ОКХ, в том числе и по проблематике «Цитадели». Особенно важно, что эти документы относятся к наиболее сложным периодам процесса разработки операции, начальному – вторая половина апреля – первые числа мая 1943 г., когда и в ОКХ, и в Ставке Гитлера шло активное обсуждение вопроса необходимости её проведения, и завершающему этапу – за несколько суток до перехода войск в наступление. На основе анализа этого материала и подготовлена настоящая статья.

Основополагающий документ по операции «Цитадель» – оперативный приказ № 6 Гитлер подписал 15 апреля 1943 г. В нём впервые подробно излагались цели и задачи войск обеих групп армий и воздушных флотов, привлекавшийся для её реализации, отмечались наиболее важные факторы, которые должны учитываться при её проведении, а также устанавливались самые ранние даты: начало сосредоточения сил – 28 апреля, удар – 3 мая[273]. Именно с этого момента началась основная фаза разработки плана наступления на Курск, который хотя и с многочисленными изменениями в ходе его доработки, но все-таки будет реализован в начале июля 1943 г.

Анализ обнаруженных архивных документов свидетельствует, что отдел «Иностранных армий Востока» свои доклады по проблематике «Цитадели» представлял не по заранее установленному графику, а, вероятно, по запросу руководства штаба ОКХ, как правило, в наиболее важные или напряжённые моменты планирования операции или перед обсуждением в присутствии Гитлера её ключевых проблем. В некоторых случаях сам Р. Гелен мог представить доклад по вопросу, который он считал крайне важным, но таких примеров было не много. После выхода приказа № 6 первым, судя по дате, отделом был подготовлен документ от 19 апреля 1943 г. Этот момент стал одним из самых конфликтных за весь период подготовки «Цитадели» и, прежде всего, плана операции войск ГА «Центр». Ответственным за ее проведение на севере Курской дуги Гитлер назначил ни Г. фон Клюге, как это произошло с Э. фон Манштейном, а командующего 9-й армией генерал-полковника В. Моделя, у которого с Г. фон Клюге сложились напряженные отношения, и это решение еще больше их обострило. Вместе с тем войска Моделя в ходе зимних боев были значительно более обескровлены и измотаны, чем Манштейна, поэтому требовали большего пополнения живой силой и тяжелым вооружением. Однако обещанные ОКХ маршевые батальоны и эшелоны с бронетехникой к середине апреля так и не подошли, а дата начала сосредоточения её ударной группировки по приказу № 6 приближалась. Неоднократные обращения командования 9 А в группу армий ситуацию не изменили, так как резервов у Г. фон Клюге не было и получить их можно было только из Берлина. Неисполнение обещания о пополнении соединений и получение приказа № 6, напряженные личные взаимоотношения фельдмаршала и генерал-полковника, а также невнятная позиция ОКХ по насущным вопросам в преддверии столь крупного наступления и продолжавшееся «метание» Гитлера – проводить или нет «Цитадель», довели ситуацию до крайней степени напряжения. В. Модель, не видя иного выхода, 17 апреля 1943 г. даже поставил вопрос о своем отстранении от командования армией, заявив, что в таких условиях операция принесет лишь неоправданные жертвы, а отвечать будет один он[274].

Генерал-полковник К. Цейтцлер, сменивший осенью 1942 г. Ф. Гальдера на посту начальника штаба ОКХ, в это время оставался горячим сторонником операции «Цитадель» и считал, что её следует реализовывать как можно быстрее. Хотя прекрасно знал о тяжелой ситуации с подготовкой войск и опасался, что В. Модель, с его сложным (взрывным) характером, может достучаться до А. Гитлера и устроить скандал, который закончится отменой операции в том варианте, который он поддерживал, т. е. окружения советских войск ударами от Белгорода и Орла на Курск. А именно в этот момент (сразу после подписания приказа № 6) А. Гитлер вновь вернулся к идее «облегчённого» плана наступления, т. е. не окружения, а рассечения Курской дуги ударом с запада (из полосы 2 А) и юга (ГА «Юг») в направлении Курск. К. Цейтцлер был категорически против этого варианта, обоснованно считая, что изменение плана приведёт к пересмотру даты наступления, а в итоге и результаты его могут оказаться далекими от ожидавшихся.

Поэтому, чтобы иметь на руках весомые доводы для обсуждения с Гитлером окончательного варианта плана, он приказал Р. Гелену подготовить доклад по трём наиболее важным вопросам планирования. Первые два – «Будет ли Красная армия удерживать Курский выступ в случае начала немецкого наступления?» и «Готовится ли Москва сама нанести удар в районе Курска?», рассматриваются в документе, который датирован 19 апреля 1943 г. и называется «Вероятное поведение противника перед группами армий «Юг» и «Центр». Вот какое мнение, с опорой на данные всех разведорганов Германии, высказали в нём сотрудники отдела: «Надо рассчитывать на намерения русских удерживать район Курска при возможном проведении немецкого наступления на окружение. Сообщения абвера о вероятно уже запланированном оставлении района западнее Курска не соответствуют действительности.

…По донесениям абвера, которые подтверждаются другими разведданными, надо рассчитывать на сохранение за линией фронта большой резервной группы в узком районе у Курска, перемещение части которой в северо-западном направлении к южному крылу 2 ТА пока не подтверждается (т. е. удар советских войск из Курской дуги по правому флангу ГА «Центр» пока не просматривался. – В.З.).

Большие силы также предполагаются в районах: около и восточнее Мирополье, Короча – Волоконовка – Новый Оскол, Изюм – Старобельск, а также в тыловых районах: около и южнее Валуйки, около Воронежа (?), Ливны – Елец.

Эти резервные группы, которые пока предназначены для отражения нашего удара, тем не менее, в случае немецкого наступления дают возможность русским провести серьезные удары по северному крылу ГА «Юг» с далеко намеченными целями. Они могут либо при длительной задержке немецкого наступления выступить против немецких сосредоточений или при раннем начале немецких операций – участвовать в контрударе»[275].

Как известно, 12 апреля 1943 г. в Москве состоялось совещание И.В. Сталина со своим заместителем Маршалом Советского Союза Г.К. Жуковы, начальником Генерального штаба Маршалом Советского Союза А.М. Василевским и начальником Главного оперативного управления Генерального штаба генерал-полковником А.И. Антоновым, на котором было принято решение перейти к преднамеренной обороне, в том числе и в районе Курской дуги, подготовив здесь прочный многополосный рубеж для отражения возможного немецкого наступления. А перед этим Ставкой Верховного главнокомандования (ВГК) уже была поставлена задача создать крупные стратегические резервы и для обороны, и для намечавшегося летнего наступления, в ходе которого предполагалось (примерно к концу года) освободить всю оккупированную территорию СССР. Для этого 6 апреля 1943 г. И.В. Сталин подписал директиву о формировании Резервного фронта и размещении его полевого управления в районе Воронежа[276]. Через некоторое время он будет переименован в Степной военной округ (СтепВО), в котором будет «аккумулирована» основная часть стратегических резервов. В него включались общевойсковые армии, танковые, механизированные и кавалерийские корпуса, выводившиеся с фронта на пополнение, а также новое для Красной армии крупное формирование – 5 гв. танковая армия однородного состава, которая начала создаваться с конца февраля 1943 г. в районе Воронежа и, как мы увидим ниже, уже в апреле была зафиксирована немецкой радиоразведкой. Свой первый бой это объединение под командованием генерал-лейтенанта П.А. Ротмистрова проведет у станции Прохоровка 12 июля 1943 г., в ходе отражения удара сил ГА «Юг» в рамках операции «Цитадель». Объединения и соединения, передававшиеся в резерв, сосредотачивались именно в тех районах, которые указаны в приведенной выше цитате. Следовательно, отдел «Иностранных армий Востока» на оба вопроса ответил, хотя и с оговорками, но в главном верно: советская сторона готовится оборонять Курский выступ, а после отражения удара перейдет в наступление и для этого уже формирует крупные резервы в тылу. Причём сотрудники Р. Гелена сделали данный вывод через неделю после того, как Ставка ВГК сама для себя окончательно определилась с решениями этих вопросов. И в дальнейшем, в начале мая 1943 г., отдел обоснованно продолжит настаивать на том, что Красная армия в районе Курска готовится к обороне, причём с большой эффективностью. Это означало, что реализовать план «Цитадель» будет крайне сложно и затратно, следовало ожидать тяжелых боёв по прорыву хорошо подготовленных рубежей обороны.

В своем докладе Р. Гелен, сознательно или нет, но продемонстрировал не только точность в оценках намерений советской стороны, но и показал себя дипломатом. Отмеченное в документе решение советской стороны удержать Курскую дугу говорило в пользу проведения операции на окружение. Вывод о переходе Красной армии к обороне работал в пользу линии, проводившейся группой генералов во главе с непосредственным начальником Р. Гелена К. Цейтцлером на реализацию «Цитадели», т. к. предполагалось, что удержание своих позиций советскими войсками поможет вермахту окружить западнее Курска, а затем и уничтожить значительные силы, к чему и стремился Берлин, разрабатывая эту операцию. Следовательно, если её необходимо проводить, то это надо делать как можно быстрее, т. е. согласно приказу Гитлера – в начале мая. Вместе с тем в докладе подтверждалось мнение и противников «Цитадели», а это в основном руководство штаба Верховного командования вермахта во главе с генералом А. Йодлем, плюс главная инспекция бронетанковых войск (генерал Г. Гудериан). Например, из документа следовало, что для Москвы немецкое наступление в районе Курска уже не было секретом. Тогда возникал вопрос: зачем проводить операцию, о которой противник знает, к ней готовит оборону и резервы, когда и так сил мало, а угроза вторжения союзников на европейский континент растет с каждым месяцем.

Вместе с тем следует отметить, что такая оперативность и точность в оценках могла свидетельствовать о большой работе германской разведки на опережение, наличии в тылу советских войск (в полосе 250–300 км от линии соприкосновения) достаточно широкой сети её агентов, работавших в разных сферах, прежде всего на железной дороге, а также эффективности воздушной и радиоразведки. Однако если мы обратимся к тем примерам – донесениям разведки, которые, по мнению составителей доклада, подтверждали оборонительный настрой советской стороны, то они выглядят настолько не убедительными, а главное, не соответствуют действительности, что можно только удивляться, как на их основе аналитики отдела могли делать верные выводы по столь крупным проблемам. Вот лишь несколько примеров:

«1. Из общих ненадежных источников.

Сообщение из коммунистических кругов от 3.4.1943 г.: «До открытия второго фронта англосаксами Советский Союз переходит к обороне. За русским фронтом группируются два больших резерва: в районе Москвы и за линией южного участка фронта – Воронеж – Тамбов. Очень низкая боеспособность необученных плохо оснащенных частей, в основном – выздоровевшие раненые, настроение подавленное. Для этой группы обеспечение идет через Куйбышев из восточной Азии. Потери в живой силе и технике зимой намного больше, чем до этого считалось».

2. 3.4.1943 г. В общем ненадежный источник.

Оценка положения противника в русском штабе: «Немцы начнут наступление на южном участке фронта намного раньше, чем в прошлом году, чтобы лето и осень максимально использовать. В соответствии с оценкой русского штаба, его силы на южном участке недостаточны для отражения большого наступления. Очень много разговоров о техническом обеспечении армии и открытии второго фронта. Русские склоняются к тому, чтобы, в свете критической ситуации на южном фронте, отказаться от наступления на северном. Провал с захватом Туниса (союзников. – В.З.) задерживает также действия на Балканах»[277].

3. 16.04.1943 г. Отчет русского штаба о положении противника: «У Балаклеи до 100 км за немецкой линией наблюдаются серьезные перемещения частей. Факт, что немецкая авиация уже несколько дней прикрывает железнодорожные пути у Балаклеи, говорит о том, что немецкое командование на фронте в 150 км шириной с основным направлением у Балаклеи проводит особую подготовку к началу немецкого весеннего наступления»[278].

4. 17.04.1943 г. Донесение военного атташе (возможно, ненадежный источник).

Из двух независимых источников: «Сталин сосредотачивает две больших группы резервов – одну у Москвы, другую в районе Воронежа, Самары и Саратова. Сосредоточение Московского резерва окончено. Это около 40–50 дивизий хороших сил. Этот резерв был изначально намечен для наступления на Балтике и против Финляндии. План, однако, был оставлен из опасений большого немецкого наступления через Харьков. Теперь оба резерва намечены для отражения немецкого наступления»[279].

5. 17.04.1943 г. Надежный агент: «Сталин назначил на 23.4 совещание всех командующих фронтами и командующих армиями в Москве. Вопросы, намеченные к обсуждению:

1) признаки немецкого наступления,

2) улучшение взаимодействия различных родов войск,

3) настроения в частях,

4) техническое и механизированное обеспечение частей»[280].

Конечно, это далеко не все сообщения, полученные отделом от разведки, и даже, думаю, не основная их часть. Однако, как правило, авторы подобного рода докладов из тех фактов, что удалось собрать разведкой, представляют наиболее очевидные, надежные и однозначно говорящие в пользу их выводов. Приведённые же донесения сотрудники Гелена сами к таковым не относили, хотя представляли руководству штаба ОКХ в качестве примеров, подтверждающих их выводы. Подход, мягко говоря, необычный. Кроме того, даже сообщение надежного источника № 5 на поверку оказывается дезинформацией, т. к. 23 апреля 1943 г. в Москве масштабного совещания, на котором одновременно присутствовали бы командующие фронтами и армиями, не проводилось. Да и никогда Ставка ВГК таких собраний перед крупными операциями ранее не практиковала. Во-первых, это была мера предосторожности с целью сохранения в тайне важной информации. Во-вторых, командующие армиями и фронтами – это генералы и маршалы разного уровня системы управления войсками. Поэтому при подготовке наступления их собирали по отдельности, и только ограниченным числом, лишь тех, кто будет принимать участие в одной конкретной операции, обычно за 3–5 недель до её начала, в зависимости от сроков подготовки и обстановки, в которой она планировалась. А в некоторых случаях задачи на наступление ставились каждому по отдельности лично командующим фронтом или представителем Ставки ВГК без каких либо совещаний. Трудно поверить, что, ведя два года войну с СССР, германская разведка не знала эти особенности. Поэтому создается впечатление, что Р. Гелен, прилагая к докладу эти донесения, хотел не подтвердить ими выводы, а наглядно продемонстрировать К. Цейтцлеру, с каким низкосортным разведматериалом приходится работать, чтобы выполнить поставленную им задачу.

Как тогда можно объяснить правильность оценок, сделанных сотрудниками отдела? Считаю, что ключевым фактором качественной работы отдела «Иностранных армий Востока» был высокий уровень профессионализма его аналитического подразделения. Отдел был укомплектован аналитиками и разведчиками с военным образованием, а не гражданскими специалистами в области сбора и обработки разведданных, в этом кроется и его особенность, и в значительной мере эффективность. Это не значит, что гражданская разведслужба в военных вопросах не добивалась успехов. Однако при анализе вопросов, относящихся к армии и ведению боевых действий, знание военной специфики, противника и наличие у большей части сотрудников военной подготовки как базовой, практического опыта (боевого или службы в войсках), в условиях дефицита надежных разведданных серьёзно помогали качественно решить задачи по определению военных замыслов неприятеля. Сотрудники отдела были кадровыми офицерами, имевшими опыт не только разведывательно-аналитической работы, но и службы в строевых частях и штабах. Кроме того, для своих докладов отдел широко использовал информацию и выводы иных подразделений штаба ОКХ, в первую очередь оперативного управления, которые затем подтверждались данными разведки. Поэтому можно считать, что именно их высокая квалификация, прежде всего как военных, и позволяла на основе потока разрозненных сообщений из источников, даже не всегда вызывавших доверия, а порой и очевидной дезинформации представлять достаточно полный и объективный анализ проблемы и делать точный прогноз развития обстановки. Ниже я ещё раз остановлюсь на этом вопросе и в качестве подтверждения данного тезиса приведу новые примеры качественной работы отдела по прогнозированию шагов советской стороны в районе Курской дуги.

А сейчас обратимся к третьей проблеме, по которой отдел в этот же день, 19 апреля 1943 г., представил руководству ОКХ отдельный доклад. Изначально, после появления оперативного приказа № 6, «Цитадель» предполагалась как самая крупная, а, следовательно, главная операция летней кампании 1943 года, и решение о целесообразности её проведения, а также дата начала военно-политическим руководством Германии обсуждались в течение нескольких месяцев в тесной связи с общей оперативной обстановкой, складывавшейся на советско-германском фронте. В ходе этого обсуждения было важно понимать намерение Москвы не только в отношении района Курска, но и её стратегический замысел на весь сорок третий год, знать с большой долей вероятности ответ на вопрос: «Есть ли у Кремля возможности и планы перейти в масштабное наступление или он будет ожидать открытия второго фронта в Европе?» Причём, чтобы для «Цитадели» использовать все имевшиеся у Германии возможности (которых было уже не так много), ОКХ и Гитлер должны были получить ответ развернутый и обоснованный, т. е. если не планирует, то когда можно ожидать высадки союзных войск, а если планирует, то до начала немецкого наступления или после его отражения.

По этой проблеме и был представлен второй документ, именовавшийся «Относительно донесений о планах по большой оборонительной кампании Советского Союза на лето 1943 года. Тезисы к докладу»[281]. Учитывая форму – тезисы, в нём было изложено лишь самое главное, о чём докладчик, вероятно, лично Р. Гелен, хотел сообщить К. Цейтцлеру, – это комментарий (оценка) к трём сообщениям из-за рубежа и вывод его отдела по вопросу перехода Красной армии к стратегической обороне на весь год. Первое сообщение – донесение немецкого военного атташе в Стокгольме об отчёте шведского военного атташе в Лондоне, направленном в шведский Генеральный штаб[282], второе – доклад германского военного атташе в Стокгольме от 17.4.1943 г. о беседе с финским атташе полковником Стевенсом[283] и третье – сообщение агента абвера «Стекс» из коммунистических кругов[284]. Все три источника сходились в главном: военно-политическое руководство Советского Союза в этом году решило перейти к стратегической обороне, планирует отразить ожидаемое им немецкое наступление и подготовить большие резервы для того, чтобы с открытием второго фронта осуществить ими решительный рывок в Европу. Отдел Гелена с этим выводом был не согласен. Намерение Москвы он оценивал с большей долей объективности:

«1. Нынешняя картина распределения сил не соответствует требованию оборонительного ведения войны. Из распределения и перегруппировки русских сил вырисовывается возможность проведения в нескольких ключевых направлениях наступательных операций большого масштаба, однако не связывающая русское руководство окончательным решением и оставляющая ему на лето все возможности.

…3. Мы придерживаемся предыдущей оценки русских общих планов на лето 1943 г., в соответствии с которыми руководство Красной армии планирует большие операции с далеко идущими целями. Подготовка проведена таким образом, что Красной армией собран большой оперативный резерв, который оставляет открытым вопрос о проведении тех или иных операций (т. е. дает возможность проводить любые. – В.З.). Открытым остается и возможность решения других вопросов, особенно по времени проведения, территориальном распределении сил в операции, мероприятиях союзников, оценка немецких планов русским командованием. Кроме того, при планировании могут быть учтены и погодные условия, которые очень влияют на решения русского руководства»[285].

Вновь отмечу важную особенность этого документа, о которой уже упоминал выше. Анализ намерений советской стороны в нем проводится на основе данных о сосредоточении оперативных и стратегических резервов в глубине, которые сотрудники отдела «Иностранных армий Востока», офицеры, оценили как ударные группировки, подготовленные для проведения масштабных наступательных операций в определённых (для них очевидных) направлениях. Таким образом, оценка и решение крупных военно-стратегических проблем отделом ведется не на основе домыслов, слухов и дезинформации, почерпнутых из военно-дипломатических кругов агентами РСХА или абвера, а в первую очередь с опорой на правила и критерии оперативного искусства с привлечением, вероятно, некоторых данных радио- и воздушной разведки. Чтобы читатель мог представить, с каким материалом приходилось работать сотрудникам отдела Гелена, приведу лишь один пример – упомянутое выше донесение германского военного атташе в Стокгольме: «Из источника абвера, отчёт шведского военного атташе в Лондоне в шведский Генеральный штаб содержит следующее: «Британский военный наблюдатель имел встречу со Сталиным. Тот в нетрезвом состоянии рассказывал о дальнейших планах ведения войны: «Летом советская армия будет использовать тактику отступления. В связи с таким маневром боями будут связаны очень немногие части. Противник Советов может ударить опять по советским территориям. Советы не страшатся того, что немцы займут свои прошлогодние позиции и даже продвинутся дальше вглубь.

Следующая зима будет зимой советского наступления. Советские армии очень скоро будут на границе с Германией. Лето используется для усиления технического обеспечения советской армии. Утерянные оборонные предприятия снова восстановлены на недостижимых для противника территориях. Массовое производство возобновляется этим летом. Танковый завод у Куйбышева один может дать столько танков, сколько нужно советской армии. Пока танковые заводы ещё не заработали на полную мощность, поскольку ещё есть сложности с поставками необходимого сырья. Но организационные ошибки будут очень скоро устранены. Он (Сталин) сможет выдержать ещё не один год войны. Сможет ли это Англия – это большой вопрос. Самым важным, однако, остаётся то, что в союзе против Германии есть кто-то, кто может удержаться и нанести немцам решающий удар»[286].

О том, что в этом небольшом сообщении вложена огромная по значимости стратегическая информация, которую ни один глава государства, будь он в трезвом уме и светлой памяти не каждому своему маршалу сообщил бы, а тем более какому-то представителю (наблюдателю) союзного государства. И «создатели» данной дезинформации прекрасно это понимали, поэтому и попытались объяснить причину странного откровения Верховного главнокомандующего Красной армией в первых же строках. Однако то, что сообщение не имеет ничего общего с реальными планами руководства Советского Союза, понятно не только сегодня, по прошествии почти восьмидесяти лет, но было очевидно в штабе ОКХ и весной сорок третьего. К середине апреля 1943 г., например, в районе р. Дон уже находилось несколько сот тысяч личного состава и десятки тысяч единиц тяжелого вооружения и техники Резервного фронта. И каждый день сюда продолжали приходить всё новые и новые железнодорожные составы. В других местах, в оперативной глубине советских фронтов, тоже формировались большие группировки войск для освобождения оккупированной территории. Не заметить эти силы в течение нескольких месяцев специальные подразделения вермахта, абвера и люфтваффе просто не могли. Поэтому не мудрено, что сотрудники отдела Гелена все три сообщения поставили под сомнения и обоснованно рассматривали их как недостоверные.

Следует отметить, что оперативный приказ № 6 не был неким стартовым документом, с которого начался процесс подготовки вермахта к главной операции летней кампании. Он как бы подвел черту под первым этапом споров и размышлений о месте ее проведения, целесообразности и одновременно подготовки войск к ней. К середине апреля 9 А, из войск которой предполагалось сформировать ударную группировку на севере Курской дуги, уже была выведена из Ржевского выступа и начала готовиться к наступлению. Вместе с тем и остальные соединения обеих групп армий в это время активно приводили себя в порядок и получали на пополнение первые партии тяжелого вооружения. Активно разворачивалась и работа по организации ремонта техники непосредственно в их войсках. А армейские штабы уже закончили разработку первых вариантов руководящих документов по предстоящему наступлению. Например, 12 апреля 1943 г., т. е. за три дня до подписания Гитлером приказа № 6, фельдмаршал Г. фон Клюге первым из двух командующих группами армий утвердил проект плана удара своих войск на Курск[287].

Вторым «периодом высокого напряжения» при подготовке «Цитадели», в ходе которого активно работал отдел Гелена, и тоже по инициативе командующего 9 А, стали конец апреля – начало мая 1943 г. Не добившись от Г. фон Клюге приемлемого решения вопросов с пополнением армии, В. Модель, 24 апреля 1943 г. пишет письмо в ОКХ с просьбой доложить его Гитлеру. В этом документе он вполне объективно изложил плачевное положение дел с подготовкой своих войск к операции и указывает на большие изменения, произошедшие за истекший месяц на участке, где его армией планировалось нанесение главного удара. Он утверждал, что войска Центрального фронта укрепляют его в инженерном отношении с большой скоростью, и привел данные о подходе сюда крупных советских резервов[288]. В конце письма, к которому в качестве иллюстрации прилагались фотографии советской полосы обороны, сделанные самолетом-разведчиком, генерал-полковник просил А. Гитлера решить один из двух вопросов, ключевых и для его армии, и для всей операции. Первый, если наступление по-прежнему крайне необходимо, то Берлин должен до середины мая 1943 г. обеспечить 9 А всем, что было обещано ранее, и установить срок для прорыва обороны Центрального фронта не сутки, как уже было определено, а – двое. Второй, усилить армии быстро невозможно – операцию отменить или сдвинуть дату её начала[289] и продолжить активно прибрасывать для его войск все необходимое. В противном случае он не видит оснований рассчитывать на успех.

Письмо до А. Гитлера дошло быстро и произвело на него большое впечатление и содержанием, и тем, что его написал именно В. Модель, которого он ценил и к его мнению прислушивался. Через два дня он приказал приостановить подготовку к началу наступления и собрать в Мюнхене 4 мая 1943 г. совещание по всему комплексу вопросов, связанных с «Цитаделью», на которое вызвать командующих и начальников штабов ГА «Центр», «Юг», 9 А и ОКХ. В связи с этим отдел Гелена получил распоряжение подготовить доклад К. Цейтцлеру по данной проблематике, в котором требовалось изложить мнение разведки, в том числе и по проблемам, поднятым В. Моделем в своем письме. Прежде всего, это касалось существенного укрепления оборонительных позиций в полосе Центрального фронта и крупных советских резервов, сосредоточенных перед южным крылом ГА «Центр» (полоса 2 ТА) или явно нацеленных в этот район. Документ был готов 3 мая, и вот, что в нём говорилось: «…Как и в предыдущих наших оценках, мы считаем, что командование Красной армии начало подготовку к большой наступательной операции перед северным крылом ГА «Юг» в направлении Днепра, но окончательно решение ещё не принято. И в связи с этим считаем, что до принятия этого решения, и вплоть до назначения даты начала наступления, у русских соберётся достаточный оперативный резерв, расположение которого пока не ясно.

Пополнение крупных (особенно подвижных) частей в районе Купянск – Старобельск – Валуйки и Короча – Волоконовка – Новый Оскол, а также около Курска и в районе Ливны – Елец в качестве вероятных резервных групп фронтов пока уверенно не обнаружено. Местами, в районе западнее Белгорода и, вероятно, в районе Изюм – Балаклея, противник, похоже, подтягивает из глубины новые силы.

Далее, непонятно расположение 5-й (?) танковой армии (до сих пор фиксировавшейся в районе Острогожска), уже 4 дня полное отсутствие активности в радиоэфире.

В некоторых, новых местах, на основе непроверенных данных, мы не исключаем, что противник распознал немецкие планы наступления и в своих общих планах в первую очередь наметил оборону, что уже наблюдается в известных формах распределения его сил. Это возможный, но пока не подтверждённый вариант развития событий, может говорить как о том, что русские готовятся к отражению большого немецкого наступления с далеко продвинутыми вглубь целями, так и о подготовке собственного наступления. Это также может говорить о том, что для уменьшения потерь противник сначала подождет наступления немецких сил, при этом постоянно усиливая оборону, а затем перейдет в контрнаступление, перебросив из тыловых районов резервы для достижения целей наступления. Возможной целью русского командования является использование операции на восточном театре боевых действий для подталкивания союзников к началу наступления с запада, которое задерживается из-за боев в Тунисе.

Пополнение частей, оттянутых глубоко в тыл, начавшееся с середины марта, активно продолжается и позволяет этим частям постоянное повышать боеспособность. Кроме этого, по многочисленным донесениям, противник постоянно формирует в тылу новые части и запасные силы перед северным крылом ГА «Юг» и южным крылом ГА «Центр» (полоса 9 А и частично 2 ТА. – В.З.). Поэтому надо рассчитывать на постоянное увеличение вражеских частей и сил, а также уже сейчас высокую оборонительную способность русских частей, находящихся в полосе планируемого немецкого наступления. Оборона перед южным фронтом 2 ТА, в связи с мерами, принятыми противником уже сейчас, может достигать очень высокого уровня»[290].

Как видим, позиция отдела относительно его доклада от 19 апреля, по главным вопросам, стоявшим в это время перед германской стороной, не изменилась: советская сторона продолжает активно укреплять оборону Курской дуги и накапливать крупные резервы в нескольких местах. Надо отдать должное профессионализму подчинённых Г. Гелена, в документе чётко отражена неоднозначность плана Москвы на весенне-летний период. В ходе упомянутого выше совещания 12 апреля 1943 г. ситуация под Курском военно-политическим руководством СССР подробно рассматривалась лишь до завершения распутицы, т. е. примерно на период до середины первой декады мая, и все его решения (приказы) на это время носили оборонительный характер. Поэтому командующие Воронежским фронтом (генерал армии Н.Ф. Ватутин) и Центральным (генерал армии К.К. Рокоссовский), войска которых удерживали Курскую дугу, согласовав с Генеральным штабом первые варианты планов единой для их войск Курской оборонительной операции, по очереди, 25 и 28 апреля 1943 г., представили их на рассмотрение в Ставку ВГК и получили одобрение[291]. В ходе обсуждения в Кремле этих документов генералам было сказано, что если немцы слишком долго будут тянуть с началом активных действий, то оба фронта первыми перейдут в наступление. Поэтому их войска должны быть готовы и к отражению мощного удара сил вермахта к 10 мая, и к началу собственного крупномасштабного наступления – не позднее 1 июня[292]. В это же время Военные советы Западного, Брянского и Юго-Западного фронтов получили приказы начать разработку своих наступательных операций, которые должны были начаться или в ходе заключительной фазы Курской оборонительной операции, или сразу после её завершения, т. е. с переходом в наступления войск Рокоссовского и Ватутина.

Подготовка масштабного наступления это не только разработка его плана фронтовыми и армейскими штабами, главным, самым сложным и затратным во всех отношениях является формирование ударных группировок, т. е. перевод резервов из состояния отдыха или обороны в состояние готовности к удару (в том числе переброска сил, вооружения и боеприпасов в определенные районы). Кроме того, это ещё и большая, сложная работа, связанная с подготовкой артиллерии к открытию огня (определение целей, подвоз боеприпасов и т. д.) перед войсками, изготовившимися для перехода в наступление, проведением многочисленных рекогносцировок маршрутов в районы исходных позиций, планированием мер маскировок, сбором разнородных сил и средств в «ударный кулак» и т. д. Поэтому, чтобы установить и подтвердить фактами свои выводы о ведении советской стороной работ параллельно по двум направлениям, т. е. подготовка войск и к обороне, и к наступлению, необходимы большие агентурные возможности или высокое мастерство аналитиков, которые могли бы по косвенным или очень скромным (кратким, разрозненным) данным точно определить замысел противника. Поэтому цитируемый документ интересен не только высказанными в нем оценками. Он даёт возможность представить степень информированности германской разведки о планах советской стороны перед первой датой начала «Цитадели», а также, хотя и в общих чертах, но всё же понять её агентурные возможности в этом районе.

Предположительный тон доклада, который сразу обращает на себя внимание, свидетельствует не только, точнее, не столько, о сложности и масштабе вопроса, а, прежде всего, о слабой информационной базе, имевшейся в распоряжении его авторов. Очевидно, что за минувшие две недели отдел не получил новых, значимых донесений, которые могли бы быть представлены в качестве весомого подтверждения оценок. Его основные выводы, и это указано в первых строках, не изменились, следовательно, они опирались главным образом на прежнюю информацию, которая подтверждалась некоторыми данными, полученными в последние недели апреля, но имевшими не большое значение или поступившими из ненадежного источника. Поэтому при знакомстве с докладом создаётся впечатление, что он, как и прежние документы, в значительной степени базируется не на данных разведки, а на стандартной логике любого военного руководства, которую аналитики отдела Гелена применили для выявления возможных шагов (решений) командования Красной армии в условиях апреля 1943 г.

Чтобы было понятно, какими источниками и данными при решении стратегических вопросов оперировали в отделе, процитирую приложение к этому докладу, где приведены несколько примеров, по мнению его авторов, подтверждавших их выводы:

«2. 27.04.1943 г. Надежный агент: «В Валуйки прибыли неполные стрелковые дивизии, 1 танковая бригада, 2 танковых батальона и 2 артиллерийских полка из Саратова. С танковых заводов в Казани и Горький каждый день выходят танки, моторы и танковое вооружение и поступают на фронтовой участок Купянск – Курск – Орел».

3. 28.04.1943 г. До сих пор не проверенный агент (условно надежный):

«Советы ожидают скорого немецкого большого наступления в районе Харьков – Курск. Обеспечение войск на этом участке особенно недостаточно. В Воронеж постоянно поступают новообученные группы солдат».

4. 30.04.1943 г. Помощник командира роты 248-й стрелковой бригады (Центральный фронт. – В.З.) сообщил, что с севера и юга есть опасность окружения, и в связи с этим свои танки русские собрали у Белгорода и Орла.

5. 1.05.1943 г. Надежный агент: «Советское командование собрало 2 танковых дивизии, 1 моторизированную дивизию, 5 танковых бригад, 3 кавалерийских дивизии и много тяжелой и легкой артиллерии в качестве усиления фронтового участка Харьков – Юг – Белгород для предотвращения немецких операций на этом участке. Все имеющиеся пехотные и танковые части в районе Волги перемещаются в район между Доном и Донцом. Резервы авиации находятся в боевой готовности»[293].

Как известно, все танковые и моторизованные дивизии в Красной армии были расформированы ещё во второй половине 1941 г. Поэтому в районе Курской дуги весной 1943 г. их быть не могло. Деталь хотя и не очень существенная, однако она показывает невысокий уровень источника, который был очевиден и для немецкой разведки. Вероятно, в том числе и поэтому, она его отнесла к разряду не надежных. Более важным является сообщение из 248-й стрелковой бригады, которая в это время находилась в составе Центрального фронта в первую очередь потому, что отдел не считает его не надежным. Хотя понятно, что к данным такого уровня в силу занимаемой должности доступа у него быть не может. Поясню, в это время в войсках Красной армии штатной должности «помощник командира роты» не было, был старшина роты, в звании сержант – старшина, и заместитель командира, лейтенант – старший лейтенант. А у командира пехотной роты вермахта было несколько помощников в звании унтер-офицер (сержантский состав). Поэтому, вероятно, по аналогии с вермахтом, офицеры абвера назвали источник из советской 248-й бригады – помощником командира стрелковой роты, хотя, возможно, это был даже старшина роты. Возникает вопрос: «Мог ли старшина или даже младший офицер (лейтенант – старший лейтенант) знать данные о распределении советским верховным командованием своих резервов, т. е. вопросы стратегического характера?» Ответ очевиден, нет. Вызывает удивление, что после двух лет войны эти детали не понимали высокопоставленные офицеры разведки вермахта. А если понимали, то зачем эта информация включена в доклад и даже не отмечена как не вызывающая доверия? Считаю, что ответ может быть один – иного выбора просто не было. В условиях острого дефицита разведданных отдел был вынужден представлять руководству ОКХ даже информацию сомнительного качества.

Следовательно, опираясь на обнаруженные архивные материалы, можно утверждать, что на первом этапе планирования наступления на Курск (в апреле и начале мая 1943 г.), несмотря на низкий уровень качества информации, поступавшей из разведструктур, в докладах отдела «Иностранных армий Востока» прослеживается объективность в оценках и точность прогнозов. Его сотрудники представляли вполне обоснованные ответы на главные вопросы, стоявшие перед ОКХ.

Возникает вопрос: «Как эта информация использовалась руководством ОКХ, а возможно, и самим Гитлером (как инициатором операции) и имела ли она существенное влияние на разработку плана «Цитадель»?». Ответить на него однозначно в данный момент сложно, так как в моём распоряжении нет всего объема информации, который отдел Гелена передавал руководству штаба ОКХ, а также всех материалов планирования операции, разрабатывавшихся ОКХ на протяжении трех месяцев её подготовки. Если же попытаться ответить на вопрос, опираясь на обнаруженные документы, то ситуация видится следующим образом.

Цели и задачи наступления, предложенного Э. фон Манштейном 8 марта 1943 г., которое можно назвать предтечей «Цитадели», носили сугубо военный характер. Да и генерал-полковник Г. Шмидт, выдвигая план «больших клещей» под Курском, тоже рассматривал его как чисто военную операцию. При их подготовке предполагалось учесть важнейшие аспекты, которые необходимы для успеха любого крупного военного мероприятия (состояние собственных войск, сил противника, местности и т. д.). А его главная идея опиралась на один ключевой фактор – два мощных удара в центр и южную часть Курской дуги предполагалось нанести по войскам Воронежского фронта, которые до этого не выходили из тяжелых боев три месяца, поэтому были обескровлены и имели минимум тяжелого вооружения и техники. Именно их состояние фельдмаршал считал залогом успеха. Операция «Цитадель» начала готовиться в совершенно иных условиях, и при её разработке важные военные аспекты Гитлер игнорировал. Во-первых, в середине апреля войска Рокоссовского и Ватутина уже заняли свои оборонительные рубежи и начали их укреплять, привели свои части в порядок, а из тыла для них шло пополнение и необходимое вооружение. Активно разворачивался ремонт техники и в их войсках. Во-вторых, Москва, ещё до подписания Гитлером приказа № 6, знала о наступательном характере замысла Берлина в районе Курска на период сразу после распутицы. Поэтому быстро приняла должные меры и по планированию обороны, и усилению опасных направлений именно в районе дуги.

Как уже отмечалось выше, для высокопоставленных генералов, посвященных в замысел «Цитадель», эти факты были очевидны. К 4 мая 1943 г., т. е. перед началом совещания в Мюнхене, Гитлер тоже уже знал, что надо готовиться к прорыву хорошо подготовленных рубежей советских войск, где находятся соединения, в значительной мере восстановленные после зимы. Поэтому дату перехода в наступление сдвинул с 3 мая на 12 июня 1943 г., а затем последуют ещё несколько переносов его начала. Однако за все это время он не откажется ни от наступления на Курск, ни от ударов именно по тем районам дуги, которые были определены ещё в апреле. Несмотря на то что с конца апреля и вплоть до утра 5 июля 1943 г. благодаря аэрофотосъемке, систематически поступавшей в ОКХ, у него была возможность наблюдать высокую динамику и большие масштабы оборонительных работ советских войск именно в районах, намеченных для реализации плана «Цитадель». Причины этого «упрямства» недвусмысленно объяснил фельдмаршал В. Кейтель 10 мая 1943 г. в разговоре с генерал-полковником Г. Гудерианом в присутствии Гитлера, который никак не отреагировал на его слова, т. е. фактически согласился с ним. Фельдмаршал тогда заявил: «Это наступление нужно нам по политическим причинам»[294]. Таким образом, изначально удар на Курск носил не военный, а политический характер, хотя, безусловно, для Берлина военный успех был необходим.

В этих условиях объективная информация о противнике, представляемая отделом Гелена, для ОКХ, конечно, имела важное значение. Она помогала представлять достаточно объективную картину событий по всему советско-германскому фронту, понимать примерные потенциальные возможности Красной армии и её группировок в отдельных районах, а также прогнозировать наиболее вероятные решения Москвы по крупным вопросам. Однако из-за того, что Гитлер стремился решить в первую очередь политические проблемы, без учета военных реалий, сама суть информации из докладов отдела Гелена шла вразрез с этим желанием. Например, генерал-майор В. фон Хюнерсдорф, командир 7-й танковой дивизии, которая входила в состав ГА «Юг» и готовилась участвовать в наступлении, считал, что «будущая операция нарушает основные правила руководства войсками», и в кругу офицеров дивизии называл её не иначе как «идиотской»[295]. Поэтому отдел не мог влиять на ключевые решения Гитлера по проблематике «Цитадели», какие бы данные он ни представлял. Это подтверждает, например, генерал пехоты К. фон Типпельскирх, некоторое время служивший в штабе ОКХ. В своем известном исследовании «История Второй мировой войны. Крушение» он отмечал: «Гитлер бесцеремонно отвергал результаты обработки разведданных в Генеральном штабе сухопутных войск, считая, что они преувеличивают силы противника и без всякого основания сгущают краски»[296].

После войны Р. Гелен в книге мемуаров писал: «Я использовал любую возможность, чтобы предупредить командование об опасности проведения крупномасштабного наступления под Курском. Когда же стало очевидным, что высшее немецкое руководство (Гитлер) не собирается отказываться от операции «Цитадель» – широких наступательных действий в районе Курска, я, 3 июля 1943 г., подготовил доклад «Оценка предполагаемых действий противника при проведении операции «Цитадель»[297].

А далее в книге он полностью цитирует этот документ, который, кстати, хранится в одной из папок, обнаруженных мной в Федеральном архиве Германии. В нем излагались оба варианта, по которым советская сторона действительно развернёт боевые действия под Курском в июле 1943 г. Разница состояла лишь в том, что в документе они рассматривались как самостоятельные, а в реальности станут этапами единого большого замысла Москвы по срыву летней кампании вермахта и переходу Красной армии в общее наступление. Первый вариант (по мнению Р. Гелена, наименее вероятный) – после начала наступления советское командование сосредоточит все свои усилия для его отражения, но только в операционной зоне «Цитадели». Возможно, для этого оно привлечёт войска с соседних участков в качестве резерва для фронтов, действующих в Курской дуге. Второй – одновременно с оборонительными боями на обоих направлениях (районы действий ударных группировок ГА «Центр» и «Юг») Москва начнет готовить свои силы к переходу в общее наступление в районе Орла и в направлении нижнего течения Днепра. Кроме того, Р. Гелен указывал, что после начала «Цитадели» с большой долей вероятности усилится активность союзных сил в Средиземноморье, для этого уже все готово. «Поэтому вполне вероятно, – подчёркивал он, – вскоре после начала нашего наступления начнутся сильные вражеские отвлекающие удары и контратаки на всех участках ГА «Юг» и «Центр», и будет проводиться подготовка к их наступлению…Учитывая оценку противника, следует считаться с возможностью его наступательных действий с целью охвата 6-й армии и 1-й танковой армии – в направлении на Донбасс, а также с ударом из района Купянска в направлении Харькова, чтобы глубоко вклиниться во фланг наступающих немецких войск»[298].

Качеству анализа в этом документе, как и в предыдущих докладах отдела, можно лишь позавидовать. Действительно, как и отмечено в документе, на первом этапе Курской оборонительной операции Ставка ВГК сначала сосредоточит свои основные усилия лишь для срыва наступления ударных группировок войск Моделя и Манштейна, привлекая для этого сначала танковые соединения с Юго-Западного фронта и Степного военного округа, а затем в район боев выдвинет несколько армий. И одновременно с этим приступит к подготовке давно запланированного наступления, которое, как и указывал Р. Гелен, начнется сначала в районе Орловской дуги 12 июля 1943 г. (операции «Кутузов»), т. е. ещё в ходе оборонительных боев, а 3 августа 1943 г. и в направлении нижнего течения Днепра («Полководец Румянцев»). Не ошибся руководитель отдела «Иностранных армий Востока» и с местом нанесения наиболее вероятных ударов в полосе ГА «Юг». Как известно, уже 17 июля 1943 г. Юго-Западный фронт южнее Купянска (в районе Изьма и Барвенково) предпримет неудачное наступление против 1-й танковой армии. И в этот же день войска Южного фронта начнут Миусскую наступательную операцию (17 июля – 2 августа 1943 г.) против 6-й полевой и 1-й танковой армий. А 13 августа 1943 г. оба эти фронта развернут Донбасскую операцию. Таким образом, отдел, примерно на полтора месяца вперед, дал точный прогноз развития обстановки у Курской дуги (решений советской стороны) и в примыкающих к ней районах. Однако он шёл вразрез с точкой зрения Гитлера, вероятно, поэтому какого-то заметного следа в процессе подготовки операции (влияние на крупные решения) не оставил.

В завершении главы, посвящённой «Цитадели», в своей книге Р. Гелен цитирует последний перед её началом доклад отдела от 4 июля 1943 г., которого в обнаруженных архивных делах нет. Учитывая важность данных в ней оценок, приведу эту выдержку полностью: «Исходя из общего военного положения, проведение операции «Цитадель» в настоящее время ничем не обосновано и не оправдано. Для любой успешной операции предпосылками служат два непременных условия: превосходство в силах и момент внезапности. Обе эти предпосылки реально существовали в начале разработки операции. Сейчас же оценка противника свидетельствует: нет ни той, ни другой. Русские ожидают наше наступление в указанном районе уже в течение нескольких недель. С присущей им энергией они не только произвели необходимые инженерные работы по созданию многополосных позиций, но и сосредоточили там соответствующие силы и средства, достаточные для того, чтобы отразить наше наступление. Таким образом, маловероятно, что наш удар будет иметь необходимую пробивную силу.

Учитывая количество имеющихся в распоряжении русских резервов, нельзя ожидать, что операция «Цитадель» перемелет их, и противник не сможет в нужный момент приступить к исполнению своих запланированных намерений. Немецкая же сторона, принимая во внимание общее военное положение (обострение обстановки на Средиземном море!), будет лишена столь необходимых резервов, так как они будут уже задействованы и израсходованы. Считаю запланированную операцию «Цитадель» ошибкой, за которую потом придется серьезно расплачиваться»[299].

С утверждением автора о провальном характере операции не согласиться трудно, т. к. указывает на очевидные проблемы, не позволявшие изначально рассчитывать на её успех. Хотя справедливости ради надо отметить, что о них в это время говорил не только Р. Гелен, а все противники наступления, посвященные в процесс его подготовки.

Единственный вопрос, ответ на который мне не удалось найти при знакомстве и с этим докладом, и с остальными документами из архивных папок, касается оценки германскими спецслужбами численности резервов, накопленных советской стороной к началу июльских боев или хотя бы на каком-то этапе подготовки операции. Ни одного доклада по этой проблематике в обнаруженных архивных делах отдела, к сожалению, нет, не приводит каких-либо цифр в своей книге и Р. Гелен.

Тем не менее в папке RH. 2/2585 хранятся два документа, которые при сопоставлении их с советскими данными, хотя и в общих чертах, помогают сформировать представление по двум важным вопросам. Во-первых, понять агентурные возможности абвера в районе развертывания СтепВО, в котором была сосредоточена большая часть советских стратегических резервов. Во-вторых, определить степень информированности германских разведструктур о реальной численности, по крайней мере, сил, находящихся в СтепВО, а также резервов, непосредственно подчинённых Ставке ВГК и располагавшихся за Центральным и Воронежским фронтами. Сразу отмечу, сравнительный анализ этих документов и советских данных показывает, что успехи германской разведки и аналитиков 12-го отдела при решении задач по определению численности резервов были существенно скромнее, чем по другим стратегическим вопросам.

Первый документ из папки RH. 2/2585 называется «Оценка советских танковых сил в известных танковых частях на 21 апреля 1943 года и предполагаемый запас танков противника до 1.5.1943 г.». В нём приведён довольно большой статистический материал по наличию танковых частей и численности танковых тактических соединений перед всеми четырьмя немецкими группами армий, действовавшими в это время на советско-германском фронте. К сожалению, пока нет возможности сравнить все указанные цифры с советскими данными. Поэтому обратимся лишь к количеству танковых формирований на 21 апреля 1943 г. и прогнозу германской разведки по поступлению бронетехники в действующие соединения Красной армии к 1 мая 1943 г.

Итак, в докладе указано, что на 21 апреля 1943 г. перед войсками вермахта от Ленинграда до Кавказа (кроме Карельского фронта) советское командование сосредоточило 164 танковых бригады, 87 танковых полков, 30 отдельных танковых батальонов, в которых якобы насчитывалось 4300 танков, т. е. разница от штатного (в документе написано планового) показателя – 7400[300]. В действительности же в составе 11 фронтов и 7-й отдельной армии, которые удерживали оборону перед группами армий «Север», «Центр», «Юг» и «А», на 1 мая 1943 г. находилось: 96 танковых бригад, в том числе 58 отдельных, 33 – в составе танковых и механизированных корпусов, 74 танковых полка, в том числе в составе мехкорпусов и двух отдельных мехбригад и 26 отдельных танковых батальонов. Следовательно, данные отдела Гелена по численности бригад завышены на 68 соединений, или 58,5 %, по полкам занижены на 13 частей, или 8,5 %, а по батальонам – на 4 подразделения, или на 8,7 % соответственно.

Далее в докладе указано: «Кроме этого, можно сделать вывод, что до 1 мая 1943 г. в процессе постоянного производства и использования запасов на фронт прибудет ещё 1900 боеспособных танков, из которых 1500 танков (три четверти, вероятно) пойдут в качестве пополнения и одна четверть – 400 танков будут распределены по новым формированиям»[301]. Неясно, какой источник германской разведки представил столь значительные цифры бронетехники, поступление которой ожидалось в течение ближайших 10 суток, и на основании каких расчётов дано её распределение. Согласно директиве Государственного Комитета Обороны СССР № 3107сс от 1 апреля 1943 г., все танковые заводы СССР в апреле по плану должны были выпустить 2205 танков всех типов, в том числе 1630 Т-34 и КВ[302] (остальные Т-70,Т-80). Но ведь это, во-первых, месячный показатель, во-вторых, плановый, а не реальный, а в докладе указано четко, что прибудут «ещё 1900 боеспособных танков». Следовательно, до 21 апреля в войска уже должно было поступить какое-то количество бронетехники. И в немецкой, и в советской оборонной промышленности учёт выпущенной бронетехники вёлся по дням, неделям, месяцам и т. д. Поэтому с учетом приведенных в документе 1900 боевых машин можно предполагать, что за предыдущие 20 суток апреля Красная армия получила ещё не меньше 3800 бронеединиц, в крайнем случае не менее 1900. Очевидно, что эти данные, представленные абвером, существенно завышены.

В документе речь идет об апреле 1943 г., т. е. когда только закончилась зимняя кампания 1942/43 г., в ходе которой советские подвижные соединения сыграли ключевую роль, но и несли каждый день большие потери. Отдельные корпуса со штатом около 200 танков выводились в тыл 10–15 боевыми машинами. В ходе наступления советское командование всю выпускавшуюся технику направляло в действующую армию, оставляя в резерве минимум танков, не более нескольких сотен. Следовательно, приведенные в докладе данные не могли дать объективного представления ни о мощи бронетанковых войск 11 советских фронтов, ни о реальных возможностях танковой промышленности СССР. Тем не менее именно этими цифрами оперировали генералы ОКХ при планировании «Цитадели».

В лучшую сторону, хотя и не существенно, отличаются данные в докладе отдела Гелена о количестве танковых и механизированных корпусов, находящихся в резерве Ставки ВГК. Танковые войска на протяжении всей Великой Отечественной войны играли ключевую роль, поэтому разведорганы обеих сторон с особым вниманием относились к задачам по выявлению наличия на том или ином участке советско-германского фронта крупных подвижных соединений (танковых, моторизованных, механизированных корпусов, дивизий, бригад), мест их сосредоточения, установке их номеров, численности и т. д. Кроме того, к середине 1943 г. и советские кавалерийские корпуса, несмотря на свою известную уязвимость, германским командованием по-прежнему рассматривались как существенная сила, обладавшая высокой манёвренностью и боевыми возможностями. Поэтому наряду с танковыми и механизированными соединениями абвер и их перемещение отслёживал с особым вниманием.

А теперь обратимся ко второму документу из папки RH. 2/2585, который называется «Общая оценка противника перед группой армий «Юг» на 13.7.1943 г.». Он был подготовлен отделом Гелена 13 июля 1943 г., т. е. сразу после масштабного столкновения двух крупных группировок подвижных соединений (советской 5 гв. ТА и немецких – 3-го танкового корпуса и 2-го танкового корпуса СС) у станции Прохоровка (в полосе наступления ГА «Юг»). Приведу наиболее важную его часть: «На фронте наступления группы армий противник, после первого удара и прорыва первой и второй линии обороны, пытается остановить наше наступление, используя у армейской группы Кемпфа свои прифронтовые резервы (69-я армия), а у 4 ТА, бросая вперед атакующие оперативные резервы (1-ю танковую армию в составе 3-го механизированного, 6-го и 31-го танковых корпусов (тк) и ещё два танковых корпуса – 2-й гвардейский и 5-й гвардейский).

При этом надо отметить, что противник снова и снова пытается атаковать наше ударное остриё (клин) фронтально и значительно меньше атаковать его с флангов. В тяжелых боях противнику не удаётся предотвратить прорыв и уничтожает армейской группой «Кемпф» его дивизии, а у 4 ТА его атакующие по очереди оперативные соединения уже сильно потрепаны.

После подтягивания стрелковых и танковых частей из глубины, противник 12.07 перешёл в контрнаступление. В то время как он перед армейской группой «Кемпф» атаковал в основном пехотными частями и отдельными самостоятельными танковыми частями на фронте шириной в 20 км, против 4 ТА было предпринято концентрическое наступление свежих танковых частей (10, 18 и 29 тк), в основном, во фланги, а пехотой – фронтально. Эта попытка провалилась с большими потерями для противника, особенно в танках.

Поскольку противник перед 4 ТА бросил в бой минимум 2–3 танковых армии (1-ю, 5-ю гвардейскую и 3-ю танковую) с 8 танковыми корпусами и одним механизированным корпусом, в глубине у него остался лишь очень ограниченный оперативный резерв (4 гв. мк, 3 гв. тк, 1-й и 6-й гвардейские кавалерийские корпуса, возможно 11 тк и, если он восстановлен, 4 гв. тк. Остальные части ему придется перебрасывать с других фронтов.

Таким образом, противнику, всеми уже брошенными оперативными соединениями, не удалось достичь успеха»[303].

Авторы доклада перечислили все подвижные соединения, введённые в бой командованием Воронежского фронта и Ставкой ВГК за первые 8 суток Курской оборонительной операции, за исключением 5-го гвардейского механизированного корпуса (5 гв. мк). Объяснение столь высокой точности есть. Получены они были на основе объективных данных, т. е. путем захвата пленных и сбора документов у убитых на поле боя. Подтверждением тому – отсутствие в докладе упоминания 5 гв. мк. В это время он тоже входил в состав 5 гв. ТА и, как и другие её корпуса, участвовал в боях 12 июля 1943 г., но за этот день данных о захвате его бойцов и командиров или их документов сотрудники абвера ещё не получили (по советским источникам в этот день ни один его военнослужащий в плен не попал, а погибшие находились на территории, занятой советскими войсками). Поэтому о его появлении в полосе наступления ГА «Юг» станет известно чуть позже.

А вот утверждение, что, несмотря на введенные в бой большие силы, советское командование на юге Курской дуги не достигло успеха и «в глубине у него остался лишь очень ограниченный оперативный резерв», то оно абсолютно не соответствует действительности. Именно в этот день, когда был подписан доклад, Гитлер, вызвав в свою Ставку Г. фон Клюге и Э. фон Манштейна, объявил им о свертывании «Цитадели». Можно ли после этого утверждать, что войска Воронежского фронта и переданные ему резервы Ставки ВГК не достигли успеха? Ответ очевиден, нет.

Теперь обратимся к вопросу оставшихся резервов. Из четырех перечисленных в документе подвижных соединений, которые, по мнению абвера, точно или предположительно, пока не были введены в бой и могли быть переброшены в район Курской дуги – 4 гв. мк, 3 гв. тк, 4 гв. тк и 11 тк, первые три действительно были сосредоточены в СтепВО и полностью готовы к боям, а 11 тк находился в Московском военном округе[304]. Но это были далеко не все резервы. В это время в составе округа, помимо перечисленных, находились ещё четыре механизированных корпуса – 1, 2, 3-й гвардейский и 5-й гвардейский[305], который только подошёл на Воронежский фронт, располагавшие в общей сложности более 800 танками. А в прямом подчинении Ставки ВГК были ещё два – 5 мк и 25 тк, в которых числилось более 320 танков. Кроме того, в распоряжении командующего СтепВО были не два кавалерийских корпуса, как утверждается в докладе (1 гв. и 6 гв. кк), а три (3 гв., 5 гв. и 7 гв. кк) и ещё два (2 гв. и 6 гв. кк) в своем подчинении имела Ставка ВГК[306]. Таким образом, в момент начала свертывания «Цитадели» советская сторона в районе Курской дуги могла использовать 11 крупных подвижных соединений (5 кавалерийских, 6 танковых и мехкорпусов (с более чем 1120 танками) (помимо нескольких общевойсковых армий), а не 6 – как утверждается в докладе. Поэтому утверждение о том, что возможности Москвы в этот момент были уже ограничены, безосновательны. Безусловно, потери, понесенные Красной армией в оборонительных боях под Курском, оказались большими, но они не смогли сорвать её летнюю кампанию, к чему так стремился Берлин. После войны в своих воспоминаниях Э. фон Манштейн откровенно признал: «Мы, конечно, не ожидали от советской стороны таких больших организаторских способностей, которые она проявила в этом деле (формирование резервов. – В.З.), а также при развертывании своей военной промышленности. Мы встретили поистине гидру, у которой на месте одной отрубленной головы вырастали две новые»[307].

В чём причина существенной разницы в точности докладов отдела «Иностранных армий Востока», относящихся к вопросам стратегического планирования боевых действий и боевого потенциала Красной армии? На мой взгляд, главное – это высокая эффективность мероприятий командования Красной армии, а также фронтовых и армейских органов контрразведки, которые смогли обеспечить скрытность сосредоточения резервов в установленных районах и не допустить к ним вражескую агентуру. Судя по документу, уже к началу мая 1943 г. абвер и люфтваффе удалось зафиксировать высокую активность советской стороны между линией Орел – Курск – Купянск и р. Дон, установить нахождение здесь большой группировки резервных войск, в том числе под Воронежем крупного подвижного объединения – 5-й гвардейской танковой армии. Однако раскрыть всю систему формировавшихся стратегических резервов и места их нахождения они оказались не в силах. Бессильными в этой ситуации были и аналитики отдела Гелена. Если при отсутствии необходимой развединформации, относящейся к вопросам планирования, они, опираясь на основы оперативного искусства, опыт предыдущих двух лет войны с СССР и свой личный (как военные), могли подготовить верный прогноз и развития обстановки, и решений советской стороны, то при определении численности сил и средств наличие точных статистических данных для качественной подготовки докладов было условием критически важным. Без них никакой аналитик составить объективный прогноз был не в силах. А добыть информацию подобного рода можно было лишь агентурным путем и частично с применением технических средств (радио- и авиаразведка), а с этим и у абвера, и у РСХА были большие сложности. Вот что писал руководитель зарубежной разведки РСХА генерал-майор В. Шелленбер в книге своих воспоминаний: «Необозримые просторы России позволяли нашим агентам месяцами колесить по стране, не обнаруживая себя. Но, в конце концов, большинство из них всё же попало в руки НКВД. Как только русская разведка нападала на след, она не останавливалась перед тем, чтобы использовать целые дивизии и отдельные партизанские подразделения для поимки наших людей»[308]. Агент и военной, и военно-политической разведки ценен не тем, что способен месяцами колесить по стране, а той информацией о её вооруженных силах и военно-экономическом потенциале, которая поступает от него. Однако, судя по докладам отдела Гелена, агенты ведомства Шелленберга в основном или сдавались советским военным властям сразу после приземления, или путешествовали по необъятным просторам Советского Союза, а если пытались подобраться к районам, где находились войска Красной армии, попадали на «крючок» контрразведки Смерш.

Итак, подведём итог. Анализ обнаруженных в Федеральном архиве Германии документов свидетельствует, что отдел «Иностранных армий Востока» в период планирования и подготовки операции «Цитадель» в работе по информационному обеспечению командования сухопутных войск показал достаточно высокую эффективность. Особенно продуктивным оказался его анализ комплекса вопросов, связанных с оценкой планов Москвы в отношении района Курска и летней кампании 1943 г. в целом. В первых же докладах, подготовленных его сотрудниками после подписания Гитлером оперативного приказа № 6, была дана, а затем не раз подтверждалась правильная оценка того, что советская сторона рассматривает удар вермахта в районе Курска как очень вероятный и активно готовится к его отражению. Вместе с тем отдел точно определил намерение Верховного главнокомандования Красной армии удержать Курскую дугу во что бы то ни стало, а затем использовать её как один из наиболее важных участков для крупномасштабного летнего наступления по двум ключевым направлениям – удар на Орел, с целью дальнейшего прорыва в Белоруссию, и развертывание наступления в направлении нижнего течения Днепра, с целью освобождения Левобережной Украины. В документах, представляемых Р. Геленом руководству штаба ОКХ, верно были определены и основные инструменты достижения этих целей: укрепление обороны Курской дуги и накапливание стратегических резервов. При этом достаточно точно были указаны и районы их сосредоточения. Кроме того, если верить докладу от 4 июля 1943 г., опубликованному в книге Р. Гелена, он как руководитель отдела решительно выступил против операции «Цитадель» перед её началом и убедительно обосновал свое мнение. Учитывая, что к этому времени уже была известна точка зрения Гитлера по этому вопросу, надо отдать должное смелости и принципиальности генерала.

Вместе с тем, учитывая место отдела в структуре стратегического планирования и ограниченные возможности по сбору необходимой информации о потенциале СССР и Красной армии, он оказался не в состоянии представить объективный анализ численного и боевого состава действующих войск Красной армии, а также количества резервов, собранных Москвой весной и в первый месяц лета 1943 г. Представляемые им данные по этой проблеме в основном оказались завышенными. Поэтому трудно не согласиться с Гитлером, который, по свидетельству К. фон Типпельскирха, считал их необоснованными и не принимал в расчет при обсуждении и подготовке «Цитадели».

Наряду с желанием Гитлера и сторонников «Цитадели» среди генералитета вермахта путем относительно небольшой, но успешной операции в районе Курска, в ходе которой Красная армия понесла бы огромные потери, решить в первую очередь крупные политические проблемы на результаты работы отдела Гелена, и на процесс подготовки «Цитадели», существенное отрицательное влияние оказывала недостоверная, порою откровенно оторванная от военно-политических реалий весны 1943 г. информация, поступавшая от разведорганов и германских военных атташе. Примеры этих сообщений, представлявшиеся отделом в качестве приложения к своим докладам, позволяют утверждать, что, по крайней мере, на первом этапе подготовки «Цитадели» т. е. апрель – начало мая 1943 г., германская стратегическая разведка с большим трудом справлялась со своими задачами. Главная причина этому не только отсутствие информированных (высокопоставленных) источников в военно-политических кругах СССР, но и слабая агентурная сеть в оперативном тылу фронтов в районе Курской дуги.

Тем не менее анализ всего комплекса обнаруженного архивного материала свидетельствует, что разведорганы Германии в основном решили задачи, стоявшие перед ними при подготовке «Цитадели», а доклады отдела Гелена позволяли командованию сухопутных войск сформировать объективную точку зрения на важные проблемы и отслеживать крупные решения (шаги) советской стороны в районе Курской дуги на протяжении всего трёхмесячного периода подготовки наступления. Однако при более взвешенном и менее политизированном подходе руководства Германии к замыслу летней кампании вермахта вклад и разведки, и отдела «Иностранных армий Востока» в процесс её планирования мог быть более весом.

Деятельность советских разведорганов по обеспечению Верховного командования Красной армии информацией о планах противника в период подготовки летней кампании 1943 г. и её ключевых операций в районе Курской дуги историками всесторонне не изучена. С ее анализом в отечественной историографии сложилась парадоксальная ситуация. До недавнего времени и ученым, и широкой общественности были известны в основном достижения наших спецслужб, которые даже сегодня не подтверждены оригинальными архивными источниками. А те из них, что действительно легли в основу решений стратегического характера и с ними благодаря процессу рассекречивания фондов можно ознакомиться в Центральном архиве Министерства обороны РФ, пока не нашли своего исследователя.

Например, пока еще не опубликован документ, который подтверждал бы донесение, направленное в Москву сотрудником НКВД СССР Н.И. Кузнецовым, работавшим на оккупированной территории, о его разговоре 31 мая 1943 г. с верховным комиссаром Украины обергруппенфюрером СС Э. Кохом, в ходе которого последний якобы сообщил разведчику о крупном «сюрпризе», приготовленном Гитлером для большевиков под Курском, и рекомендовал поскорее возвращаться в свою часть. По мнению некоторых авторов, эта информация была очень важной для советского командования при разработке плана Курской оборонительной операции. Хотя не понятно почему. Ведь известно, что главные решения Ставки ВГК о переходе к преднамеренной обороне были приняты, в том числе и с опорой на данные военной разведки, в ходе совещания, которое И.В. Сталин провел 12 апреля 1943 г., и с того момента не пересматривались.

По свидетельству его участника, бывшего заместителя Верховного главнокомандующего Маршала Советского Союза Г.К. Жукова, в конце марта 1943 г. для обсуждения и разработки замысла летней кампании начальник Генерального штаба Маршал Советского Союза А.М. Василевский Управлению войсковой разведки (Разведуправление или РУ ГШ КА) отдал распоряжение: подготовить доклад о планах командования германской армии на ближайший месяц, т. е. до завершения распутицы. До начала реорганизации системы войсковой разведки согласно приказу народного комиссара обороны СССР № 0071 от 19 апреля 1943 г., РУ ГШ КА являлось его основным подразделением, занимавшимся сбором и обобщением информации о соединениях вермахта, действовавших непосредственно на советско-германском фронте силами разведподразделений действующей армии, т. е. без использования зафронтовой и зарубежной агентуры.

До недавнего времени из материалов, которые готовились к совещанию 12 апреля 1943 г., были известны лишь доклады Г.К. Жукова и Военных советов Центрального и Воронежского фронтов. А о документах по проблемам планирования летней кампании, представленных в Ставку ВГК руководством РУ ГШ КА, в том числе и о главном, публикуемом ниже докладе начальника Разведуправления генерал-майора Л.В. Онянова «О вероятных планах немецкого командования на весну и лето 1943 года» от 29 марта 1943 г., на основе которого проводился анализ обстановки в ходе совещания в Кремле, учёные даже не знали. О его существовании историкам стало известно лишь после 13 сентября 2004 г., когда в ЦАМО РФ с него был снят гриф секретности. Однако и до настоящего времени полный текст этого важнейшего источника по истории летней кампании 1943 г. нигде не публиковался.

Этот довольно объемный, восьмистраничный документ, напечатанный на машинке, был обнаружен в фонде военно-исторического управления Генерального штаба ЦАМО РФ. Учитывая характер работы РУ ГШ КА, масштаб проблемы, рассматривавшийся в нём, её значение для дальнейшего ведения войны, он был подготовлен в двух экземплярах. Первый, вероятно, был направлен в адрес начальника Генерального штаба, второй – остался в РУ ГШ КА. Обнаруженная копия снята 1 декабря 1943 г. со второго экземпляра научным сотрудником военно-исторического управления полковником Н.М. Замятиным, который возглавлял специальную группу историков, занимавшуюся, по приказу начальника Генерального штаба, изучением планирования, подготовки и проведения Курской битвы. В неё, помимо Н.М. Замятина, входили полковник М.В. Савинов и подполковник Ф.Д. Воробьев. Учитывая, что работа велась в интересах руководящих структур Красной армии, Н.М. Замятин был допущен не только к секретным документам Ставки ВГК, но и имел право беседовать по вопросам проведения стратегических операций даже лично с Г.К. Жуковым.

Первый крупный материал обобщающего характера по истории летних боёв под Курском, авторами которого были упомянутые выше офицеры, вышел в свет весной 1944 г. в «Сборнике материалов по изучению опыта войны» № 11. Этот номер был тематическим, т. е. полностью посвящённым Курской битве, и имел довольно большой объём – 216 страниц и 27 карт-схем. В нём впервые достаточно подробно было описано это грандиозное событие, определены его хронологические рамки и представлены выводы по ряду крупных проблем, которые потом легли в основу значительной части книг и публикаций по истории Курской битвы.

Хотя копия доклада генерала Л.В. Онянова обнаружена в деле № 1475 с рабочими материалами для Сборника № 11 (где также хранится и копия записки Г.К. Жукова от 8 апреля 1943 г. в адрес И.В. Сталина с предложением перейти к стратегической обороне под Курском), военные историки в своей публикации данные из него использовали крайне скупо и без ссылки на документ. Поэтому было трудно понять, что конкретно докладывала военная разведка и какой её вклад в определение замысла противника. Однако офицеры Гениального штаба по-иному действовать не могли, это была обычная практика того времени, т. к. доклад находился на секретном хранении.

Главное значение публикуемого ниже полного текста этого документа для историков заключается в том, что он позволяет узнать прогноз военной разведки Красной армии о замыслах Берлина к началу планирования летней кампании 1943 г. «из первых уст». В нём РУ ГШ КА, опираясь лишь на сведения войсковой разведки, спрогнозировало в деталях замысел германского командования на летнюю кампанию вермахта за две недели до подписания Гитлером оперативного приказа № 6 от 15 апреля 1943 г. с изложением цели её ключевой операции «Цитадель» – наступления на Курск и формы её проведения – встречные удары под основание Курской дуги. Кроме того, он значительно расширяет наше представление и о самом процессе стратегического планирования советским Верховным командованием на переломном этапе Великой Отечественной войны.

В первой части документа РУ ГШ КА прогнозировало, что к завершению распутиц в центре и на северо-западе советско-германского фронта войска вермахта перейдут к обороне и предпримут активные наступательные действия «в южном секторе Восточного фронта, на Воронежском и Ростовском операционных направлениях». Это подтверждалось проведённым в марте 1943 г. отводом на московском направлении войск 9-й и 4-й армий (на 100–200 км на запад), из которых, вероятно, будет сформирован ударный кулак. Главная задача этого наступления – расшатывание обороны Красной армии в её ключевых звеньях, перехват магистралей к западу от р. Дон, связывающих центральные области СССР с Кавказом. Для этого, отмечается в документе, германское командование, вероятно, проведёт операцию с ограниченной целью, лишь, чтобы «добиться максимального снижения способности к сопротивлению Красной армии путем постепенного вывода из строя живой силы, вооружения и техники». Наиболее вероятное место проведения этого наступления РУ ГШ КА считало район Курской дуги. По его данным, для него уже создаются две ударные группировки: орловская (2 ТА) и харьковская (1 и 4 ТА), причём последняя оценивалась как основная. Их цель – окружение Курской (Центральный и Воронежский фронты) или Купянской (Юго-Западный) группировок советских войск. Кроме того, РУ ГШ КА не исключало создания и третьей группировки противника, на Донбассе, в районе Славянск – Дебальцево (1 ТА, 6 и 17 А) для действий на ростовском направлении.

Офицеры разведки отмечали, что в случае перехода противника в наступление по первому варианту удар, вероятно, будут наносить орловская и харьковская группировки в направлении Воронежа (расстояние между ними 200 км), а глубина операции достигнет 200 км. По второму, окружение советских войск в Купянской дуге, – Харьковская и Славянская (расстояние между ними 200 км) – в общем направлении на Богучар, глубина – 200–250 км. Кроме того, предполагалось и нанесение третьего сковывающего удара силами 2 А, на Льгов, по линии Севск – Сумы – Томаровка, т. е. в стык Центрального и Воронежского фронтов. В этом случае глубина наступления предполагалась до 300 км. Недавно обнаруженные в Национальном архиве США трофейные материалы штаба германских группы армий «Центр» и 2 А свидетельствуют, что сковывающий удар с запада на Курск к началу «Цитадели» был полностью готов, и лишь стойкость войск Воронежского фронта в первые дни Курской оборонительной операции не позволила противнику его реализовать.

В докладе также было уделено внимание дате наступления и выдвинуто предложение, как можно ему противодействовать. РУ ГШ КА отмечало, что если в ближайшие 5—10 дней, т. е. с 3 по 8 апреля 1943 г., вермахт не нанесёт удара, то его активные действия следует ожидать в первой половине мая. Сорвать этот замысел можно лишь, нанеся удар по харьковской группировке как основной. Если же атаковать значительными силами орловскую, то неприятель сохранит силы для запланированного наступления.

Нельзя не отметить проницательность и высокий профессионализм сотрудников управления войсковой разведки. В документе, подготовленном более чем за три месяца до начала Курской битвы и за две недели до подписания Гитлером ключевого приказа о наступлении в рамках операции «Цитадель», они представили подробный план действий двух ударных группировок германских войск, который будет реализован в начале июля 1943 г. И в главном, где развернутся основные события, и по отдельным важным вопросам, таким как цели наступления, направления главных ударов, распределение подвижных соединений вермахта по районам советско-германского фронта, их численность, оценки были очень точными.

Вместе с тем следует отметить, что документ не ровный и не все выводы, изложенные в нем, оказались верными. Например, что касается общего плана Берлина на летнюю кампанию 1943 г., то здесь допущен явный просчёт. В докладе замысел противника выглядит чрезмерно масштабным. Причины этого, вероятно, в том, что РУ ГШ КА в этот момент не располагало (по объективным причинам) информацией о реальном потенциале Германии и существенно сократившихся после Сталинградской битвы возможностях вермахта. Кроме того, полагаю, что над руководством управления ещё продолжал довлеть фактор побед вермахта в 1941 г. и 1942 г. Поэтому оно переоценивало его способность «собираться» для решительного рывка в глубину СССР, к Дону и даже восточнее Москвы. Об этом свидетельствует первый пункт доклада, который полностью состоит из цитаты И.В. Сталина: «Но они (немцы. – Л.О.) еще достаточно сильны для того, что бы организовать серьезное наступление на каком либо одном направлении /Сталин/». Тем не менее в тот момент для Ставки ВГК этих данных было достаточно, чтобы сформировать общее представление о возможных планах Берлина и сосредоточить основное внимание и усилия на Курской дуге как узловом районе, где, вероятнее всего, и развернуться главные события 1943 года.

Секретно

Экз. № 2[309]

О вероятных планах

немецкого командования на весну и лето 1943 г.[310]

Докладываю:

Предположения о вероятных планах немецкого командования основаны на следующих доводах:

1. «Но они (немцы. – Л.О.) ещё достаточно сильны для того, что бы организовать серьезное наступление на каком-либо одном направлении (Сталин)».

2. В основу действий противника будет положена стратегическая оборона в северном секторе Восточного фронта (подкрепляется отходом на 100–200 км 9-й и 4-й армий на Московском операционном направлении) и наступление в южном секторе Восточного фронта, на Воронежском и Ростовском операционных направлениях.

3. Руководящей идеей этих операций в войне 1943 года будет являться ослабление, расшатывание фронта Красной армии (по плану немецкого командования в основных) в отдельных его стратегических звеньях.

Перехват магистралей к западу от р. Дон и связывающие Центральные области СССР с Кавказом, видимо, будет включен в план как первостепенная задача.

4. Следствием этого плана может явиться осуществление операции с ограниченной целью, т. е. добиться максимального снижения способности к сопротивлению Красной армии путем постепенного вывода из строя живой силы, вооружения и техники.

5. Невозможность осуществления немецким командованием более глубоких операций может быть объяснена:

а) большими потерями в течение зимы 1942/19 г., как в людях, так и в вооружении;

б) отсутствием людских ресурсов с тем, чтобы создать в необходимом количестве стратегические резервы (вторые оперативные эшелоны) для развития прорыва на двух-трех операционных направлениях, т. е. на Московском, Воронежском и Ростовском, даже после тотальной мобилизации, которая, по данным Главного разведывательного управления НКО, позволит увеличить численность армии на 3 млн 600 тыс. человек.

Тотальная мобилизация позволит лишь довести численность действующих в южном секторе фронта дивизий до 70–80 % штатного состава, иметь резерв для запасных частей и сформировать 15–20 дивизий, в том числе до трех танковых;

в) отсутствием оперативных резервов у командующих фронтами, к созданию которых вынуждено было приступить за счет армий северного сектора фронта, следствием чего явился отход на сокращённый рубеж обороны войск 16, 9 и 4-й армий.

II. Оперативное построение армий к весеннему и летнему наступлению 1943 года.

Подкреплению предположений о вероятных планах немецкого командования служат происшедшие изменения в оперативном построении армий.

1. Вместо созданных к летнему наступлению 1942 г. четырех фронтов (северный, центральный, южный «В» и южный «А») немецкое командование вновь организовало три фронта (северный, центральный и южный).

Южный фронт «А», осуществлявший наступление на Кавказ в 1942 г. – ликвидирован.

2. Включение в состав Южного фронта (южной группы армий) двух танковых армий (четвертой и первой) и сосредоточение их в районе Харькова и среднего течения р. Сев. Донец, указывает на активную роль, отводимую планами немецкого командования этому фронту.

3. Ликвидирован так же южный фронт «В», осуществлявший в 1942 г. наступление на Сталинград.

Входившая в этот фронт вторая армия включена в состав Центрального фронта.

4. Изменения, происшедшие в составе Центрального фронта противника, свидетельствуют об ослаблении 9-й и 4-й армий на Московском направлении и об усилении Орловской группировки, т. е. в основном правого фланга этого фронта и частично об усилении за счет сил тех же армий и 16-й армии (быв. Демянской группировки), Витебского направления.

Вывод:

1. Ликвидацией южного фронта «А» и «В», немецкое командование отказывается от попыток наступления на Кавказ и в направлении излучины р. Дон.

2. Оперативное построение армий противника указывает на усиление правого фланга Центрального фронта и Южного фронта противника.

3. Все танковые дивизии Восточного фронта противника, за исключением двух-трех, сосредоточены в южном секторе, т. е. к югу от линии Орёл – Брянск, что подтверждает предложение: основными активно действующими фронтами будут являться правый фланг Центрального фронта и весь Южный фронт противника.

III. Вероятные операционные направления наступления войск Южного сектора Восточного фронта противника.

Из оперативного построения немецких армий вытекает два возможных варианта:

1) наступление с целью выхода на р. Дон от Воронежа до Богучара, на р. Калитва и в излучину нижнего течения р. Сев. Донец с захватом Ростова и

2) наступление на Воронеж с дальнейшим наступлением в направлении на северо-восток в обход Москвы с востока.

Как в том, так и в другом варианте не исключается наступление правым флангом южного фронта с целью выхода на р. Дон у Богучара, на р. Калитва и в излучину нижнего течения р. Сев. Донец, с основной задачей захвата Ростова.

Обоими вариантами наступления будет преследоваться основная задача: попытка последовательного окружения и уничтожения наших Курской и Курганской группировок.

а) Наступление Харьковской группировки во взаимодействии с Орловской группировкой в направлении Воронеж.

Расстояние между группировками 200 км, глубина операции той и другой группировки 200 км. На сковывающем направлении глубина операции 300 км.

б) Наступление Харьковской группировки во взаимодействии с Орловской группировкой противника в направлении Богучар.

Расстояние между группировками 200 км, глубина операции 200–250 км. Цель наступления – попытка окружения нашей Кубанской группировки.

В наступательной операции 1943 г. не исключается возможность повторения наступательной операции 1942 года в части выбора направления главного удара с резким изменением направления для выхода на оперативные тылы обороняющейся стороны.

Второй вариант является менее реальным. Он может вытекать как продолжение наступательной операции противника после возможного выхода его войск на р. Дон от Воронежа до Богучара.

IV. Группировка для осуществления плана весеннего и летнего наступления.

Для наступления в Южном секторе Восточного фронта немецкое командование создает две группировки:

а) Орловская – в составе 2-й танковой армии,

б) Харьковская – в составе двух танковых армий (4 и 1).

Не исключается создание третей группировки в районах Славянск, Дебальцево в составе части сил 1-й танковой армии, 6-й армии и 17-й армии.

На сковывающем направлении, т. е. в направлении Льгова, на фронте Севск, Сумы, Томаровка, в качестве связующей армии между Центральным и Южным фронтами противника будет действовать 2-я армия.

Состав группировок.

Орловская группировка.

Вторая танковая армия включает:

а) два танковых корпуса: 46, 47, в составе 5–6 танковых дивизий (12, 18, 20,4, 2 и тд не установленной нумерации), с общим количеством танков до 600;

б) шесть-семь пехотных дивизий и одну моторизованную (216, 383, 258, 45,78,137 пд, 25 мд) и на сковывающем направлении 72, 251, 102 пд.

Харьковская группировка.

Основной ударной группировкой в летнем наступлении будет являться Харьковская группировка в составе 4-й и 1-й танковых армий и 17-й армии.

Четвертая танковая армия включает два танковых корпуса:

СС и 48, в составе шести танковых дивизий («Гитлер», «Райх», «Тотенкопф», 6, 11, 17), с общим количеством танков до 700–800.

В четвертую танковую армию могут войти до 6 пехотных и моторизованных дивизий: 320, 302, 106 и моторизованная дивизия «Великая Германия» и до двух дивизий неустановленной нумерации.

Первая танковая армия, по-видимому, будет включать два танковых корпуса – 40 и 3, в составе четырех танковых дивизий /3, 7,19, 22/, с общим количеством танков до 400–500.

В армию могут быть включены до четырёх пехотных дивизий: 15, 333, 335,62.

Группировка в районах Славинска, Дебальцево.

17-я армия может быть включена в южную группу армий, в составе двух, из оставшихся в ней трех, армейских корпусов: 5, 49 с дивизиями 9,125, 46,198 и 1 гсд; часть сил из оставшихся дивизий после отхода на Керченский полуостров (50, 370,101 гсд, 4 гсд, 97 гсд, 73 пд) будет оставлена для обороны Крыма, совместно с румынским горно-стрелковым корпусом, часть сил может быть использована (до 50 %) в районе Донбасса.

6-я армия (правый фланг южной группы армий), занимающая оборону по р. Миус, включает 17-й и 29-й армейские корпуса, 57-й и 24-й танковые корпуса.

В танковые корпуса, видимо, войдут дивизии: 23, 13 и предположительно, вновь восстановленная 24-я танковая дивизия, с общим количеством танков 150–200.

Таким образом, общее количество танковых дивизий в двух основных группировках, могущих быть брошенными в наступление, может быть доведено до 16, с общим количеством танков 1800–1900.

Всего же в южном секторе Восточного фронта может быть сосредоточено до 19 танковых дивизий с общим количеством танков до 2100–2200.

Общий вывод:

1. Основной группировкой, по количеству сосредотачиваемых наступательных подвижных средств, является Харьковская группировка противника.

2. Наступление будет осуществляться войсками южного сектора Восточного фронта, с целью максимального снижения способности Красной армии к сопротивлению.

3. Наступательные операции будут осуществляться в качестве отдельных армейских операций, планируемых в последовательном, поступательном движении.

4. Конфигурация, стабилизировавшегося фронта, с его входящими и исходящими углами, с глубокими, застывшими прорывами, может способствовать осуществлению охватывающих ударов по Курской и Купянской группировкам.

5. Немецкое командование южной группой будет стремиться к выходу на р. Дон, с целью разъединения нашего Юго-Западного фронта от Южного.

6. При осуществлении второго варианта противник будет добиваться выходом правого фланга Центрального фронта на р. Ока с намерением создать выгодное обходное положение по отношению к нашей Московской группировке войск.

7. Противник может путем последовательных операций достичь временных успехов по выигрышу территории, может путем массирования наступательных средств на главных направлениях, пробить оборону на оперативную глубину, вынуждать к расходованию оперативных резервов вопреки планам обороняющейся стороны, но расчеты по изоляции фронтов на стратегической глубине вновь будут построены на ложных стратегических основах. Сочетание в одном оперативном эшелоне и пробивающих и развивающих прорыв сил не обеспечит противнику стратегических результатов, ибо ввод отдельных ударных армий на оперативную глубину не может быть обеспечен наращиванием сил из глубины.

8. При отказе от наступления в блажащие 5—10 дней на Курск с выходом на магистраль Орел, Харьков, можно предполагать о переносе сроков наступления по первому варианту на первую половину мая месяца.

9. На второстепенных направлениях не исключается привлечение войск союзников Германии в составе: одной румынской армии (от 3 до 4 корпусов), одного итальянского и одного венгерского корпусов.

10. Удар наших армий по орловской группировке не будет способствовать срыву подготовки к наступлению Южного фронта противника. Удар по основной (Харьковской) группировке, лишает противника возможности осуществить план.

Начальник управления войсковой разведки

Генерального штаба Красной армии

генерал-майор Онянов

29 марта 1943 г.

Отп. 2 экз. (снята копия).

Исп. Замятин.

мк.

1.12.43 г.

Карта № 458.

Одна из ключевых проблем истории Курской битвы, по которым отечественным исследователям пока не удалось прийти к единому мнению, – почему, несмотря на то, что Москва знала о планах Берлина срезать Курскую дугу, в июле 1943 г. на её северном выступе войска вермахта углубились в оборону на 12–15 км, а на южном – до 35 км, в результате чего создалась угроза распыления стратегических резервов? В частных беседах и даже на официальных встречах общественности с генералами – ветеранами войны этот вопрос не раз поднимался уже со второй половины 1950-х гг., но в открытой печати впервые был упомянут лишь в 1966 г. в книге «Великая Отечественная война 1941–1945. Краткая история»: «Чем объясняется, что имея к началу оборонительного сражения численное превосходство над врагом как в людях, так и в технике, Воронежский фронт не смог наличными силами измотать и обескровить ударную группировку противника и остановить её наступление без привлечения новых сил? В отличие от Центрального, командование Воронежским фронтом не сумело точно определить, на каком направлении противник будет наносить главный удар. Оно рассредоточило усилия в полосе шириной 164 км, не массировало силы и средства на направлении главного удара врага»[311].

С такой оценкой не согласился непосредственный участник тех событий, бывший заместитель Верховного главнокомандующего Маршал Советского Союза Г.К. Жуков. В своей статье, опубликованной в «Военно-историческом журнале» № 9 за 1967 г., он достаточно взвешенно и вполне объективно оценил результаты боевой работы Воронежского фронта на первом этапе Курской битвы и отмел утверждения, будто бы его командующий генерал армии Н.Ф. Ватутин допустил ошибку при планировании системы обороны и распределении сил. «Критика… командования Воронежским фронтом построена на неточном подсчёте плотности сил и средств в специфических условиях оперативно-стратегической обстановки, – писал он, – …не надо забывать, что по 6-й и 7-й гвардейским армиям Воронежского фронта противник в первый день нанес свой удар почти пятью корпусами (2-й танковый корпус СС, 3-й танковый корпус, 48-й танковый корпус, 52-й армейский корпус и часть корпуса «Раус»), тогда как по обороне Центрального фронта – тремя корпусами. Легко понять разницу в силе ударов немецких войск с орловского направления и из района Белгорода»[312].

Однако уже в конце сентября 1967 г. на эту статью последовала неожиданно резкая реакция бывшего командующего Центральным фронтом Маршала Советского Союза К.К. Рокоссовского. Причём не в открытой печати, а в письме, направленном после публикации материала в «Военно-историческом журнале» его главному редактору В.А. Мацуленко. Редко встретишь такой сильный по внутреннему эмоциональному накалу и в то же время далекий от исторической правды документ. Аргументы, приводимые К.К. Рокоссовским, идут вразрез с реальными событиями, о которых уже тогда, в общем-то, было известно многим. «Ударная группировка противника, действовавшая против Воронежского фронта, – писал он, – состояла из 14 дивизий, из коих было 5 пехотных, 8 танковых и одна моторизованная, а ударная группировка противника, действовавшая против Центрального фронта, состояла из 15 дивизий в составе 8 пехотных, 6 танковых и одной моторизованной. Таким образом, если группировка противника, действовавшая против Воронежского фронта, несколько превосходила по количеству танков, то группировка его, действовавшая против войск Центрального фронта, значительно превосходила по количеству пехоты и артиллерии.

Более удачные действия войск Центрального фронта объясняются не количеством войск противника, а более правильным построением обороны»[313].

Очень спорное утверждение. Вероятно, К.К. Рокоссовский запамятовал, что к 5 июля 1943 г. его фронт, даже по оценке советских историков, имел на 2740 артминстволов больше[314], чем Воронежский, а в ГА «Юг», действовавшей против войск Ватутина, числилось в 1,5 раза больше бронетехники, чем в ударной группировке 9 А, развернутой южнее Орла. Кроме того, в полосе Воронежского фронта наступало не 14 немецких дивизий, а 17, в то время как против Центрального – в полном составе лишь 15[315]. Причём их боевая мощь была разной: на севере Курской дуги – ниже, а на юге – выше. Так, 10 мд, находившаяся в 9 А, не имела бронетехники[316], численность её боевого состава насчитывала 4322 военнослужащих, а в мд СС «Дас Райх» – 7350 человек[317] и 116 танков[318]. Перед Воронежским фронтом находилось и самое сильное соединение вермахта из всех, что принимали участие в «Цитадели», – мд «Великая Германия». На 4 июля 1943 г. в ней числилось 112 танков[319] и она была усилена 10-й танковой бригадой с 200 Pz.V[320]. Такая же ситуация наблюдалась и с пехотными соединениями. Например, в 9 А наступали на главном направлении 6 пд и на вспомогательном – 73 шд. Они имели на 4 июля 1943 г. боевой состав соответственно 3121 и 4545 человек[321]. Причем замечу, 73 шд была самой сильной по боевому составу во всей 9 А. А наносившие удар на Курск с юга в составе 4 ТА на обоянском направлении (главное) 167 пд и на корочанском (вспомогательное) 106 пд АГ «Кемпф» – 6776 и 6577[322].

Спор маршалов стал интересным источником исторической информации для исследователей, но только сегодня, так как в 1960-е гг. в полном объёме до специалистов и широкой общественности они не дошли. «Компетентные органы» не были заинтересованы, чтобы факт обмена столь резкими посланиями двух уважаемых в стране полководцев стал достоянием широкой общественности, и, не вникая в суть дела, постарались его погасить, а на все документы, в том числе и упомянутое письма[323], лег гриф «для служебного пользования». Хотя, как ни странно, из мемуаров обоих маршалов было вымарано не всё. В результате читатель узнал позицию К.К. Рокоссовского, которую он подробно изложил в своих мемуарах, а разобраться в предложенной Г.К. Жуковым оценке тех событий возможности не было. Так в обществе закрепилось мнение о якобы «ошибке Ватутина» при подготовке к Курской битве. Недавно рассекреченные в Центральном архиве Министерства обороны РФ (ЦАМО РФ) материалы обоих фронтов за 1943 г. позволяют проанализировать эту проблему детально, с привлечением документов, ранее известных лишь узкому кругу лиц высшего командного звена Красной армии.

Итак, при выработке замысла Курской оборонительной операции, работа над которой началась с середины апреля 1943 г., Н.Ф. Ватутину предстояло решить несколько важных и вместе с тем крайне сложных задач:

– определить наиболее вероятные направления главного и вспомогательного ударов противника;

– подготовить план действий войск фронта с целью безусловного решения задачи Ставки ВГК: остановить противника не далее тактической полосы;

– разработать принципиальную схему сосредоточения сил и возведения оборонительных рубежей для блокирования вражеского наступления.

Все эти вопросы стояли и перед его соседом, К.К. Рокоссовским, но Н.Ф. Ватутин изначально оказался в более трудном положении. Чтобы удержать войска ГА «Юг» в тактической зоне, было необходимо создать в ней высокую плотность[324] сил и средств. А именно этого ему и не хватало. В полосе Центрального фронта было лишь три вероятных направления на участке протяженностью всего 95 км (или 31 % участка его обороны), где враг, перейдя в наступление, мог создать серьёзную угрозу. А на юге Курской дуги неприятель мог использовать не менее четырёх направлений на участке до 164 км (или 67 % участка фронта). При этом оба командующих получали примерно одинаковое количество войск и тяжелого вооружения: на 5 июля 1943 г. численность боевого состава Центрального фронта составила 467 179[325] военнослужащих при протяженности полосы обороны 306 км, а Воронежский – соответственно 417 451[326] на 245 км. Поэтому цена ошибки в прогнозе Ватутина была значительно выше, чем Рокоссовского. Это заставляло его более тщательно и творчески подходить к планированию, в полном объёме использовать все возможности для укрепления рубежей своих войск.

Не имея возможности создать высокую тактическую плотность на всех вероятных направлениях главного удара неприятеля без использования всех резервов, Н.Ф. Ватутин решил повышать устойчивость обороны за счёт повышения оперативной плотности[327], в том числе путём увеличения её глубины в центре и на левом фланге фронта. Разработанный им план обороны был сложным и многоуровневым. Он имел не одну, а как минимум две первостепенных задачи:

а) остановить и обескровить противника в тактической зоне на мощных армейских полосах[328] (изначально от войск требовалось задержать немцев на первых двух полосах);

б) подготовить благоприятные условия (прежде всего создать удобный плацдарм) для развертывания ударных сил с целью перехода в контрнаступление на Харьков и далее к Днепру.

За точку отсчёта генерал армии принял два на тот момент очевидных обстоятельства. Во-первых, главной целью неприятеля на первом этапе наступления должен стать прорыв в район Курска. В докладе И.В. Сталину от 21 апреля 1943 г. он писал: «…Противник… нанесёт концентрические удары на северо-восток из района Борисовка – Белгород и на юго-восток из района Орла, чтобы окружить наши войска, расположенные западнее линии Белгород-Курск… Против Воронежского фронта предпримет главный удар из района Борисовка – Белгород в направлении на Старый Оскол и частью сил на Обоянь и Курск. Вспомогательные удары можно ожидать… на Волчанск, Новый Оскол и Суджа, Обоянь, Курск»[329].Таким образом, исходя из боевого построения Воронежского фронта, можно было ожидать основные удары по его центру и левому флангу, а конкретно: по обороне 40 А, встык 40 А и 6 гв. А, по 6 гв. и встык с 7 гв. А, а также встык Воронежского и Юго-Западного фронтов.

Во-вторых, наиболее удобным для действия подвижных соединений врага являлись три района:

– вдоль дороги Белгород – Обоянь (обоянское шоссе),

– по линии: Белгород – Яковлево – Прохоровка – Марьино,

– междуречье Северского Донца и реки Разумной от Белгорода в общем направлении на г. Короча и далее на село Скородное.

Опираясь на эту оценку, командующий предположил, что, вероятнее всего, неприятель попытается протаранить танковыми клиньями при поддержке больших сил авиации рубеж 6 гв. А генерал-лейтенанта И.М. Чистякова: (иск) Трефиловка, Восход, южная опушка леса юго-западнее Черкасское, южная окраина Триреченое, лог Задельный, лог Лапин, южная окраина Берёзов, Гремучий, Ерик, Шопино, выс. 211.6, роща восточнее дома инвалидов, Черная Поляна[330] (главный удар) и 7 гв. А генерал-лейтенанта М.С. Шумилова: Шишино – Старый Город – ИТК – Безлюдовка – Волчанск (иск)[331] (вспомогательный). Следовательно, ширина участка, где можно ожидать главный удар, составляла примерно 111 км, или 46,3 % полосы обороны по начертанию переднего края.

Исходя из этого он разработал следующую схему распределения сил фронта. Основные усилия предлагалось направить на укрепление левого фланга (участка в 164 км), чтобы перекрыть все возможные направления главного и вспомогательного ударов. Сюда предполагалось выдвинуть в первый эшелон три общевойсковые армии (40, 6 гв. и 7 гв. А). Они должны были занять две армейские полосы. На третьей полосе 6 гв. и 7 гв. А (на прохоровском и корочанском направлениях) следовало развернуть 69 А, а за ней на первый фронтовой рубеж (по линии Кривошеевка – Столбище) выдвинуть резервный 35-й гвардейский стрелковый корпус (35 гв. ск).

Кроме того, на центр и левое крыло фронта планировалось нацелить все подвижные (2 гвардейский и 5 гвардейский танковые корпуса (тк) и противотанковые резервы. В результате из 35 стрелковых дивизий, которые подчинялись Н.Ф. Ватутину, 22 он предполагал сосредоточить на обоянском и корочанском направлениях. В результате по всему фронту на одну дивизию в среднем должно было приходиться 10 км, а на направлении главного удара – 5,2 км. Кроме того, армиям Чистякова и Шумилова фронт должен был передать:

– из 70 имевшихся артиллерийских полков усиления – 44, или 68 %,

– из 6 танковых бригад непосредственной поддержки пехоты (НПП) и 10 танковых полков НПП – 50 %,

– из 11 гвардейских минометных полков «катюш» – 8, или 73 %[332].

Таким образом, для удержания наиболее ответственных направлений планировалось выдвинуть всего 63 % стрелковых дивизий, от 50 до 73 % танковых и артминсредств, занять войсками армий первого стратегического эшелона и резервами фронта четыре оборонительных рубежа на глубину до 60 км (т. е. от первой траншеи главной армейской полосы до последней траншеи первого фронтового рубежа). Столь значительное расстояние определялось сложным рельефом местности. Интервал даже между одними и теми же армейскими полосами (межполосье), но на разных направлениях существенно колебался (как правило, в плюс). Из-за этого в центре и на правом фланге фронта были запланированы (и потом возведены) промежуточные рубежи. Они явились одной из особенностей системы полевой обороны на юге Курского выступа, т. к. на севере их не было.

По такому же пути пойдет и Центральный фронт, но тактическая плотность здесь окажется выше. К.К. Рокоссовский передаст в подчинение 13 А генерал-лейтенанта Н.П. Пухова, удерживавшей вероятное направление главного удара, колоссальные силы и средства, сюда же будут нацелены и его основные резервы. Войска Пухова тоже займут четыре оборонительных позиции (три армейских полосы и первый фронтовой рубеж). Но по условиям местности расстояние между полосами будет меньше, чем между такими же позициями на Воронежском фронте, примерно в два раза. Поэтому глубина обороны на направлении вероятного удара здесь будет не 60 км, а 30 км. Однако за счёт узкого фронта обороны 13 А (32 км) и огромных сил, сконцентрированных в руках её командующего (12 дивизий), она будет иметь очень высокую тактическую плотность, в среднем 2,7 км на одну стрелковую дивизию. «На угрожающем участке, – пишет К.К. Рокоссовский, – где, зная тактику немцев, мы ожидали нанесения главного удара противника на фронте шириной 95 км, было сосредоточено 58 % стрелковых, и 70 % артиллерии и 87 % танков, и САУ…Второй эшелон и фронтовые резервы также были расположены на направлении вероятного наступления основной группировки противника»[333].

Таким образом, оба командующих фронтами использовали один и тот же принцип построения обороны на вероятном направлении главного удара неприятеля, но разные средства: К.К. Рокоссовский создавал её глубину лишь за счет 13 А, а Н.Ф. Ватутин дополнил силы 6 гв. и 7 гв. А фронтовыми резервами. Да иначе и не могло быть, ведь всё планирование шло под контролем единого центра – Генерального штаба и все принципиальные вопросы решались там. И лишь после его одобрения руководство фронтами имело право предложить Ставке свой план обороны.

Тем не менее после войны в спорах о том, кто лучше воевал под Курском, К.К. Рокоссовский использовал именно различие в средствах с целью доказать, что он и его штаб, создав «суперармию» Пухова, силами которой практически перекрывались все три вероятных направления главного удара, поступил правильно, а Н.Ф. Ватутин, привлекая свои резервы для создания оперативной плотности, якобы опрометчиво, т. к. распылил силы по всему 164-километровому участку и не создал необходимой плотности там, где враг действительно ударил. Но при этом он умолчал, что сделать это было невозможно по объективным причинам. «Правильное определение наиболее опасного для войск фронта направления наступления противника, – настаивал К.К. Рокоссовский, – соответствующая этому группировка войск, маневр силами и средствами в процессе сражения явились основными факторами более успешных действий войск Центрального фронта, чем Воронежского, где основные – главные силы этого фронта, располагались равномерно на всём этом участке»[334]. То есть, по мнению К.К. Рокоссовского, Н.Ф. Ватутин должен был часть сил 69 А и 35 гв. ск выдвинуть с фронтового рубежа на армейские, в затылок армий первого эшелона, чтобы создать высокую тактическую плотность. Это должно было остановить врага уже на расстоянии 10–15 км, как произошло в ходе битвы на севере Курской дуги. Но такой подход не приемлем для ситуации, сложившейся на Воронежском фронте, т. к. здесь действовала более сильная группировка врага, чем перед Центральным фронтом, а артиллерии у К.К. Рокоссовского было значительно больше, чем у Н.Ф. Ватутина. Непонятно, почему при подсчёте плотности обороны[335] в полосе 13 А её дивизии, перекрывавшие все три направления и находившиеся на всех четырех рубежах (на трёх армейских и фронтовом), по мнению К.К. Рокоссовского, следует учитывать, а при ведении таких же подсчетов в полосе Воронежского фронта войска 69 А и 35 гв. ск надо исключить, хотя они, как и дивизии Пухова, занимали армейскую тыловую полосу и первый фронтовой рубеж, перекрывая главное направление удара врага – обоянское и корочанское.

Безусловно, формально свои резервы командующий Воронежским фронтом использовал не по прямому назначению. Существовало правило: если это «чистые» резервы, то они не должны «привязываться» к конкретным участкам обороны, т. к. в любое время могли понадобиться для локализации прорыва или усиления опасного направления. Однако война требовала творческого подхода к оперативному искусству, да к тому же для такого решения были веские причины. Во-первых, Ставка ВГК выделила Воронежскому фронту по меркам того времени огромные резервы не случайно, а из-за большего, чем на Центральном, числа танкоопасных направлений в его полосе. Во-вторых, право предлагать, как ими распорядиться, имел именно командующий фронтом, и он благоразумно решил, что создавать высокую тактическую плотность силами 69 А и 35 гв. ск на наиболее ответственных направлениях неоправданно, т. к. при необходимости в ходе боёв их оттуда оперативно снять будет невозможно. Он считал, что более эффективно использовать их для создания именно оперативной плотности (т. е., повторюсь, стремиться к глубине обороны). Здесь они могли играть двоякую роль: и удерживать занятый рубеж в случае прорыва противника к их позициям, и в то же время их можно было быстро перебросить на другие участки, ведь это был второй стратегический эшелон фронта, войска которого по расчетам сразу не должны были вступить в бой.

Мотивы предложений генерала армии станут более понятны, если учесть ту важную деталь, что в момент, когда разрабатывался этот вариант, Москва ещё не решила, будет ли она наступать или обороняться в ходе летней кампании. До конца апреля, помимо 69 А и 35 гв. ск, в распоряжении Н.Ф. Ватутина находились лишь два подвижных соединения – 2 гв. Ттк и 5 гв. Стк[336], которые можно было использовать только для фланговых контрударов, и не более того. Затем он получил более серьёзные силы – 1 ТА. Однако Ставка сразу же запретила её использовать в обороне, в крайнем случае можно было запланировать её для нанесения контрударов при глубоком прорыве противника, т. к. это объединение готовили к наступлению на Украину. И лишь в конце мая, когда Москва окончательно определится с замыслом летней кампании, подвижные резервы будут включены в план обороны с выделением им конкретного рубежа. Поэтому если бы Н.Ф. Ватутин сосредоточил 69 А и 35 гв. ск на опасных направлениях для создания тактической плотности, как это сделал К.К. Рокоссовский (передав в подчинение 13 А свой резервный 18 гв. ск)[337], он просто лишился бы большей части резервов – главного рычага влияния на оперативную обстановку. В преддверии предстоящей операции это означало заведомо обрекать себя на поражение. Особенно если противник предпринял бы не один, а два мощных удара по обороне фронта, как предполагал Н.Ф. Ватутин.

С этими его предложениями по распределению сил и средств были согласны и Г.К. Жуков, и А.М. Василевский, которые активно участвовали в разработке плана общей для Центрального и Воронежского фронтов Курской оборонительной операции.

Опираясь на изложенную выше концепцию системы обороны, Н.Ф. Ватутин предложил следующий план действий своих войск по вариантам. По его мнению, при разработке этого документа следовало обязательно решить два ключевых вопроса.

Во-первых, как не допустить глубокого вклинения врага в оборону фронта в первые, наиболее опасные несколько суток вражеского наступления и удержать его танковые соединения в тактической полосе. Надо отметить, что Н.Ф. Ватутин сразу (в апреле) с высокой точностью рассчитал ожидаемую численность немецкой танковой группировки, которая будет прорывать полосу его фронта. «…Следует ожидать, что противник сможет создать ударную группировку силою до 10 танковых дивизий и не менее шести пехотных, – отмечал Николай Фёдорович, – всего до 1500 танков, сосредоточения которых следует ожидать в районе Борисовка – Белгород – Муром – Казачья Лопань»[338]. На основе данных разведки предполагалось, что эти силы должны быть собраны в начале мая, когда закончится распутица и враг будет готов к наступлению. Напомним, что для реализации «Цитадели» в оперативном приказе № 6 от 15 апреля 1943 г. ГА «Юг» выделялись 7 пехотных, 9 танковых и моторизованных дивизий[339], а к началу июля 1943 г. в войсках Манштейна будет чуть больше 1500 бронеединиц.

Во-вторых, как снизить пробивную мощь немецких ударных групп не только путём огневого поражения бронетехники и личного состава первого и второго эшелонов, но и заставить командование противника распылять силы танковых клиньев по всему фронту, а не концентрировать их на острие главного удара.

При решении этой задачи Н.Ф. Ватутин в первую очередь рассчитывал опереться на своего важного «союзника» – местность. Удачное использование этого важного фактора как при подготовке Курской битвы, так и непосредственно в ходе летних боёв было одной из характерных черт его полководческого почерка. Единственный случай, когда он был вынужден проигнорировать условия местности в ходе контрудара под Прохоровкой, привёл к тяжёлым последствиям. Изюминкой его плана явилась идея по расколу боевого клина ГА «Юг», нацеленного на Курск, путём создания мощного узла сопротивления на смежных флангах двух ударных группировок ГА «Юг» (4 ТА и АГ «Кемпф»). Н.Ф. Ватутин предполагал, что основная группировка Манштейна будет сосредоточена в районе Томаровка – Белгород и нанесёт главный удар на север, в направлении Обоянь или на северо-восток – на Прохоровку (4 ТА), а вспомогательный – от Белгорода на восток (АГ «Кемпф») в направлении г. Короча. Прорыв вдоль обоянского шоссе – самый короткий путь к Курску, в то же время здесь была хорошая возможность надежно заблокировать наступление, если правильно использовать условия местности, особенно поймы рек Ворскла, Пена, Донец и Псёл, как естественные противотанковые препятствия. Однако быть уверенным в том, что Э. фон Манштейн двинет свои основные силы на Обоянь, никто не мог. Чтобы противника подтолкнуть к нанесению главного удара именно вдоль обоянского шоссе и втянуть его основную группировку в оборону фронта там, где наиболее выгодно нам (а прорыв в первые дни был практически неизбежен), Н.Ф. Ватутин применил военную хитрость, которая гражданскому человеку может показаться крайне циничной. Командующий предложил выстроить полки дивизий на главной полосе 6 гв. А, удерживавшие обоянское направление, в один эшелон (в линию), а дивизий 40 и 7 гв. А, на смежных флангах с 6 гв. А, в два эшелона, т. е. создать на армейских стыках более высокую тактическую плотность сил, чем в полосе армии Чистякова. Вместе с тем 40 и 7 гв. А планировалось серьёзно усилить. Первой предполагалось передать почти столько же сил и средств, сколько и 6 гв. А, а оборона второй уже имела мощное естественное усиление – реку Северский Донец, и дополнительно в её полосу нацеливались значительные подвижные и противотанковые резервы фронта. Таким образом, Н.Ф. Ватутин одновременно стремился показать немецкой разведке, что обоянское направление объективно самое удобное место для главного удара на Курск, т. к. оперативная плотность советских войск здесь не слишком велика, и одновременно готовился создавать мощный рубеж у соседей И.М. Чистякова, если враг ударит не на Обоянь, а на Корочу (через полосу 7 гв. А) или Суджу (40 А). Следует отметить, что на необычную особенность системы обороны Воронежского фронта – низкую тактическую плотность войск на наиболее вероятном направлении главного удара противника и относительно высокую – на стыках 40 и 7 гв. А с 6 гв. А, впервые обратили внимание советские военные историки Г.А. Колтунов и Б.С. Соловьев в книге «Курская битва». Однако они не объяснили её причины, а лишь отметили, что это решение «соответствовало сложившейся обстановке»[340].

Следовательно, изначально командующий фронтом жертвовал как минимум двумя стрелковыми дивизиями, развернутыми у обоянского шоссе (52 гв. и 375 сд), подставляя их под удар значительно превосходящего неприятеля. Он не мог не понимать, что в первый день они если и не будут полностью уничтожены, то их потери окажутся очень высокими. Однако этот приём – один из распространенных в арсенале военачальников. К тому же командующий фронтом будет делать всё от него зависящее в части создания развитой системы обороны на этом участке и усиления этих дивизий, чтобы свести к минимуму их потери в первые сутки боёв.

Но «заманить» неприятеля на обоянское направление – это полдела, главное было, чтобы он увяз в этом районе и не смог двигаться дальше на север. Анализ обнаруженных в ЦАМО РФ документов свидетельствует, что принципиальная схема блокирования 4 ТА выглядела следующим образом. Для успешного продвижения наступающих войск в глубь советской обороны было важно, чтобы обе группировки Манштейна (4 ТА и АГ «Кемпф») двигались с одной скоростью и единым (сплошным) фронтом. Это позволяло экономно использовать войска, концентрируя их на острие удара, затруднять манёвр оборонявшимся силами и средствами, т. е. создавать условия для быстрого преодоления рубежа 6 гв. и 7 гв. А и расширения коридора прорыва, что крайне важно в первые дни наступления. Следовательно, основную (обоянскую, 4 ТА) группировку было необходимо, втянув в систему главной полосы армии Чистякова, как можно дольше удерживать в ней, выбивая всеми возможными средствами бронетехнику. Для этого планировались следующие мероприятия. Во-первых, выделить 6 гв. А наибольшее количество артиллерии и других противотанковых средств усиления, а её полосу (особенно главную) максимально «нафаршировать» инженерными заграждениями, создав образец современного полевого укрепления с учётом боевого опыта и передовых разработок. Чтобы её войска как можно дольше могли удерживать врага, нанося ему потери и давая возможность подтягивать оперативные резервы.

Во-вторых, учитывая, что первый удар будет наиболее сильным, а дивизии Чистякова выстроены «в ниточку», предполагалось, что они смогут удержать свои позиции не более суток. Поэтому было решено уже на второй, максимум третий день операции выдвинуть на вторую полосу 6 гв. А войска 1 ТА генерал-лейтенанта М.Е. Катукова, они должны были стать как бы третьим эшелоном армии Чистякова. Трём танковым и механизированным корпусам предстояло усилить оборону в излучине р. Пена и «бронированным щитом» перекрыть танкоопасный «коридор» между реками Пена и Липовый Донец (по линии: Сырцево – урочище Изотово – Яковлево – Большие Маячки), через который немцы двинутся от Белгорода на север (к Обояни), а возможно, и на северо-восток (к Прохоровке). Следовательно, ни о каком фактическом ослаблении 6 гв. А речи не шло. Ни для одной армии фронта не планировалось третьего эшелона, да к тому же бронетанкового, на обоих вероятных направлениях обоянском и прохоровском (при необходимости в этот район предполагалось выдвинуть в том числе и 5 гв. Сталинградский танковый корпус).

Вместе с тем командующему 40 А генерал-лейтенанту К.С. Москаленко поручалось разработать несколько сильных контрударов на своём левом фланге в направлении полосы 6 гв. А. Планировалось, что, как только противник прорвёт оборону на обоянском направлении первого эшелона, войска Москаленко должны будут ударить по левому крылу этой группировки. Именно для этой цели (наряду с обороной суджанского направления) командарму-40 были переданы значительные силы артиллерии и танков НПП. По их численности его объединение было на третьем месте среди шести армий фронта. В интервью, которое К.С. Москаленко дал в 1963 г. «Военно-историческому журналу»[341], он утверждал: Н.Ф. Ватутин передал ему столь значительные силы потому, что допускал сильный удар противника не только по 6 гв. и 7 гв. А, но и по его армии. Не следует заблуждаться по поводу этих слов. Г.К. Жуков писал: «Вообще И.В. Сталин никогда не обсуждал с командующими фронтами замысел целой кампании. Он ограничивался обсуждением лишь одной конкретной операции фронта или группы фронтов»[342]. Мотив Верховного главнокомандующего понятен, этот принцип помогал повысить уровень секретности. При планировании стратегических операций это правило распространялось и на другие структуры действующей армии, в том числе и командармов. Поэтому К.С. Москаленко не знал и не имел права знать всех тонкостей вариантов планов оборонительной операции Воронежского фронта. Из-за этого в своём интервью он лишь повторил то, что было закреплено в одном из первых официальных документов по подготовке операции, – апрельском письме Н.Ф. Ватутина И.В. Сталину.

Но вернемся к «плану Ватутина». В зависимости от того, как будет развиваться ситуация, одновременно с 40 А готовилась перейти в контрудар (со второго эшелона фронта) по правому крылу группировки, нацеленной на Обоянь, и 69 А генерал-лейтенанта В.Д. Крючёнкина. Таким образом, Н.Ф. Ватутин предполагал: примерно на 2—3-й день боёв ударный клин ГА «Юг» на обоянском направлении должен будет упереться в «бронированный щит» 1 ТА, а его фланговые части, зажатые поймами рек Ворскла и Донец, попасть в мощные клещи, созданные 40 и 69 А. Но при этом враг будет вынужден продолжать вести тяжёлые бои и с войсками 6 гв. А.

Советское командование не имело точных данных о силах, которые ГА «Юг» предполагала привлечь для нанесения главного удара, а потому опасность преодоления врагом даже «огненного коридора» четырёх армий все же существовала. Чтобы снизить её и, в случае прорыва второго эшелона 6 гв. А, немцы не смогли бы развить этот тактический успех до оперативного, было крайне важно надежно заблокировать и их вспомогательную группировку, которая, по расчётам Н.Ф. Ватутина, должна была ударить по 7 гв. А восточнее Белгорода на г. Корочу. При срыве её наступления даже значительные силы Манштейна на обоянском направлении не смогут за относительно короткий срок выйти на оперативный простор. На это будут влиять два основных фактора: потери в ходе прорыва и одновременно необходимость выделения существенных сил для прикрытия флангов, растягивающихся по ходу движения вперёд.

Однако все это может сработать лишь в том случае, если противник сразу после прорыва главной полосы 6 гв. А не бросит в бой крупные резервы. Но и этот вариант всесторонне просчитывался, для него готовились большие резервы и у фронта. Тем не менее если одновременно с подходом значительных резервов ГА «Юг» её вспомогательная группировка не будет заблокирована 7 гв. А, то, естественно, начнётся распыление советских оперативных, а возможно, и стратегических резервов. В таком случае оборонительная операция пойдёт по наихудшему сценарию с тяжёлыми последствиями. Поэтому следовало не допустить объединения в единый ударный «кулак» обеих группировок (обоянской и корочанской) и развести их уже с первых дней наступления, чтобы заставить Манштейна тратить силы на прикрытие не двух флангов (в случае единого ударного кулака), а четырёх.

Н.Ф. Ватутин предлагал решать эту задачу следующим образом. Во-первых, надёжно укрепить рубеж 7 гв. А по всему фронту, чтобы ни в коем случае не допустить движение противника (АГ «Кемпф») через её полосу с той же скоростью, с которой может прорываться группировка на Обоянь, если немцы преодолеют главную полосу 6 гв. А. Во-вторых, создать непреодолимое препятствие на стыке 6 гв. и 7 гв. А и отражать удар вспомогательной группировки не только силами 7 гв. А, но и 69 А (или с её позиций фронтовыми резервами).

Удар по смежным флангам – самый распространенный и эффективный приём прорыва при наступлении. Командующий же решил использовать его в ходе обороны. Он учёл, что за передним краем дивизий первой линии 6 гв. и 7 гв. А расположено трудно проходимое заболоченное место – точка слияния Северского и Липового Донца. Поэтому именно здесь он и определил стык армий, а затем планировал укрепить этот участок (Ерик – Чёрная Поляна – Старый город – исправительно-трудовая колония): как уже отмечалось, построить здесь дивизии в два эшелона и сосредоточить значительное количество артиллерийских средств. К концу июля 1943 г. в двух дивизиях на смежных флангах 6 гв. и 7 гв. А (81 гв. и 375 сд) была создана плотность 19–23 орудия на погонный километр[343]. Столь высокого показателя не было ни на одном участке Воронежского фронта. Кроме того, как и требовал Генеральный штаб, дополнительно специально для прикрытия стыка армий их командование выделяло внушительные силы – танковые, артиллерийские и инженерные подразделения, которым предписывалось в короткий срок разработать планы контрударов и взаимодействия между собой на случай прорыва.

Однако этими мероприятиями усиление не завершалось. Н.Ф. Ватутин планировал между поймами рек сосредоточить ещё и 69 А для прикрытия всё того же стыка 6 гв. и 7 гв. А. В результате естественное препятствие – междуречье Северского и Липового Донца, имевшее форму клина, направленного остриём к переднему краю, усилиями войск Крючёнкина должно было превратиться в клинообразный, укрепленный узел сопротивления. А перед его остриём готовились развернуть два эшелона стрелковых частей, многочисленную артиллерийскую группировку 81 гв. и 375 сд и средства усиления. Следовательно, командующий предполагал, что если неприятель не сможет преодолеть стык 6 гв. и 7 гв. А, он будет вынужден пытаться обойти его, а значит, единый фронт наступления ударной группировки Манштейна будет расколот на два самостоятельных направления. Если же враг попытается прорваться в глубь 6 гв. и 7 гв. А, правый фланг его основной (обоянской) и левый – вспомогательной (корочанской) группировок попадут под контрудар 69 А и подвижных резервов фронта.

Первоначально (в апреле) для контрударов совместно с армией Крючёнкина предполагалось задействовать только отдельные танковые корпуса (2 гв. тк и 5 гв. тк), которыми тогда располагал Н.Ф. Ватутин. Но, как уже упоминалось выше, в конце мая Ставкой будет принято решение использовать непосредственно в обороне под Курском и танковые армии. Для этого Воронежскому фронту передадут объединение Катукова (1 ТА), и генерал армии немедленно отдаст ему приказ разработать варианты контрударов в тесном взаимодействии с отдельными корпусами в рамках своего замысла. Этот шаг станет важным дополнительным элементом, который и придаст советской стороне уверенность в «Плане Ватутина» (на главных направлениях) и, безусловно, повысит устойчивость обороны фронта в целом.

Далее предполагалось, что после того, как ГА «Юг» будет остановлена, 6 гв. А и 1 ТА при поддержке частью дивизий 69 А одновременно с 40 А должны будут рассечь её группировку на обоянском направлении, а часть резерва фронта во взаимодействии с 7 гв. А параллельно нанесут удар по корочанской группировке. После ликвидации обеих группировок Манштейна Воронежскому фронту совместно с подведенным к этому времени стратегическим резервом Ставки ВГК Степным военным округом предстояло перейти в решительное контрнаступление через Белгород и Томаровку на Украину.

Учитывая, что 7 гв. А обороняла вероятное направление вспомогательного удара противника, а также то, что перед её рубежом находилась река Северский Донец, Н.Ф. Ватутин выделял М.С. Шумилову меньше артсредств, чем И.М. Чистякову, но в то же время передал 7 гв. А больше танков НПП (по численности более корпуса) и нацелил в её полосу часть своего подвижного (2 гв. Ттк) и противотанкового резерва. В целом для решения поставленной задачи эта армия получала внушительные силы.

Передний край 69 А, развернутой уже в начале апреля за стыком войск Шумилова и Чистякова, проходил по линии: Богородицкое, Выползовка, Алексеевка, Нечаевка, Белый Колодезь, Большое Троицкое, Белянка, Ефремовка. Перед ней были поставлены три главных задачи[344]. Во-первых, удержать свой рубеж и отразить возможные атаки противника. Во-вторых, в случае прорыва полосы 6 гв. и 7 гв. А или отхода их фланговых дивизий во взаимодействии с их войсками и фронтовыми резервами уничтожить прорвавшегося врага. В-третьих, в случае успешного отражения впереди стоящими армиями удара неприятеля быть готовыми к наступлению и развитию успеха в трёх направлениях: Томаровка – Грайворон – Ахтырка, Белгород – Харьков, Волчанск – Харьков. Но проблема заключалась в том, что армия Крючёнкина изначально была самой слабой на Воронежском фронте. Даже к моменту начала Курской битвы в ней не было полностью завершено переформирование и пополнение соединений. Командующий предполагал это и ещё в конце апреля приказал генерал-лейтенанту С.Г. Горячеву, командиру 35 гв. ск, наладить взаимодействие с её штабом, чтобы он в любой момент мог быть оперативно включен в состав армии. Позиции корпуса располагались в 15–25 км за рубежом 69 А и составляли как бы её вторую оборонительную полосу. Корпус Горячева имел три стрелковых дивизии. Хотя они и были сформированы только в апреле 1943 г., но к началу боёв их численность была доведена практически до штата. Вместе с тем уже в ходе операции 69 А предполагалось дополнительно усилить из средств фронта.

Н.Ф. Ватутин сделал всё от него зависящее для усиления армии Крючёнкина и поэтому рассчитывал, что 6 гв. и 7 гв. А, приняв на себя первый удар противника, во взаимодействии с 1 ТА нанесут ему серьёзные потери, а 69 А должна столкнуться с уже обескровленными и измотанными вражескими соединениями. Поэтому она будет вполне способна выполнить возложенные на неё задачи: стать заслоном на стыке 6 гв. и 7 гв. А и фланговым тараном в случае прорыва их флангового прикрытия. Однако эта часть его плана оказалась наиболее слабо просчитана. Расчёты на стойкость войск Крючёнкина и Горячева оказались чрезмерно завышены, в том числе и по субъективным причинам. Командный состав их дивизий, назначенный на свои должности весной 1943 г., оказался не в состоянии не только выполнить боевые задачи, но в ряде случаев даже исполнять свои элементарные обязанности.

«План Ватутина» в том виде, как он представлен выше, до недавнего времени историкам известен не был. Возможность в полной мере понять замысел командующего Воронежским фронтом появилась лишь после того, как в 2009–2014 гг. были проанализированы рассекреченные ЦАМО РФ документальные источники фронтового и армейского звена. Вероятно, поэтому и сегодня отдельные отечественные исследователи продолжают поддерживать точку зрения К.К. Рокоссовского об ошибке Н.Ф. Ватутина и даже развивать. По их мнению, якобы наличие в 40 А перед Курской битвой большого количества сил и средств является подтверждением неспособности руководства фронта верно определить направление главного удара Манштейна. Поэтому оно «размазало» свои силы по всем вероятным танкоопасным направлениям[345]. Действительно, по количеству личного состава и вооружению армии Москаленко и Чистякова были практически равны, но это не противоречит замыслу командующего фронтом. Ведь в письме от 21 апреля 1943 г. высказывалось мнение о том, что в полосе 40 А немцы могут нанести не главный, а лишь вспомогательный удар[346], а учитывая, что Н.Ф. Ватутин возложил на К.С. Москаленко ещё и задачу оттянуть на себя часть сил противника из полосы 6 гв. А, существенное усиление этой армии было вполне оправдано.

И тем не менее ещё раз подчеркну: рубеж 6 гв. А всегда рассматривался как наиболее опасный, куда ГА «Юг», вероятнее всего, бросит основные силы. Причём эти оценки оставались не только на бумаге. Об этом свидетельствует и пункт «Плана Ватутина» о выдвижении после начала боёв именно в полосу этой армии всех подвижных резервов фронта – 1 ТА, 5 гв. Стк и 2 гв. Ттк. По личному приказу начальника штаба фронта генерал-лейтенанта С.П. Иванова с конца мая их командование будет проводить рекогносцировку маршрутов движения и ночные марши бригад именно в полосу армии Чистякова[347]. На участке 52 гв. сд 6 гв. А будет подготовлен передовой КНП для генерал-лейтенанта М.Е. Катукова, а на второй полосе в районе с. Яковлево будет зарыта в землю в полном составе 1 гв. тбр в качестве передового отряда 3 мк 1 ТА. В полосе же 40 А ничего подобного в это время не готовилось.

Армия Москаленко изначально имела главную задачу: наряду с обороной собственного рубежа (вероятного направления вспомогательного удара) способствовать контрударами удержанию группировки противника, наносящей удар по 6 гв. А, а также при необходимости выделением в её полосу соединений на усиление обоянского направления. Несколько опережая события, отмечу, что этот вывод подтверждают и практические шаги Н.Ф. Ватутина уже в ходе оборонительной операции. Так, с 5 по 15 июля в полосу 6 гв. А он вывел из 38 А лишь 5 частей и соединений, из них только одну стрелковую дивизию и две танковые бригады, а из 40 А – 16, в том числе три стрелковые и одну зенитную дивизии, восемь танковых и истребительно-противотанковых бригад[348]. Кроме того, даже ослабленная 40 А примет участие в контрударе 8 июля 1943 г., проведя хотя и «демонстративные», но все же успешные контратаки против левого крыла 4 ТА по планам, которые были разработаны в период подготовки к Курской битве. Кстати, в отчёте штаба армии о боевых действиях 8 июля 1943 г. упоминается о разработанном ранее и утвержденном руководством фронта плане удара во фланг обоянской группировки противника (в направлении Томаровки) с целью оттягивания сил из полосы 6 гв. А и причинах его невыполнения: «Согласованный вопрос перехода ударной группировки войск левого крыла 40 армии в наступление на Томаровку, после изъятия почти всех средств усиления и одной стрелковой дивизии[349], распоряжением штаба фронта от 8.7.1943 г. был переключён на демонстративные действия в этом же направлении составом двух дивизий. Своим распоряжением командарм эту операцию поручил провести командиру 52 стрелкового корпуса генерал-майору тов. Перхоровичу… с 10.00 8.7.1943 г.»[350].

И последнее. При анализе решений Н.Ф. Ватутина (как, впрочем, и К.К. Рокоссовского) по ключевым вопросам подготовки к Курской битве, на мой взгляд, всегда следует держать в поле зрения два важных аспекта, которые помогут избежать ошибки в оценках его деятельности. Во-первых, командующий любого фронта оперировал теми силами и средствами, которые ему представляла Ставка, исходя из её собственного видения оперативной обстановки, а оно (это видение), к сожалению, не всегда соответствовало реальности. «Разрыв» между понятиями: «требуется для решения поставленных задач» и «есть в наличии у фронта» – должен был заполняться талантом полководца в организации и ведении боевой работы, а также повышением напряжения войск. Но часто дефицит сил был значительно больше, чем командующий имел в своём распоряжении этой не видимой для глаза субстанции, а у личного состава был предел физических возможностей. У К.К. Рокоссовского перед Курской битвой такого «разрыва» практически не было, ему предоставили всё, что нужно для обороны, и даже больше, а у Н.Ф. Ватутина он будет «зашкаливать» все разумные пределы (из-за просчёта Москвы в определении главного удара противника в районе Курской дуги[351]). И никакие выдающиеся способности лично генерала армии и его подчиненных покрыть дефицит были не в состоянии. Именно поэтому уже на второй день немецкого наступления Ставка спешно двинет на юг крупные резервы, а не из-за того, что Н.Ф. Ватутин окажется недальновидным военачальником, а войска его фронта менее стойкие, чем их соседи.

Во-вторых, в разработке Курской оборонительной операции участвовали от 15 до 20 высококлассных по меркам того времени профессионалов высокого ранга. Документацию готовил штаб фронта, согласовывал с представителями Ставки Маршалами Советского Союза А.М. Василевским и Г.К. Жуковым, которые в апреле – мае 1943 г. находились больше в войсках под Курском, чем в Москве, затем она тщательно проверялась и анализировалась в Генеральном штабе. И лишь после этого поступала на обсуждение в Кремль. Безусловно, никто не застрахован от ошибок, но в такой «технологической цепочке» ошибки могли быть только очень крупные, т. е. стратегического характера. По крайней мере, тот факт, что в полосе армии Чистякова, оборонявшей вероятное направление главного удара противника, оперативная плотность войск ниже, чем на её стыках с соседями, или что 40 А имела больше танков, чем 6 гв. А, разработчики операции прекрасно знали. Ибо именно с наличия и распределения сил и средств начиналось планирование любой обороны. Если же эта проблема была решена именно таким образом, значит, следует в первую очередь искать мотив, а не просто констатировать факт и ставить точку.

Таким образом, весь «План Ватутина» был нацелен на то, чтобы с первых дней наступления противника, опираясь в первую очередь на сложный рельеф местности и скоординированные действия всех армий левого крыла фронта, во-первых, распылить силы его ударных группировок, во-вторых, нивелировать их качественное превосходство над нашими войсками в бронетехнике. Подчеркну, ставка, сделанная командующим фронтом на максимальное использование условий местности, оказалась единственно верным решением не только при возведении армейских полос, но и для раскола ударных группировок Манштейна. И хотя его план, в силу допущенной Ставкой ВГК ошибки в определении главного удара германских войск на Курск, в полном объёме не будет реализован, его дальновидность и расчёт сыграют колоссальную роль в успешном отражении наступления ГА «Юг».

Наименее изученной проблемой отечественной историографии Курской битвы является вопрос численности ударных группировок германских войск и боевой состав их соединений перед наступлением на Курск. Хотя её решение крайне важно как для понимания общего замысла летней кампании вермахта, и прежде всего её ключевого элемента – операции «Цитадель»[352], определения реального потенциала войсковых формирований, привлечённых для её реализации, так и для оценки вклада армий каждого из шести советских фронтов, участвовавших в срыве последнего стратегического наступления немцев на востоке. Основные причины, не позволявшие нашим ученым приступить к анализу этого вопроса, две. Во-первых, советским исследователям изначально было закрыт доступ в западные архивы, т. к. в СССР информация из них априори считалась ложной. В 1946–1956 гг. военные, обобщавшие боевой опыт войны в целях повышения обороноспособности страны, были вынуждены использовать две группы источников: трофейные документы и материалы советских разведорганов (допросы пленных, перебежчиков и т. д.). Однако документы вермахта, как правило, захватывались нерегулярно, поэтому были разрознены и не давали общей картины событий, а показания военнопленных оказывались малоинформативными и часто недостоверными. Иная же информация, например спецорганов Красной армии, грешила схематизмом и завышением потенциала противника. Особенно значительный объем недостоверных данных шёл от разведслужб действующей армии в первый период войны, что заставило советское Верховное командование дважды (осенью 1942 и весной 1943 г.)[353] проводить их реорганизацию. Поэтому до 1991 г. все отечественные исследования по Курской битве базировались на источниках из наших архивов, а их достоверность по проблемам, касающимся войск вермахта, была крайне низкой. Иногда авторы использовали данные из публикаций «идеологически близких» или в крайнем случае «нейтральных» западных авторов, но они обычно играли лишь вспомогательную роль.

Во-вторых, когда в 1990-е гг. у российских учёных появилась возможность работать в зарубежных архивных учреждениях, например Национальном архиве США, то выяснилось, что для отбора, систематизации и анализа большого количества документации даже по такому не очень сложному вопросу, как состояние германских войск под Курском летом 1943 г., потребуется значительное время. Кроме того, получить весь необходимый объём источников для проведения всестороннего исследования оказалось проблематично, прежде всего по финансовым причинам.

Тем не менее уже в начале 2000-х гг. в России стали появляться первые публикации и монографии по этой проблеме. Однако касались они лишь ударных объединений ГА «Юг» – 4 ТА генерал-полковника Г. Гота и армейской группы «Кемпф»[354] генерала танковых войск В. Кемпфа. Как известно, германское командование планировало окружить Центральный и Воронежский фронты в Курской дуге двумя встречными ударами. Из этих объединений севернее Белгорода формировалась южная группировка. После прорыва обороны Красной армии она должна была соединиться под Курском с северной, наступавшей от Орла и состоявшей из 9 А генерал-полковника В. Моделя. Таким образом, в ходе наступления все три объединения играли ключевую роль. Летом 1944 г. 9 А попала в котел под Минском и в качестве трофеев советскими войсками был захвачен большой массив её боевых документов, которые потом поступили в ЦАМО РФ. Сегодня они составляют внушительную часть его трофейного фонда. Остальные были частично уничтожены, но основную её часть командованию армии всё же удалось переправить в Германию, откуда они в 1945 г. попали в Национальный архив США. Массив, хранящийся в ЦАМО РФ, состоит в основном из документации оперативного характера (оперативного и разведывательного управления штаба, касающейся непосредственно боевых действий), статистических же материалов или отчетов практически нет. Вероятно, это тоже сыграло свою роль в том, что, несмотря на наличие большого объёма источников по 9 А за 1943 г., о боевом потенциале именно этого объединения вермахта и перед, и во время Курской битвы мы знаем сегодня меньше всего.

Более десяти лет мне довелось работать в Национальном архиве США с материалами его трофейного фонда по Второй мировой войне. Обнаруженные в ходе этого исследования новые, ранее не выводившиеся в научный оборот материалы и легли в основу предлагаемой статьи.

Для более полного понимания проблемы считаю важным сделать одно, на мой взгляд, важное пояснение. При подготовке операции «Цитадель» в полосе ГА «Центр» Берлин принял довольно необычное для столь крупного наступления решение: возложил ответственность за него не на командующего группой генерал-фельдмаршала Г. фон Клюге, а на командующего 9-й армией генерал-полковника В. Моделя, из войск которой и формировалась ударная группировка южнее Орла. Мотивы этого шага лежали на поверхности. Во-первых, особое отношение Гитлера к В. Моделю, который открыто, не в пример многим генерала вермахта, демонстрировал свои нацистские убеждения и приверженность его политике. Во-вторых, генерал-полковник показал большое упорство и высокие профессиональные качества как при обороне Ржевского выступа в тяжелых для вермахта условиях, так и при выводе своей армии из него в марте 1943 г. Поэтому Гитлер решил, что именно на этого генерала можно положиться при реализации крайне спорного плана «Цитадель», расколовшего весной 1943 г. элиту рейха на два противоположных лагеря. Причем, что немаловажно, генерал-полковник на начальном этапе был ярым сторонником его реализации. Была и ещё одна сугубо прагматичная цель. Командующий армией уже был включен в список кандидатов на руководство группой армий и весной 1943 г. дважды проходил стажировку, исполнял обязанности командующего ГА «Юг», замещая фельдмаршала Э. фон Манштейна, который проходил лечение в Германии. Таким образом, проведение столь крупной операции, как «Цитадель», являлось ещё одним шагом при подготовке к новой высокой должности.

Формальное отстранение Клюге от подготовки к летней кампании на пользу делу не пошло. Назначение Моделя ответственным за операцию хотя и снимало значительную часть проблем лично с фельдмаршала, который, как профессионал, не мог не понимать её авантюрый характер и туманные перспективы, но в то же время ущемило его самолюбие, обострило и без того не простые отношения с командующим 9 А. Всё это в комплексе крайне негативно сказалось как на восстановлении войск 9 А после зимних боев, так и на подготовке ударной группировки к наступлению на Курск, обеспечении её всем необходимым.

Итак, каков же был боевой и численный состав войск Моделя в преддверии операции «Цитадель»? В отечественной и зарубежной литературе этот вопрос поднимался не раз, но значительная часть данных, приводимых в публикациях и монографиях, разнится даже по основным показателям. Советские историки, как правило, использовали обобщённые цифры или по всей немецкой группировке в районе Курской дуги (т. е. 4 ТА, 9 А и АГ «Кемпф»), или же по всей ГА «Центр», войска которой обороняли в том числе и Орловскую дугу, без выделения данных по 9 А. Однако и здесь единого мнения нет. Например, авторы первого советского открытого труда по Курской битве полковники Г.А. Колтунов и Б.С. Соловьев дают общую численность солдат и офицеров ГА «Юг» и «Центр», которые привлекались для «Цитадели», «…около 900 000»[355]. А их коллеги из Института военной истории во втором томе книги «Великая Отечественная война 1941–1945», вышедшей уже в России в 1998 г., утверждают, что эта цифра больше, «свыше 900 000»[356], причем, по их мнению, Модель располагал 22 танковыми и пехотными дивизиями[357].

В начале нового столетия отечественными исследователями продолжился горячо обсуждаться этот вопрос. В монографии кандидата военных наук Л.Н. Лопуховского, опубликованной в 2005 г., утверждается: «В составе северной (группировки. – В.З.) вошли: 9-я армия и часть сил 2-й армии… всего 26 дивизий, 460 тыс. человек»[358]. А в труде уже упомянутого Института военной истории «Огненная дуга», вышедшем в 2003 г., названа новая цифра, значительно не совпадающая даже с той, что приводилась его сотрудниками ранее, – 24 пехотных, 6 танковых и 1 моторизованная дивизии, общей численностью 460 000[359].

Следует отметить, что Г.А. Колтунов, участник битвы под Курском, был единственным советским историком, который на протяжении длительного периода настойчиво пытался разобраться в проблеме численности ударной группировки Моделя. И не без успеха. По его данным, в 10 дивизиях первого эшелона 9 А, перешедших в наступление 5 июля 1943 г., действовало 160 000 человек[360]. Если не учитывать ошибочное число дивизий, указанное им, а лишь сложить личный состав всех соединений армии, действительно находившихся в этот день в первом эшелоне, то цифра практически совпадёт с реальной, разница в несколько сот человек. Причём надо учитывать, что этот теоретический расчёт был сделан ещё в начале 1970-х гг. лишь на основе трофейных документов из ЦАМО РФ и собственного опыта.

Ряд зарубежных авторов также обращались к этой проблеме, но и им в полной мере решить задачу пока не удалось. Например, известные американские специалисты по истории Великой Отечественной войны Д. Гланц и Д. Хауз в книге «Курская битва. Решающий поворотный пункт Второй мировой войны» приводят практически верную цифру общей численности 9 А к началу Курской битвы – 335 000 человек[361], но с ней трудно работать. Она не даёт представления ни о численности отдельных дивизий, ни о боевом составе её ударных соединений, поэтому невозможно понять степень недокомплекта как всей армии, так и её отдельных соединений. Таким образом, эта цифра не помогает ответить на вопросы: какие же силы были непосредственно задействованы Моделем как в целом при ударе на Курск, так и на отдельных направлениях в ходе прорыва тактической полосы Центрального фронта.

Основная причина появления разных цифр всё та же – неполная база архивных источников. Обратимся к донесениям штаба 9 А командованию ГА «Центр» и Сухопутных сил Германии (ОКХ), обнаруженным в Национальном архиве США. Итак, на 1 июля 1943 г. армия Моделя располагала пятью корпусами – двумя армейскими (20 и 23 ак) и тремя танковыми (41, 46, 47). Они объединяли в своём составе 18 дивизий[362]: 14 пехотных и штурмовых (6, 7, 31, 45, 72, 86, 102, 137, 216, 251, 258, 292, 383 пд и 78 шд) и 4 танковых (2, 9, 18, 20 тд). Кроме того, в качестве общевойскового резерва 46-й танковый корпус (тк) получил «группу Мантойфеля» (9, 10, 11-й егерские батальоны), а 23-й армейский – 87-й пехотный полк 36-й пехотной дивизии (пд), 8-й и 13-й егерские батальоны. В результате общая численность 9 А составила 331 131 человек[363], в том числе: 9316 офицеров, 2638 служащих (вольноопределяющихся в офицерском звании), 59 296 унтер-офицеров и 259 881 рядовой. В эту цифру не включены 3421 офицер, служащий и рядовой, находившиеся в санитарных частях на 1 июля 1943 г., а также личный состав 18-го тяжёлого минометного полка и 312-й роты радиоуправляемых саперных машин, штабы которых вовремя не представили донесение. Поэтому на основе архивных источников их численность пока установить не удалось.

Кроме того, для усиления ударной группировки Моделя в случае успешного развития наступления командующий ГА «Центр» фельдмаршал Г. фон Клюге сформировал резерв в составе одной моторизованной дивизии (10 мд, без танков) и «группы Эзебека»[364] (4 и 12 тд), хотя к началу Курской битвы эти силы подчинялись напрямую фельдмаршалу и считались его личным резервом. На 4 июля 1943 г. во всех дивизиях, предназначенных для «Цитадели» (кроме 12 тд[365]), и в двух резервах (23 ак и «группе Мантойфеля»[366]) находилось всего 191 755 человек (дивизии – 189 786, резерв – 8312).

Таким образом, согласно штатному расписанию на 1 июля 1943 г. 9 А имела общий некомплект 48 233 человека, в том числе 42 658 – в дивизиях и 5575 – в частях корпусного и армейского подчинения[367]. В эти цифры вошли следующие категории военнослужащих: рядовые для строевых частей и соединений – 23 606 (21 583 – для дивизий, 2023 – для армейских и корпусных частей), рядовые общего резерва для запасных полевых батальонов дивизий – 3007, хиви[368] – 15 198 (12 564 и 2634) и немецкие солдаты на должности хиви – 6422 (5504 и 2634).

Для армии, готовившейся к генеральному наступлению, такой некомплект являлся существенной проблемой. Судя по трофейным источникам, и Модель, и Клюге, и ОКХ это понимали. Но из-за общего дефицита живой силы в Германии до начала операции решить её так и не удавалось. Хотя надо признать: для этого сделано было немало. Непосредственно перед «Цитаделью» недокомплект рядового состава предполагалось снизить примерно на треть. 30 июня ОКХ сообщило начальнику штаба армии полковнику Х. фон Эльверфельдту, что для 9 А занаряжено 9 маршевых батальонов (5,5 – для пехотных дивизий и 3,5 – для танковых) общей численностью от 5 до 7 тысяч человек. Их прибытие в Орёл планируется до дня «Х» (5 июля 1943 г.). Поэтому уже в ночь на 1 июля в войска ушло распоряжение о распределении этого личного состава. Согласно этому документу, непосредственно на передовую должны были направить меньше половины новобранцев: «В скором времени ожидается прибытие пополнения. Его следует использовать для пополнения нехватки личного состава в первой линии в: 137 пд – 450 человек, 251 пд – 450, 6 пд – 600, 10 тд – 300, 258 пд – 300, 292 пд – 300, а также для направления в унтер-офицерские школы в качестве дивизионного резерва. В частности, 1,5 маршевых батальона должны пройти обучение в технической школе. Часть составить основу учебного батальона в Локте и резерва группы «Вайс» с непосредственным подчинением 20 ак. Один маршевый батальон направить в техническую школу в Брянске для обучения в танко-гренадёрском учебном батальоне. За обучение двух оставшихся маршевых батальонов (танко-гренадёрских) возложить ответственность на «штаб Брайтенбуха»[369]. Оба батальона разместить в районе Кром»[370].

Однако уже через двое суток поступило новое сообщение о том, что пополнение прибудет между 5 и 9 июля, а в войска оно начнет подходить лишь к исходу 9 июля, т. е. после того, как основные боевые действия в полосе армии (в рамках «Цитадели») завершатся. В частности, 216 пд 23 ак, которая понесёт существенные потери в ходе наступления, 9 июля получит маршевый батальон № 124 общей численностью 963 человека[371].

Существовали серьезные проблемы и с качеством призывного контингента. Высокие потери заставили командование вермахта снизить планку требований к новобранцам. В это время даже в полевые войска СС уже поступали не отобранные из чистокровных арийцев или близких к ним народов (согласно расовой теории) добровольцы, а все подходящие по здоровью мужчины из оккупированных стран, в том числе не отнесенных к «нордической расе»: поляков, чехов, словенцев и т. д. В то же время крупные провалы на фронте серьезно поколебали веру в победу рейха, в оккупированных странах росли антивоенные настроения, их население стремилось любым путём избежать участия в мировой бойне. Поэтому в вермахте, относительно прежних лет, возросло число дезертиров и перебежчиков, а это первый показатель падения духа войск и потери ими внутреннего стержня.

В документах германской армии дезертирство фиксировалось на протяжении всей войны, но в различные периоды его масштаб был разным: до начала 1943 г. его размах можно оценить как не существенный. Это объяснялось, во-первых, мощной пропагандой, во-вторых, пониманием самими военнослужащими той степени злодеяний, которые они творят в СССР, и то, что за это им по формальным и человеческим законам полагается, и, в-третьих, не столь значительным числом рекрутов из оккупированных стран в составе действующей армии на советско-германском фронте. После Сталинграда ситуация изменилась. Резко обозначилась неуверенность солдат и даже младших офицеров в возможность победы в войне и, как следствие, возраставшее стремление спасти свою жизнь. Вместе с тем в больших масштабах в вермахт поступало пополнение из «фольксдойче»[372], славян и даже русских, а также призывников из таких, даже по оценкам немецких офицеров, традиционно неустойчивых земель, как Эльзаса и Лотарингии. Причем контингентом, призванным с захваченных стран, как правило, пополнялись пехотные дивизии. Перед началом Курской битвы в некоторых из них, например в 168 пд ГА «Юг», иностранцы составляли до 40 % от общей численности[373].

В некоторых зарубежных изданиях можно встретить утверждение, что к началу «Цитадели» пораженческие настроения в обеих немецких группах армий под Курском были изжиты. «Период распутицы, сокращение линии фронта и следовавшие затем периоды затишья были для немецких дивизий очень кстати, – пишет К. фон Типпельскирх, – «Сталинградский шок» и раньше ощущавшийся лишь в войсках наиболее сильно пораженного им южного участка фронта, был в конце концов преодолен и там»[374].

Вероятно, бывшему генералу вермахта очень хотелось выдать желаемое за действительное, вот и появился в его работе этот далекий от реальности пассаж о якобы локальных случаях упаднических настроений зимой и в начале весны 1943 г. Документальные источники обоих сторон рисуют иную картину во всех соединениях германской армии на Востоке. В этой связи показательным является приказ ГА «Юг» от 13 апреля 1943 г., в котором от командования армий требовалось: «В дивизиях, прибывших с запада, необходимо внимательно следить за потерями. В случае, если в результате первых боестолкновений их численность сократится до 80 человек в роте, возникнет угроза утраты их боеспособности, т. к. их моральное состояние делает их чувствительными к потерям»[375]. Интересная деталь: об этом документе штаб 4 ТА вспомнил за несколько суток до Курской битвы и потребовал от командования уже дивизий его строгого выполнения. Трудно представить, чтобы приказ касался, например, корпуса СС, он ведь тоже прибыл с запада, хотя настрой на победу его личного состава был неизмеримо выше, чем в соединениях вермахта. Но ясно одно: даже перед «Цитаделью» боевой дух солдат повсюду начал падать, и немецкое командование искало любые средства, чтобы остановить этот процесс.

Если проследить эволюцию морально-политического состояния германских войск, например, находившихся перед Центральным фронтом с марта до конца июня, то, по советским разведданным, действительно прослеживается тенденция укрепления дисциплины и боевого духа войск. Однако утверждать, что к началу Курской битвы пораженчество было изжито – явное преувеличение. Из справки разведотдела штаба 13 А о состоянии войск противника перед её фронтом на 28 июня 1943 г.: «Настроение большинства немецких солдат довольно подавлено, чувствуется усталость от затяжной войны. Поражение немецких войск, понесенное зимой 1942/43 г., подорвало у солдат веру в возможность победы Германии. Особенно такие настроения распространены среди солдат, призванных из резерва (старшего возраста), и солдат не немецкой национальности. Та часть солдат, которая ещё продолжает верить в победу, все свои надежды возлагает на летнее наступление 1943 г. Но у этих солдат нет полной уверенности в благоприятном исходе войны для немцев. Так, например, по показаниям солдата 59 мп 20 тд Дерингера, среди солдат идут разговоры: «Если летнее наступление 1943 г. сорвется, то зимой немцам придётся отступать до Польши, и война будет проиграна».

Затянувшееся затишье на фронтах в СССР действует на солдат угнетающе. Они говорят: «Лучше двигаться на запад, чем стоять на месте». (Из показаний солдата 78 шд Юрковича Франца.) Среди последних пополнений в 9 А противника вливается большое количество солдат не немецкой национальности или немцев с территории, не входившей ранее в состав Германии (словенов, люксембуржцев, эльзасцев), которые в большинстве своём настроены пораженчески и не хотят воевать за немцев. Перебежчик из 215 штурмового полка 78 штурмовой дивизии Кугель Франц заявил: «Я не солдат, а люксембуржец». Поэтому он говорит, что не желает воевать за Германию. Эти пораженческие настроения часто исходят из тыла, в письмах от родных. Большое воздействие на ухудшение морально-политического состояния немецких солдат продолжают оказывать бомбардировки англичанами западных областей Германии»[376].

О снижении боевого духа свидетельствуют и трофейные источники. В них отмечается опасная для вермахта тенденция увеличения случаев добровольного перехода на сторону Красной армии военнослужащих-немцев. Например, 17 июня 1943 г. оперативное управление штаба 9 А донесло в группу армий, что в 78 шд произошло чрезвычайное происшествие: к русским перебежало 6 немцев, из которых 4 «фольксдойче». Подобного рода происшествия были и раньше, и рассматривались они как серьёзные. Руководству разведки армии было поручено тщательно расследовать его причины, а тыловики получили распоряжение задержать запланированную отправку на фронт около 150 призывников «фольксдойче». Кроме того, штаб Эльверфельдта потребовал более тщательно изучать прибывающее пополнение в учебных частях[377]. Свидетельством тому, что эта тенденция шла по нарастающей, явится переход на сторону Красной армии, уже в ходе операции «Цитадель», ряда военнослужащих 9 А, среди которых будет и исполняющий обязанности командира 2-го батальона 11-го моторизованного полка 9 тд обер-лейтенант Г. Франкенфельд[378], по национальности немец. Представить такое, например, в 1942 г. – крайне трудно.

И тем не менее следует отдать должное нашему противнику: немецкая военная машина в это время, хотя и с возрастающим напряжением, но работала все ещё исправно. Поэтому советская армейская разведка справедливо указывала на то, что «в целом политико-моральное состояние частей противника, действующих против 13 А, остается удовлетворительным»[379].

А теперь рассмотрим численность ударной группировки Моделя, т. е. войск, выделенных непосредственно для реализации «Цитадели». В операции планировалось использовать все соединения армии, кроме 20 ак и 102 пд из 46 тк, которые тем не менее должны были поддерживать наступающих соседей своими огневыми средствами с места. Следовательно, в боевой клин вошли 18 дивизий: 13 армейских (4 танковых (2, 9, 18 и 20), 9 пехотных и штурмовых (6, 7, 31, 86, 216, 258, 292, 383 и 78), 3 – из резерва ГА «Центр» (10 мд без танков), а также 2 – из «группы Эзебека» (4 и 12 тд). Списочный и боевой состав этих соединений на 4 июля 1943 г. приведен в таблице № 1.

Кстати, в своих мемуарах Э. фон Манштейн отмечает, что ГА «Центр» для наступления выделила якобы не одну, а две моторизованные дивизии[380]. Российский исследователь полковник А.В. Лобанов называет даже её номер – 20 и добавляет, что она вместе с 8 тд находилась в резерве Клюге[381]. Возможно, фельдмаршал имел в виду 36 пд. Она действительно была моторизованной, но задолго до начала Курской битвы. Уже с середины 1942 г. это соединение комплектовалось как обычное пехотное, хотя и именовалось моторизованным, а к началу июня 1943 г., вероятно, его переименовали, т. к. в трофейных документах 9 А за июль оно уже проходит, так же как и его полки, пехотным. Что же касается 20 мд, то в архивных источниках за период «Цитадели» такое соединение в Орловской дуге не упоминается.

Как видно из приведённых данных, Модель сформировал костяк ударного клина по-иному, чем его сосед Манштейн, принципу. Основу его группировки составляли не танковые, как в ГА «Юг», а пехотные дивизии[382], в которых числилось 118 583 военнослужащих (с учетом пяти егерских батальонов их боевой состав[383] насчитывал 39 212 человек), т. е. 35,8 % от общей численности армии, или 61,8 % от личного состава, привлекавшегося для «Цитадели» (без учета 12 тд). Средняя численность одной пехотной дивизии оставалась низкой и составляла 11 853 человека, при боевом составе 3578 и средней численности одного пехотного батальона 392 военнослужащих. Из всех дивизий по численности заметно выделялась только 78-я штурмовая, которая была самой многочисленной в армии. На 4 июля 1943 г. она располагала 15 961 военнослужащим, при боевом составе 4545 и средней численности одного батальона (из шести) – 660 человек. А самой слабой являлась 216 пд, в ней числилось 10 059 солдат и офицеров, при боевом составе 2802 и средней численности пехотного батальона (из шести) 354.

Тем не менее даже при не полностью укомплектованном штате средняя пехотная дивизия 9 А по общей численности превосходила однотипное соединение Центрального фронта (стрелковую дивизию) примерно на 4000 человек. Однако если учесть, что именно пехотные дивизии должны были решить главную задачу первого, наиболее важного, этапа «Цитадели» – пробить советскую глубоко эшелонированную оборону, то эти цифры не выглядят значительными, и становится понятным, почему Модель на протяжении всей подготовки к наступлению настойчиво ставил и перед Клюге, и перед ОКХ два основных вопроса: усиления армии тяжелой бронетехникой прорыва и живой силой для пехотных соединений. Кроме того, пехотные дивизии располагали и довольно скромными артсредствами. К 27 июня все пять корпусов 9 А имели 1189 орудий, в том числе 620 лёгких, 477 тяжёлых и 92 зенитки[384]. Их основная масса находилась в четырех ударных соединениях. В 20 ак числилось всего лишь 161 пушка и гаубица (120/41), или в среднем 40 стволов на дивизию[385]. Это был самый низкий показатель по армии. Для сравнения: например, не самая сильная дивизия первого эшелона 13 А Центрального фронта – 8-я стрелковая, располагала только штатными 294 артединицами (140 орудий, 125 ствольных миномётов и 22 реактивных установки М-8), а со средствами усиления – 407 (соответственно 202, 169 и 22)[386].

В танковых дивизиях (кроме 12 тд) находилось всего 64 870 человек, т. е. 19,6 % от наличных сил армии или более 33,8 % личного состава её ударной группировки и резерва Клюге для 9 А. Подвижные соединения (кроме 12 тд) были более многочисленны, чем пехотные (за исключением 78 шд), они насчитывали в среднем 12 974 солдата и офицера при среднем боевом составе 3506. Наиболее сильной являлась 2 тд, в которой по списку числилось 14 234 человека (в боевом составе 3571), а самой слабой – 18 тд, имевшая в строю 12 028 человек (3479). Для проведения крупной наступательной операции это были приемлемые показатели, хотя, например, танковые дивизии ГА «Юг» имели большую численность.

Ситуация с анализом численности танков и штурмовых орудий в частях и соединениях 9 А перед Курской битвой очень похожа на то, как освещена проблема её укомплектованности живой силой. В советской историографии приводилась лишь общая цифра бронетехники, которая была собрана в двух группах армий для операции «Цитадель», – 2700 единиц[387], без детализации по армиям и тем более по дивизиям. Откуда эти данные почерпнуты, непонятно, так как авторы сносок не давали. Цифра бронетехники в армии Моделя перед началом наступления российскими учеными впервые была опубликована в 1998 г. В упомянутом выше многотомном труде сотрудники Института военной истории указывают, что 9 А располагала 746 танками, из них 45 «тигров» и 280 штурмовых орудий[388]. Но и у этих данных отсутствует ссылка на источники, что, безусловно, снижает степень доверия к ним. В последующие годы в публикациях отечественных авторов новых данных не приводилось. За рубежом к этой проблематике также проявляется интерес, только за последние 20 лет к ней обращались Т. Енц, Н. Цетерлинг и А. Франксон, Д. Гланц и Д. Хауз. Но и там единого мнения пока нет, а большинство авторов тоже приводят цифры без указания источников. Причём при самом беглом сравнении их данных с архивными материалами выявляется существенное разночтение. Например, непонятно почему американские исследователи Д. Гланц и Д. Хауз утверждают, что каждый дивизион штурмовых орудий 9 А, кроме 909-го, который авторы, кстати, вообще не учитывают в составе 9 А, располагал 36 штурмовыми орудиями[389]. Хотя в то время по штату они должны были иметь 31 единицу. О том, что это требование в войсках в основном выполнялось, свидетельствуют и трофейные источники из Национального архива США[390]. Исключение составлял лишь 185 дивизион, в котором на 1 июля 1943 г. числилось 32 САУ. Такая же «разноголосица» наблюдается и с цифрами по танкам. Опираясь главным образом на архивные материалы 9 А, ранее не вводившиеся в научный оборот, а также на работу Н. Цетерлинга и А. Франксона[391], которая, на мой взгляд, самая достоверная в настоящее время, мне удалось определить численность всех частей и соединений ГА «Центр», выделенных для «Цитадели». Собранные данные приведены в таблице № 2.

По состоянию на 1 июля 1943 г. в четырех корпусах Моделя числилось в общей сложности 783 бронеединицы, из них 420 танка (в том числе 31 «тигр») и 363 штурмовых орудия (вместе с САУ ПТО «Фердинанд»). Кроме того, в «группе Эзебека» находилось 164 танка. Таким образом, для проведения операции ГА «Центр» на 1 июля 1943 г. располагала 947 боевыми машинами (584 танка, 363 штурмовых орудия и «Фердинанда»).

Танки 9 А в основном были сосредоточены в четырех дивизиях – 513 единиц, 505 оттб – 46 и 656-м противотанковом полку – 25. Средняя численность дивизии составляла 87 боевых машин, или 81 % от штата[392]. Самой мощной была 2 тд, располагавшая 118 боевыми машинами, в том числе 6 командирских и 12 легких, устаревших Pz.II, которые в открытом бою использовать было нельзя. Наиболее малочисленной являлась 18 тд, в которой находилось 69 боевых машин, из них 5 командирских.

И тем не менее считаю нужным оговориться, что и эти цифры могут быть в дальнейшем уточнены. В ходе работы с архивными материалами выяснились два аспекта, которые с большой вероятностью будут способствовать этому. Во-первых, из-за острого дефицита бронетехники шло её перераспределение как между частями и соединениями внутри ударной группировки Моделя, так и между его армией и «группой Эзебека», которая подчинялась Клюге. Причём не во всех боевых донесениях каждое решение о передаче техники фиксировалось. Например, после того как штаб ГА «Центр» 21 июня уведомил полковника Х. фон Эльверфельдта о том, что обещанных «пантер» армия не получит, её командующий попытался хотя бы полумерами сгладить остроту ситуации с бронетехникой в первом эшелоне. 27 июня он распорядился, «чтобы сверхштатные Pz.III с пушкой Л60 (д[393]) были вновь возвращены в 505 оттб»[394]. Однако эту информацию удалось обнаружить лишь в журнале боевых действий, в боевых же донесениях об этом распоряжении Моделя не упоминается. Практически половина боевых машин 12 тд «группы Эзебека» была передана соединениям 9 А. Из 88 танков, которые числились в ней на 1 июля: 12Т-3 (к) находились в 656-м противотанковом полку, 8Т-4 (д) и 1 Pz. III (к) – в 258 пд, 1 Pz.III (к) – в 102 пд, 7 Pz.III (д) и 1 Pz. III (к) – в 505 оттб, 1 Pz.IV(к) – в учебном подразделении в Брянске, 4 Pz.IV (д) – в краткосрочном ремонте[395], а 3 Pz.I – в краткосрочном ремонте. Причем перед Курской битвой об этом мы находим упоминание лишь в одном донесении дивизии на 19.15 1 июля 1943 г. Поэтому не исключено, что в дальнейшем могут выявиться подобные рокировки в других дивизиях, неизвестные сегодня. Во-вторых, часть бронетехники поступала в армию буквально за несколько суток до начала боёв и фиксировалась различными ведомствами. Поэтому, учитывая значительное количество документации и по 9 А, и ГА «Центр», нельзя с уверенностью утверждать, что, например, за сутки-двое перед наступлением в ту или иную дивизию не поступили новые боевые машины, которые сегодня нами не обнаружены. Кроме того, за четверо суток из ремонтных в боевые подразделения могло поступить какое-то число танков, которые не указывались в боевых донесениях. В результате общая цифра хотя и несущественно, но может возрасти.

Впрочем, это предположение в большей мере всё-таки относится к соседу Моделя, группе Манштейна. Здесь значительный объём бронетехники поступал вплоть до начала боевых действий. Так, например, если судить по графику подхода техники в 4 ТА, который её штаб направил в ГА «Юг»[396] 1 июля 1943 г., то на этот момент из двух батальонов «пантер» прибыл лишь один 51-й (104 Pz.V), а 52-й (100 Pz.V) всё ещё находился в пути и должен был подойти примерно 3 июля. О времени его прибытия обнаружить документов пока не удалось, известно лишь, что в донесении 48 тк на 19.15 2 июля он ещё не числился в его составе[397]. Если учесть, что время превышения графика поступления рот 51 ттб (на станции Богодухов, Новая Бавария, Одноробовка) колебалось от 07 до 15 часов, то с большой долей уверенности можно утверждать, что батальон мог прийти накануне Курской битвы.

Что касается бронетехники, которая могла быть передана 9 А уже непосредственно в период наступления с 5 по 11 июля 1943 г. как отдельными партиями, так и в составе дивизий, то, судя по обнаруженным документам, её оказалось крайне мало. Единственным существенным пополнением стал подход 8 июля уже упомянутых 14 «тигров» 3-й роты 505 отб. Была еще одна относительно крупная партия бронетехники, о которой армия получила сообщение 8 июля. Она состояла из: 24 150-мм САУ «Бизон» (slG 33) для 2 и 4 тд, 10 штурмовых танков Stu Pz.IV «Бруммбэр» для 216-го дивизиона, 2 командирских танка для 2 тд, 12 САУ «Шмель» для 12 и 18 тд, а также 6 легких бронетранспортеров с орудиями для 18 тд[398]. Однако прибытие её ожидалось только 9—10 июля, а в войска – на сутки-двое позже, поэтому вся эта техника принять участие непосредственно в наступлении не смогла, а значит, и учитывать её при оценке состояния армии в ходе «Цитадели» не следует.

Помимо танков, в ходе наступления 9 А значительная роль отводилась штурмовым орудиям. Как свидетельствуют данные из таблицы № 1, они составляли чуть больше 38 % от общей цифры бронетехники ударного клина.

При планировании боевого построения ударного клина Модель большую часть бронетехники, 689 единиц (420 танков и 269 САУ), сконцентрировал в два корпуса – 47-й и 41-й, которые должны были действовать на главном (ольховатском) и вспомогательном (поныревском) направлениях. Причём танки были переданы в 47 тк – 326 единиц, а штурмовые орудия и «Фердинанды» в 41 тк – 207. Фланговые корпуса – 46-й танковый и 23-й армейский – получили сущие крохи: три дивизиона штурмовых орудий общей численностью 91 САУ. Для прорыва главной полосы обороны войск Рокоссовского (первой из трех) и отражения возможных танковых атак в качестве бронированного тарана в ударных соединениях Моделя – 47 и 41 тк – планировалось использовать два сильных войсковых формирования, укомплектованных новыми образцами техники: 656-й противотанковый полк под командованием подполковника Э. фон Юнгенфельда (41 тк) и 21-ю отдельную танковую бригаду полковника А. Бурмейстера, которая проходила по документам как «танковая бригада Бурмейстера». Полк состоял из 216-го дивизиона штурмовых танков майора Б. Каля, 653-го дивизиона противотанковых самоходных орудий майора Х. Штейнваха, 654-го дивизиона противотанковых самоходных орудий капитана К.-Х. Ноака и отдельной роты танков командования полка. Первый дивизион имел на вооружении 45 150-мм штурмовых самоходных орудий Stu Pz.IV «Бруммбэр», остальные два – по 45 САУ «Фердинанд», а отдельная рота – танки Pz.III с 50-мм и 75-мм орудиями. Кроме того, в качестве усиления (для прикрытия рот дистанционно управляемых саперных подрывных машин) полк получил 10 штурмовых орудий.

Единственной бронетанковой частью 21 отбр был 505-й отдельный тяжёлый танковый батальон (оттб) майора Б. Сованта, который должен был иметь по штату 45 Pz.VI. До начала боёв «тигры» прибывали частями и ими меняли (танк на танк) Pz.III, которые временно находились в батальоне. Но к началу наступления в батальоне численность тяжёлых машин до штата довести не удалось. В отечественной историографии Курской битвы, несмотря на значительное число публикаций, по вопросу использования и комплектования 505 оттб ясности нет. Главная причина этого – игнорирование авторами архивных материалов и использование большинством из них лишь открытых зарубежных источников, причём часто с ошибками. В отдельных работах встречаются откровенные противоречия, из-за которых даже трудно разобраться в том, какую же мысль автор хотел донести. Например, в книге М. Барятинского «Тигры» в бою» на странице 143 читаем: «Первоначально батальон укомплектовывался по старому штату и к 20 апреля 1943 г. насчитывал 20 «тигров» и 25 Pz.III. К 6 мая несколькими эшелонами 505-й батальон был передислоцирован на Восточный фронт, в группу армий «Центр». 10 июня 1943 г. танки Pz.III были из батальона изъяты, вместо них прибыли ещё 14 «тигров», и батальон достиг штатной численности в 45 единиц тяжёлых танков»[399]. А уже на странице 146 указано совсем иное: «К 5 июля 1943 г. в 505 оттб насчитывалось только 31 танк «тигр». Дело в том, что 3-я рота этого батальона прибыла в район боевых действий только 8 июля»[400]. Непонятно почему, если к 20 «тиграм» подошли ещё 14 машин, их стало не 34, а полный штат – 45 единиц. При этом, по утверждению автора, до 5 июля в батальоне числилось только 31? По мнению другого исследователя, М. Коломийца, перед Курской битвой 505 оттб «имел положенное по штату количество «тигров» – 45 машин, при этом к утру 5 июля все были исправны»[401].

Каково же действительно было число «тигров» в батальоне Сованта в момент вступления в бой? В трофейных источниках отмечено, что до начала «Цитадели» все запланированные Pz.VI в 9 А не прибыли. Между 10 и 15 июня была получена последняя перед её началом партия этих машин, но не 14 единиц, а 11. Ими заменили все Pz.III, имевшиеся в этот момент в батальоне, но затем, как отмечалось выше, по личному распоряжению Моделя все «тройки» вновь вернули Саванту, так как поступление остальных «тигров» задерживалось. Поэтому утром 5 июля 505 оттб перешёл в атаку, имея в своём составе два типа боевых машин: 31 Pz.VI и 15 Pz.III. Остальные «тигры» (третья рота) прибудут только на четвертый день операции.

Немецкое командование учло значительную глубину и высокую плотность минных полей в советской обороне, которые были прикрыты мощной артгруппировкой, особенно на главной полосе. Поэтому, чтобы снизить потери тяжёлой бронетехники на первом этапе наступления, полку Юнгенфельда и бригаде Бурмейстера были приданы три роты дистанционно управляемых саперных подрывных машин в составе 72 Sdkfz 301 «Голиаф», в частности 505 оттб[402] получил 312-ю роту, а 656 тп – 313-ю и 314-ю.

Как уже упоминалось выше, кроме четырех танковых дивизий, 21 отбр и 656-го полка в ударный клин армии были включены подразделения штурмовых орудий. К 5 июля Модель располагал семью отдельными дивизионами, которые имели в общей сложности 218 StuG/StuH. Все дивизионы предполагалось использовать в составе дивизий первого эшелона. Это значительно больше, чем в войсках ГА «Юг», нацеленных на Курск. У Гота и Кемпфа их насчитывалось всего три дивизиона и одна отдельная рота, в состав которых входили 106 StuG/ StuH, или 10,4 % от бронетанкового парка, выделенного для «Цитадели». Из-за слабой бронезащиты и малочисленности они могли играть лишь ограниченную роль. Поэтому их предполагалось использовать главным образом в качестве средства усиления пехотных дивизий для прорыва на узких участках или как мобильный противотанковый резерв командиров соединений. Хотя не исключалась поддержка дивизионами и бронетанковых частей в ходе массированных танковых атак.

Если сравнивать основные показатели состояния дивизий Моделя и Манштейна, нацеленных на Курск, то 9 А заметно проигрывала соседям. Для примера возьмём такой важный аспект, как численность живой силы. 4 ТА и АГ «Кемпф», включенные в боевой клин ГА «Юг», (также развернутые на главном и вспомогательном направлениях), получили пять корпусов – три танковых (3, 48 и 2 тк СС) и два армейских (52 ак и ак «Раус»), состоявших из 17 дивизий: 8 пехотных (57, 106, 167, 168, 198, 255, 320, 320) и 9 танковых и моторизованных[403] (3, 6, 7, 11, 19, «Великая Германия», «Лейбштандарт Адольф Гитлер», «Рейх», «Мёртвая голова»), в которых числился 297 831 военнослужащий, что на 106 076 больше, чем у Моделя. Естественно, это существенно повышало уровень укомплектованности личным составом соединений Манштейна. В среднем в пехотной и танковой (моторизованной по штату танковой) дивизиях Гота и Кемпфа стояли на довольствии соответственно 16 357 и 18 552 человека, что превосходило однотипные соединения 9 А на 4999 и 2195 человек соответственно. А средняя боевая численность пехотной дивизии ударного клина Манштейна превышала такой же показатель в армии Моделя почти в два раза и составляла примерно 6344[404].

Главными причинами столь существенной разницы в укомплектованности дивизий были две: во-первых, общий дефицит живой силы и техники в Германии, во-вторых, разный уровень задач, стоявших перед группами армий. Наступление планировалось проводить на относительно узких участках, которые в общей сложности составляли менее 14 % от всего советско-германского фронта. ГА «Юг» являлась основной, т. к. перед ней ставились более сложные задачи. До намеченного рубежа встречи в районе Курска войскам Моделя предстояло пройти примерно 75 км, а Манштейна – почти в два раза больше – 125. И каждый раз, когда возникал очередной виток напряженности, связанный с появлением данных о существенном росте обороны советских войск на Курской дуге, и Гитлер, и ОКХ в первую очередь усиливали южную группировку, а не северную. Наглядным свидетельством этого может служить изменение во второй половине июня: решение о передаче обещанных 9 А 200 «пантер» в состав армии Гота. Поэтому ГА «Юг» из-за того, что ей были выделены значительные силы для проведения контрудара в районе Харькова, уже в конце марта обладала значительно большим потенциалом, чем её сосед. А получив в период подготовки «Цитадели» дополнительные силы, к 5 июля почти удвоила свою мощь. У Моделя такой возможности нарастить силы не было.

Кроме того, анализ трофейных источников свидетельствует, что на уровень укомплектованности 9 А заметное влияние оказывали и субъективные факторы. В апреле практически месяц был упущен из-за непонятного и явно безосновательного игнорирования нужд армии руководством штаба ОКХ, лишь письмо Моделя на имя Гитлера сразу сдвинуло проблему с места[405]. Ещё одним наглядным примером может служить затянувшаяся переброска последней партии пополнения – 9 маршевых батальонов, которая была отправлена к Моделю ещё до 28 июня, а из-за проволочек прибыла на место лишь в конце «Цитадели». Ведь проблема с пополнением была основной, и о ней знали все ключевые фигуры вермахта ещё весной, но никто, кроме штаба Эльверфельдта, и пальцем не шевельнул, чтобы ускорить его прибытие хотя бы к началу боёв.

Были и другие факторы: отсутствие рабочих отношений между Клюге и Моделем, плохое состояние основных магистралей в Орловской дуге, удары партизан по железным дорогам, многочисленные боестолкновения в течение мая – июня с ударными группами Центрального фронта, после которых дивизии понесли существенные потери и армия была вынуждена пополнять их целыми маршевыми батальонами (например, 258 и 7 пд)[406], а также нерасторопность тыловиков. В документах штаба армии встречаются просто вопиющие факты наплевательского отношения всех ответственных структур снабжения и комплектования к нуждам армии, готовившейся к генеральному наступлению. Например, в первых числах июля её войска сидели на «голодном пайке»: не было снарядов для полевой артиллерии и противотанковых орудий. Об этом Модель и его штаб с начала июня доносили во все инстанции, включая и Берлин. В ходе последней встречи перед «Цитаделью» Модель лично просил у Гитлера помощи хотя бы противотанковыми снарядами. Но он не был услышан. Уже в ходе боёв генерал-полковник напомнит о своей просьбе начальнику штаба ОКХ генералу К. Цейтцлеру, однако до завершения операции их так и не получит!

Нельзя не коснуться и такой на первый взгляд «не военной» причины снижения численности соединений 9 А, как заболевания с госпитализацией. В отечественной историографии минувшей войны данной проблеме, к сожалению, не уделено должного внимания. Хотя она оказывала прямое влияние в том числе и на ход боевых действий. В исторической литературе нередко можно встретить утверждение, основанное на воспоминаниях некоторых фронтовиков: «Солдаты в окопах не болели, их организм быстро адаптировался к экстремальным условиям». Это правда, но не вся. Архивные документы свидетельствуют об ином положении дел, вот лишь один пример. С 1 по 30 июня 1943 г. общая убыль личного состава в 6 пд армии Моделя составила 288 солдат и офицеров (или 2,5 % от её общей численности), в том числе 216 выбыли по причине заболевания. Почти все госпитализированные, 215 солдат и унтер-офицеров, из боевых частей, что составило 6,8 % боевого состава дивизии при средней численности пехотного батальона 407 человек. На первый взгляд цифра небольшая, но если учесть, что в это время соединение не вело боёв, то её значение, безусловно, вырастет, т. к. она наглядно свидетельствует, что в тыловом районе (практически на отдыхе) лишь одна дивизия лишилась 53 % состава пехотного батальона. А ведь таких дивизий в 9 А было 21. Теперь проведем простую арифметическую операцию: 21 × 215, в результате получится 4536, т. е. цифра, сравнимая с численностью боевого состава 78 шд, самого сильного пехотного соединения Моделя. Естественно, не во всех дивизиях процент заболевших в это время оказался таким высоким, хотя в некоторых был и больше. Например, в 4 тд из-за вспыхнувшей эпидемии тифа в апреле 1943 г. число госпитализированных заметно увеличилось. В этот момент шло сосредоточение (первое) армии для нанесения удара на Курск, а дивизия вынуждена была больше чем на неделю приостановить переброску войск в район исходных позиций. Не трудно представить, как бы развивались события, если бы «Цитадель» началась, как и планировалось, 28 апреля или 3 мая.

Не менее остро эти проблемы стояли и перед советским командованием. Вот лишь один пример. Согласно отчету штаба тыла Воронежского фронта, по неполным данным, только за две недели, с 5 по 18 июля 1943 г., оборонительных боёв во фронтовые медучреждения был госпитализирован 7871 человек по причине заболеваний, не связанных с поражением на поле боя[407]. Это полнокровная стрелковая дивизия. Причем эпидемии инфекционных заболеваний в это время не фиксировалось. А весной 1943 г. во всех войсках в районе Курской дуги ситуация была ещё более сложной. Так, в ряде дивизий первой линии Воронежского фронта из-за отсутствия необходимых жиров в рационе красноармейцы были поражены куриной слепотой. После заката бойцы начинали плохо видеть даже вблизи. В результате в соединениях, где было много уроженцев Средней Азии, сложилась напряжённая обстановка[408]. Их командование было вынуждено направлять в разведпоиски, в боевое охранение, в ночное дежурство у пулемётов только русских, украинцев и белорусов, которые оказались не столь подвержены воздействию этого заболевания. Ежедневные наряды и ночные дежурства людей выматывали, качество службы падало. В условиях передовой вопрос стоял крайне остро, поэтому для его решения было привлечено два управления фронта – санитарное и тыла.

Существенной угрозой для наших войск стал тиф. Из-за широкого распространения этого инфекционного заболевания на недавно освобожденной территории, сначала решением Военного совета Центрального фронта от 30 марта 1943 г., полосу обязательного отселения мирного населения следовало уменьшить с 25 км до 3 км от переднего края, а 30 апреля К.К. Рокоссовский был вынужден по тем же причинам просить лично И.В. Сталина уменьшить прифронтовую зону для своих войск с 25 км хотя бы до 15 км, что и было сделано. Сыпной тиф в марте—апреле свирепствовал повсюду, и с ним велась напряженная борьба. Распространению заболевания способствовало плохое санитарное состояние местности, мирного населения и крайняя измотанность людей. «Хожу по деревням, где стоят наши подразделения, – писала в дневнике военврач санбата 140 сд этого фронта Л.М. Жданова (Гаркавенко). – Иду из дома в дом, заставляю мыться, прожаривать бельё в печках. Много больных среди гражданского населения. Сыпняком переболел весь медсанбат во главе с Белобородовым (командир. – В.З.). Немцы оставили очаги сыпного тифа в каждой деревне, в каждом доме. В подразделениях есть единичные случаи, но, думаю, вспыхнуть эпидемии в дивизии не дадим»[409].

Ещё одна проблема – случаи суицида. В ходе подготовки к контрудару 10 и 11 июля 1943 г. в частях 5 гв. А под Прохоровкой наблюдалась волна самоубийств среди младших офицеров, которые только прибыли из резерва и ещё в боях не участвовали: командиров взводов, рот, миномётных батарей. Нервные заболевания во всех действующих армиях были явлением постоянным и в зависимости от напряжения боёв росли. Так, например, в начале боевых действий английских войск в Тунисе (в период Второй мировой войны) количество нервных заболеваний было всего 2 % от всех потерь. Однако по мере усложнения обстановки их число выросло до 15 %[410]. А в армии США за весь период Второй мировой войны было зафиксировано около 1 000 000 случаев нервно-психических заболеваний, и по этой причине около 525 000 военнослужащих было уволено из армии[411].

Случаев нервных срывов и расстройств различной степени тяжести в Красной армии за годы минувшей войны было немало даже среди опытных, закаленных военачальников. Хотя этот важный фактор боевой жизни войск в отечественной историографии практически не освещён. «Напряжение, потрясение – это случалось с людьми на войне и бывало не только тогда, когда мы только еще начинали побеждать, а и потом много позже, – нервы не выдерживали», – вспоминал бывший начальник Генерального штаба РККА Маршал Советского Союза А.М. Василевский. – Помню, например, как на реке Миус[412], когда уже было подготовлено наступление в армии Герасименко[413]. Герасименко не играл главной роли в предстоящем наступлении… но его армия тоже выполняла наступательные задачи. И вот мы приехали утром накануне наступления на КП вместе с Толбухиным[414]. Разговаривали с Герасименко. Все было нормально. Я и до этого у него бывал. Он готовился к наступлению, и к нему не было никаких особых замечаний ни у меня, ни у Толбухина. В разговоре я его спросил:

– Ну, как у вас войска, как они себя чувствуют?

И вдруг он, срываясь на крик, сказал:

– Войска…Войска… – и, махнув рукой, добавил: – Ничего у нас не выйдет!

– Как не выйдет?

– Ничего у нас не выйдет…

Мы вызвали в его присутствии начальника штаба армии, спросили его мнение о готовности частей к операции. Он сказал, что все в порядке, все подготовлено, есть уверенность в успехе. Тогда я вынужден был сказать в присутствии Толбухина, что раз командующий армией не верит в успех и заявляет об этом перед началом наступления, то нам придется поставить вопрос перед Ставкой о его отстранении, потому что с таким настроением идти в наступление невозможно.

И вдруг Герасименко как-то весь обмяк и произнес почти, можно сказать, со слезами в голосе, и вид у него был совершенно измученный:

– Извините, не знаю, что со мной случилось, как все это у меня вырвалось. Измаялся. Всю ночь не спал, думал, как выйдет, как получится… Изнервничался, издергался… Устал. Надо поспать.

В Ставку мы не доложили, от армии его не отстранили. Он выспался, пришёл в себя и в дальнейшем выполнил причитавшуюся на его долю задачу»[415].

Все перечисленные выше проблемы по отдельности играли не очень существенную роль, но в комплексе их влияние на снижение боеспособности войск 9 А в преддверии Курской битвы оказалось заметным.

Существовали ли перечисленные выше проблемы в ГА «Юг» при подготовке к Курской битве? Безусловно, но, во-первых, не все и не в тех масштабах. Например, такой крупной антипартизанской операции, как «Цыганский барон», в которой был задействован весь 47 тк, не было. Хотя борьба с ними в это время активно велась и в северной части Житомирской области, где располагался один из крупных партизанских краёв, и в других местах. Однако эти акции были существенно меньше по масштабу и, главное, без привлечения войск ударной группировки, сформированной для «Цитадели».

Во-вторых, у Манштейна с Готом и Кемпфом не было столь напряженных отношений, как у Клюге с Моделем. Он лично отвечал за успех «Цитадели», поэтому делал все, что мог для них и даже в ущерб обороны на других участках своей группы. Примером может служить переброска из 1 ТА в 4 ТА 3 тд и 198 пд. Фельдмаршал считал, что если уж принято решение о переходе в наступление, то «надо сделать всё для достижения полного и быстрого успеха операции «Цитадель»[416]. И, следует отдать должное, на протяжении всего периода подготовки летних боёв он твёрдо придерживался этого принципа. Хотя ещё раз подчеркну, для этого в его группе были созданы необходимые условия.

И наконец, в-третьих, транспортная система и система снабжения ГА «Юг» была более отлажена и подвергалась не столь мощному давлению партизан, как это наблюдалось в Орловской дуге. Да и проводить такие масштабные перегруппировки, как это был вынужден делать Модель, на юге необходимости не было.

Приведенные выше данные свидетельствуют о том, что на 5 июля 1943 г. армия Моделя была самой слабой из двух группировок, привлекавшихся для реализации плана «Цитадели». Это относится и к общему числу ударных соединений, выделенных для захвата Курска, и их численному составу. Несмотря на значительные усилия по восстановлению дивизий 9 А и неоднократный перенос начала наступления, военно-политическое руководство Германии оказалось не в силах удовлетворить даже минимальные потребности войск Моделя, т. е. довести его армию хотя бы до штата. Для реализации столь масштабных и крайне сложных задач она должна была обязательно получить ещё и дополнительные средства усиления, в первую очередь артиллерию и тяжёлую бронетехнику прорыва. Однако по объективным причинам сделать это не удалось, что явилось одной из главных причин провала генерального наступления вермахта на советско-германском фронте летом 1943 г.

Одним из важных и крайне запутанных вопросов в истории Курской битвы является деятельность советских разведорганов по выявлению замысла германского командования на стадии обсуждения и планирования операции «Цитадель», а также определения даты её начала. Как известно, ни одна разведка не может выиграть битву, а тем более войну, но она в зависимости от уровня организации, как правило, оказывает большую помощь в этом. Вклад наших спецслужб в срыв летнего немецкого наступления 1943 г. весом. Тем не менее в советской историографии этот вопрос не был всесторонне освещен по объективным причинам. К тому времени ещё не истёк 50-летний период секретности документации военной поры, установленный законом. Следовательно, и обсуждать предметно было нечего. С 1993 г. начался процесс рассекречивания фондов ЦАМО РФ за 1943 г. В научный оборот стал поступать большой массив неизвестных ранее источников, которые позволяют не только понять ход боевых действий, оценить планы и решения командования противоборствующих сторон, но и узнать много нового о ключевых эпизодах подготовки Курской битвы.

В первую очередь это относится к широко известным событиям ночи с 4 на 5 июля 1943 г., когда в полосе 13 А Центрального фронта был захвачен немецкий сапер, сообщивший о том, что наступление вермахта на Курск начнётся через несколько часов. Имя его Бруно Формелл. В отечественной и западной историографии сложилось устойчивое мнение о том, что именно от него советскому командованию стали известны точная дата и время начала операции «Цитадель». Эта информация позволила принять верное решение о начале контрартподготовки и нанести изготовившимся ударным группировкам Манштейна и Моделя большой урон. Хотя некоторые германские историки считают это утверждение явным преувеличением. Во-первых, солдат не мог обладать стратегической информацией, во-вторых, не опубликованы документальные источники – протоколы допросов этого военнопленного. Поэтому неясно, какие сведения он выдал.

Действительно, за весь послевоенный период в нашей стране ни разу не были опубликованы протоколы допросов Б. Формелла, даже после их рассекречивания в 1993 г. Впервые и об этом пленном, и о том, что именно его показания стали ключевыми при принятии решения начать заранее запланированную контрартподготовку в ночь на 5 июля 1943 г., в начале 1960-х гг. написал сначала в журнале, а затем и в книге мемуаров бывший командующий Центральным фронтом Маршал Советского Союза К.К. Рокоссовский[417]. Информация с указанием фамилии сапёра и кратким изложением сообщённых им данных также была включена в третий том «Истории Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг.»[418] – первый официальный труд по истории минувшей войны.

Затем были опубликованы рассказы заместителя командира 15-й Сивашской стрелковой дивизии 13 А генерал-майора В.Н. Джанджгавы[419] и командира отдельной разведывательной роты майора Н.С. Колесова[420] о том, каким образом был захвачен сапёр. Эти воспоминания стали главным и единственным источником данных о тех событиях. Хотя они и не отвечали на главный вопрос, что же дословно сказал сапёр и почему именно его данным поверило советское командование.

О том, что при описании прошлого советские историки вольно обращались с фактами, широко известно. Поэтому всё, что связано с Б. Формеллом, и у отдельных отечественных, и у западных специалистов вызывает непонимание и даже настороженность. А существовал ли вообще этот язык[421], т. е. успел ли он сказать что-то или, как нередко случалось, погиб во время захвата? Ситуацию запутывает и то обстоятельство, что 4 июля 1943 г. в полосе той же 13 А, причём в том же самом месте, в районе села Верхнее Тагино[422], сдались в плен ещё два военнослужащих 6 пд – солдат (гренадер) Э. Микинда и С. Микчич из 3-й роты 1-го батальона 18-го пехотного (гренадерского) полка. Естественно, они были подробно допрошены. Однако неясно, почему советская сторона так высоко оценила данные не этих перебежчиков, добровольно сдавшихся, а захваченного силой Формелла. Ответить на эти вопросы удалось лишь недавно благодаря обнаруженным протоколам допросов военнопленных 13 А за июль 1943 г. в ЦАМО РФ и трофейным документам 9 А в Национальном архиве США.

О том, что две ударные группировки вермахта в районе Белгорода и южнее Орла нацелились на Курск, советское командование знало ещё весной. С 29 июня по 3 июля 1943 г. всеми видами разведки Центрального фронта был зафиксирован подход крупных сил вражеской бронетехники, артиллерии и пехоты перед фронтом обороны 70, 13 и 48-й армий. Но затем, 4 июля, движение в тылу врага прекратилось. Причём и в районе Орловской дуги, перед Центральным фронтом, и на юге Курского выступа. Кроме того, наша авиация отметила длинные колонны германских войск, которые двигались от Белгорода, т. е. от переднего края Воронежского фронта, не на север (исходные для атаки позиции), как можно было ожидать, а на юг. Складывалось впечатление, что германское командование отменило наступление на Курск и готовит удар в Донбассе. Уже после войны из трофейных документов и воспоминаний германских полководцев[423] стало известно, что это были отвлекающие мероприятия, призванные ввести советское командование в заблуждение относительно своих ближайших планов. В начале же июля 1943 г. необычное поведение противника встревожило командование обоих фронтов. Поэтому перед разведкой армий первого эшелона была поставлена задача: взять контрольных пленных и уточнить обстановку. Но принятые немцами жёсткие меры контроля за личным составом передовых частей и усиленное боевое охранение не позволяли выполнить приказ. «Мы хорошо подготовились к битве, – вспоминал бывший начальник Генерального штаба Маршал Советского Союза А.М. Василевский. – Но крайне необходимо было узнать день и час начала фашистского наступления. За этой тайной мы напряженно охотились. Войсковой разведке была дана задача: во что бы то ни стало добыть языка. Подобные операции войсковая разведка выполняла обычно успешно и скоро. Тут же ничего не могли сделать даже самые опытные разведчики… Каждую ночь наша разведка, теряя людей, возвращалась ни с чем. А в наших главных штабах ждали. Ждали с нетерпением, я бы сказал, с нервным нетерпением, очень нужных для нас сведений: «День и час». Это дало бы возможность в самый нужный момент упредить начало вражеского рывка, обрушить на фашистских солдат всю силу артиллерии и бомбового удара как раз в тот момент, когда они сосредоточатся в передовых траншеях. Возникла необычайная ситуация: проблема языка волновала всех, вплоть до Верховного главнокомандующего»[424].

К этому моменту (первые числа июля) успешные разведпоиски были, но доставленные пленные пока ничего ценного сообщить не могли. Перед полуднем 4 июля 1943 г. А.М. Василевский, находившийся в штабе Воронежского фронта, связался с представителем Ставки ВГК на Центральном фронте Маршалом Советского Союза Г.К. Жуковым и сообщил, что в 6.00 4 июля разведгруппа 375 сд захватила сапёра 168 пд, который участвовал в разминировании минных полей перед своим передним краем. На допросе он показал, что части 168 пд утром 5 июля перейдут в наступление, они получили трехдневный запас продовольствия, разминировали свои минные поля в глубине боевых порядков и перед первой траншеей. Кроме того, под Белгородом пленный видел много танков[425].

Примерно в это же время в штабе Центрального фронта возникла надежда, что ситуация наконец меняется к лучшему. Утром поступило сообщение из 13 А, в котором говорилось: в 7.00 в полосе 15 сд, в районе южной окраины села Верхнее Тагино, на нашу сторону перешли два солдата 3-й роты 18-го пехотного полка 6 пд Эдвин Микинда и Станисла Микчич, по национальности словенцы. Однако в протоколе предварительного допроса ничего существенного не содержалось, т. к. солдаты прибыли в дивизию с маршевым пополнением недавно, 27 июня 1943 г., поэтому о положении на передовой и ближайших планах командования знали крайне мало. Хотя Э. Микинда подробно рассказал обо всём, что с ним происходило с момента призыва в марте текущего года (док. 1). По его словам, наступление должно начаться через четверо суток. Но разведчики в этом усомнились. Во-первых, несколько часов назад пленный на Воронежском фронте сообщил о вероятном начале наступления 5 июля. Во-вторых, 2 июля из Ставки ВГК поступила ориентировка о том, что наступление ожидается между 3 и 6 июля. В-третьих, наблюдение за поведением противника в последнее время свидетельствовало о его готовности к удару. Тем не менее в условиях дефицита информации сообщения перебежчиков приняли к сведению, и разведка получила приказ: в ближайшие часы подтвердить их или опровергнуть.

Напряжение в штабе Центрального фронта нарастало, а ясности не было вплоть до начала второго ночи 5 июля (по московскому времени), когда командующий 13 А генерал-лейтенант Н.П. Пухов позвонил лично К.К. Рокоссовскому и сообщил, что в ходе организованного начальником разведки 15 сд капитаном П.Г. Савиновым очередного разведпоиска в районе села Верхнее Тагино группа во главе с лейтенантом И.С. Мелешниковым[426] захватила сапёра, солдата Бруно Формелла всё той же 6 пд. На предварительном допросе, который провёл начальник разведки армии подполковник И.И. Крыжановский, пленный сообщил, что наступление немцев начнётся между 1.00 и 2.00 5 июля (док. 2). Если учесть, что это европейское время, по-московскому – примерно в 3.00. Кроме того, пленный охотно рассказал много важных деталей о составе 6 пд, боевом построении её частей для предстоящей атаки, средствах усиления и задачах (док. 3). Значительная часть того, что он говорил, советским разведчикам была уже известна. И хотя сапёр путал номера соседних дивизий и приданных частей, по сути, его ответы были правдивы и важны для советской стороны. Это наводило на мысль, что пленный говорит искренне и ничего не утаивает. К тому же в 6 пд он был не новичок и вполне мог знать тот относительно большой объём информации, который сообщал. Следовательно, опасность провокации со стороны противника или намеренное введение советской стороны в заблуждение самим пленным, по предварительной оценке, казалась минимальной. Таким образом, фронтовая разведка сделала своё дело, решение было за командованием, и оно его приняло. В 2.20 5 июля 1943 г. из глубины обороны фронта начал нарастать гул, и вся полоса перед изготовившейся к удару группировкой 9 А противника вспыхнула огнём. Началась контрартподготовка советских войск, а вместе с ней и грандиозная Курская битва, ставшая коренным переломом в Великой Отечественной войне.

Остается без ответа лишь один, но важный вопрос: «Почему же перебежчики, допрошенные 4 июля, до захвата Б. Формелла, не знали точного времени начала наступления или они его намеренно скрывали?» Дело в том, что согласно приказу № 109 штаба 9-й армии, который был продублирован командованием всех её четырех корпусов, привлекавшихся к операции «Цитадель», приказ о наступлении и обращение Гитлера к солдатам и офицерам, которым предстояло участвовать в Курской битве, был зачитан до 19.00 4 июля[427]. Сам документ стал поступать непосредственно в дивизии только в середине дня. Церемония прослушивания пластинки с обращением фюрера для высшего командного звена армии была организована на командных пунктах корпусов[428] двумя сутками раньше. Следовательно, о начале наступления именно в ночь на 5 июля никто из немецких солдат, попавших в руки советской разведки до 19.00, знать не мог, а ефрейтор Б. Формелл был захвачен на минных полях в 23.00 4 июля 1943 г. Поэтому его данные о начале атаки оказались наиболее точными из всех, которые к этому времени удалось получить советской стороне. Хотя они и не соответствовали времени, установленному для наступления всех корпусов 9 А. Это явилось одной из главных причин малой эффективности контрартподготовки, проведённой войсками Центрального фронта в ночь на 5 июля 1943 г. Находившийся в этот момент в штабе Рокоссовского Маршал Советского Союза Г.К. Жуков вспоминал: «Наблюдая ход сражения и опрашивая пленных, я пришёл к выводу, что как Центральный, так и Воронежский фронты начали её слишком рано: немецкие солдаты ещё спали в окопах, блиндажах, оврагах, а танковые части были укрыты в выжидательных районах»[429].

Однако отдельные генералы из руководящего звена Центрального фронта даже через несколько десятилетий после тех событий, несмотря на авторитетное мнение бывшего заместителя Верховного главнокомандующего, а также ряд объективных факторов, подтверждавших его (о которых расскажу в следующей статье), продолжали убеждать общественность, что у них всё прошло без сучка и задоринки. «У нас на Центральном фронте всё получилось по наиболее благоприятному варианту, – писал в книге воспоминаний начальник штаба артиллерии этого фронта генерал Н.Г. Надысев. – В осуществлении плана артиллерийской контрподготовки нам сопутствовала удача – мы вовремя и с достоверной точностью узнали о времени перехода противника в наступление»[430].

Тем не менее информация Б. Формелла была полезной для советской стороны. Она помогла определить тот тонкий временной рубеж, с которого, наконец, начиналась давно ожидаемая Москвой летняя кампания вермахта.

Документ № 1

Исх. № 48

Предварительный протокол допроса[431]

Перебежчика немецкой армии солдата Эдвина Микинды, принадлежащего 3 роте 18 пп 6 пд, перешедшего на нашу сторону в районе южнее Верх. Тагино 4.7.43 г.

Вопрос: Биографические данные и прохождение службы до прибытия на фронт.

Ответ: Солдат Эдвин Микинда родился 17.6.20 г. в с. Кюнсдорф (Клагенфуртский округ, Австрия), словен, холост, служащий на горно-металлическом заводе, окончил гимназию и торговое училище, беспартийный. Призван в армию в декабре 1942 г. в г. Вайсс-Кирхен (р-н Моравска-Острава), проходил боевую подготовку в 3-й роте 2-го учебного мотострелкового батальона до 20.3.43 г., затем был переброшен в г. Санкт-Пельтен (Австрия), откуда в составе маршевого батальона (1200 солдат) был направлен в СССР по маршруту: Вена – Силезия – Брест-Литовск – Минск – Брянск – Белые Берега (28.4.43 г.); оттуда был переброшен через Брянск в р-н Думиничи. Там была организована школа боевой подготовки Вейса[432].

Затем батальон в составе 3-х рот был направлен в с. Кокино, где кроме них находилось до роты танкистов (принадлежности их не знает). В Кокино использовались как рабочий батальон для проведения земляных работ (отрывка щелей и блиндажей для боеприпасов). Часть батальона была направлена в Брянск в саперную школу; более 200 солдат было переброшено через Брянск, Орел на ст. Змиевка (27.6.43 г.). Часть вагонов прибывшего эшелона была направлена поездом дальше, а около 80 солдат было влито в качестве пополнения в состав 6 пд, которая дислоцировалась в 20 км западнее Змиевки в районе Плоты. После распределения по полкам 6 солдат (в том числе Микинда) были зачислены в 3 роту 18 пех. полка 6 пд. 2.7.43 г. рота прибыла на передовую и заняла оборону в районе южнее Верх. Тагино, сменив части какой-то дивизии (нумерацию не знает). В окопах было оставлено вооружение части, находившееся там раньше, в частности МГ-42[433], расположенные на расстоянии 50 м друг от друга. По пути видел много новых автомашин, двигающихся по направлению к фронту (опознавательных знаков на них не замечал). Танков не видел.

Вопрос: Дислокация частей на линии фронта.

Ответ: Участок роты по фронту – 250 м. КП 3 роты расположен в 200 м. от переднего края в блиндаже. Соседей не знает. Также не знает, где расположены штабы. В двух км от переднего края видел вторую линию обороны (только окопы без пулеметных ячеек). Перед окопами первой линии обороны тянется проволочное заграждение (в один кол). Имеются ли минные поля – не знает.

Вопрос: Состав и вооружение роты.

Ответ: Численный состав 3-й роты (без обоза) – 80 солдат. Это в основном немцы. В роте два словена. Рота состоит из 3-х взводов; во взводе 2–3 отделения (по 5–9 солдат), в его роте 8 отделений. Возрастной состав роты – молодежь 1924 года рождения и солдаты старших возрастов от 27 до 40 лет.

Вооружение роты: 12 легких пулеметов (МГ-42), 12 автоматов, пистолеты и карабины, минометов в роте не видел. На участке отделения имеется одно ПТР. Кроме того, придано два тяжелых пулемета. Видел также одно пехотное орудие (калибр 150-мм).

Фамилии командиров роты, батальона и полка не знает.

Вопрос: Задача части.

Ответ: Задача дивизии: наступать через 4 дня в направлении Курска. К моменту наступления для поддержки пехоты должно быть сосредоточено шесть танковых дивизий. Среди солдат распространяли слухи, что русские якобы совсем не ожидают этого наступления. О русских частях, противостоящих дивизии, ничего не знает.

Вопрос: Химическая подготовка в роте.

Ответ: Ходят разговоры, что русские первые могут начать применять ОВ. Противогазы у всех солдат с новыми фильтрами 1943 г. Кроме того, у всех солдат имеются накидки и лозантик[434]. Химзанятия проводились только в Германии (изучение ОВ). Последнее окуривание проходили в апреле 1943 г. в Чехии.

Вопрос: Питание в роте.

Ответ: Дневной хлебный паек солдат – 600 гр. Кроме того, солдаты получают раз в день горячее и черный кофе без сахара, а также 125 гр. сыра и 50 гр. маргарина. Солдаты питанием недовольны.

Вопрос: Настроение среди солдат.

Ответ: Немцы хотя и устали от войны, но частично ещё верят в победу Германии. Словены воевать не хотят. В полку были случаи самострелов. В Словении широко развертывается партизанское движение. Семьи партизан подвергаются репрессиям и расстрелам.

Опознавательного знака дивизии и номера полевой почты 3-й роты 18 пп не знает.

Допросили: зам. начальника РО ШТАРМ 13

майор (Бухтин),

военный переводчик РО ШТАРМ 13

капитан административной службы (Миронов)[435].

Документ № 2

Данные предварительного допроса[436]

ефрейтора Бруно Формелла, принадлежащего 1-й роте 6-го саперного батальона 6 пд.

Ефрейтор Бруно Формелл, по национальности поляк, захвачен в плен в ночь на 5.7.43 г. в районе Верх. Тагино. Пленный показал:

«6-я пд прибыла в середине июня с.г. из района Починок (близ Смоленска) в Орел. Саперный батальон в течение 8 дней располагался в районе Булатово (30–35 км южнее Орла). В ночь с 1 на 2.7.43 г. прибыл на передовую. Пехотные полки 6 пд прибыли на день позднее. 6-я пд сменила на участке Верх. Тагино – 106 пд[437], которая была передвинута вправо (западнее). 6 пд прибыла в составе 3-х пехотных полков: 18, 37 и 58 пп. Саперный батальон поротно придан всем 3-м пех. полкам с задачей обеспечить подготовку к наступлению. 1-я рота сап. батальона придана 37 пп, 37 пп занимает участок: Верх. Тагино и западнее. Левее его расположен 18 пп, правее 58 пп. Штаб 18 пп расположен в свх. Садовод. Западнее 58 ПП располагается 106 пд, о наличии которой пленный слышал от солдат-артиллеристов отдельного дивизиона штурмовых орудий.

В тылу 6 пд сосредоточено четыре танковых дивизии и большое количество артиллерии (это слышал из разговоров солдат и младших командиров). 6 пд поддерживает 105-й отдельный дивизион штурмовых орудий[438]. Каждому батальону придано по четыре штурмовых орудия из состава 106 дивизиона. По разговорам среди солдат и мл. командиров 6 и 106 пд должны наступать на Курск. В это же время должно начаться наступление немецких частей с юга и запада с целью окружения частей Красной армии, находящихся в Курском выступе (языке)[439]. Одновременно на других участках должны наноситься демонстративные удары.

Начало наступления с 1 до 2.00[440] 5.7.43 г.

Группа сапёров – 3 чел. и 6 стрелков, вооруженных ручным пулеметом, имела задание проделать проход в русском минном поле для пехоты. Другие группы позднее должны были проделать проходы в минных полях для штурмовых орудий».

Начальник РО ШТАРМ 13

Подполковник (Крыжановский)

Документ № 3

Исх. № 49

Из 13 А № 251 передано в 12.55 6 июля,

принято штабом фронта 6 июля в 13.30. Каминский[441].

Протокол допроса[442]

Военнопленного немецкой армии ефрейтора Бруно Формелла, 1914 г. рождения, из с. Больша близ г. Нейштадт, поляка по национальности, образование – 6 классов народной школы, рабочего кирпичного завода, принадлежащего 6 сап. батальону (1 рота) 6 пд, захваченного в районе Верх. Тагино в ночь на 5.7.43 г.

Вопрос: Прохождение службы до прибытия на фронт.

Ответ: 11 мая 1942 г. был мобилизован в немецкую армию в г. Хекстер (Германия), где и проходил боевую подготовку в 6 запасном сап. батальоне до 13 сентября 1942 г.

20 сентября 1942 г. был направлен из г. Мюнден в состав саперной роты (120 чел.) на Восточный фронт по маршруту: Мюнден, Берлин, Познань, Варшава, Барановичи, Минск, Смоленск, Вязьма, Ржев (20.9.42 г.). До конца марта дивизия отходила до г. Дорогобуж, где пробыла до мая 1943 г. В начале мая дивизия была переброшена в Смоленск, а оттуда в середине мая в район Починок. 15–17 июня с.г. дивизия была направлена в г. Орел. Саперный батальон располагался в течение 8 дней на отдыхе в 30–35 км южнее Орла. На передовую саперный батальон прибыл в ночь с 1 на 2 июля; пехотные полки 6 пд прибыли на фронт на день позже. 6 пд сменила на участке Верх. Тагино 106 пд, которая передвинулась вправо (западнее).

Вопрос: Дислокация частей на линии фронта.

Ответ: В районе Верх. Тагино и западнее вышел 37 пп 6 пд; слева к нему (восточнее) примыкает 18 пп 6 пд; справа (западнее) – 58 пп 6 пд; западнее 58 пп – 106 пд. Где находится штаб дивизии – не знает. Штаб 18 пп располагается в заводском здании свх. Садовод. В районе севернее Лебедихи имеется склад боеприпасов. В тылу 6 пд сосредоточены якобы 4 танковых дивизии и большое количество артиллерии. Штаб саперного батальона дислоцировался в с. Верх. Тагино. У мельницы западнее Захаровки имеется новый мост через р. Ока (грузоподъемность моста 24 тонны). Севернее Верх. Тагино через р. Ока – старый мост.

Вопрос: Состав и организация дивизии и саперного батальона.

Ответ: 6 пд состоит из 3-х пехотных полков: 18 пп, 37 пп и 58 пп. Кроме того, в дивизии имеется арт. полк (номера не знает) и 6 сап. батальон. Пехотные полки предположительно 3-батальонного состава. Каждому батальону придано по 4 штурмовых орудия из 105-го отдельного дивизиона штурмовых орудий (калибр примерно 75 мм). Подробнее о составе пех. полков не знает.

6-й сап. батальон состоит из 3 рот. Численный состав 1-й роты – 60 сапёров, 2-й роты и 3-й роты – по 80 сапер. Роты трехвзводного состава. В каждом взводе 3 отделения (по 6–7 сапёров в отделении). Каждому пехотному полку придано по одной роте саперного батальона, а каждому пехотному батальону по одному саперному взводу. Каждую стрелковую роту обслуживает одно отделение саперов. 1-я рота сап. батальона была придана 37 пп. Саперы имеют на вооружении винтовки и снабжены деревянными щупами с железными наконечниками; имеются также миноискатели. Национальный состав сап. батальона – в основном немцы, имеется небольшой процент поляков. Пополнение в батальон поступало главным образом из состава выздоравливающих. Недостатка в боеприпасах и в саперном имуществе не ощущается.

Вопрос: Командный состав дивизии.

Ответ: Фамилию командира дивизии не знает[443]. 37 пп командует полковник Дельмер.

Командир саперного батальона – капитан Вельниц.

Командир 1-й роты сап. батальона – ст. лейтенант Бим (?)[444].

Командир 1-го взвода 1-й роты – ст. фельдфебель Шторк; адъютант сап. батальона – лейтенант Хеер.

Вопрос: Задачи дивизии и саперного батальона.

Ответ: Задача 6 пд и 106 пд, по разговорам среди солдат и мл. командиров, наступать на Курск. Немцы должны одновременно наступать с юга, севера и запада с целью окружения частей Красной армии, находящихся в языке. На других участках фронта должны наноситься демонстративные удары с целью дезориентировать русских. Наступление должно было начаться в 1–2 часа ночи 5.7.43 г. и 106 пд должны были поддерживать танки, а 6 пд – 105-й дивизион штурмовых орудий. 6 пд должна была прорвать оборону на 6 км, а затем успех должны развивать танки. Задача сап. батальона: разминирование минных полей с целью подготовки наступления.

В ночь на 5.7.43 г. группа в составе 3-х сапёров, 6-ти стрелков и одного унтер-офицера, вооруженных карабинами пулеметов, получила задание проделать один проход (шириной 1,5–2 м) через русское минное поле для прохождения пехоты. Другие группы сапёров должны были позже проделать более широкие проходы для штурмовых орудий. Мины на переднем крае немецкой обороны были якобы удалены саперами из 106 пд.

Вопрос: Состояние химической подготовки.

Ответ: В роте имеются противогазы с новым фильтром 1943 г. (действует 5 часов, а не 4 часа, как старый). В 1-й сап. роте имеется 6 хим. разведчиков – нюхачей. Они снабжены резиновыми комбинезонами, хим. разведчики проходили хим. подготовку в с. Муравьево (близ Ржева) в течение 3 недель. 1 июня поступил приказ об обязательном ношении солдатами противогазов при себе. В сап. роте имеется один ранцевый огнемет. Огнемётчик – ефрейтор Лакса.

Газовый офицер сап. батальона – фельдфебель Гроде. В саперных ротах имеется также до 100 или больше дымовых шашек. Последнее окуривание проходило в г. Хекстер (Вестфалия) в августе 1942 г. Сигнал газовой тревоги – свистящая ракета.

Вопрос: Питание в роте.

Ответ: Солдаты получают ежедневно 750 граммов хлеба, 40 гр. масла, 40 гр. консервированного мяса или рыбы. Солдаты до двадцатидвухлетнего возраста получают дополнительно 500 гр. хлеба на день и по 15 гр. мяса и масла. Утром и вечером солдаты пьют кофе. На день выдается по 6 сигарет или 2 сигары.

Вопрос: Настроение солдат в роте.

Ответ: Одна четверть солдат в роте верит в победу Германии. Солдаты старшего возраста в большинстве своём не верят в успешное для Германии окончание войны. Большинство молодых солдат – члены гитлеровской организации молодежи – настроены еще довольно бодро. Дисциплина в роте строгая. Она поддерживается в основном придирчивым унтер-офицерами. В тылу для солдат роты проводились довольно часто беседы о положении на фронтах.

Вопрос: Обстоятельства захвата в плен.

Ответ: Сапёр был захвачен в плен в момент разминирования наших минных полей и проделывания проходов в них в 23 часа в ночь с 4 на 5.7.43 г.

Опознавательный знак 6 пд: темно-зеленый щит с красной буквой Г (немецкой).

Номер полевой почты 1-й роты 6-го сап. батальона – 20126.

Допросили: Начальник РО ШТАРМ 13

Подполковник (Крыжановский),

в/переводчик следственной части

капитан адм. службы (Миронов).

При планировании оборонительной операции Центрального и Воронежского фронтов их командование разработало ряд мер, призванных нанести германским войскам существенный урон ещё на исходных позициях для рывка к Курску. Наиболее эффективной, как ожидалось, должна была стать контрартиллерийская подготовка. В документах их штабов отмечается, что мероприятие имело главную цель – «сорвать атаку противника, не дать возможности осуществить наступление в данный момент»[445]. Это был очень масштабный замысел, для его реализации оба фронта привлекли беспрецедентные для того времени силы: 51 артиллерийский и миномётный полк, 11 полков РС и значительное число расчётов 82-мм и 120-мм миномётов, а в полосе 6 гв. А даже использовался огонь танков и стрелковых подразделений[446]. Весь послевоенный период в официальной отечественной историографии Курской битвы контрартподготовка оценивалась как весьма удачная находка, которая была реализована «без сучка и задоринки». А главное, в ходе её проведения противнику был нанесён существенный урон, поэтому она якобы сыграла весомую роль в срыве плана «Цитадель».

Впервые эта точка зрения была изложена в третьем томе фундаментального труда «История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945», который вышел в свет во время «хрущевской оттепели». В нём отмечалось, что когда советская артиллерия открыла огонь, то «… немецкое командование оказалось застигнутым врасплох. Многие немецкие генералы и офицеры решили, что советское войска их упредили и сами переходят в наступление. Это внесло неуверенность в руководство войсками, поколебало их веру в успех операции, понизило моральное состояние солдат и офицеров». А начавшаяся позже артиллерийская подготовка провалилась «…из-за того, что система наблюдения и командные пункты врага были нарушены и управление артиллерией и авиацией ослаблено, он (противник. – В.З.) не смог нанести сколько-нибудь серьезные потери советским войскам, в особенности хорошо замаскированной и рассредоточенной артиллерии»[447].

Эта оценка продолжала доминировать и после 1964 г., когда политическое руководство страны сменилось и взгляды на события войны стали пересматриваться. Например, в книге воспоминаний Маршала Советского Союза А.М. Василевского, опубликованной уже в 1970-е гг., отмечается: «Посоветовавшись с Ватутиным, мы решили в ночь на 5 июля провести предусмотренную планом артиллерийско-авиационную контрартподготовку, которая, как выяснилось позже, …Даже не зная деталей результатов контрартподготовки, мы испытывали чувство большого удовлетворения её общими итогами. Гитлеровцы с трудом смогли начать наступление вместо 3 часов утра 5 июля тремя часами позже»[448]. Маршал не разъясняет, из какого источника получены данные о времени начала наступления, но по ходу изложения становится понятно: от пленных и перебежчиков. Прямо скажем, сомнительный источник, тем не менее долгие годы именно это утверждение и кочевало из книги в книгу.

Очень эффективным считал упреждающий удар нашей артиллерии и Маршал Советского Союза К.К. Рокоссовский. По его мнению, изложенному в мемуарах, в результате внезапно открытого огня по изготовившимся к наступлению немецким войскам они понесли большой урон, особенно в артиллерии, была нарушена система управления в передовых соединениях[449].

Однако если мы обратимся к публикациям других полководцев и военачальников, вышедшим в нашей стране в тот же период, и прежде всего тем из них, которые имели непосредственное отношение к организации контрартподготовки, то они далеко не все свидетельствуют в пользу этой версии. Например, Г.К. Жуков писал: «Слов нет, артиллерийская контрподготовка нанесла врагу большие потери и дезорганизовала управление наступлением войск, но мы всё же ожидали от неё больших результатов»[450].

Если судить по данным из трофейных документов штабов ГА «Юг» и «Центр», все дивизии их ударных группировок перешли к реализации плана «Цитадель» по графику, в строго установленное время, и к концу операции углубились в наши рубежи на юге Курского выступа на 35 км, а на севере – до 15 км. Причём особенно тяжелое положение сложилось именно в первые дни Курской битвы. Как свидетельствует Г.К. Жуков, войска неприятеля «в первый же день, несмотря на небывалую плотность огня нашей обороны, продвинулись на 3–6 км»[451], и это только на Центральном фронте, а на Воронежском – в два раза дальше, здесь они полностью преодолели наиболее укрепленную главную армейскую полосу обороны. Уже 5 июля Н.Ф. Ватутин отдал приказ о выдвижении к передовой всех своих резервных корпусов и 1 ТА[452], а на следующий день Москва была вынуждена направлять сюда для блокирования прорыва стратегические резервы[453], подготовленные для освобождения Украины. В этой связи неясно, в чём же был «исключительный эффект» упреждающего огня нашей артиллерии и его влияние на наступление противника. Ведь в параграфе 501 Полевого устава Красной армии 1943 г. указано, что контрартподготовка является основным мероприятием срыва наступления противника[454]. Поэтому в документах фронтов требовалось упреждающим огнём сорвать его или по крайней мере приостановить. Но ни того, ни другого добиться не удалось.

К сожалению, в официальных изданиях на это противоречие внимание не обращалось. За истекшие более чем 70 лет процесс планирования и проведения контрартподготовки оказался настолько запутан и мифологизирован, что даже в академических трудах, издающихся в современной России, по-прежнему можно встретить утверждение, будто бы при её проведении «…немецкие войска понесли урон в людях и технике, огонь артиллерии был дезорганизован, управление войсками нарушено. В итоге наступление против Центрального фронта задержалось на 2,5 часа, а против Воронежского – на 3 часа»[455]. Хотя какое значение и для наступления противника, и для победы Красной армии в Курской битве имели эти несколько часов, авторы не разъясняют. И вообще, была ли это действительно задержка или в подсчёты времени вкралась элементарная ошибка? Кроме того, в подобных изданиях не приводятся конкретные цифры потерь неприятеля, а заявления о том, что они действительно имели место, не подтверждаются ссылками на архивные источники. Что, естественно, настораживает читателя и снижает ценность сведений в публикациях об этом событии.

Рассекреченные ЦАМО РФ в период с 2011 по 2014 г. документы, а также трофейные материалы из NARА США, ставшие доступными сегодня отечественным исследователям, позволяют разобраться в том, как шло планирование контрартподготовки и каковы были её реальные результаты. Поэтому обратимся к этим источника. Хотя сразу надо сказать, что в обоих архивах документов по этой теме оказалось не так много, как бы хотелось.

Не секрет, что в операции «Цитадель» элемента оперативной внезапности не было. О замысле Берлина срезать Курский выступ советская сторона знала достаточно подробно уже апреле 1943 г. Поэтому планирование упреждающего артудара шло одновременно с разработкой Курской оборонительной операции, и он являлся её неотъемлемой частью. Это мероприятие не было новым изобретением советского командования специально к летним боям 1943 г., как может показаться при знакомстве с военно-исторической литературой советского периода. Как один из элементов обороны войск Красной армии, контрартподготовка была закреплена в статье 242 2-й части Боевого устава артиллерии, утвержденном ещё в 1941 г. Положение о ней также было внесено и в Полевой устав РККА 1943 г. (ст. 561), хотя и под несколько измененным наименованием «контрподготовка». Однако, как отмечало командование артиллерии Центрального фронта в своих указаниях по её организации от 16 мая 1943 г., термины сути не меняли, это было одно и то же мероприятие[456], хотя оно и имело некоторые особенности:

«2. Контрподготовка организуется решением командующего армией (командира корпуса) с привлечением артиллерии, авиации, а в некоторых случаях и танков.

3. Контрартиллерийская подготовка организуется командующим артиллерией армии (корпуса, дивизии) по их собственной инициативе или составляет основную часть контрподготовки армии (корпуса) с утверждением командующего армией (командира корпуса).

4. Контрартиллерийская подготовка организуется на основании тщательного анализа данных всех видов разведки противника, группировки его живой силы, танков и артиллерии.

5. Контрартиллерийская подготовка может проводиться в масштабе армии, корпуса и дивизии и в этом случае будет носить характер общей или частной подготовки.

…Для проведения контрартиллерийской подготовки должны привлекаться: 120- и 82-мм минометные батареи, дивизионная артиллерия, вся артиллерия усиления.

Огонь должен быть максимально массированным, огневой удар – неожиданным и одновременным на всю тактическую глубину расположения целей, подлежащих огневому воздействию»[457].

Следует отметить, что причины, которые подтолкнули Рокоссовского и Ватутина провести контрартподготовку, были противоположными. На Центральном фронте это решение принималось, если можно так выразиться, под влиянием переизбытка сил, а на Воронежском – от их недостатка. Уже к началу февральско-мартовского наступления на Брянск войскам Рокоссовского, помимо штатных артчастей стрелковых соединений (отдельных дивизионов и полков), было выделено 20 артиллерийских и минометных полков РГК, хотя на место они прибыли лишь после боёв, к началу апреля. Кроме того, в апреле продолжался процесс формирования этого фронта, а для его завершения ему запланировали (и начали передавать) дополнительно значительные силы артиллерии, во-первых, для доведения до нормы всех штатов, во-вторых, сверх того для предстоящего контрнаступления летом 1943 г., в том числе и бригады РС большой мощности (300-мм). В результате предполагалось, что в мае в войсках Рокоссовского будет развернута мощнейшая артмингруппировка общей численностью до 150 полков, бригад и отдельных дивизионов[458]. Ещё раз подчеркну: изначально она готовилась для отражения ожидавшегося после завершения распутицы наступления противника на Курск. Таким образом, упреждающий артудар здесь напрашивался сам собой. Фронт Ватутина после тяжёлой Харьковской оборонительной операции, наоборот, к концу марта оказался обескровленным, и рассчитывать на получение столь значительных сил, как у соседа, его командованию не приходилось. В течение апреля Москва обещала довести войска только до фронтового (сокращённого) штата, т. к. Генеральный штаб и Ставка считали, что в ходе предстоящего наступления главные силы враг сосредоточит в Орловской дуге (против Центрального фронта). Кроме того, параллельно с пополнением войск в Курском выступе шёл процесс создания стратегического резерва – Степного военного округа, который требовал значительных материальных и людских ресурсов. Поэтому одновременно с восстановлением боеспособности своих частей и соединений Н.Ф. Ватутин искал любые дополнительные приёмы для усиления обороны и борьбы с противником[459]. Контрартподготовка для этого подходила как нельзя лучше.

Чтобы понять, какая роль отводилась упреждающему артогню в системе обороны фронтов, для примера, обратимся к плану штаба Рокоссовского по использованию артиллерийской группировки в борьбе с наступающим противником. Вкратце он выглядел так. Первый этап – уничтожение неприятельских сил на занятой ими территории и непосредственно перед передним краем наших войск. Для нанесения потерь боевым группам, находившимся на исходных позициях перед атакой в 3–5 км от передовой за 30, максимум 60 минут до наступления, и должна была начаться контрартподготовка. После её завершения при подходе сил противника на 200–300 м к переднему краю должен быть открыт заградительный огонь орудиями с закрытых позиций, чтобы отсечь пехоту от танков и снизить темп атаки. На втором этапе планировалось истребление бронетехники при входе её в зону прямого выстрела[460] противотанковых орудий на переднем крае главной полосы. Ожидалось, что здесь враг понесёт основные потери, так как будет задействована не только артиллерия, но и мины, ПТРы, гранаты, бутылки с зажигательной смесью. И наконец, на третьем – в ходе возможной борьбы за главную полосу обороны, где предполагалось использовать не только противотанковые резервы (иптап и иптабр), но и гаубичные полки на прямой наводке, подвижные отряды заграждения и даже установки РС[461]. Примерно по такому же плану готовились действовать и соседи, артиллеристы Воронежского фронта.

Поступавшие в конце марта – апреле 1943 г. данные от разведки, а также анализ местности, на которой заняли оборону войска Центрального и Воронежского фронтов, позволили советской стороне сделать вывод, что с большой долей вероятности вермахт нанесёт главные и вспомогательные удары: на севере Курской дуги – в полосе 13 А и, возможно, по флангам её соседей слева и справа, а на юге – по 6 гв. и 7 гв. А. Поэтому для реализации замысла контрартподготовки руководство фронтов предложило задействовать силы артиллерии пяти армий первого эшелона: на Центральном – 48, 13 и 70А, Воронежском – 6-й и 7-й гвардейских. Генеральный штаб поддержал. План упреждающего артудара готовился и корректировался в течение трех месяцев с учётом поступавшей информации от разведорганов. При его разработке штабы обоих фронтов решали целую гамму различного рода проблем, но главными были три: выявление наиболее важных целей для артиллерии, определение количества и номенклатуры артсредств для их подавления и, наконец, самая сложная – назначение времени открытия огня и его продолжительность. От успешного решения этих задач в основном и зависел успех всего мероприятия.

Однако сначала, в первые несколько недель, эти фундаментальные вопросы были отодвинуты на второй план обстоятельством, неожиданным даже для руководства фронтов. Возможно, это покажется странным, но на первом этапе планирования в апреле – начале мая командование артиллерией фронтов было вынуждено, во-первых, разъяснять своим подчиненным суть контрартподготовки и значение её для будущей операции, во-вторых, учить их разрабатывать её план и готовить документацию. «Ещё в марте—апреле 1943 г. войскам был отдано распоряжение о планировании контрартиллерийской подготовки, – писал в отчете в штаб артиллерии Центрального фронта её командующий генерал В.И. Казаков. – При очередной поверке оказалось, что штабы артиллерии армий неясно себе представляют задачи контрартиллерийской подготовки и порядок её планирования. Поэтому в первых числах мая штаб артиллерии фронта приступил к разработке директивы об организации, планировании и проведении контрартподготовки. Необходимость подготовки такой директивы была совершенно насущной, т. к. взгляды на артиллерийских начальников всех степеней по этому вопросу были различны… Директива… была разослана в войска 16.05.1943 г. Вслед за этим штаб артиллерии фронта приступил к деятельному контролю её исполнения во всех звеньях… Для того чтобы привести артиллерийские штабы к единому пониманию основных вопросов контрартподготовки, мало было дать директивные указания, пришлось ещё напряженно поработать в войсках и разъяснением добиться желаемого результата. За май и июнь планы контрартподготовки, составленные штабами артиллерии армий, неоднократно переделывались, т. к. не удовлетворяли нашим требованиям»[462].

Схожая ситуация сложилась и на Воронежском фронте. Причин тому, что в конце второго года войны артиллерийские начальники армейского уровня не знали, как планировать уставные мероприятия, несколько. Во-первых, не было опыта. Контрартподготовка в масштабах фронта до этого практически не проводилась, т. к. в первый период войны отсутствовала её необходимость и условия для полномасштабного проведения. Во-вторых, общий профессиональный уровень артиллерийских командиров, даже такого звена, как армия, был еще невысок, отсутствовала стабильность кадров. Да и сами штабы артиллерии были малочисленны. На этот момент они состояли практически из двух отделов: оперативного и разведывательного. Только в марте 1943 г. в оперативный отдел была введена должность старшего помощника начальника по обобщению опыта боевых действий. По сути, оборона Курской дуги стала первой стратегической операцией, перед которой командный состав артиллерии сразу двух фронтов на практике отрабатывал весь комплекс планирования и подготовки этого важного элемента боевой работы войск.

Кропотливая работа по вскрытию системы артогня противника, позиций его артиллерии, определение районов возможного складирования средств обеспечения и развертывания ударных групп началась с первых дней стабилизации фронта. Наряду с воздушной и наземной разведкой подробную и, что очень важно, достоверную информацию о целях для упреждающего удара предоставляли штабы инженерных войск. Особенно существенную роль они играли в сборе данных о противнике в полосе 7 гв. А генерал-лейтенанта М.С. Шумилова, которая занимала оборону в районе Белгорода по левому берегу р. Северский Донец. Хотя армия находилась на направлении предполагаемого вспомогательного удара немцев (корочанское направление), по мнению командования Воронежского фронта, контрартиллерийская подготовка в её полосе являлась важным элементом плана всей оборонительной операции. Река здесь играла первостепенную роль, т. к. именно она диктовала неприятелю места переправ, а значит, и наиболее вероятные районы сосредоточения его ударных групп. Начальник инженерных войск фронта генерал-майор Ю.В. Бордзиловский докладывал: «Река… взята нами под особо тщательный контроль… в результате выявлено сосредоточение противником переправочных средств в районах: севернее Соломино, Топлинка, Андреевка (западнее Топлинки). В период непосредственной подготовки противником наступления было выявлено усиление работ по строительству мостов вблизи от переднего края и через реку:

10.6 немцы построили затопленный мост в районе села Топлинка,

13.6 в районе Пушкарного отмечен ремонт моста,

13.6 установлено наличие деревянного, низководного балочного моста в районе Михайловка, Супруновка,

20.6 дешифрованием аэрофотоснимков у Михайловки выявлено две исправные переправы,

20–26.6 в район Андреевки прибыло переправочное имущество 20 понтонов на автомашинах и одна понтонная часть»[463].

Параллельно с этим поступали сведения и о подготовке германскими войсками участков местности на переднем крае для прохождения через него частей, в том числе и у кромки западного берега Северского Донца. 15 июня наша разведгруппа, проникшая в тыл 168 пд, установила, что в районе села Покровка (севернее Белгорода) вдоль железной дороги исчезли колючая проволока и большое минное поле. Через четверо суток, в ночь на 20 июня, в районе села Огурцово группа инженерной разведки перед окопами частей 320 пд обнаружила поваленные колья с колючей проволокой и разминированное минное поле, которое находилось здесь ранее. 22 июня на юго-восточной окраине Архангельского немецкие сапёры пытались снимать мины, а через двое суток постом наблюдения инженерных войск было отмечено то же самое, но уже между с. Кондырево и Домом Инвалидов (левый фланг 6 гв. А).

Собираемая по крупицам информация на передовой и в тактической полосе неприятеля аккумулировалась, обобщалась и дополнялась командованием обоих фронтов, после чего в форме приказов и распоряжений спускалась вниз. Например, в штабе инженерных войск Воронежского фронта велась специальная схема укреплений ГА «Юг», которая пополнялась данными ежедневных донесений, поступавших по телефону из армий и дивизий первой линии, а также каждые 3 дня разведсводками со схемами, информацией авиации, показаниями пленных и зафронтовой агентурой. Эта схема один-два раза в месяц размножалась по 200–300 экземпляров и направлялась как по линии инженерных войск (до дивизионного инженера включительно), так и общевойсковым командирам (до стрелкового полка).

В результате к началу июля анализ собранных данных позволил руководству Воронежского фронта, во-первых, убедиться в том, что враг, несмотря на переносы даты наступления, не отказался от него, причем в тех направлениях, которые прогнозировались, во-вторых, довольно точно определить участки в полосе 7 гв. А, где он намерен форсировать Северский Донец. По донесениям службы Бордзиловского, это могли быть михайловский плацдарм, район сел Топлинка и Соломино.

Значительно труднее шла работа по определению целей для контрартподготовки на наиболее вероятном направлении главного удара ГА «Юг» – в полосе 6 гв. А, которая удерживала обоянское направление (в том числе и шоссе Белгород – Обоянь). Удобных мест для перехода в наступление формирований от дивизии и выше, в том числе и танковых, здесь было значительно больше, примерно 65 % всего участка армии. Следовательно, для обеспечения эффективности упреждающего удара требовалась максимальная точность данных о вероятных районах развертывания ударной группировки противника и огневых позиций его артиллерии. Как и у соседей, в течение мая – июня все силы войсковой, инженерной и артиллерийской разведки 6 гв. А были нацелены на сбор информации о возможных районах сосредоточения немецких войск. Существенную помощь в этой работе оказывала 2-я воздушная армия. В её распоряжении находился 454-й бомбардировочный авиаполк, укомплектованный американскими самолетами «Бостон», которые были оборудованы современной фотоаппаратурой. Кстати, Центральный фронт тоже имел такие же средства разведки. Ещё в апреле штабу его артиллерии был передан 98-й отдельный корректировочно-разведывательный авиаполк в составе четырех эскадрилий. Оба полка активно использовались для выявления позиций вражеских огневых средств, НП и крупных складов перед фронтом армий первого эшелона. «В подготовительный период летчики проделали огромную работу по многократному крупномасштабному фотографированию всей глубины немецкой обороны, – вспоминал начальник штаба артиллерии Центрального фронта генерал Г.С. Надысев. – К началу оборонительного сражения все штабы артиллерии армий главного направления были обеспечены картами с подробными дешифрованными данными о противнике»[464]. Однако, как покажут дальнейшие события, полностью вскрыть схему распределения огневых средств неприятеля и районы развертывания его ударных группировок разведке обоих фронтов не удалось. Причин несколько.

Первая – это слабость нашей разведки. Не секрет, что в это время войсковые разведорганы Красной армии проходили стадию реформирования и фактически только становились на ноги, в то время как враг умело и энергично применял уже отработанные способы маскировки с учетом технических возможностей советской стороны. Один из простейших и наиболее распространенных способов выявления мест сосредоточения противника – заброска в его расположение разведгрупп и систематическое наблюдение (подслушивание) за его поведением у кромки переднего края. Однако проникновение разведгрупп в тыл перед наступлением из-за высокой концентрации войск в тактической полосе и повышенных мерах контроля, которые в это время вводились немцами на переднем крае, было задачей предельно сложной и редко успешной. Поэтому разведка располагала в основном данными, собранными наблюдателями в ночное время, когда, как правило, и шла наиболее интенсивная переброска сил. С этой целью перед Курской битвой, например, в войсках Центрального фронта были прорыты ходы сообщения от наших траншей через нейтральную полосу (даже под рядами колючей проволоки) почти до боевых позиций врага. Для скрытого наблюдения (прослушивания) его ближайших тылов в этих траншеях специально подбирали солдат с хорошим слухом, зрением и способностями длительное время сосредотачивать внимание при наблюдении, а при наличии и со знанием немецкого языка. В обиходе их называли «слухачами». Из воспоминаний сотрудника разведотдела 13 А полковника В.М. Дорошенко: «Данные наблюдения дополнялись подслушиванием. Для этого каждую ночь небольшие группы разведчиков покидали свои траншеи и, преодолевая бесчисленные минные поля и проволочные заграждения, уползали в темноту. Бесшумно подбирались они к вражеской обороне и с удобных мест слушали, что делалось в стане врага. Полученные сведения групп подслушивания сопоставлялись с другими данными, и по ним в разведывательном отделе армии безошибочно определяли смену немецких частей и соединений. Так, в начальный период нам удалось установить смену 20-й танковой дивизии гитлеровцев на левом фланге армии. Данные наблюдения и подслушивания в этом случае подтвердила радиоразведка»[465].

Такие «секретные» траншеи были выявлены немцами ещё в мае во время проведения ими разведки боем в полосе 48 и 13 А. Тогда командование 9-й армии ошиблось, расценив их как средство для скрытного подвода сил с целью неожиданного удара по передовым подразделениям, и распорядилось лишь усилить наблюдение за тыловой полосой наших войск, чтобы не упустить момент начала формирования ударной группировки. Но в нескольких местах они сохранились, и ими активно пользовались наши разведчики перед началом боёв, чтобы повысить точность собираемой информации. Однако добывать необходимые данные с каждым днём становилось все труднее. Немецкая сторона пристальное внимание обращала на средства маскировки. Указания о её активном использовании давались уже в первом приказе Гитлера № 6 от 15 апреля 1943 г. о проведении «Цитадели»[466]. К началу июля система различных мер маскировки и дезинформации работала в полном объёме. И хотя скрыть перегруппировку значительных сил у Курской дуги было невозможно, сохранить в тайне конкретные районы сосредоточения отдельных соединений и частей, а также незаметно подтянуть тяжелое вооружение к переднему краю неприятеля удавалось часто. Вот лишь один пример. С 1 по 4 июля 1943 г. в полосу 41-го танкового корпуса 9 А, которая готовилась наступать через полосу Центрального фронта, начали подходить новые тяжелые самоходные орудия «Фердинанд». По оценке самих немцев, обычному человеку шум их двигателей был слышен за 30 км[467], что значительно больше, чем работа силовой установки других танков. При этом звук работы двигателя этой САУ имел ещё и характерную особенность, непохожую на шумы какой-либо иной техники. В распоряжении армии Моделя транспорта, способного перевозить по полевым дорогам и шоссе «Фердинанд», который имел боевой вес более 65 тонн, не было. Поэтому для их переброски была разработана специальная система маскировки, а именно: движение самоходных установок сопровождалось полетами нескольких самолетов над этим районом, чтобы их гул заглушал работу двигателей бронетехники. Это требование для марша батальонов САУ было специально оговорено в распоряжении штаба 9 А, однако оно не всегда выполнялось. Так, например, в ночь на 2 июля из-за ненастья самолеты летать не могли, и самоходки шли без их сопровождения. Опасаясь, что советская разведка зафиксировала их передвижения, командование 9 А на следующий день приказало штабу 23 ак днём начать перемещение других самоходок StuG в полосу 216 пд через район, где ночью находились «Фердинанды». Расчёт был прост: если подход «Фердинандов» советской разведкой был обнаружен, движение штурмовых орудий создало бы впечатление, что они из этого места уходят[468]. Сработал ли этот приём маскировки, или советская сторона не смогла распознать сосредоточение тяжелых САУ в тылу передовых частей противника перед центром обороны 13 А, осталось неизвестным. В разведсводке 13 А за 2 июля 1943 г. о САУ ничего не сказано, отмечено лишь, что «в течение ночи в районах Хитрова, Хитровский, Архангельское был слышен шум моторов»[469], т. е. район сосредоточения «Фердинандов» указан точно, а что там происходило (подошла или ушла из района техника), в документе обойдено молчанием. Несколько опережая события, отмечу, что, несмотря на «необычный голос» «Фердинандов», утром 5 июля 1943 г. все САУ, без потерь на исходных позициях от нашего упреждающего огня, были введены в бой.

Командование ГА «Юг» тоже активно маскировало свои приготовления к наступлению. Особенно много усилий для этого прилагалось там, где не было естественных масок. Например, местность на западном берегу Северского Донца покрыта лесом, но он не имел большой глубины, чтобы в нем можно было спрятать значительные силы АГ «Кемпф», которые двигалась к переднему краю. Командир 7 тд генерал-майор Г. фон Функ из армейской группы, которая в ходе «Цитадели» вела бои в полосе 7 гв. А, писал: «При выборе исходных позиций для наступления необходимо было произвести тщательную разведку местности с целью выявления имеющихся на ней укрытий, а также заблаговременно обеспечить искусственные укрытия от наблюдения противника. Войска следовало разместить на исходных позициях рассредоточено.

Местность по обе стороны шоссейной дороги Белгород – Бродок (главная дорога 7 тд. – В.З.) не имела почти никаких естественных масок, препятствовавших наблюдению противника, особенно его авиации. Сама дорога, проходившая по возвышенности, просматривалась из глубины расположения противника. Поэтому движение по этой важнейшей магистрали могло проходить только при наступления темноты или при плохой видимости»[470].

Если сравнивать с другими армиями, то меры маскировки, применённые войсками Кемпфа, вероятно, явились наиболее эффективными, хотя, как ни парадоксально, но они не спасли их от серьёзных потерь именно в ходе контрартподготовки. И тем не менее в 22.00 4 июля 1943 г., во время переговоров по БОДО[471], М.С. Шумилов доложил Н.Ф. Ватутину: «Расцениваю смену частей и огневые налёты, которые проводит противник, как прикрытие смены частей. Большого усиления пехоты в этом районе не наблюдал, а исключительно подход к переднему краю и уход от переднего края мелких групп от взвода и редко до роты противника. Вчера в 20.00 наблюдали порубку леса севернее Топлинки и в урочище Коровинская. Предполагаю, что лес рубится для постройки оборонительных работ, а не для переправы, т. к. в течение сегодняшнего дня и вечера не наблюдали спуска леса с гор к реке в районе Архангельское – Старица. Никакого усиления войск противника не наблюдалось»[472]. Таким образом, в момент, когда ударная группировка Кемпфа уже находилась на исходных позициях перед войсками 7 гв. А, её командующий считал, что никаких данных о готовности противника к наступлению нет.

Приведу ещё один показательный пример, свидетельствующий об уровне эффективности иного вида разведки того времени – артиллерийской. Сразу после начала наступления корпуса СС в его полосу был направлен самолёт-артразведчик. На основе его данных 132 арткомандование доносило штабу корпуса СС, что «обнаруженные с воздуха цели совпали на одну треть (!) с уже разведанными целями артиллерийской разведкой»[473]. Трудно представить, что эффективность нашей разведки в это время была выше, чем немецкой. Особенно если учесть, что войска противника находились в движении, а советские средства обнаружения целей отставали от германских аналогов. Это откровенно признавал и Г.К. Жуков: «Следует сказать, что к началу действий противника план контрподготовки у нас в деталях полностью ещё не был завершён. Не были точно выявлены места сосредоточения в исходном положении и конкретное размещение целей в ночь с 4 на 5 июля. Хотя при тех разведывательных средствах, которыми мы тогда располагали, нелегко было точно установить местоположение целей… В результате нам при контрподготовке пришлось вести огонь в ряде случаев не по конкретным целям, а по площадям»[474].

Вторая важная причина, существенно влиявшая на точность собираемых советской стороной данных по целям для артиллерии, – это активное использование противником средств радиоперехвата для того, чтобы определять, насколько информирована советская сторона о местах расположения его сил и средств. С этой целью в каждом корпусе было развернуто по несколько постов радиоперехвата. Например, только в 23 ак 9 А на 4 июля 1943 г. числилось 6 постов, с началом боёв дополнительно было развернуто ещё два[475]. И работали они довольно эффективно. Вот лишь один факт. Из журнала боевых действий 48 тк ГА «Юг» за 3 июля 1943 г.: «Во второй половине дня средствами армии было перехвачено донесение противника, в котором он сообщал о движении 450 наших грузовиков по дороге Грайворон – Борисовка. В этой связи командир корпуса принял дополнительные меры по усилению маскировки»[476].

Кроме того, помимо подразделений, специализировавшихся на радиоперехвате, даже строевые части противника имели техническую возможность для прослушивания наших радиосредств. Напомню, ещё перед войной в войска вермахта поступила радиостанция TORN. FU.G образца 1939 г. и стала основной в полковом звене управления. Она имела сетку частот (85,0—120,0 м), совпадавшую с радиостанциями Красной армии (РАФ, РБ и РСБ). Поэтому в сочетании с многофункциональным магнитофоном TON Sb, который шёл в комплекте с ней, широко применялась для радиоразведки и ввода в заблуждение советской стороны.

Советской стороне было известно об этих возможностях неприятеля. Однако наши офицеры тактического звена далеко не всегда соблюдали дисциплину в радиоэфире. Кодовые таблицы игнорировались, а разговоры часто велись на примитивном языке, лишь слегка похожем на коды, который противник быстро разгадывал. Например, снаряды называли огурцами, танки – коробочками, соседние подразделения – соседними хозяйствами и т. д. Донесения из немецких пунктов радиоперехвата пестрят сообщениями советских офицеров с различного рода информацией о противостоящем неприятеле и собственных подразделениях. Обобщая опыт боёв своих частей на обоянском направлении летом 1943 г., начальник штаба 71 гв. сд 6 гв. А подполковник П.И. Любомудров[477] указывал: «При донесениях по телефону о действиях противника допускают (командиры. – В.З.) преступную халатность, раскрывая расположение своих войск благодаря неосторожным открытым разговорам, так, например: «Противник атакует мой левый фланг», «Противник ведёт огонь по правому флангу моего соседа» и т. д., чем открывают место своего фланга или стыка с соседом»[478].

Командование соединений и отделы контрразведки «Смерш» жёстко боролись с болтунами, но не всегда это давало необходимый эффект, т. к. масштабы явления были значительными. Данные радиоразведки внимательно анализировались в штабах войск групп армий «Юг» и «Центр», и, естественно, принимались соответствующие меры, в том числе и по смене позиций артиллерии, которые были засечены советской стороной. При этом на старом месте, как правило, оставались макеты орудий и минометов, а также поддерживалась видимость присутствия их расчетов. Например, в журнале боевых действий 292-й пехотной дивизии 9 А, готовившейся для удара на Курск через ст. Поныри, за 2 июля 1943 г. отмечено: «Радиоразведкой подтверждено, что противник внимательно отслеживает все наши перемещения, прилагая к этому все усилия. Поэтому необходимо улучшить маскировку»[479]. Безусловно, нерадивые командиры не могли выболтать всё, что удалось установить нашей разведке перед началом боёв. Но эта проблема существовала и влияла на точность данных, готовившихся для упреждающего огня.

Вместе с тем при разработке замысла контрартподготовки советская сторона столкнулась и с объективным фактором, который невозможно было полностью преодолеть. Дело в том, что за май и июнь удалось выявить позиции артиллерии только немецких дивизий, которые находились в первом эшелоне, а места развертывания артполков тех соединений, что подойдут для участия в наступлении и приданных им на усиление, выяснить было крайне трудно. Предположить, опираясь на условия местности, где могут находиться те или иные силы, безусловно, можно, но для этого надо было знать точное время наступления, а также общую численность ударной группировки, чтобы очертить границы территории, где она может развернуться.

В этой связи вопросы определения объектов и очередность их подавления являлись первостепенными. В то время в нормативных документах советской артиллерии чёткого перечня главных и второстепенных целей для контрартподготовки не было. Генеральный штаб отнёс решение этой проблемы к компетенции фронтов. Рокоссовский и его штаб решили, что главными для уничтожения должны стать позиции артиллерии и наблюдательные пункты неприятеля и лишь потом пехота и танки на исходных позициях. Например, в перечне целей плана артиллерии 13 А районы сосредоточения живой силы и техники составляли лишь 17 %. Командование Воронежского фронта подошло к решению проблемы по-иному. Основной задачей артиллерии оно считало уничтожение вражеских войск, изготовившихся для броска. В плане огня войск 6 гв. А таких объектов было 77 % от общего числа целей, намеченных для упреждающего удара. Общим для обоих фронтов было определено время контрартподготовки – 30 минут и количество расходуемых боеприпасов – полбоекомплекта.

Развёрнутого объяснения причин диаметрально противоположных решений командования артиллерии фронтов в архивных документах пока найти не удалось. Первым из отечественных исследователей, кто не только поднял эту проблему в открытой печати, но и предложил её решение, был советский военный историк полковник Г.Т. Хорошилов[480]. В своём выступлении 15 августа 1968 г. на научно-практической конференции в Москве, посвященной 25-й годовщине победы в Курской битве, он привёл следующие факторы, по его мнению, повлиявшие на выбор штаба Рокоссовского:

а. наличие в войсках фронта мощных средств для борьбы с артиллерией неприятеля,

б. наличие более достоверных данных о положении вражеской артгруппировки,

в. относительно небольшая ширина участка, где ожидался удар (30–40 км),

г. чувствительность войск первого эшелона к огню немецкой артиллерии из-за высокой плотности полков и дивизий, которые были сосредоточены на узких участках фронта, особенно в 13 А[481].

На мой взгляд, первые три фактора (пункта) если и играли роль, то далеко не главную и приведены в качестве «довеска». Наиболее обоснованным можно считать лишь четвертый пункт, так как узкий участок прорыва и мощные силы, которыми обладал фронт, наоборот, позволяли нанести большой урон пехотным подразделениям вермахта на исходных позициях. Напомню, численность артиллерии Центрального фронта превышала количество артсредств Воронежского более чем на 2000 стволов. Что же касается чувствительности к артударам наших стрелковых подразделений первого эшелона в условиях их высокой плотности, то этот фактор вполне мог быть и, вероятно, явился определяющим. Особенно после того, как несколько предупреждений Ставки о переходе противника в наступление, полученных в мае, не подтвердились, и стало ясно, что данным разведки верить сложно. А именно они и были ключевыми для определения времени и места сосредоточения немецких войск на исходных позициях. Следовательно, К.К. Рокоссовский предпочёл, как говорит русская поговорка, «синицу в руке, чем журавля в небе». «Синица» в данном случае – уже засечённые огневые позиции артиллерии и НП, а «журавль» – районы, куда, возможно, подойдут (а может и нет) войска ударной группировки 9 А.

Именно четвертый пункт был главным мотивом в принятии решения. Это косвенно подтверждает и то, как командование Воронежского фронта, по мнению того же автора, обосновало свой план действий. По его мнению, ударить именно по подошедшим танкам и пехоте Н.Ф. Ватутина заставили следующие обстоятельства (перечисляю согласно авторской градации их значения). Во-первых, широкий фронт вероятного удара немцев (до 100 км). Во-вторых, повышенная чувствительность войск первого эшелона к танковым ударам (с учётом плотности противотанковой артиллерии в полосе 13 А – 25 стволов на 1 км, а в 6 гв. и 7 гв. А – 9—10 стволов). И наконец, в-третьих, меньшее число средств борьбы с вражеской артиллерией[482]. Следовательно, по мнению Г.Т. Хорошилова, оба командующих, и Рокоссовский, и Ватутин, несмотря на разные условия, в которых находились их фронты, сомневались именно в устойчивости пехоты передового эшелона. И контрартподготовка была тем средством, с помощью которого они пытались её поддержать, хотя и по-разному. Логика в этом, безусловно, есть. По воспоминаниям многих участников Курской битвы, весной и в начале лета 1943 г. в советских войсках одной из главных проблем была «танкобоязнь». Командование действующей армии прилагало не малые силы для её ликвидации. Проводились учения танковых экипажей совместно с пехотой, чтобы бойцы стрелковых подразделений «привыкли» к лязгу гусениц, «обкатывали» их бронетехникой, т. е. танки и самоходки проходили через окопы, в которых находились красноармейцы, издавалась и подробно изучалась литература (памятки) об уязвимых местах новинок германского танкопрома и т. д. Таким образом, меры по поддержке пехоты огнём артиллерии в преддверии вражеского удара вполне укладываются в логику стоявших перед фронтами задач.

Однако существует и иная точка зрения, которая опирается на главную задачу контрартподготовки, – срыв наступления. Например, участник Курской битвы, бывший командующий артиллерией Степного фронта генерал-полковник Н.С. Фомин, так оценивал эти подходы: «…Различие в организации контрподготовки объясняется, по нашему мнению, с одной стороны, недостатком опыта, а с другой – наличием разных взглядов на задачи контрподготовки… Нам представляется, что огневой удар необходимо наносить по тем силам, которые предназначены для непосредственного наступления. Если раздавить танки и пехоту, некому будет наступать даже при наличии нетронутой артиллерии. Наоборот, оставшиеся целыми танковые и мотострелковые части и подразделения первого эшелона всегда пойдут в наступление, даже при значительных потерях в артиллерии. Поэтому, по нашему мнению, предпочтение следует отдать решению командующего 6 гв. А, где основной удар был направлен против танков и пехоты в исходном районе»[483]. Эта точка зрения кажется более обоснованной, особенно после того как познакомишься с трофейными источниками, данные из которых приведу ниже.

«Из работ отдельных отечественных авторов, описывающих события ночи с 4 на 5 июля 1943 г., создаётся впечатление, что перед началом атаки германские войска буквально сгрудились у переднего края в ожидании рывка. Поэтому наша артиллерия, приступив к выполнению плана контрартподготовки, разнесла их в щепки, и командование вермахта было вынуждено в течение последующих двух часов вновь собирать силы[484]. В действительности же все происходило далеко не так. Группировка противника, сформированная для наступления, делилась на эшелон прорыва и эшелон развития успеха. В свою очередь каждый эшелон тоже был разделен на ударные боевые группы, на подразделения, которые должны войти в прорыв после захвата первой траншеи, на группы, которые усилят наметившийся прорыв первой позиции и будут сопровождать бронетехнику для расширения «коридора» прорыва и т. д. Все эти силы не перемешивались, им отводились отдельные выжидательные и отдельные исходные позиции, находившиеся друг от друга на приличном расстоянии. Передвижение их с одних позиций на другие жестко регламентировалось и регулировалось офицерами дивизионного уровня. Причем командование противника, предвидя опасность неожиданного удара нашей артиллерии или авиации, внутри эшелона подразделения на позициях тоже не держало скученно. Генерал-майор Г. фон Функ так писал о сосредоточении своей дивизии для броска через Северский Донец у Белгорода: «При занятии исходных позиций соблюдалось радиомолчание. Движение по дорогам автомашин и пешеходов в дневное время было запрещено. Все сооружения тыловых служб и сооружения для размещения войск (за исключением выдвинутых вперед складов боеприпасов) располагались сначала на значительном расстоянии от исходных позиций. Мостовое имущество, погруженное на специальные автомашины, стояло наготове в лесу»[485].

И наконец, главное, о чём никогда не писали отечественные исследователи и что не указано в документах штаба Центрального фронта: за несколько часов до начала наступления вся артиллерия ударных группировок Моделя и Манштейна сменила свои огневые позиции. Из телефонограммы штаба 9 А, направленной в 19.30 4 июля 1943 г. в войска: «Для обеспечения внезапности действий, которые ожидаются русскими, наше наступление должно поддерживаться массированным внезапным огнём артиллерии и авиацией, в этой связи напоминаю о необходимости выполнения командирами дивизий 4 июля следующих мероприятий:

1. Находиться вблизи войск.

2. .

3. (подчеркивание мое. – В.З.)»[486].

Таким образом, если выжидательные позиции теоретически можно было определить по карте (удобная местность для сосредоточения и маскировки больших сил), то исходные (основные) – только в процессе боя. Как свидетельствует приведенный выше документ, даже те данные о местах сосредоточения артиллерии, которые удалось собрать нашей разведке к вечеру 4 июля, могли дать какой-то эффект лишь в ходе первой части контрартподготовки войск Воронежского фронта, проведенной между 22.00 и 23.00. На Центральном фронте она была запланирована только после полуночи, т. е. когда вражеская артиллерия с запасных позиций выдвинулась на основные. Следовательно, наши орудия били по пустому месту или по макетам. Однако, чтобы точно накрыть огнём даже на выжидательных позициях частей противника, надо было знать время начала атаки наверняка, т. к. войска обычно выходят на них примерно за час-полтора до начала своей артподготовки, а это, как известно, главный секрет любой наступающей армии, и добыть его крайне сложно. «Важнейшим фактором, – писал бывший начальник артиллерии Центрального фронта полковник Г.С. Надысев, – игравшим решающую роль в успехе артиллерийской контрподготовки, был выбор времени для её проведения. Наибольший эффект… достигался в том случае, когда удавалось упредить наступающего противника, причем не на день-два, а на несколько десятков минут, на час, то есть так, чтобы огонь артиллерии обрушился на изготовившиеся к наступлению войска. Для этого нужны были, прежде всего, своевременные и точные данные о времени перехода противника в наступление. А такими данными располагаешь не часто»[487].

Безусловно, всё это тщательно обсуждалось перед началом битвы. И, как увидим далее, советское командование понимало, насколько сложно будет достичь поставленных целей столь крупного мероприятия, к тому же проводившегося впервые сразу в масштабе двух фронтов.

К концу июня командование армий Воронежского фронта, привлекавшихся для контрартподготовки, утвердил, как казалось тогда, её окончательный план. Огонь артиллерии 6 гв. А предполагалось сосредоточить на четырех направлениях: а) Новая Горянка – Ямное; б) Черкасское; в) Яхонтов – Стрелецкое; г) Берёзов – Гремучий. Для участия в ней было решено использовать:

1) артполки всех четырех стрелковых дивизий первого эшелона – 71 гв., 67 гв., 52 гв. и 375;

2) полковую и батальонную артиллерию, а также 82-мм и 120-мм миномёты 71 гв., 67 гв., 52 гв. и 375 сд;

3) 27 и 33 тяжёлые пушечные артбригады;

4) 628 армейский артполк;

5) 295 и 263 гв. минполки;

6) 5 гв., 16 гв., 314 гв. и 316 гв. мп РС.

Всего в перечисленных соединениях, частях и подразделениях для удара по целям перед участком обороны армии в 64 км находилось: 686 артединиц (244 орудия, 347 ствольных миномётов и 95 установок РС). Таким образом, на 1 км фронта в среднем приходилось орудий (без 45-мм ПТО) – 11,5, миномётов – 19, реактивных систем залпового огня – 5,3[488]. Артполки противотанковых опорных пунктов и артиллерию резерва было решено не задействовать, чтобы не раскрывать систему огня на переднем крае и организацию противотанковой обороны. Однако в докладе командира 1008 иптап, который находился в районе шоссе Белгород – Обоянь, отмечается, что его подразделения тоже принимали участие в контрартподготовке. Но в документе этот момент изложен не совсем внятно, можно лишь предположить, что, вероятно, действовал не весь полк, а резервная батарея, которая вела огонь с запасных позиций[489].

Командование 7 гв. А для упреждающего удара планировало привлечь следующие силы дивизий первого эшелона:

1. артполк 81 гв. сд и её средства усиления: 161 гв. апап, 265 гв. пап,114 гв. иптап, 290 минполк, 97 гв. и 315 гв. мп РС и 153 гв. ап 73 гв. сд;

2. артполк 78 гв. сд и её средства усиления: 3/671 ап 213 сд (находилась во втором эшелоне);

3. артполк 72 гв. сд и её средства усиления: 3/109 гв. апап, 1 и 2/671 ап 213 сд;

4. артполк 36 гв. сд и её средства усиления: 1 и 2/109 гв. апап, 115 гв. аиптап и 43 гв. ап 15 гв. сд (находилась во втором эшелоне)[490].

В общей сложности для контрартподготовки планировалось задействовать 328 орудий, 36 минометов и 47 систем РС[491].

В некоторых отечественных изданиях встречается утверждение, что М.С. Шумилов увеличил продолжительность упреждающего огня на 10 минут относительно соседа, поэтому в полосе его армии он длился не 30, а 40 минут[492]. Однако в отчётных документах 7 гв. А эти данные подтверждения не находят.

Непосредственно перед началом контрартподготовки её замысел на обоих фронтах претерпел существенные изменения. Н.Ф. Ватутин был вынужден разбить свой план на два этапа и провести дополнительный обстрел целей противника ранее намеченного времени. Он был обозначен как упреждающий артиллерийский налёт. К его выполнению расчёты приступили вечером 4 июля. Второй этап, как и предполагалось, провели уже в ночь на 5 июля, т. е. незадолго перед началом вражеского наступления. По сути, он и был контрартподготовкой в чистом виде, и именно на него возлагалась главная надежда. У К.К. Рокоссовского ситуация складывалась по-иному, он не делил план по частям. Но командующий 13 А генерал-лейтенант Н.П. Пухов 5 июля 1943 г. отказался использовать при проведении упреждающего артудара значительную часть артиллерии. Мотивы этого решения пока не ясны.

Менять планы руководство Воронежского фронта заставила высокая активность противника во второй половине 4 июля. С 16.00 войска 4 ТА атаковали посты боевого охранения 71 гв. и 67 гв. сд, расположенных на правом крыле 6 гв. А, с целью захвата высот, удобных для наблюдения и ведения артогня. Боевые действия шли на довольно широком фронте с привлечением штурмовых орудий, поэтому советская сторона расценила их как разведку боем перед началом большого наступления. По сути, так оно и было. Как свидетельствуют документы штаба 48 немецкого танкового корпуса, если бы вечером 4 июля погода позволила полностью сосредоточить его ударные соединения, корпус намеревался в ночь на 5 июля продолжить наступление, т. е. приступить непосредственно к выполнению задач операции «Цитадель»[493]. Опасаясь именно этого, Н.Ф. Ватутин с согласия начальника Генерального штаба А.М. Василевского, который в это время находился на его КП, отдал приказ командующим 6 гв. и 7 гв. А об открытии огня между 22.00 и 22.30 по определенным для контрартподготовки целям. Из стенограммы переговоров с М.С. Шумиловым:

«Н.Ф. Ватутин. …Если учесть, что противник в течение последних трех дней подбросил в район Белгород на автотранспорте до двух дивизий и подвел ближе к фронту танки, в частности, 48 тк, то следует ожидать его перехода в наступление на Белгородском направлении. Севернее Белгород сегодня взят перебежчик из 168 пд, который показал, что в 168 пд идет подготовка к наступлению. Ориентировочно начало наступления, по показанию перебежчика, 5 июля. Перед Центральным фронтом противник также подвел к переднему краю из глубины войска и также, по оценке Центрального фронта, намеревается перейти в наступление.

В целях предупреждения противника и нанесения ему потерь приказываю:

Первое: на участке (пользуйтесь переговорной таблицей 511/3399), а также на участке Топлинка, Графовка, по хорошо обнаруженным Вами объектам противника, по его скоплениям миномета и батареям произвести огневой налет в следующие сроки: в 22.00 4 июля 5-минутный огневой налет, после этого сделать перерыв на 20 минут и снова провести 20-минутный налет. Обеспечить, чтобы налет был абсолютно одновременным, внезапным и там, где успеете это, с запасных позиций. Для производства налета разрешаю израсходовать на указанных выше участках следующее количество боеприпасов на орудие: 76 мм – не более 40, 120 мм – не более 20, 152 мм – не более 10, 120 мм мин – не более 10, 82 мм мин – не более 20, 45 мм осколочных снарядов, сколько успеете выпустить за 10 минут. По скоплению противника можно давать по одному залпу РС на дивизион»[494].

Чтобы понять, много или мало было выделено снарядов и мин для первой части контрартподготовки (огневого налета), надо представлять возможности артиллерийских боеприпасов разного калибра. Например, участок сплошного поражения при взрыве 122-мм осколочного снаряда – до 40 м, боеприпасов меньшего калибра, естественно, меньше. Причём если разлет осколков минометной мины происходит вокруг неё на 360 градусов, то артснаряд падает в землю не вертикально, а под острым углом к ней, поэтому его взрыв поражает лишь определённый сектор. Учитывая, что в ходе упреждающего удара в основном планировалось вести огонь ствольной артиллерией, нанести существенный урон рассредоточенным войскам неприятеля можно было или при прямом попадании снарядов в группы военнослужащих и технику, или вести массированный огонь, что было невозможно из-за скудности выделенного боекомплекта. Следовательно, вновь возникает проблема определения точного времени начала наступления противника и мест сосредоточения его войск.

Но вернёмся к тому, как выполнили приказ командующего фронтом в войсках. Обе гвардейские армии открыли огонь с 22.30 4 июля. В 6 гв. А в ходе налёта были накрыты 17 районов сосредоточения танков и пехоты, 12 батарей, 17 наблюдательных пунктов войск 4-й танковой армии противника. По мнению офицеров Генерального штаба, это «немало способствовало срыву наступления немецких передовых отрядов»[495]. Однако в документах дивизий 48 тк и 2 тк СС ГА «Юг» об упреждающем ударе русских упомянуто скупо. Причин две. Во-первых, с 16.00 обстрел советской артиллерии по атакующим войскам и районам сосредоточения сил 48 тк не прекращался, а, наоборот, только усиливался. Поэтому чётко разделить, где велся огонь с целью отразить атаки на посты боевого охранения, а где началась контрартподготовка (первая часть – огневой налёт), было практически невозможно. Во-вторых, сам артналёт продолжался недолго, и для него были выделены незначительные силы. Поэтому вся канонада с момента удара по позициям боевого охранения дивизий правого крыла 6 гв. А и вплоть до начала собственной контрподготовки в 3.30 для войск 48 тк слилась в единую страшную какофонию. В журнале боевых действий этого корпуса отмечается: «Ночь проходит в основном спокойно. На всем участке корпуса сильный залповый огонь артиллерийских орудий и минометов противника»[496]. Примерно в таких же выражениях описана боевая обстановка на передовой и в документах его дивизий.

Ситуация на левом фланге 6 гв. А складывалась по-иному. Здесь корпус СС приступил к захвату постов БО 52 гв. и 375 сд только с 2.30 4 июля[497], а до этого обстановка была, как и в прежние дни, относительно спокойной. Поэтому огонь, который был открыт нашей артиллерией после приказа Н.Ф. Ватутина, в документах эсэсовских дивизий зафиксирован, но не во всех, а лишь в тех, что начали подходить во второй эшелон на исходных позициях и огневым точкам на переднем крае, обнаруженным разведкой. Например, дивизия СС «Мертвая голова» доносила: «С 22.45 на всём участке полка «Теодор Эйке» сильный артиллерийский и минометный огонь, а также огневой налёт залповыми установками преимущественно по центру и на правом фланге»[498].

По данным штаба артиллерии 7 гв. А, окончательное решение о начале второй части контрартподготовки в её полосе было принято в 24.00 4 июля[499]. После звонка Н.Ф. Ватутина, учитывая, что огонь будет открыт сразу по нескольким направлениям, командующие 6 гв. и 7 гв. А решили: во время второй фазы контрартподготовки сконцентрировать весь огонь по целям в полосе лишь своих армий и не перенацеливать их на объекты перед фронтом соседей, как это предварительно оговаривалось. И.М. Чистяков попросил М.С. Шумилова усилить огонь его 23 гв. ск лишь на стыке армий, ударив 120-мм миномётами 1/290 мп по позициям немцев перед правым флангом левофланговой 375 сд. Внутри системы обороны 7 гв. А тоже был проведен ряд существенных изменений. Так, если предварительно планировалось открыть огонь по восьми направлениям, то в последний момент решили вести огонь по трём, т. е. перед полосами обороны не четырёх, а только трёх дивизий – 81 гв., 78 гв. и 72 гв. сд, где было выявлено наибольшее скопление вражеских сил. Находившаяся на крайнем левом фланге 36 гв. сд получила приказ открыть огонь в полосу соседа справа – 72 гв. сд, а 265 гв. пушечный артполк должен был поддержать впереди стоявшую 78 гв. сд[500].

Ровно в 3.00 5 июля тишину на позициях 6 гв. и 7 гв. А разорвала артиллерийская канонада. На позиции войск ГА «Юг», словно зажженные стрелы, понеслись реактивные снаряды «катюш». В сёлах и хуторах, на опушках лесных массивов и по западному берегу реки взмыли вверх столбы огня, дыма и пыли, над районами сосредоточения передовых частей противника, готовых рвануться вперед, повисло огромное сизое облако с чёрным оттенком, периодически подсвечивающееся изнутри всё новыми и новыми взрывами. Кругом стоял невообразимый грохот, земля под ногами ходила ходуном.

В войсках Шумилова это мероприятие началось более удачно, чем в других армиях обоих фронтов, по объективным причинам. В момент открытия огня передовые группы войск Кемпфа уже около получаса как приступили к форсированию реки. Поэтому снаряды падали не просто по вероятным районам их сосредоточения, а именно туда, куда было запаланировано. Причём наиболее успешно выполнить задачу удалось соединениям правого крыла 7 гв. А – артиллерии 81 гв. (крайний правый флаг) и 78 гв. сд. Из журнала боевых действий АГ «Кемпф»: «3.25 (м.в.) Армейская группа в соответствии с планом приступила к форсированию Донца силами корпуса «Раус» и 3 тк. Командующий армейской группой находился на своём НП южнее Белгорода.

4.05 (м.в.). Звонок командующего армейской группой начальнику штаба. Командующий сообщал, что в 3.00 противник открыл ураганный артогонь по нашим позициям в районе Белгорода. Особенно сильный огонь вёлся по плацдарму (у Михайловки, полоса 81 гв. сд. – В.З.)»[501].

Перед позициями 81 гв. сд сложилась редкая ситуация: дивизии 3 тк концентрировали штурмовые группы для броска через Северский Донец именно в тех районах, о которых было известно советской стороне (и вариантов у них не было), а гвардейцы не только выявили эти места, но и, имея реальную возможность нанести неприятелю урон, сумели её реализовать. Здесь была создана самая высокая плотность артсредств не только по армии, но и по участкам всех двух фронтов, которые были подвергнуты обстрелу в ночь на 5 июля, 68,6 орудия и минометов и 16 РС. Для сравнения: командование 13 А на главных направлениях максимум что смогло создать – это лишь 60 стволов[502]. С большой эффективностью и интенсивностью командир дивизии генерал-майор И.И. Морозов использовал резервный 97 гв. мп РС. Три его дивизиона начали обстрел мест сосредоточения боевых групп и инженерных подразделений 168 пд, 6 и 19 тд АГ «Кемпф» незадолго до полуночи и продолжали вести огонь с интервалами практически до середины 5 июля. Лишь за первые 4,5 часа (с 23.30 до 4.00) по небольшому плацдарму у Михайловки и окраинам Пушкарного было выпушено 424 реактивных снаряда[503]. Параллельно огонь по тем же районам вели 120-мм миномёты 290 мп (36 шт.) и орудия 161 гв. армейского пушечного артполка и т. д. Естественно, в таких условиях противнику было трудно избежать потерь в передовых батальонах, но вот их конкретных цифр найти не удалось. В утреннем донесении штаба 3 тк в АГ «Кемпф» отмечено: «Ночью ожесточенный огонь артиллерии, залповых систем и минометов противника по исходным позициям танковых дивизий, особенно на плацдарме у Михайловки. Поэтому мосты у Михайловки не успели навести к началу наступления, как это планировалось ранее»[504].

Однако командир 81 гв. сд не смог в полной мере использовать все имеющиеся у него возможности. Например, 114 гв. иптап (укомплектованный 76-мм пушками ЗиС-3) огня не вёл из-за того, что намеченные районы для обстрела находились на предельной дистанции и вероятность попадания была низкой. Поэтому было решено: не раскрывать ни основные, ни запасные позиции полка. По тем же причинам (большая дальность до намеченных объектов) не в полную мощь был использован и приданный ему 153 гв. ап 73 гв. сд. В его журнале боевых действий указано, что «…с 3.00 5.07. 1943 г. полк вёл огонь по обнаруженным районам сосредоточения противника, выпушено 76-мм снарядов – 306, и 122-мм – 87»[505].

Тем не менее задействованных сил при ударе и по переправам, и по самой Михайловке оказалось вполне достаточно, чтобы не допустить форсирования Северского Донца 6 тд в первый день «Цитадели». Поэтому около полудня командование 3 тк было вынуждено начать её перегруппировку по дорогам, забитым войсками, в район южнее Михайловки. А переправа этой дивизии началась только на следующий день, 6 июля.

Под сильный удар советской артиллерии попали и штурмовые группы 19 тд, начавшие преодолевать водную преграду. Утром её командование доносило: «С 1.15 (берлинское время. – В.З.) сильный сосредоточенный огонь вражеской артиллерии и тяжелого вооружения по предмостным укреплениям и местам наведения переправ… Строительство шестидесятитонного моста вынужденно прекращено из-за мощного корректируемого огня артиллерии»[506]. В отчете её штаба удалось обнаружить подробное описание того, что происходило на участках её боевых групп перед броском за реку: «…Мост для «тигров» был наполовину готов. В это время русские начинают хорошо организованный обстрел артиллерией, минометами и фланкирующими пулеметами по переправам. Несмотря на темное время суток, огонь был очень точный. Поэтому одна из надувных лодок, нагруженная до отказа, была потоплена прямым попаданием. Саперы тоже понесли серьёзные потери, так как под каждой опорой моста стояло 40–60 человек»[507].

Генерал-майор А.В. Скворцов, командир 78 гв. сд, сосредоточил весь огонь артиллерии на село Соломино, где в этот момент уже находились на исходных позициях передовые батальоны 7 тд. Сюда были нацелены: 158 гв. ап, батальонная и полковая артиллерия 228 гв. и 225 гв. сп, а также приданный ему 3/671 артполка из 213 сд. Кроме того, по этому району работала и артиллерия 25 гв. ск. Обстрел Соломино имел довольно высокую эффективность, и немцы это признали[508]. В результате здесь, на участке в 3 км, была создана плотность на 1 км: 8 установок РС, 39,6 орудия и миномёта[509].

Ошеломляющий эффект оказало это мероприятие и на войска армейского корпуса «Раус» (АГ «Кемпф»). Например, как вспоминали пленные солдаты 106 пд, захваченные уже днем 5 июля в ходе боя у станции Топлинка, ночной удар русской артиллерии оказался для них полной неожиданностью[510]. Но в штабных документах корпуса никаких цифр и деталей потерь обнаружить тоже не удалось.

Мне приходилось слышать мнение коллег, что довести до конца план контрартподготовки командованию 7 гв. А не удалось – помешал неприятель. Но это не так. Завершение контрартподготовки по времени совпало с началом артподготовки немцев: войска АГ «Кемпф» начали в 3.20 (по Москве), а артиллерия Шумилова закончила свою работу в 3.30 (по Москве). Поэтому со стороны казалось, что нарастающий вражеский огонь заставил свернуть начатый обстрел советских артиллеристов. В действительности же 7 гв. А просто завершала намеченное. «Артподготовка противника началась с сильного огневого налёта по переднему краю нашей обороны, – отмечается в отчете штаба её артиллерии, – поэтому огонь противника ни в какой степени не отразился на выполнении нашей артиллерией задач контрартподготовки»[511].

Вероятно, по этой причине с подачи немецких солдат пошла гулять легенда о том, что благодаря мастерству германских артиллеристов значительная часть советских огневых средств вышла из строя уже в первый час наступления. Это утверждение далеко от реальности. Лишь только немцы перенесли огонь в глубину обороны армии, офицеры штаба артиллерии седьмой гвардейской обзвонили все свои части, а также стрелковые дивизии, чтобы уточнить потери. В результате выяснилось, что ни одно орудие не было выведено из строя[512], зато целый ряд ложных и запасных позиций немцы перепахали на совесть. Судя по архивным документам штаба 7 гв. А, первые потери в материальной части дивизионная артиллерия начала нести только после 7.00 5 июля, когда враг точно определил координаты отдельных батарей. Например, в 153 гв. ап за весь этот день огнём артиллерии противника было повреждено три орудия, причём точно известно время их выхода из строя: две 76-мм пушки обр. 1939 г. – утром, в 7.00 и 10.00, а одна гаубица чуть позже[513].

В 6 гв. А вторая (основная) часть контрартподготовки тоже прошла в намеченные сроки – с 3.00 5 июля. Однако её результаты оказались скромнее, а преувеличений (да и просто откровенного вранья) о ней в отчётных документах штабов всех уровней – на порядок больше. Огонь здесь вёлся следующим образом: сначала пятиминутный огневой налет из всех орудий, затем 15 минут методического обстрела целей и в завершение вновь 10 минут огневого налёта по вероятным районам сосредоточения частей ударной группировки 4 ТА. Кроме того, после первого пятиминутного налёта расчёты 82-мм батальонных минометов перенесли огонь на немецкие траншеи, а 120-мм полковые – на обратные скаты высот, где предположительно должна была скапливаться живая сила. Дивизионы «катюш» дали два залпа в начале и в завершение контрартподготовки[514].

Уже после войны командарм И.М. Чистяков так вспоминал об этом напряжённом моменте: «Когда отгремели орудия, у меня, да и у офицеров штаба возникло сомнение: принесет ли эта контрподготовка ожидаемый эффект? Правда, вслух этого не говорили, но каждый так думал…

Мучительно тянется время. Уже 5 часов 50 минут, а противник не наступает. Волнуемся. Звонит ВЧ. Слышу знакомый спокойный голос командующего:

– Иван Михайлович, почему противник не наступает на вашем участке? Скоро шесть, а по данным вашей разведки, он должен в пять…

Я молчу. Слов нет. Николай Фёдорович продолжает:

– Не всыпали ли мы по пустому месту несколько вагонов боеприпасов? Тогда попадем мы с вами в историю военного искусства в качестве примера, как не надо проводить контрподготовку.

Убил он меня! Но в эту минуту я уловил отдаленный гул моторов и с облегчением закричал в трубку:

– Товарищ командующий, я слышу гул моторов! Танки! Вот и артиллерия заговорила!

– Ну, хорошо, желаю успеха»[515].

Пытливый читатель сразу же может задать вопрос: каким образом, находясь на КП за несколько десятков километров от передней линии, командующий армией мог вообще услышать работу двигатели немецких танков, да к тому же перед началом работы артиллерии, ведь немецкая артподготовка началась перед общей атакой, а не после её начала и длилась почти час? Кроме того, в первой волне наступающих войск 4 ТА танков не было, они вводились по мере того, как саперы расчищали им проходы в минных полях. Вопрос вполне резонный, и ответ на него прост. Как и абсолютное большинство мемуаров крупных военачальников, свою книгу И.М. Чистякова писал не сам. Он лишь рассказывал наиболее запомнившиеся ему эпизоды своей боевой биографии, а сводил их в единое целое и готовил первоначальный текст литературный сотрудник, который не знал всех особенностей системы управления армией и работы её командования, не говоря уже о том, как в действительности начиналась Курская битва. После завершения первого этапа подготовки книги её рукопись начинал править, исходя из «политической целесообразности», цензор, для которого достоверность являлась задачей далеко не главной. Поэтому в ней и допущены такие откровенные нестыковки.

В целом идея упреждающего удара была интересной, и она не прошла не замеченной противником. Особенно её вторая фаза – в ночь на 5 июля. Например, на исходных позициях сильным огнём был накрыт 2-й усиленный батальон 2 грп СС мд СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер». Попал под мощный обстрел и 1-й батальон 1 грп СС этой же дивизии. Снаряды и мины ложились в основном в расположение пехоты, а стоявшие за ними подразделения 13-й тяжёлой роты «тигров» и дивизионы штурмовых орудий не пострадали. «…Утром стала бить русская артиллерия, – вспоминал механик-водитель «тигра» штурманн В. Венд, – в это время мы были ещё не в танках, располагались немного дальше, чуть позади пехоты. Мы были, скажем так, за пределами досягаемости артиллерии противника… или они просто не знали, где мы в тот момент находились»[516].

В докладах частей германских войск отмечалось, что потери были, но они сравнительно невелики. В то же время телефонный кабель оказался сильно поврежден, поэтому пришлось налаживать связь через посыльных. В 3.00 5 июля, т. е. после открытия огня частями Воронежского фронта, начальник штаба 48 тк полковник Э. фон Меллентин начал лично звонить в штабы дивизий, чтобы собрать информацию о потерях и выяснить возможность продолжать ими выполнять план «Цитадель». Из трех соединений командование двух (11 тд и 167 пд) сообщило, что не имеют никаких трудностей, так как их основные силы подошли на исходные позиции позже других. По третьему соединению, мд «Великая Германия», данные отсутствовали, да и они мало что могли дать, так как, по информации её командования, на передовой действовали лишь боевые группы, занятые в боях с боевым охранением гвардейских дивизий, а танковые и артполки были ещё в пути. Они подойдут лишь к утру, в том числе и бригада «пантер». Об убыли личного состава и техники от упреждающего артудара в дивизионных документах 4 ТА информации тоже нет. Согласно табелю донесений, дивизии о потерях отчитывались лишь за сутки, а урон, понесённый в отдельных боях, указывался редко. Поэтому выделить в цифре потерь за сутки ущерб, нанесённый именно в ходе контрартподготовки, практически невозможно.

Таким образом, установить точные цифры потерь 4 ТА, как и АГ «Кемпф», в ходе контрартподготовки на основе имеющихся сегодня в распоряжении исследователей источников невозможно, но и так ясно: хотя сам М.С. Шумилов до последнего момента и не подозревал о готовящемся наступлении противника в ночь на 5 июля, её эффект в полосе 7 гв. А оказался выше, чем у соседа. На это есть две причины. Во-первых, основная масса войск армейской группы была жёстко привязана к определённым участкам, где планировались строить переправы, и эти места советская сторона точно установила. Во-вторых, было верно выбрано время, огонь нашей артиллерии застал неприятеля на переправах и в местах непосредственно перед ними. Это признавали и немцы[517]. Командование дивизий АГ «Кемпф» было вынуждено учитывать, что на форсирование реки потребуется определенное время. Поэтому их части подошли на исходные позиции чуть раньше, чем соединения соседней 4 ТА, которым для броска к советским траншеям не требовалось строить мосты и переправляться под огнем через русло реки, а лишь подняться в рост и пройти несколько сот метров по полю.

Не простая ситуация сложилась перед началом Курской битвы и на Центральном фронте. Несмотря на собранную разведкой довольно точную информацию и показания пленного ефрейтора Б. Формелла из 6 пд, захваченного разведчиками 13 А перед полуночью 4 июля, полной уверенности, что немцы начнут наступление именно в ночь на 5 июля, не было. В книге «Солдатский долг» К.К. Рокоссовский так описывал свои размышления в тот момент: «…Верить или не верить показаниям пленных? Если они говорят правду, то надо уже начинать запланированную нами артиллерийскую контрподготовку… Времени на запрос Ставки не было, обстановка складывалась так, что промедление могло привести к тяжелым последствиям. Присутствовавший при этом представитель Ставки Г.К. Жуков, который прибыл накануне вечером, доверил решение этого вопроса мне»[518].

Согласно данным, приведенным в отчёте штаба артиллерии 13 А, первичный план контрартподготовки был свёрстан и разослан в войска в конце мая 1943 г. Для его реализации планировалось использовать всю артиллерию войск первой линии обороны, а именно 81, 15, 148 и 8-й стрелковых дивизий и 4-го артиллерийского корпуса прорыва РГК. В общей сложности в ней готовились принять участие 29 полков (4 – из стрелковых дивизий первой линии, 2 – армейских минполка, 1 – пушечный полк и силы 4 акп РГК: 6 легких артиллерийских, 8 гаубичных, 4 пушечных и 6 минометных полков)[519]. Кроме того, предполагалось привлечь 30 % 82-мм и 120-мм миномётов стрелковых полков дивизий первого эшелона (4 батареи 120-мм и 12 рот 82-мм миномётов). В общей сложности для упреждающего удара было запланировано 946 стволов (507 орудий и 460 минометов)[520]. Таким образом, армия, имея протяженность фронта обороны 32 км, для контрартподготовки планировала создать общую плотность 30,2 орудия и миномета, т. е.15,8 орудия и 14,4 миномета.

Удар планировалось нанести по четырём направлениям:

1. Красная Слободка – Глазуновка;

2. Глазуновка – Архангельское;

3. Архангельское – Верхнее Тагино;

4. По всему фронту Красная Слободка – Верхнее Тагино.

До начала июля 1943 г. перед полосой 13 А было обнаружено 102 артбатареи противника и 49 НП, которые должны были быть уничтожены. Также было запланировано накрыть 31 участок вероятного сосредоточения танков и пехоты[521]. Огонь должен был вестись в три этапа: на первом – 5 минут огневого налёта всеми средствами, на втором – 20 минут методического огня 50-процентного состава и на третьем – вновь 5 минут – огневой налёт наличными артминсредствами.

Окончательное решение о начале контрартподготовки руководством 13 А было принято примерно за 1,5 часа до первого выстрела орудий войск Моделя. В это же время её командующий генерал-лейтенант Н.П. Пухов наполовину уменьшил число орудий и минометов для использования в ней, а затем был изменен и график огня. Для первого удара он разрешил использовать лишь два артполка стрелковых дивизий (15 и 81 сд) из четырех, ранее запланированных, и одну из трех дивизий (5 ад) 4 акп. В абсолютных цифрах это выглядит так: 76-мм орудий – 131, 122-мм гаубиц – 126, 122-мм пушек – 28, 152-мм гаубиц-пушек – 32, 120-мм миномётов – 183, 82-мм миномётов – 95. Огонь был открыт в 2.15 5 июля и длился около 20 минут, за это время было израсходовано четверть боекомплекта. В 4.25 был нанесён второй удар, он был значительно мощнее, работало 100 % запланированной ранее артиллерии армии: 76-мм орудий – 220, 122-мм гаубиц – 207, 122-мм пушек – 39, 152-мм пушек-гаубиц – 41, 120-мм миномётов – 321, 82-мм миномётов – 139. Обстреливались позиции артиллерии, НП и участки вероятного скопления живой силы и бронетехники неприятеля. В ходе всей контрартподготовки армии Пухова было израсходовано 35 000 выстрелов[522].

Неопределённость в момент принятия решения на открытие огня и отсутствие достоверных данных о его результатах, которые так и не были опубликованы после войны ни у нас, ни на Западе, во многом повлияла на неоднозначность оценки историками этого важного события переломного этапа войны. Как уже отмечалось, в отечественной историографии возобладала ничем не подкрепленная точка зрения об абсолютном успехе и высоких потерях противника. В её основе лежат оценки из отчетных документов штабов фронтов, которые были подготовлены сразу после Курской битвы: журналов боевых действий, докладов, описаний и т. д. А вышедшие в 1960–1970 гг. под бдительным оком цензуры ряд воспоминаний участников тех событий, которые подтверждали «огромные потери врага» от внезапного удара, должны были окончательно закрепить её. Например, в документе «Июльская оборонительная операция, проведённая Воронежским фронтом в период 4—23 июля 1943 г. на белгородско-курском направлении», итоги контрартподготовки изложены хотя и крайне лаконично, но недвусмысленно: «Артконтрподготовка застала противника врасплох на его исходных позициях для наступления и, безусловно, нанесла ему значительные потери. В результате в дальнейшем артподготовка и наступление противника, начиная с 3 часов 30 минут 5.7.43 г., велись разновременно и неорганизованно»[523]. На чём основано утверждение, что артподготовка противника была якобы неорганизованной, непонятно, т. к. во всех документах наших армий её называют не иначе как сильной.

Детальный анализ всего комплекса доступных сегодня архивных источников по войскам Воронежского фронта за июль—август 1943 г. позволил обнаружить лишь несколько документов, в которых даются более или менее развернутые оценки результатов упреждающего огня. Причем все они относятся к армейскому уровню: в корпусных и дивизионных документах это мероприятие вообще не упоминается. Причина понятна, контрартподготовка – прерогатива командования артиллерии армии, поэтому нижестоящие структуры за неё непосредственно не отвечали и, следовательно, не отчитывались, хотя и являлись прямыми исполнителями. Её итоги в полосе 7 гв. А наиболее ёмко сформулированы в докладе штаба артиллерии от 4 августа 1943 г.:

«1. Огонь нашей артиллерии нанес потери противнику до начала атаки, что подтверждается показаниями пленных, и морально подавил противника, благодаря чему его наступательный порыв был сильно ослаблен.

2. В результате контрартподготовки противник совершенно отказался от наступления из Михайловки, где, судя по группировке его танковых дивизий (6 и 19 тд), намечался на участке армии главный удар, и он был вынужден переправлять их южнее по мере развития успеха на участке 78 гв. сд.

3. Открыв сильный огонь раньше противника, наша артиллерия тем самым повысила стойкость своей пехоты»[524].

Из всего перечисленного справедливым можно считать, да и то частично, первый и второй пункты. И вот почему. Михайловский плацдарм не намечался для направления главного удара, как предположила советская сторона. Тем не менее из-за сильного огня и уничтожения мостов командование 3 тк действительно было вынуждено перенаправить 6 тд для форсирования реки южнее. Безусловно, контрартподготовка повлияла на это решение, но не она сыграла здесь ключевую роль. Приказ о перенаправлении 6 тд был отдан не сразу после неё и даже не через 2–3 часа, а почти в середине дня 5 июля. А до этого момента артиллерия армии Шумилова держала район Михайловки под постоянным огнём, да к тому же он подвергался систематическим ударам с воздуха советской штурмовой авиации. В этих условиях перебрасывать на небольшой плацдарм целую танковую дивизию немцы посчитали нецелесообразным, т. к. предпринятые на рассвете частями 168 пд несколько попыток с этого клочка земли вклиниться в оборону 81 гв. сд ни к чему, кроме серьёзных потерь в живой силе, не привели. Поэтому, как только наметился успех южнее, в полосе 78 гв. сд (соседней с 81 гв. сд), командование 3 тк немедленно начало рокировку 6 тд в этот район.

Что же касается моральной подавленности войск противника в результате 30-минутного артналёта, то это утверждение является спорным. Безусловно, от обстрела во всех дивизиях АГ «Кемпф» были потери, и, естественно, это не придавало военнослужащим оптимизма и боевого подъёма. Однако резкого падения боевого духа или апатии, которая могла существенно отразиться на эффективности войск 5 июля, нигде не отмечалось. Уже после полудня 8 июля 1943 г. весь рубеж 7 гв. А, а это две укрепленных по последнему слову инженерной мысли того времени полосы, был пробит солдатами армейской группы, и передовые части 3 тк вступили в бой уже с войсками 69 А. А к рассвету 12 июля 1943 г. этот же корпус, преодолев первый оборонительный рубеж 69 А, вышел к тыловой армейской полосе, имея перед атакой утром 11 июля в танковых полках дивизий лишь 16–23 исправных боевых машины[525]. Зная всё это, трудно согласиться с утверждениями офицеров, писавших этот документ.

Такие же малоубедительные и оторванные от реальности доводы в пользу высокой эффективности контрартподготовки в полосе 6 гв. А приводит в своей книге и И.М. Чистяков. «Только позже, когда мы перешли в наступление, – писал командарм, – в Томаровке, в Борисовке и других населенных пунктах мы увидели тысячи берёзовых крестов над немецкими могилами, да и жители рассказывали нам, сколько им пришлось после этого удара свозить убитых фашистских солдат и офицеров. Артиллерийская контрподготовка не только нанесла серьезный материальный урон фашистам, но и тяжело сказалась на моральном состоянии их войск. Гитлеровское командование убедилось, что расчёт на внезапность удара по нашей обороне сорван. Многие фашистские офицеры и генералы считали, что артиллерийская контрподготовка была началом нашего наступления. Но все это мы узнали позже, а тогда, как я говорил, меня тревожило одно: перейдут они в наступление или нет? И вторая думка: а не ударили ли мы по пустому месту? Они же могли увести войска! Но я очень надеялся на точность данных разведки…»[526]

Интересно, по каким это признакам местные жители при сборе трупов на поле боя определяли: погиб военнослужащий от контрартподготовки или уже непосредственно в ходе боя? Особенно странным выглядит это утверждение командарма, если учесть, что районы, которые подверглись обстрелу, располагались в зоне непосредственных боевых действий почти трое суток, и лишь после этого туда могли направить мирное население и похоронные команды.

Столь же сомнительные факты находим и в документах штаба артиллерии его армии. В качестве основных доводов в пользу успеха контрартподготовки и высоких потерь немцев в них цитируются показания военнопленных. Так, в отчёте за июль 1943 г. отмечается: «Пленные 167 пп[527] 332-й пд на допросах показали, что за время нашей артподготовки их полк потерял до 600 солдат и офицеров и до 25 % материальной части и вооружения. Из этого можно сделать вывод, что контрартподготовка в целом нанесла противнику большой ущерб в живой силе и технике»[528].

Если же мы обратимся к настоящим показаниям тех же пленных, например лейтенанта Ганса Дорфеля, командира 1-го взвода 3-й роты 332 пд, то прочтём несколько иное: «…наш полк потерял от стрельбы русской артиллерии 4 и 5 июля до 600 человек»[529]. Комментарии в этом случае излишни. Читаем отчет штаба артиллерии далее: «Уничтожено: живой силы до 4000 солдат и офицеров, танков – 21, танков Т-6 – 3, бронемашин – 2. Подавлено: артбатарей – 12. Подожжено складов – 4»[530]. Несомненно, приведенные данные указаны «на глазок», т. к. никто разбитых «тигров» в расположении ударной группировки противника в ночь с 4 на 5 июля физически считать не мог, не говоря уж о запредельном количестве истребленной живой силы. Судя по трофейным источникам, за две недели жесточайших боёв на Курской дуге дивизии ГА «Юг» не имели таких безвозвратных потерь личного состава[531], о которых доносили подчиненные генерала И.М. Чистякова за полчаса обстрела «вероятных районов скопления». Понимая это, командование артиллерии фронта несколько «скорректировало» данные 6 гв. А и доносило, что всего по фронту (!) в ходе контрартподготовки уничтожено «не менее 2500–3000 солдат и офицеров»[532].

Однако если посмотреть документы самого штаба артиллерии Воронежского фронта, то в них можно обнаружить ещё более фантастические утверждения: «Известно, что противник намечал своё наступление на 4.7.43 г., а начал лишь 5.7.43 г., что объясняется потерями и дезорганизацией управления, вызванными контрартподготовкой»[533]. Из каких это источников командующему артиллерией генерал-майору С.С. Варенцову стало известно, что противник собирался наступать именно 4 июля, почему же он тогда не доложил об этом руководству фронта, которое искренне считало, что немцы атакуют наши рубежи в 3.00 5 июля? К сказанному добавлю, что из всех управлений штаба Воронежского фронта, документы которых мне приходилось изучать в ЦАМО РФ, подчиненные генерала С.С. Варенцова отличались особой склонностью к откровенному преувеличению своих заслуг.

Не менее запутанной представляется ситуация с уровнем потерь ударной группировки 9 А. В отечественных изданиях советского периода разброс данных о результатах упреждающего огня войск Центрального фронта значительный. Так, например, А. Доманк утверждает, что в полосе 13 А «артиллерийская контрподготовка внесла растерянность в ряды противника, нанесла ему потери. Ответный огонь открыли только »[534]. Как уже отмечалось, к моменту её начала в полосе армии Пухова для поражения было определено 102 батареи, следовательно, потери противника должны были быть колоссальными. По данным же Г.Т. Хорошилова, после её завершения открыть ответный огонь смогли только 40 % немецких батарей[535], т. е. чуть больше 40 батарей.

При обосновании высокой эффективности контрартподготовки в открытой печати руководители Центрального фронта использовали те же некорректные методы, которые мы отмечали и у генералов на Воронежском фронте. Так, например, бывший командующий его артиллерией генерал В.И. Казаков в своей книге воспоминаний писал: «… Наша артиллерия нанесла мощный удар, и советские войска во всеоружии встретили наступление немцев. Очень любопытные в этом отношении показания командира роты 9-й танковой дивизии: «Эти 30 минут были настоящим кошмаром. Мы не понимали, что случилось. Обезумевшие от страха офицеры спрашивали друг друга: «Кто же собирается наступать – мы или русские?» Рота потеряла 20 человек убитыми и 38 ранеными… Убит командир нашего батальона… Шесть танков вышли из строя, не сделав ни одного выстрела»[536].

На протяжении всей операции «Цитадель» 9 тд действовала в полосе 13 А. Согласно данным разведотдела её штаба, с 4 по 25 июля 1943 г. в плен попал лишь один командир роты этого соединения. Им оказался перешедший на нашу сторону в ночь на 9 июля в районе поселка Поныри 2-е командир 7-й роты 2-го батальона 11-го танко-гренадерского полка обер-лейтенант Г. Франкенфельдт. Но ни в протоколе его допроса[537], ни в его обращении к советскому командованию, которое широко освещалось в советской печати[538], приведенной выше цитаты нет. Действительно, в протоколе он упоминает о гибели командира батальона, в котором он служил, майора Франка, но это случилось не в ночь на 5 июля, а в бою 7 июля. А об упреждающем ударе артиллерии Центрального фронта перебежчик даже не вспомнил. Хотя переводчики, участвовавшие в допросе, особо отметили, что он «показания давал очень охотно и подробно»[539]. Из всех проверенных мной протоколов допросов пленных 13 А, лишь в одном – ефрейтора Э. Зенгера из 1-го батальона 216 пп 86 пд, указаны потери именно от контрартподготовки, да и то со слов другого человека: «В результате артналёта русских в ночь на 5.07.1943 г. перед наступлением, 1-й батальон 216 пп понёс значительные потери, 45 чел. убитыми и ранеными (по словам батальонного врача)»[540].

Думаю, что находившийся в конце 1960-х гг. уже в преклонном возрасте В.И. Казаков, кстати, один из выдающихся советских генералов-артиллеристов, не сам придумал этот пассаж, а, вероятно, использовал материал, подобранный для него из многочисленных отчётов, которые после Курской битвы писали его подчиненные. Для офицеров, готовивших подобные документы, это была рутинная работа «на архив», так как описываемые события уже канули в Лету и ничего, кроме хлопот, им не приносили. Поэтому точности и достоверности от них не требовалось. Цифры и цитаты из документов нижестоящих штабов никто не проверял, именно поэтому в них нередко встречаются и ошибки, и опечатки, а показания пленных, как мы видим, откровенно искажались и даже придумывались за них. Однако большинство отечественных исследований советского периода опирались на информацию, почерпнутую именно из этих отчётов и докладов. В том числе и потому, что подлинных документов по этому вопросу в ЦАМО РФ сохранилось крайне мало.

Высокие потери германских войск в ходе контрартподготовки не только подтверждали, но и пытались научно обосновывать ведущие советские специалисты по событиям на Курской дуге – полковники Г.А. Колтунов и Б.Г. Соловьев. В частности, в книге «Курская битва» они приводят интересные детали, но, к сожалению, без ссылки на источники. «Врагу были нанесены большие потери в живой силе, – пишут они. – Достаточно, например, сказать, что свыше 46 % снарядов разорвались на расстоянии, которое обеспечивало поражение орудий и личного состава противника (зона действительного поражения). Количество снарядов, разорвавшихся в радиусе до 20 м от цели (зона сплошного поражения), составило свыше 21 %. Пять целей получили прямое попадание. В результате из 130 батарей врага (?!), ранее отмеченных нашей разведкой в полосе 13-й армии, только 58 батарей открыли огонь во время артиллерийской подготовки»[541]. Безусловно, цифры не только любопытны, но и удивительны. Трудно себе представить, каким образом во время ночного артобстрела советской стороне удалось измерить расстояние от места реального падения 35 000 снарядов до цели. Через некоторое время Г.А. Колтунов, понимая, что вопрос крайне сложный, а ряд аспектов официальной точки зрения не стыкуются с уже известными фактами и мнением ряда участников тех событий, в статье, вышедшей в сборнике «Битва на Курской дуге», смягчил прежние оценки и признал, что «неполные данные о расположении огневых средств и живой силы противника, несколько преждевременное проведение контрартподготовки, а также ограниченность боеприпасов не позволили достичь больших результатов»[542]. Следует отметить, что эта оценка была самой объективной из всех, что были опубликованы в открытой печати в советский период.

А теперь посмотрим, какие оценки в боевых документах давали этому мероприятию на Центральном фронте его непосредственные организаторы. Согласно материалам штаба, только 13 А (одной из трех, участвовавших в контрартподготовке), её артиллерии удалось подавить 90—100 батарей, уничтожить до 60 НП, взорвать 10–12 складов с боеприпасами и ГСМ, рассеять и уничтожить до 3 полков пехоты, уничтожить до 25 штурмовых орудий (по показаниям пленных!), частично нарушить предбоевые порядки танков и боевые порядки пехоты противника[543].

Если говорить предельно откровенно, то для профессионала эти утверждения «филькина грамота». Никто специальных групп наблюдателей в тыл не направлял и поштучно военнослужащих и самоходки не считал. А приведенное в скобках уточнение о пленных, сделанное офицерами оперативного отдела с целью повысить достоверность этих сведений, доверия по понятным причинам не вызывает. Особенно удивляет цифра «до 25 штурмовых орудий». Мне удалось познакомиться с протоколами допросов (опросов) всех военнопленных и перебежчиков, которые прошли через разведотдел этой армии с 3 по 21 июля 1943 г., однако в них нет подтверждения данной цифры[544]. Кроме того, надо понимать, что для 9 А потеря на исходных позициях практически целого дивизиона самоходок в условиях острого дефицита артсредств – это не просто крупный урон, а чрезвычайное происшествие, которое не могли обойти вниманием вышестоящие штабы. Например, в ходе боев 5 июля 1943 г. в 23 ак вышло из строя 17 штурмовых орудий[545]. Для выяснения причин столь крупных, по оценкам корпуса, потерь была создана специальная комиссия, штабы составили целый ряд предписаний, распоряжений и приказов, помимо тех донесений и отчетов, которые подготовила сама комиссия по итогам своей работы. В случае же с 25 штурмовыми орудиями наблюдается удивительная «тишина». Анализ архивных фондов из Национального архива США свидетельствует, что ни один штаб войск 9 А (ни дивизии, ни корпуса, ни самой армии) о столь крупной убыли бронетехники в боевых донесениях и оперативных сводках не сообщал и никаких документов по расследованию её причин обнаружить не удалось. Отсутствует информация об этом происшествии и в журналах боевых действий. Все это – верный признак фальсификации данных, приведенных в материалах штаба 13 А.

Опыт работы с трофейной документацией свидетельствует, что если штабы противника доносили вышестоящему командованию о своих потерях, то они были довольно точными. Следовательно, можно предположить, что в этой связи наиболее правдивыми могут являться документы соединений 9 А за июль 1943 г. Однако, к сожалению, и их анализ не дает необходимых нам данных. В её документах и материалах штабов соединений контрартподготовка зафиксирована, но только её первый этап. Все дивизии первой линии 23 ак, 41 и 47 тк отмечают сильный огонь советской артиллерии с 1.15 до 1.45 (по берлинскому времени). Однако судить о её результатах по этим источникам трудно, так как ни один корпус данных о потерях именно в ходе контрартподготовки не сообщил. Нет в этих источниках и свидетельства того, что артогонь сорвал наступление или из-за него оно было перенесено на 2–3 часа, как утверждается в отечественных изданиях. Напротив, в журнале боевых действий 292 пд после полуночи указано:

«Сосредоточение проходило нормально и закончилось в 2.00 (берлинское время. – В.З.). Тем не менее русские что-то заподозрили и с 1.00 до 1.45 открыли оживлённый артиллерийский огонь вдоль всей линии фронта и по ближайшим тылам. Однако снаряды ложились далеко от целей»[546].

В документах 20 тд мы находим следующее описание тех событий:

«1.15. Начало сильного вражеского огневого налета из всех видов тяжелого вооружения. Русские предполагали в 2.00 часа наступление с нашей стороны. Это подтверждается высказываниями двух перебежчиков с участка 6 пд. Оживленная деятельность авиации противников в течение ночи.

2.00. 112 грп занимает исходные позиции.

3.40. 21-й танковый батальон и 92-й противотанковый дивизион также занимают свои исходные позиции»[547].

Лишь два упоминания в документах 23 ак можно без натяжки расценивать как свидетельство того, что его войскам был нанесён более или менее существенный урон именно в ходе контрартподготовки: «В 1.30 78 шд доложила о мощном артналёте по своему правому флангу и по высоте Кунач. Частично уничтожены наблюдательные пункты… В 2.35… повторное донесение 78 шд: имеются потери от вражеской артиллерии. Всё остальное в порядке»[548].

В донесениях же 9 А в ГА «Центр» и в оперативных сводках самой группы в течение суток об упреждающем артиллерийском ударе советских войск ни разу не упоминалось. Подобное молчание можно расценивать по-разному: не исключено, что противник стремился не акцентировать внимание на неудаче. Однако то, что огонь не нанёс значительного урона войскам, изготовившимся к атаке, их артиллерии, а тем более не сорвал (не заставил перенести время) начала общей атаки – факт очевидный.

Достоверности немецким данным о незначительных потерях от арподготовки добавляет и то, что в документах 9 А этого времени встречается немало описаний трагических моментов и допущенных её частями ошибок. Например, в журнале боевых действий уже упоминавшейся 292 пд за 2 июля 1943 г. откровенно признается: «Благодаря многочисленным ошибкам в ходе марша, 2/292 ап сегодня был засечён вражескими наблюдателями, попал под корректируемый артналёт и понёс потери»[549]. А в донесении самого артполка сведения о потерях изложены ещё более подробно.

Перечисленные обстоятельства позволяют западным авторам утверждать, что существенных результатов от упреждающего удара советской артиллерии не было, огонь велся беспорядочно, а расход боеприпасов оказался непомерно велик[550]. Это мнение разделяют и некоторые российские исследователи[551]. Нельзя не признать, что оснований для сомнения в эффективности этого важного и масштабного мероприятия есть. О том, что результат контрартподготовки оказался далеко не таким, как рассчитывали и Ставка, и руководство фронтов, после войны откровенно признавал Маршал Советского Союза Г.К. Жуков, являвшийся в ту пору заместителем Верховного главнокомандующего: «Следует, однако, указать, что к началу действий противника в наших войсках план контрподготовки (в деталях) полностью ещё не был отработан. Не были ещё точно выявлены места сосредоточения войск в исходном положении и конкретное расположение целей в ночь на 5 июля. Ясно, что при тех разведывательных средствах, которые тогда имелись, нелегко точно установить местоположение целей, но всё же можно было сделать значительно больше, чем сделали войска фронтов. В результате нашей артиллерии при контрподготовке пришлось вести огонь в основном не по конкретным целям, а по площадям. Это дало возможность противнику избежать массовых жертв»[552].

Более подробно о том, что же не «сделали войска фронтов» и их руководство ещё в 1968 г., писал генерал-полковник Н.С. Фомин: «В 13 А Центрального фронта момент начала контрподготовки был избран, в общем, правильно. Однако решение командования этой армии о сокращении наполовину количества привлекаемой артиллерии и времени для нанесения первого удара снижало, по нашему мнению, эффективность огневого поражения противника. Трудно также признать целесообразным нанесение повторного удара по противнику всей артиллерии, когда его войска начали артподготовку атаки, в результате чего огонь нашей артиллерии оказался в ряде случаев нецелесообразным. В 70 А того же фронта контрподготовку вообще начали через 10 минут после начала артиллерийской подготовки противника. Выбор момента её проведения был не из удачных. В 6 гв. А Воронежского фронта контрподготовку начали вечером 4 июля, накануне предполагавшегося наступления противника, ограничившись пятиминутным огневым налетом. Ровно в 3 часа утра 5 июля контрподготовка была продолжена в полном объеме. Артиллерия 7 гв. А начала контрподготовку в 3 часа утра 5 июля одновременно по трем вариантам. При этом за 10 минут до ее окончания противник открыл ответный огонь, начав артиллерийскую подготовку… Можно заключить, что как в выборе момента начала контрподготовки, так и в ожидаемых ее результатах в армиях, по-видимому, чувствовалась некоторая неуверенность. И это естественно, так как выбор момента открытия огня в контрподготовке является едва ли не самым трудным решением, которое должно принять командование… Несомненно… одно: если уж принято решение, то при отсутствии данных, меняющих обстановку, его надо доводить до конца. Дробление же контрподготовки на две части лишь ослабляет силу удара и ожидаемые результаты. Результаты в обоих фронтах, надо полагать, были бы выше, если бы не имели место отмеченные нами слабости»[553]. Краткая и вполне объективная оценка.

Некоторые современные авторы возлагают ответственность за просчёт, в частности, в определении момента открытия огня войсками Воронежского фронта на его командование, но для обоснования своей точки зрения приводят ошибочные доводы. Так, например, Л.Н. Лопуховский утверждает: «Допрошенный в присутствии члена Военного совета Воронежского фронта Н.С. Хрущёва пленный заявил, что «наступление начнется в 3.00 с началом рассвета». Пленный не врал: он, как и все в немецкой армии, жил и воевал по берлинскому времени. То есть начало операции намечалось на 5.00 (3.00 по среднеевропейскому времени) 5 июля. Трудно представить, что на третьем году войны наше командование (особенно переводчики) не знало о разнице во времени. Скорее боялись опоздать с открытием огня, боялись, что противник упредит с началом артподготовки. Тем более стало известно, что войска Центрального фронта уже провели огневой налет в 2.20. В результате артиллерийская контрподготовка началась преждевременно»[554].

Действительно, руководство Воронежского фронта торопилось. Однако не из-за страха опоздать, а из-за того, что знало ситуацию значительно лучше, чем кто-либо даже сегодня. Дело в том, что в приведённой цитате правильно указано время по часовым поясам, но Советский Союз в этот период жил по так называемому декретному времени. В целях более рационального использования светлого времени суток постановлением СНК СССР от 16 июня 1930 г. поясное время на территории нашей страны было переведено на один час вперёд. Соответственно, разница между берлинским и московским временем сократилась на час. И такое превышение сохранялось весь год, в том числе и в 1943-м, в отличие от так называемого «летнего времени», которое менялось по полугодию. В этом можно легко убедиться, если сравнить описание одних и тех же событий в оперативных документах немецких и советских войск. Следовательно, наступление группировки Манштейна на юге Курского выступа должно было начаться (и началось) не в 5.00, а в 4.00. А предварявшая его артиллерийская подготовка – за полчаса до этого времени, в 3.30. Значит, войска Ватутина открыли огонь в ночь на 5 июля вовремя, как и планировалось, за час до вражеской атаки, а его относительно малая эффективность связана с проблемами, которые были изложены выше.

Как бы ни было, но следует признать, что намеченное советским командованием крупномасштабное мероприятие, которым предполагалось ослабить ударные группировки противника у основания Курской дуги, нанеся их соединениям существенный урон ещё на исходных рубежах, не дало ожидаемого эффекта. Архивные материалы подтверждают относительно высокие его результаты лишь на левом фланге Воронежского фронта, в полосе обороны 7 гв. А. Помимо того что здесь штурмовые группы, сосредоточенные у переправ в ожидании сигнала, понесли потери в живой силе и отчасти в технике, упреждающий огонь артиллерии Шумилова способствовал срыву переправы одной из трёх танковых дивизий 3 тк. Что, безусловно, сыграло определенную роль в том, что в первый день наступления АГ «Кемпф» не смогла прорвать первую полосу обороны 7 гв. А и её войска увязли в тяжёлых боях на позициях гвардейцев. На севере же Курского выступа результаты контрартподготовки оказались значительно скромнее и не привели к сколько-нибудь заметным тактическим результатам. Все соединения 9 А приступили к выполнению операции «Цитадель» строго по графику, а командование армии и ГА «Центр» это мероприятие советской стороны вообще никак не отметило. Поэтому нельзя не согласиться с генералом Н.С. Фоминым, который писал: «Следует признать, что проблема контрподготовки в современных условиях требует серьёзного изучения, поисков лучших форм и способов её проведения»[555].

Реальное состояние вооружённых сил любой страны – основная цель всех разведок, особенно в ходе войны. Сотни агентов, десятки аналитических центров, отделов и служб трудятся круглосуточно, добывая, сопоставляя и анализируя различные данные с единственной целью – представить реальное состояние дел в действующей армии противника. Причём разведчики стремятся получить всестороннюю информацию. Не только цифры личного состава, поставленного под ружьё, вооружения и техники, выпущенной заводами, но и данные об уровне подготовки старших командного состава, офицеров тактического звена, степени обученности поступающего в действующую армию пополнения. Помимо этого, скрупулезно ведётся учёт количества перебежчиков и дезертиров, анализируется национальный состав, изучаются системы и скорость передачи информации и приказов на различных уровнях. Всё это позволяет выявить не только материально-технические возможности противостоящей стороны участвовать в затяжном военном конфликте, но и боевой дух войск, уровень дисциплины, трения в среде личного состава на национальной почве, которые можно использовать для снижения боеспособности частей, разложения войск и т. д.

Как ни парадоксально, но для обеих сторон, участвующих в войне, было важно надёжно скрыть правдивую информацию подобного рода не только от противника, но и от собственного народа. Ибо в армии любой страны во все времена обязательно было немало негативных моментов, которые, став известными широким слоям общества, могли повлиять на её моральное состояние: поколебать веру войск в своих командиров, а гражданского населения – в умение и желание политического и военного руководства государства защищать страну. Так было и в годы Великой Отечественной войны. Все неудачи, негативные моменты и преступления, происходившие в войсках, а часто и придуманные, активно использовала пропаганда обеих сторон для формирования у советских людей «звериного образа немецко-фашистских захватчиков», а у немцев – «облика недочеловеков с Востока».

Подготовленный в то время специалистами по пропаганде и дезинформации, а затем умело вложенный в головы миллионов людей, этот информационный пласт, обрастая с годами новыми, придуманными уже обычными людьми подробностями, работает по сей день. И продолжает формировать в сознании соотечественников вот уже почти 70 лет искажённый до неузнаваемости облик Красной армии и далёкое от действительности представление о той Великой войне. Реальное же положение дел в войсках противоборствующих сторон и происходившие в них процессы тогда тщательно скрывались, поэтому в наше время эти аспекты (войны или отдельных битв) понять крайне сложно. Документы «о непридуманной войне» сегодня скрыты не столько грифами «секретно», а прежде всего миллионами страниц с сопутствующей боевым действиям информацией, которая двигалась непрерывным потоком между штабами сверху вниз и снизу вверх. Поэтому, чтобы обнаружить описание интересующего события или хотя бы отзвук его, исследователям необходимо приложить колоссальный труд, перелопатив документальные «терриконы» в военных архивах.

Но были на войне люди, которым полагалось знать абсолютно всё, что происходит в войсках, и принимать меры для исправления негативных тенденций и предупреждать их появление. К узкому числу таких руководителей в первую очередь относились командующие армиями и фронтами. Среди них был и генерал армии Н.Ф. Ватутин, командующий Воронежским фронтом. Ежедневно на его стол ложились десятки донесений, справок и докладов о состоянии и действиях подчиненных войск и даже отдельных солдат и командиров. Причём большинство из них носили оперативный характер. Эта информация требовала принятия немедленных решений, ибо промедление могло негативно повлиять на результат боевой работы фронта.

Помимо ежедневного потока документов, примерно раз в 5 дней, иногда через десятидневку, от различных служб и управлений фронта и армий поступали итоговые доклады и донесения. В них не столько излагались факты и события, сколько подводились итоги боевых действий за определённый период и, что очень важно, отмечались обнаруженные проблемы, прежде всего отрицательные. Это позволяло командующему сразу выделять наиболее важные вопросы из общего информационного потока и оперативно реагировать на них, если, конечно, это было в его силах. Сегодня этот материал бесценный для историков. Опуская субъективные оценки и выводы, которые всегда присутствуют в документах подобного рода, можно утверждать: знакомство с комплексом (рядом) этих материалов действительно позволяет увидеть реальное положение дел в войсках (хотя, возможно, не во всех сферах), в частности Воронежского фронта. Попробуем и мы, опираясь на эти источники, взглянуть на крупные проблемы, возникшие (или обострившиеся) в ходе отражения наступления ГА «Юг», и ситуацию в его армиях в первые 5 суток (т. е. в самый тяжелый и ответственный период Курской битвы).

Итак, к 9 июля в штаб Воронежского фронта начали поступать первые отчёты, обобщавшие опыт проводимой операции на всех уровнях. Читая их, Н.Ф. Ватутин видел, что хотя за три месяца оперативной паузы была проведена колоссальная работа по комплектованию и обучению войск, добиться главного – поднять степень их подготовки до необходимого уровня – не удалось. Как известно, бои – мерило всей работы командного состава. Вот и теперь они расставили всё на свои места и указали на ошибки, допущенные в планировании и при практической работе руководством фронта и армий.

В первую очередь стали возникать проблемы с управлением. В РККА, несмотря на ряд провалов, допущенных за первые два года войны на оперативном уровне, если не было давления политического руководства, принимались правильные, вполне взвешенные, а порой просто блестящие решения. Например, выбор момента перехода в контрнаступление под Москвой и Сталинградом и определение места нанесения удара по армии Паулюса. К таким дальновидным и хорошо продуманным решениям с полной уверенностью можно отнести и переход к преднамеренной обороне весной 1943 г., да и саму систему построения рубежей в районе Курского выступа. Знакомясь со стенограммами переговоров командующего фронтом, нельзя не отметить точность его прогнозов развития оперативной обстановки и действий противника на ближайшие несколько суток. В этот период большинство решений Н.Ф. Ватутина и его штаба по крупным вопросам являлись взвешенными, дальновидными и полностью отвечали складывающейся ситуации на фронте. Генерал армии в совершенстве владел навыками управления войсками стратегического объединения и, что немаловажно, в ходе боевой работы демонстрировал высокую культуру общения с подчиненными, был корректен и уважал их человеческое достоинство.

Большинство командиров армейского и корпусного звена фронта благодаря своему таланту и боевому опыту тоже вполне соответствовали занимаемым должностям. Однако значительная часть офицеров на оперативно-тактическом и особенно тактическом уровне как Воронежского фронта, так и всей действующей армии в целом была подготовлена в профессиональном плане слабо. Они не умели быстро и правильно оценивать оперативную обстановку, принимать адекватные решения и своевременно доводить их до войск, налаживать в помощь себе работу штабов соединений и организовывать взаимодействие с соседями. В боевых условиях нередко терялись, проявляя элементарную беспомощность. Это являлось одной из главных причин высоких потерь в войсках, подчиненных им.

Слабым местом командного состава до корпусного звена включительно было неумение организовать взаимодействие всех родов войск в процессе боя. Говоря техническим языком, эти командиры с трудом выстраивали «технологическую цепочку боя» и слабо управляли её элементами, т. е. частями и подразделениями в процессе «производства». В германской армии тоже существовали подобные проблемы, но в вермахте к обучению офицеров подходили более тщательно, этому придавалось первостепенное значение, как, впрочем, и индивидуальной подготовке солдата. Поэтому её тактические командиры, по крайней мере в ходе Курской битвы, демонстрировали хороший уровень профессионального мастерства. Это позволяло немецким дивизиям и корпусам успешно действовать значительно меньшими силами, чем это делала советская сторона.

Часто подготовка боевых действий в частях и соединениях Красной армии носила схематичный характер, не отличалась конкретностью, возникавшие вопросы не рассматривались в деталях. Штабы редко прорабатывали несколько вариантов выполнения поставленных задач, мало уделялось внимания «мелочам», которые потом, как правило, «выходили боком», то есть не учитывались проблемы, которые могут возникнуть в процессе боя. Командиры соединений, участвующие в операции, после постановки задач не собирались, не излагали свои первоначальные решения и предложения, возникавшие в ходе планирования вопросы, каждый командир решал их самостоятельно, как умел.

Планы боя нижестоящих частей и соединений не проверялись вышестоящими начальниками. Возможно, это покажется невероятным, но встречалось немало случаев, когда при разработке плана крупномасштабных боевых действий управления даже армий не учитывали действия своего соседа по рубежу обороны. В документах лишь отмечалось его наличие и не более. С большим трудом организовывалась боевая работа приданных частей усиления. Со скрипом шло отлаживание их взаимодействия с частями дивизии или корпуса, к которым они были направлены. Особенно много проблем возникало у командования стрелковых дивизий и полков при взаимодействии с танкистами и артиллеристами. Общевойсковые командиры не знали специфики этих родов войск и особенности тактики, что часто приводило к неправильному использованию приданных средств усиления, излишним потерям и невыполнению приказа. Вот лишь один характерный пример того, как использовало танковые соединения командование стрелковых дивизий 7 гв. А Воронежского фронта, изложенный командиром 27 гв. тбр полковником Н.В. Невжинским в боевом донесении от 8 июля 1943 г.:

«1. С рассветом 6.7.43 г. 27 гв. отдельная танковая бригада на основании устного приказа командира 24 гв. ск действует: /иск/свх. Поляна, отм.192.6, отм.192.8, отм.140.1, железнодорожное полотно юго-восточнее Ржавкец. Бригада взаимодействует: справа – одним танковым батальоном с 72 гв. сд, слева – ТБ с 213 гв. сд.

Бригада вела боевые действия на широком фронте – 12 км, они осуществлялись поротно, из-за чего возникли трудности в управлении бригадой и организации взаимодействия с другими родами войск, а также осуществления службы эвакуации и обеспечения.

2. Действия бригады поротно не дают должного эффекта в ударной силе и манёвре, а также оперативно использовать её на более ответственных участках.

3. Боевые задачи бригада получает устно, без подтверждения письменными приказами. Имелись случаи, когда командиры лично отдают приказы о выполнении боевой задачи без артподдержки и пехоты овладеть с предупреждением: «Если не овладеешь, то я тебя застрелю». Такой разговор произошел с командиром 1-го тб и командиром 72 гв. сд (справка – донесение командира 1-го тб). В результате такого использования бригада несёт большие потери и в материальной части, и в личном составе»[556].

Часто организация боя на уровне полка – дивизии и даже корпуса ограничивалась лишь постановкой задач. Старшие командиры не вникали в проблемы частей и подразделений, не стремились помочь им словом и делом, а при возникновении вопросов или затяжке исполнения приказов немедленно переходили на повышенный тон, обвиняя их командование в бездействии, трусости и нерасторопности, грозили военным трибуналом и даже расстрелом.

На Воронежском фронте ситуация осложнялась ещё и тем, что часть командиров дивизий и полков перед началом Курской битвы впервые были назначены на эти должности, в некоторых случаях буквально за несколько дней до начала немецкого наступления, а корпусное звено принимало подчиненные войска уже в ходе оборонительной операции. Поэтому даже те стрелковые корпуса, которые были сформированы ещё в мае – июне, не смогли стать полнокровными сколоченными боевыми соединениями. Особенно большая ротация комдивов прошла в 6 гв. А, находившейся на направлении главного удара ГА «Юг». К 5 июля 1943 г. из шести дивизий, входивших в её состав, в трёх командиры были назначены примерно за два месяца, а один – за неделю до начала боёв[557]. Причём три соединения, где прошла смена командования, занимали оборону в первом эшелоне армии. Пока эти дивизии оборонялись на подготовленных рубежах, проблемы и шероховатости удавалось в основном снимать без особых последствий. Но результаты боев уже на второй день битвы, 6 июля, особенно в полосе 6 гв. А, со всей очевидностью продемонстрировали неспособность корпусного звена в полной мере исполнять свои обязанности. Несмотря на относительно неплохую подготовку ряда командиров, слаженной работы соединений не получалось. По сути, их штабы выполняли функцию передаточного звена информации и приказов от руководства армии до дивизий и обратно. Причём делали это из рук вон плохо. Какой-либо инициативы, целеустремлённости у ряда старших командиров не наблюдалось. Причин этому было несколько, но одна из главных – отсутствие достаточного времени для ознакомления командного состава корпусного управления с подчиненными соединениями. Так, например, управление 48-го стрелкового корпуса 69 А начало принимать дивизии под командование 2 июля, а приступило к исполнению своих обязанностей 4 июля, после двух суток знакомства с войсками. А приказы о завершении формирования корпусного звена в 7 гв. А и 40 А были отданы уже в ходе оборонительной операции.

Отдельный вопрос – качество кадрового состава штабов. Часто офицеры, теоретически неплохо зная свои обязанности, на практике же, в динамичной, напряжённой обстановке боя, терялись. Не могли правильно организовать отражение вражеских атак вверенным соединением даже на подготовленных рубежах, адекватно реагировать на складывающуюся обстановку, быстро наладить потерянное управление войсками, установить и поддерживать устойчивую связь с командованием и соседями на флангах, а также налаживать эффективное взаимодействие с ними. Из справки управления контрразведки «Смерш» Воронежского фронта: «8 июля 1943 г. командиры 5 гв. тк и 10 тк, будучи вызванными начальником штаба Воронежского фронта генерал-лейтенантом С.П. Ивановым, получили приказ о наступлении на 8.00. По возвращении их на места поступила шифровка, изменяющая время наступления на 9.00. 5 гв. тк выполнил приказ, продвинулся на 10–15 км, но понёс большие потери и возвратился к 16.00 на прежний рубеж. К этому времени поступил приказ, отменяющий наступление в этот день и, как оказалось, 2 и 10 тк, получившие этот приказ своевременно, не приняли участия в наступлении, в результате чего 5 гв. тк не имел поддержки»[558]. Следует пояснить, что из упомянутых корпусов лишь 10 тк имел прямую связь со штабом фронта. Но, получив приказ об отмене атаки, штаб 10 тк об этом не сообщил соседу. Хотя оба соединения готовились действовать вместе и его командованию было известно о проблеме со связью в 5 гв. тк.

Дело в том, что из-за быстрого перехода с конца 1942 и особенно в первой половине 1943 г. Красной армии на корпусное звено управления возник острый дефицит старших офицеров и генералов, имевших опыт и способных к работе в штабах такого уровня. Остро эта проблема стояла и войсках Воронежского фронта. Начальник штаба 40 А генерал-майор А.Г. Батюня докладывал: «Корпусные управления, сформированные из резерва командного состава НКО, в подавляющем большинстве командиры не были участниками Великой Отечественной войны. В то же время имели академическую подготовку. Функциональные обязанности штабами были не изучены, а теоретические знания медленно преломлялись к боевой обстановке, отчего в первые дни управление боевой деятельностью войск осуществлялось плохо, и штабу армии целиком и полностью приходилось подменять работу управления корпусов»[559].

Но это были объективные проблемы, и Н.Ф. Ватутин не мог кардинально повлиять на них. Тем не менее, стремясь решить возникавшие трудности с управлением в корпусах в ходе операции, командование армий большинство вопросов брало на себя. Это в свою очередь осложняло работу армейских штабов: увеличивалась нагрузка на их офицеров, средства связи, что в свою очередь снижало оперативность принятия и исполнения решений, терялось их качество и глубина проработки. Вал текучки так их захлёстывал, что не было времени даже толком проконтролировать отданные приказы и распоряжения.

Вместе с тем обострились проблемы и субъективного характера. Ряд старших офицеров, назначенных на высокие должности, демонстрировали нежелание и неспособность работать на результат. Так, предметом постоянного внимания командующего 6 гв. А генерал-лейтенанта И.М. Чистякова, а затем и лично Н.Ф. Ватутина стала ситуация в её обоих корпусах. Уже 7 июля Военный совет фронта был вынужден отстранить сначала временно, а впоследствии окончательно от должности командира 23 гв. ск генерал-майора П.П. Вахромеева, войска которого удерживали главное танкоопасное направление – Обоянское шоссе и прохоровское направление, с формулировкой «как не справившегося с работой»[560]. Недисциплинированность генерала и пьянство стали одной из главных причин такого решения[561].

Не смог наладить слаженную работу управления, установить рабочие отношения с подчинёнными дивизиями, да и не проявлял особых усилий и настойчивости для этого начальник штаба 22 гв. ск полковник И.П. Нагаткин. Все службы и отделы работали вразнобой. От корпуса было невозможно добиться ясной и правдивой информации о состоянии дел на рубеже обороны, положении войск и т. д. Сначала в его адрес звучали лишь устные нарекания, но положение не менялось. Из приказа № 0125 по л/с командующего 6 гв. А от 25 августа 1943 г.: «Начальник штаба 22 гв. ск …на протяжении всего времени пребывания в этой должности к исполнению своих обязанностей относился недобросовестно, мало уделял внимания вопросам сколачивания отделов штаба корпуса, подготовки штабов дивизий, не вникал в их жизнь, боевую деятельность, не осуществлял контроля за их работой.

Над собой не работает, знаний своих не совершенствует, опыт Отечественной войны не изучает, систематически злоупотребляет спиртными напитками, после чего жалуется на болезнь желудка.

В период проведения корпусом активных боевых операций гвардии полковник Нагаткин проявил полную бездеятельность в руководстве штабом своим, оторвался от штабов дивизий, потерял всяческую ориентировку и не знал действительного положения войск на поле боя, вследствие чего штаб не являлся органом управления командира корпуса в период боёв»[562].

Сразу же после завершения Курской битвы полковник был снят с должности и направлен в распоряжения Военного совета фронта.

О неоднородности командного состава Красной армии в профессиональном (качественном) отношении знал и, естественно, пользовался этим наш враг. После войны английский военный историк Л.Б. Гарт много часов провел в общении с генералитетом вермахта, значительная часть которого воевала на советско-германском фронте. В этих беседах, естественно, поднимались и вопросы управления войсками. Вот как оценивали старшие офицеры и генералы германской армии эту проблематику. По их мнению, к середине войны советские командиры воевать научились, и эта учеба у них шла довольно быстро. «В ходе войны русские установили чрезвычайно высокий стандарт командира от высшего до низшего уровня, – утверждал один из его собеседников. – Отличительной чертой их офицеров была готовность учиться»[563]. Однако качество командного звена Красной армии, по мнению немцев, заметно разнилось между севером и югом советско-германского фронта. На юге были собраны наиболее качественные (т. е. подготовленные, молодые, растущие кадры), чем на севере. Вероятно, это было связано с более активной и значимой боевой деятельностью в ходе всей войны обеих армий именно в южном секторе (центр, юго-запад и юг). А военачальники, воевавшие севернее, по мнению немцев, выделялись несколько иной особенностью, которая, на мой взгляд, в определенной мере была присуща всем командирам РККА, в том числе если опираться на рассекреченные сегодня материалы, и Воронежского фронта. «Как правило, они высоко оценивали высших и низших офицеров, но среднее звено (т. е. полк – дивизия – корпус. – В.З.) считали ненадежным, – пишет Л.Б. Гарт. – Высшее руководство у русских занимали люди, доказавшие свои профессиональные качества и получившие право принимать самостоятельные решения и отстаивать своё мнение. На низших ступенях лестницы находились младшие офицеры, которые в своей ограниченной сфере проявляли хорошую выучку и тактическую смекалку: некомпетентные там долго не задерживались, становясь очередной жертвой вражеской пули или снаряда, – но средние командиры, больше чем в других армиях, были подвержены влиянию других факторов. Не угодить своему начальству они боялись больше, чем встретиться с врагом…Если была организована мобильная оборона, то атак русских обычно можно было не слишком опасаться. Они всегда отличались поистине бычьим упорством, шли в атаку снова и снова. Дело в том, что их командиры постоянно жили в страхе показаться недостаточно целеустремленными, если прекратят наступать»[564]. На штабном языке это называлось лобовыми ударами. Простые же солдаты о таких командирах говорили более грубо, но оттого не менее точно и ёмко: «Заставь дурня Богу молиться, он весь лоб разобьёт». Именно против такого бездумного подхода были нацелены распоряжения и приказы, издававшиеся в это время командованием Воронежского фронта. Вот цитата из одного такого документа, который был направлен командирам соединений, вплоть до дивизий, и подписанный лично Н.Ф. Ватутиным: «…Силы артогня полностью не используются, артиллерия в динамике боя отстаёт от пехоты и танков. В дальнейшем не допускать отставание артиллерии. Всякое сопротивление подавлять массированным артминогнём и огнем во взаимодействии пехотного оружия. Отмечается много лобовых ударов и слишком много применяется маневра на окружение противника. Недостатки в тактике действия войск немедленно устранить…Обратить внимание на лучшую организацию взаимодействия огня»[565].

В первые несколько суток Курской битвы в войсках, оборонявшихся в полосе наступления главной группировки Манштейна, эти проблемы накладывались на серьёзные объективные трудности, связанные с управлением, прежде всего в 6 гв. А. Основная причина – сложная конфигурация фронта, которая сложилась после прорыва корпуса СС на прохоровское направление 6 июля 1943 г. и в ходе дальнейших боев в её полосе. К этому моменту сплошного рубежа обороны не было. Весь армейский участок оказался разорван на несколько частей, поэтому единого центра управления создать не удалось. Частью дивизий, которые вместе с войсками 1 ТА прикрывали обоянское направление, командовал сам И.М. Чистяков, его основной КП располагался в балке у села Кочетовка. Группой дивизий, удерживавших территорию вдоль р. Липовый Донец, руководил его заместитель генерал-майор П.Ф. Лагутин с ВПУ в селе Сажное. Эти две группы войск были разделены участками обороны соединений двух других армий – 1 ТА и 69 А, т. е. войска перемешались. Группировки Чистякова действовали обособленно друг от друга, и координировать их боевую работу в таких условиях оказалось крайне сложно. Ещё труднее поддерживать с ними устойчивую связь и обеспечивать всем необходимым. В некоторых случаях, как это было с 51 гв. сд, части самих стрелковых дивизий были разбросаны по всему фронту на расстоянии до 30 км.

В этих условиях были крайне важны слаженность и синхронность в действиях руководства 6-й гвардейской и 1-й танковой. Но, к сожалению, в ходе Курской битвы наладить необходимое взаимодействие их штабам не удалось. Сражаясь на одном боевом участке, имея порой войска в одних и тех же окопах, их командование не смогло выстроить эффективной системы взаимоотношений ни между своими дивизиями и корпусами, ни между армейскими управлениями. Оба объединения воевали по принципу – каждый за себя. Вот что докладывал офицер Генштаба при штабе 6 гв. А об уровне взаимодействия: «В боевых порядках армии действовала 1 ТА, но штабы армий не стремились к получению постоянной, взаимной информации, в результате взаимодействия пехоты и танков было недостаточно. Все карты оперативного отдела штаба армии не имели боевых порядков 1-й танковой армии, поэтому затруднялось обеспечение стыков между соседними соединениями и даже приводило к напрасным жертвам»[566].

Подобная проблема, хотя и в меньших масштабах, возникла в это же время и в 1 ТА. На её правом фланге и в центре полки и бригады 6-го танкового и 3-го механизированного корпусов, а порой и батальоны были густо перемешаны друг с другом и с частями двух дивизий 22 гв. ск, а также с войсками, прибывавшими на усиление из 38 и 40 А. Выдвинутые в полосу 3 мк танковые бригады 6 тк имели двойное подчинение. Чтобы произвести необходимую перегруппировку сил или отвести на подготовленный рубеж подразделения, комбриги были вынуждены в ходе боя, когда каждая минута на счету, связываться со штабами обоих корпусов и испрашивать разрешение обоих комкоров. В условиях нехватки радиостанций и плохой работы средств связи большинство задуманных решений из-за этого заранее обрекалось на провал. По такой же схеме приходилось работать при передаче своих приказов и распоряжений командирам корпусов.

Танковые армии однородного состава были в Красной армии формированием новым, поэтому ряд важных моментов при их создании оказались упущенными или до конца не продуманными. В результате, когда по приказу Н.Ф. Ватутина 1-я танковая армия М.Е. Катукова для удержания обоянского и прохоровского направлений с 7 июля 1943 г. взяла на себя функции общевойсковой, она не имела для этого необходимых средств обеспечения, в первую очередь средств связи, и штата личного состава в штабах всех уровней. Достаточно сказать, что, например, штат командующего артиллерией танковой армии был сокращён относительно общевойсковой более чем на 50 %, а в ходе Курской оборонительной операции 1 ТА получила в два раза больше артчастей и соединений, чем 6 гв. А имела перед началом немецкого наступления. Принять эти силы, как требовали директивные документы, выстроить систему управления ими и эффективно использовать их командующий артиллерией 1 ТА полковник И.Ф. Фролов и его штаб были не в состоянии. Хотя он и его подчиненные делали для этого всё возможное. «На протяжении нескольких дней боёв, – отмечал командующий, – в штабе артиллерии оставался лишь один оперативный работник, остальные командиры непрерывно были в частях»[567].

Тем не менее о прибытии на участок обороны ряда артполков усиления командование артиллерии узнавало, когда в частях заканчивались боеприпасы и их представители приезжали на армейские склады за снарядами. Понятно, что в таких условиях нельзя было создать централизованное эффективное управление артиллерией армии, и артсредствами управляли в основном старшие начальники на боевых участках, где развёртывались прибывавшие полки.

Но значительно большей проблемой стало отсутствие единой, гибкой и многоканальной системы связи в звене армия – корпус – бригада. Дело в том, что после выхода утром 6 июля 1 ТА на вторую армейскую полосу с обоими передовыми корпусами (6 тк и 3 мк) её штаб немедленно установил все виды связи, в том числе и проводную общеармейскую, и связь штаба артиллерии. Однако уже через сутки боя, 7 июля, в результате вклинения немцев на участке 3 мк генерала С.М. Кривошеина проводная связь была снята из-за угрозы полного уничтожения кабельных линий. А с подошедшим на прохоровское направление 31 тк генерал-майора Д.Х. Черниенко, как указано в отчёте штаба армии, в полном объёме связь вообще не устанавливалась из-за «неумения начальника связи корпуса организовать её в реальных условиях сложившейся боевой обстановки»[568], плохой подготовки батальона связи и высокой динамики боёв. Таким образом, устойчивая многоканальная связь была лишь с 6 тк, а связываться же с корпусами Кривошеина и Черниенко, а также их управлениям со своими бригадами с каждым днём становилось всё сложнее. Из-за господства люфтваффе армейский авиаполк связи мог использоваться лишь ограниченно. Катастрофически не хватало автотранспорта, тем не менее именно офицеры связи были наиболее надёжным средством управления войсками в критические моменты при доставке важных приказов и распоряжений исполнителям. Основным каналом передачи и получения оперативной информации в войсках, оборонявших обоянское и прохоровское направления, стало радио, но в процессе боя часть радиостанций в соединениях вышла из строя. В частности, в районе села Яковлево 7 июля был подбит радийный танк командира 3 мк, разбиты радиостанции штаба 1 и 3 мбр. Выступая перед командным составом 1 ТА на совещании по итогам Курской битвы, генерал-майор С.М. Кривошеин отмечал[569]: «Управление в корпусе было организовано через командный и наблюдательный пункты. В мою оперативную группу на НП входили представители от оперативного и разведотделов, а также офицеры связи корпуса, частей и соединений, представители шифротдела, связи и две радиостанции. При отдаче распоряжений и получении информации широко применялся вызов командиров к радио. Но обеспечение корпуса рациями РСБ совершенно неудовлетворительное. Наличие в каждой бригаде по одной рации РСБ в штабе позволяет иметь твёрдую, устойчивую штабную связь, но отсутствие второй рации РСБ у комбрига не давало возможности установить командирскую связь между командиром бригады и командиром корпуса. Рация Р-9 на танке комбрига на практике работает надёжно только на расстоянии 4–5 км, поэтому в основном связь командира корпуса и командира бригады велась по штабной линии.

Расчёт радиосредств с нагрузкой на каждую радиостанцию 2–3 абонента себя не оправдал… запаздывали срочные сообщения от командиров бригад… В корпусе необходимо иметь не менее 8 радиостанций РСБ, из которых минимум две смонтированные на танках, а остальные на «виллисах»[570].

Тяжёлое положение сложилось и в 31 тк. Штаб 1 ТА был вынужден срочно сформировать группу из четырёх радиостанций большей мощности типа РАФ и направить в корпус. Это в определенной мере выправило ситуацию в звене корпус – армия, но полностью отладить связь внутри корпуса, на уровне корпус – бригада – батальон, до конца операции так и не удалось.

Положенные по штату в оперативном отделе 1 ТА 13 офицеров связи полностью решить проблему не могли, так как в особо напряженные моменты рассылались для оперативного подвода к передовой двигавшихся из 38 и 40 А частей и соединений. 8 и особенно 9 июля ситуация со связью сложилась очень тяжёлая. Начальник штаба генерал-майор М.А. Шалин был вынужден направить в войска весь состав штаба артиллерии для встречи и развертывания подходивших иптап и иптабр всех офицеров связи, часть оперативного отдела и ещё целый ряд офицеров других отделов были задействованы на передовой для отслеживания оперативной обстановки и передачи в управление.

В той обстановке большую нагрузку приняла на себя оперативная группа при командующем армией и его узел связи. М.Е. Катуков лично разыскивал снявшиеся с места штабы корпусов и даже бригад, устанавливал с ними связь, уточнял оперативную обстановку и тут же отдавал приказы. К сказанному добавлю, что не всегда устойчиво работала связь и с 6 тк, бомбёжки стали главной причиной её нарушения. В отчёте армии указывается, что в среднем в светлое время суток отмечалось до 18 порывов армейских линий на смежных участках и до 3 – в ночное. Кабельно-шестовые линии разрушались сплошными участками до 3 км одновременно. Ещё до начала боёв из-за проблем с пополнением по приказу Военного совета фронта командование 1 ТА перевело в тыловые части и подразделения, в том числе и в батальоны связи, пожилых (50–53 года) красноармейцев, что заметно снизило оперативность наведения линий связи и их работу в процессе эксплуатации.

И без того до конца не отработанная система управления внутри 1 ТА осложнялась отсутствием должного взаимодействия танковых и мехбригад со стрелковыми дивизиями 6 гв. А. Её 90 гв. и 67 гв. сд вели боевые действия согласно распоряжениям и приказам 22 гв. ск и 6 гв. А, а о том, насколько согласованно работали эти штабы, уже говорилось выше. Поэтому в случае отхода какой-либо части или соединения на общем фронте, соседи из другой армии, как правило, узнавали об этом последними, да и то от противника. Подобными неувязками успешно пользовался враг.

Помимо этого, серьёзные проблемы возникли и с командирами тактического звена Воронежского фронта. Низкая теоретическая подготовка и незначительный практический опыт командных кадров, особенно в полках и батальонах, отрицательно сказывались на работе штабов, их оперативности, ответственности, глубине оценки ситуации и адекватности принимавшихся решений в оперативной обстановке. Откровенно плохо была налажена работа по сбору и передаче оперативной и разведывательной информации. Не было дня, чтобы командиры соединений, начальники штабов, начальники оперативных отделений, отделов и управлений всех уровней не направляли подчиненным грозных указаний и распоряжений: прекратить волокиту и заняться работой – систематически собирать, обрабатывать и своевременно докладывать данные о действиях своих подразделений и войск противника. Нередко вышестоящее командование сутками не могло добиться внятного доклада об оперативной обстановке на многокилометровых участках обороны. Комкоры и комдивы были вынуждены высылать офицеров связи (штат которых, естественно, не резиновый) в те дивизии и полки, где командиры, имея все средства под рукой, безответственно относились к своим прямым обязанностям, а нередко игнорировали приказы и просто хитрили в передаче объективной и всесторонней информации наверх.

Старшие офицеры и генералы корпусных и армейских управлений, бросая всё, ехали на передний край, чтобы разобраться в происходящем. А донесения отдельных командиров были похожи на творение прозаика, а не на боевой документ. Это относится как к их содержанию, далёкому от реальности, так и к языку, в котором вместо точных и лаконичных фраз встречались выражения «сражались как богатыри», «многочисленный противник уничтожен», «противнику нанесён значительный вред, его потери уточнить невозможно из-за занятия им поля боя». Приведу выдержку из боевого распоряжения начальника штаба 71 гв. сд подполковника П.И. Любомудрова, в котором он даёт красноречивую характеристику работы своих подчиненных:

«1. В результате напряженных боёв с 4 по 7.7.43 г. части дивизии проявили исключительный героизм по отражению вражеских атак, однако ряд грубейших недостатков в боевой деятельности войск часто приводит к нехорошим последствиям, а подчас ставит войска в тяжелые условия ведения боя. К таким недочетам относятся:

а) несвоевременная информация об обстановке нижестоящего штаба дивизии, а подчас совершенно не информируют об обстановке, особенно соседних частей. Так, например, 219 гв. сп отдал противнику выс. 235.6 и об этом не донес, 213 гв. сп допустил выход 2-х батальонов противника к Дмитриевка и донес только тогда, когда создалась угроза захвата противником Дмитриевки. Указанное явление не дает возможности командованию дивизии своевременно влиять на ход боя;

б) штабы полков не ведут разведку, в силу чего не вскрывают своевременно намерений противника, благодаря чему при действиях противника сталкиваются с целым рядом неожиданностей и внезапностей;

в) плохо организовано взаимодействие со средствами усиления и поддерживающими средствами, командиры частей зачастую не знают, кто находится от них справа, слева и сзади, кто и какие задачи выполняет, а потому не могут правильно использовать общее усилие по уничтожению врага;

г) силы врага, как правило, переоцениваются при явной недооценке своих войск, как правило, там, где наступает рота, считают, что наступают батальоны, требуется поддержка огня РС, в то время как для надежного уничтожения или подавления вполне достаточно своих огневых средств;

д) частая смена КП и НП частями без разрешения штадива не обеспечивает непрерывной связью штабы полков со штабом дивизии и может привести к полной потере связи;

е) командиры частей при введении в бой своих резервов для восстановления сил положения после выполнения их задач на свое место не отводятся, и командиры частей остаются без резерва, а стало быть, в необходимых случаях не имеют средств, для того чтобы повлиять на исход боя;

ж) о понесенных потерях за день в живой силе и технике, о боеготовности и безопасности части командиры частей не доносят, ставят командование дивизии в затруднительное положение при принятии решения;

з) при изменении в расположении боевых порядков, при смене рубежа командиры частей не представляют схем расположения частей, очевидно, не требуют указанных схем от подчиненных им подразделений, а поэтому сами подчас не знают истинного положения своих подразделений в той или иной обстановке, что приводит к исправлению принимаемых решений и неправильным использованием последних в бою»[571].

Особая тема – деятельность разведорганов в звене: бригада – дивизия – корпус. Вообще работа войсковой разведки Красной армии к этому моменту была ещё не налажена должным образом. Главная проблема – кадровое обеспечение. Даже в штабах армий и фронтов разведподразделения не были полностью укомплектованы личным составом. И на фоне этого отмечалась высокая текучка опытных кадров. Командованию не удавалось сформировать и поддерживать стабильный состав опытных командиров-разведчиков во всех разведотделах соединений и объединений. Кроме того, точно такие же проблемы существовали и в управлениях штаба фронта. Судя по обнаруженным документам, в работе по организации разведки отсутствовал системный подход. В ряде случаев как к комплектованию личным составом и материально-техническими средствами разведподразделений, так и к подбору, подготовке, обучению и сбережению офицеров-разведчиков относились откровенно наплевательски. Такое нетерпимое положение дел в войсках беспокоило Генеральный штаб, и его руководство пыталось выправлять положение. Так, 5 января 1943 г. заместитель начальника Управления войсковой разведки генерал-майор Л.В. Онянов направил начальникам штабов и разведывательных управлений, отделов фронтов и армий следующее письмо:

«1. Практика показывает, что с началом активных боевых действий наших войск разведотделы штабов фронтов и армий теряют между собой взаимную связь. Вместо того чтобы своевременно поступившие сведения войсковой разведки помогали командованию и Генеральному штабу предвидеть характер действий противника, они (сведения) из-за опоздания становятся малоценными, отсюда оперативная разведка лишает фронт и Генштаб возможности анализировать обстановку.

2. До сих пор остаётся положение, когда дивизии противника при стабильном положении фронта не отмечаются в течение 15–30 дней, а во время наступления оказывающие сопротивление части противника не опознаются в течение 1–2 суток.

Необходимо:

1. Обеспечить возможность регулярной связи между разведотделами штабов и армий, выделив для этого положенное время пользования прямым проводом и телефонами, но не реже трёх раз в сутки.

2. Кроме того, начальникам разведотделов штабов фронта и армии использовать для связи все дублирующие и дополнительные средства (авто и мотоциклы)

3. Помня, что действующий перед ними противник обладает большой маневренностью, необходимо не реже одного раза в течение 3–5 дней проверять наличие дивизии противника перед фронтом. Для быстрого установления нумерации частей противника на поле боя выделить группу захвата пленных и сбора документов у убитых и раненых, добиться беспрерывности деятельности этой группы»[572].

Все перечисленные в письме проблемы и недочеты были характерны для войсковой разведки Воронежского фронта. В первую очередь это касалось разведотделов штабов родов войск. На протяжении нескольких месяцев они до конца не были укомплектованы, разведданные не собирались в необходимом объёме и не систематизировались, практически не велось обобщение боевого опыта. Командование родов войск фронта не оказывало необходимую помощь корпусам и армиям в налаживании работы разведки, проявляло инертность и безынициативность. В аналитические подразделения нередко попадали люди, далёкие от этой работы, не имевшие ни навыков, ни способностей к её выполнению. Текучесть кадров в разведывательных отделах (отделениях) штабов всех уровней была высокая. Были случаи, когда начальники разведорганов даже корпусов менялись по несколько раз в месяц. Ряд начальников штабов соединений, в обязанности которых входил сбор информации о противнике, без должного внимания относился к проблемам и нуждам офицеров-разведчиков. Приведу выдержку из докладной записки начальника разведотдела штаба БТ и МВ Воронежского фронта подполковника П.И. Шульженко[573]:

«Приказ НКО № 0072 от 19.04.43 г. о мероприятиях по улучшению разведдеятельности войск Красной армии в бронетанковых и механизированных войсках Воронежского фронта не выполняются. Причиной всему является:

а) безответственность и попустительство со стороны начальника штаба БТ и МВ фронта полковника Маряхина[574], начальников штабов БТ и МВ армий, отдельных начальников штабов тк, мк, танковых бригад и их командиров. Нежелание с их стороны по-настоящему руководить разведкой, по-отцовски проявить заботу в воспитании кадров разведчиков;

б) не представляют условий и материальных возможностей начальникам разведки (снизу доверху) руководить и своевременно контролировать ход боевой деятельности подчиненных разведорганов и разведподразделений. Кратко приведу несколько примеров:

1. По правилам военного времени все войска, находящиеся в первой и во второй линии обороны, всеми способами должны добывать сведения о противнике, изучать его оборону, знать намерение противника и доносить об этом вышестоящему штабу. Однако среди бронетанковых войск нашего фронта дело обстоит иначе. Табель срочных донесений по противнику уже 3 месяца штабами БТ и МВ армий, штабами танковых бригад и отдельных танковых полков не выполняется. Обследованием войск установлено: штабы БТ и МВ армий, штабы танковых бригад, отдельных танковых полков совершенно не занимаются изучением противника, не знают и не хотят знать систему его противотанковой обороны даже на вероятных своих направлениях. Спрашивается: о чем же они будут докладывать вышестоящему штабу? Практика боев с противником показала, что, благодаря этому безобразию, танковые войска действуют вслепую и несут ненужные потери. Я не раз обращался к полковнику Маряхину с требованием заставить нижестоящие штабы танковых войск и их командиров по-настоящему заниматься разведкой. Всех виновных в нарушении приказа НКО № 0072 строго наказать, однако на этот счет ответы поступили: основные наши войска находятся в резерве и требовать от них какие-то разведсводки не нужно. И прочее. Это значит, что не нужно заставлять штабы изучать и знать противника?

2. Проводимые мероприятия по оздоровлению разведдеятельности в бронетанковых войсках, как правило, начальником штаба Маряхиным не поддерживаются, а, наоборот, прямо или косвенно с его стороны игнорируются. Так, например, согласно директиве № 1102660 от 2.5.43 г. штаба ГУ БТ и МВ КА к 1.7.43 г. штабом БТ и МВ КА выпускается наставление по разведслужбе в бронетанковых и механизированных войсках Красной армии. Эта директива обязывала всех начальников штабов бронетанковых войск под их личную ответственность и при непосредственном участии составить проектные материалы, привлекая для этой цели командиров всех степеней, имеющих богатый опыт Отечественной войны, и в срок обобщенный и тщательно обработанный материал представить по назначению.

Чувствуя попустительство, по части разведки со стороны Маряхина, все штабы БТ и МВ армий и танковых корпусов указанный материал представили в штаб БТ и МВ фронта недоброкачественный и с опозданием на 5 суток. Данный материал составлен (сверху донизу) только работниками разведотделов, подчас не имевших никакого практического опыта в боевой работе. Бронетанковые войска 40 армии и их штаб никакого участия в составлении материала для указанного наставления по разведслужбе не принимал, так как на полученной директиве командующий БТ и МВ армии генерал-майор танковых войск Иванов наложил резолюцию своему начальнику штаба: «Доложите Маряхину, что у нас некому составлять материал по разведке». На этом реализация директивы в войсках армии была закончена. Узнав об этом безобразии, я доложил Маряхину и просил принять соответствующие меры, однако и на этот раз никаких мер не принято.

3. Разведотделам и разведподразделениям в частях и соединениях фронта со стороны штабов и отдельных командиров не отдается должного внимания в деле их дальнейшего воспитания и роста. Все отдано на совесть и инициативу начальников разведки, которые в силу своей неопытности и недостаточной своей подготовленности не в состоянии поднять на должную высоту разведслужбу корпуса – бригады.

Имеют место случаи нетерпимого отношения к командирам. Так, например, в 5 гв. Стк только с 1 мая по 14 июля сего года командование корпусом отстранило от работы трех начальников РО штаба данного корпуса подполковника Водейко, майора Поветкина, майора Ефремова, как не справившихся со своими обязанностями. Дело не в том, что Водейко, Поветкин и Ефремов плохие командиры-разведчики, а дело в том, что ими никто по-настоящему не руководил и не заботился о дальнейшем их воспитании. На днях я тщательно обследовал условия работы РО 5 гв. Стк и установил, что работники отдела при оказании им повседневной помощи со стороны начальника штаба корпуса со своими обязанностями блестяще могут справиться, однако этой помощи и руководства со стороны штаба нет. РО – самый неавторитетный отдел в корпусе, никакого ему предпочтения не отдается. Для проверки разведподразделений бригад работники РО выходят на дорогу, останавливая попутные машины для того, чтобы добраться до бригады, так как для этой цели, как правило, штаб подвижных средств не выделяет. И только после моего вмешательства в распоряжение РО выделили один мотоцикл – одноместный без коляски, которым РО не могут управлять.

Подобные материальные условия в работе РО имеют место в остальных частях и соединениях бронетанковых войск фронта.

Не в лучших материальных условиях и я, как начальник РО штаба БТ и МВ фронта, провожу свою работу. Не всегда представляется возможность своевременно выезжать в войска для проверки и контролирования хода боевых действий разведорганов и разведподразделений, так как по делам разведывательной службы почти никогда транспорт мне не представляется, а только приходится использовать попутные машины. Зато начальник штаба полковник Маряхин сверх всякого штаба имеет лично у себя две машины и один мотоцикл.

4. В своем приказе № 0072 народный комиссар обороны Маршал Советского Союза тов. Сталин категорически запретил использовать не по назначению командиров-разведчиков, однако, несмотря на это, в бронетанковых войсках Воронежского фронта, благодаря такому отношению к разведслужбе и командирам-разведчикам со стороны перечисленных лиц и штабов, продолжается разбор квалифицированных кадров разведчиков. Командиры-разведчики изыскивают всякие способы для ухода с разведработы на другие должности. Так, только за последние 1,5 месяца два квалифицированных командира-разведчика ушли на другую работу (майор Поветкин, капитан Шабалов) в то время, когда фронту недостает несколько командиров-разведчиков.

Все мои попытки и требования прекратить подобное безобразие по разваливанию разведки ни к чему не привели, кроме как к обострению отношений с начальником штаба Маряхиным…

Почти весь период зимнего наступления войск фронта подчиненный мне отдел состоял из начальника РО – меня и переводчицы, то есть был укомплектован на 40 %. Напряженная боевая работа заставляла меня неоднократно ставить вопрос перед начальником штаба Маряхиным об укомплектовании РО. Но, несмотря на все возможности, отдел остался в прежнем составе вплоть до окончания операции. Подобные условия боевой работы мне создал полковник Маряхин, причем сознательно, и в период наступления немцев на Белгородском направлении с 5.7.43 г. один из моих помощников был послан на период боев в танковый корпус в качестве офицера связи, второй помощник с 5.7 по 12.7 работал в комиссии по проверке секретного делопроизводства. Причем характерно отметить, в комиссии работал один он, не считая начальника секретного сектора, старший мой помощник до 12.7 отсутствовал по уважительной причине. Я обратился к Маряхину – как же, мол, быть? При полном моем желании и максимальном напряжении сил я не в состоянии один по-настоящему охватить всю работу в такой напряженный период. Ответ последовал – справишься. Да, как видно, разведслужба и все вытекающие отсюда неприятные последствия Маряхина не касаются.

Все мои попытки и требования прекратить подобное безобразие по части разведки ни к чему не привели, кроме как к обострению взаимоотношений с начальником штаба полковником Маряхиным.

Я пытался не раз докладывать о подобных нетерпимых безобразиях еще бывшему командующему БТМВ фронта генерал-майору т/в Радкевичу, который неохотно выслушивал мои доклады, направлял меня разрешать эти вопросы к начальнику штаба, считая, что все это мелочи, по которым я не могу договориться с Маряхиным»[575].

На первый взгляд этот документ может показаться кляузой на начальника, с которым подполковник не смог установить рабочие отношения. Но высказанные в докладной проблемы практически полностью были повторены в директиве по итогам летнего и осеннего периода боёв командующего БТ и МВ Красной армии генерал-полковника Я.Н. Федоренко, которую он направил в действующую армию в октябре 1943 г. Следовательно, подобное отношение к разведслужбе было характерно не только для Воронежского фронта.

Была ещё одна негативная особенность советской войсковой разведки, снижавшая её эффективность, – это склонность к преувеличению сил противника. Правилом: «Лучше прибавить, чем недосчитать» руководствовались все её подразделения. Зная это, некоторые командиры не доверяли собранной разведкой информации и действовали на свой страх и риск. Немало было и тех, кто просто не умел эти разведданные правильно использовать в боевой работе. Вот документ, который ярко демонстрирует систему работы разведки основного соединения армии Катукова – 3 мк генерал-майора С.М. Кривошеина в самый напряженный и драматический момент Курской битвы – с 6 по 15 июля 1943 г. Это докладная записка офицера РО 1 ТА майора Осауменко, который находился в это время в штабе корпуса, на имя начальника 1-го отделения разведотдела штаба 1 ТА подполковника Андриянова:

«1. С началом ввода корпуса в бой с наступающим противником постоянной, нормальной связи РО корпуса со штабами бригад или, вернее, с помощниками начальников штабов по разведке и разведподразделениями не имел. В результате отсутствия нормальной связи Управление или, вернее, руководство РО корпуса разведдеятельностью бригад осуществлялось плохо.

Помощники начальников штабов бригад хотя и организовывали разведку в процессе боя, высылали дозоры, вели наблюдения и имели значительные данные о противнике, его группировке и действия перед бригадами, но эти данные не обрабатывались и в РО корпуса своевременно не передавались. В лучшем случае эти сведения попадали в оперативный отдел бригады, а последний передавал их в оперативный отдел штаба корпуса устно, по телефону или зашифрованными по радио в общем боевом донесении. Эти сведения в РО корпуса не попадали. РО корпуса связи с оперативным отделом как следует не налаживал, в результате зачастую не был в курсе обстановки на поле боя.

2. Разведбатальон РО корпуса использовался начальником РО исходя из обстановки, но должного эффекта высылаемые разведорганы не дали для штакора. Из-за плохой организации связи донесения и результаты разведки представлялись несвоевременно (или, вернее, редко). Больше всего докладывались данные о результатах разведки после возвращения группы с выполнения задания.

3. Несмотря на то что в РО корпуса количество работников составляет положенное по штату и обязанности по штату распределены, работники отдела не стремились работать так, как требовала того обстановка. Не было стремления организовать работу так, чтобы как можно больше давать сведений о противнике своевременно кому положено, их обрабатывать и передавать в РО армии.

Имелись факты, что захваченные документы противника на поле боя у подбитого танка по несколько часов, а то и суток находились то в оперативном отделе, то в отделе контрразведки. Но и после того как эти документы попадали в РО, их отправляли в РО армии через ПСД[576], в то время как эти документы необходимо было направлять срочно нарочным.

Ввиду перегрузки телефонной сети связи РО корпуса с РО армии связь держать было трудно. Такие средства связи, как мотоцикл, мотоциклетный батальон РО корпуса не использовал.

Плохо был организован даже такой вопрос, как отдых работников РО корпуса. С началом боевых действий в течение двух суток никто из работников РО штакора не отдыхал, а после имел место случай, что, выбившись из сил, на некоторое время засыпали все, не оставив ни одного дежурного работника у телефона. И к тому же несколько дней телефон отдела не был подключен в сеть, и разговоры велись с аппарата оперативного отдела»[577].

Сразу отмечу, это не документ какого-либо расследования, а тем более он не имел цели опорочить кого-либо. Подобные поездки штабных командиров в нижестоящие подразделения практиковались и в других армиях и имели целью улучшить качество их службы. Докладная найдена в обычном деле разведотдела армии, она явно носит информативный характер и готовилась для того, чтобы руководство разведки армии имело представление о стиле работы разведки корпуса, его проблемах, слабых местах.

Не лучшим образом была налажена работа по изучению противника и в 6 гв. А. Точнее, как таковой её не было вообще, офицеры РО корпусов в основном занимались наблюдением за неприятелем и полем боя, о какой-либо системной работе в тылу врага речи не было. Так, командир 22 гв. ск генерал-майор Н.Б. Ибянский после завершения первой фазы Курской битвы был вынужден обратиться к командарму И.М. Чистякову с просьбой о замене начальника разведки. В представлении он отмечал, что майор Б.И. Дубнер проявил себя безынициативным и неэнергичным руководителем. Он плохо занимался организацией службы и не оказывал должной помощи командиру корпуса. Дело в том, что начальник штаба этого соединения даже в ходе боёв периодически входил в запой, надеяться на какую-либо эффективную работу отделов штаба не приходилось[578]. Это лишь небольшая часть того огромного информационного потока, который получал в это время Н.Ф. Ватутин.

Принимались ли какие-либо меры к коренному изменению сложившейся ситуации? Попытки были, и не однажды, пример того приказ НКО № 0072, но, к сожалению, как показали события, ни до начала Курской битвы, ни сразу после завершения кардинальных изменений в вопросе совершенствования войсковой разведки добиться не удалось. А по некоторым направлениям ситуация даже ухудшилась, несмотря на то что этим вопросом весной 1943 г. занимался лично И.В. Сталин.

Уже на третий день наступления ГА «Юг» серьёзной проблемой стали чрезвычайные происшествия в войсках на переднем крае. Из-за неувязок между командованием разных частей и соединений, ошибок, а порой из-за разгильдяйства, безответственности и халатного отношения к своим обязанностям наши подразделения начали вступать в бой между собой. Особенно этим грешили танкисты и летчики. С увеличением плотности войск на участках обороны 1 ТА, 6 гв., 7 гв. и 69 А за счёт прибывавших полков и бригад из 38, 40 А и резерва количество боестолкновений увеличивалось в разы, а налёты авиации на позиции собственных войск росли подобно снежному кому.

Первые два боя с человеческими жертвами между танковыми подразделениями фронта произошли уже 7 июля 1943 г. В сумерках во время марша 192 отбр через излучину р. Пена (левый фланг 1 ТА) экипаж Т-34 191-го батальона 200 тбр 6 тк, занимавший здесь оборону, уничтожил танк её 417 тб МЗс, которым командовал лейтенант Фатахов, второй – подбил. Погиб механик-водитель и радист, легко ранен командир первой машины, убит командир второй боевой машины – лейтенант Матюшенко. При расследовании выяснилось, что танкисты «тридцатьчетверки» 200 тбр ночью спутали американские боевые машины с немецкими. Решив, что произошёл прорыв, они открыли прицельный огонь, хотя колонна 192 отбр шла с их тыла, где противника быть не могло[579].

Второе ЧП произошло в полосе 7 гв. А. Здесь бой разгорелся днём между частями, которые друг другу были известны. Из донесения командира 262 отпп: «…В 21.00 6.7 43 г. из-за отсутствия пехоты 81 гв. сд танки 1-й роты в количестве 4 КВ сменили рубеж обороны и перешли в район Большая Игуменка. В 12.00 7.7.43 г. артиллерия 81 гв. сд открыла огонь по танкам 1-й роты. В результате массированного артиллерийского противотанкового огня со стороны противника и своей артиллерии 3 танка 1-й роты были разбиты. Убито: среднего комсостава: командир танка лейтенант Гуров, командир танка лейтенант Пинарский, младшего начсостава: старший сержант Ковалёв, гв. старшина Дюбин. Тяжело ранены: лейтенант Шамаров, старшина Елин, младший механик-водитель. Разыскиваются: командир роты ст. лейтенант Белов с машиной, командир роты ст. лейтенант Косенов»[580].

В следующие дни число подобных происшествий выросло в несколько раз, а вместе с ними и жертвы. Так, например, утром 8 июля 100 тбр вступила в бой со всё той же 192 отбр и одновременно с подразделениями 242 тбр родного 31 тк[581]. Причина та же: сначала спутали американские танки с немецкими, а затем, вероятно, в горячке боя не поняли, что бьют уже и по «тридцатьчетверкам». А во второй половине этого же дня 99 тбр 2 тк атаковала подразделения 285 сп 183 сд 69 А, которые находились в траншеях первой линии, обороняя ближние подступы к станции Прохоровка (8 км западнее)[582]. Здесь уже счёт погибших и раненых шёл на десятки. Из внеочередного боевого донесения № 05 командира 183 сд генерал-майора А.С. Костицина на 5.00 9 июля:

«1. В 16.00 8.07.43 г. со ст. Прохоровка (из тыла. – В.З.) в направлении отметки 241.6 с КП 285 сп был услышан шум моторов. Шли танки, которые развернулись в боевой порядок, открыли сильный артиллерийский огонь по нашим боевым порядкам, роте ПТР, пушкам, стоящим на ОП, и по НП. Продвигаясь в направлении Васильевки, танки своим огнём сожгли несколько домов и подожгли один танк 10 танкового корпуса (сосед справа, Васильевка). После чего эти же танки обрушили огонь по нашим боевым порядкам на 1 сб 285 сп и начали давить бойцов своими гусеницами в окопах, особенно в 3-й и 5-й ср. Вследствие чего в ответственный период наступления для восстановления прежних рубежей были нарушены наши боевые порядки – 3-й ср, а также 4-й и 5-й стрелковых рот в особенности.

Танки шли без всякого руководства, не соблюдая боевого порядка и строя. Попытки командования 285 сп объяснить танкистам положение, последние, не обращая внимания, продолжали огонь по нашим боевым порядкам. Командование полка разослало командиров по идущим танкам с задачей объяснить свои боевые порядки и обстановку – с требованием немедленного прекращения огня. Командиры танковых рот ответили, что им поставлена задача: наступать в направлении Андреевка – Васильевка и дополнительная задача наступать на Грезное, продолжали вести огонь и наступление на подразделение 285 сп и 11 бригады (11 мсбр 10 тк. – В.З.), которая стояла в Васильевке.

Наступающие танки были 99 тбр 2 тк. Командир корпуса – генерал-майор Попов. Из доклада начальника штаба 99-й танковой бригады капитана Пинюк – задача на наступление бригаде ставилась лично командиром 2-го танкового корпуса генерал-майором Поповым: «…противник находится в селах Андреевка, Васильевка, Козловка, Грезное. – И мы действовали согласно поставленной задаче».

По неполным данным, от огня своих танков подразделения полка имеют потери: 25 человек убито, 37 ранено. Потери личного состава подразделений полка в основном по 3-й и 5-й ср главным образом получились по вине 99 тбр, командование которой не уяснило себе обстановки, не предупредило о предстоящем наступлении меня, командование бригады пошло в наступление по нашим подразделениям 285 сп. В результате чего расстреляли бойцов, и подавили гусеницами танков в окопах, и подорвали свои танки на наших минных полях…»[583].

А вот как описывали участие в боевых действиях 8 июля 99 тбр офицеры её штаба: «99 тбр бригада вступила в бой в направлении отм. 258.2, Тетеревино, Лучки. Она наступала во втором эшелоне за 169 и 26 тбр… по существу без всякой подготовки, не имея представления о противнике и своих войсках, действующих впереди и на флангах, При достижении действующей впереди 169 тбр рубежа свх. «Комсомолец» противник, обстреливая танки артиллерией, тяжелыми миномётами и закопанными в землю танками Т-6, начал производить массированные налёты самолётами Ю-88 и противотанковыми Ю-87… Налёт авиации усиливался по мере продвижения бригад вперед, и примерно к 18.00 8 июля 1943 г., эти налёты превратились в беспрерывную атаку с воздуха… Наша авиация активности не проявляла.

Командир 1 тб, наступая в первом эшелоне за 169 тбр, ещё в момент развертывания батальона на исходном рубеже для атаки (ж.д. будка, 500 м севернее Ивановский Выселок) взял неправильное направление и вышел к ж.д. будке в 2 км южнее Ивановский Выселок. Командование бригады срочно направило 2 тб вместо 1 тб наступать в первом эшелоне. 1 тб был остановлен, и ему было дано направление наступать на юго-западную опушку рощи свх. «Комсомолец». Таким образом, 1 тб оказался во втором эшелоне.

В районе шоссейной дороги командир 1 тб натолкнулся на колонну 26 тбр, зная, что 26 тбр должна действовать справа. Тогда командир 1 тб повернул колонну и стал наступать по обочине шоссе в направлении Тетеревино. На подступах к выс. 258.2 батальон встретил огонь двух танков Т-6. Завязалась перестрелка, и 1 тб, понеся потери в танках, откатился на западную опушку леса свх. «Комсомолец» и вёл огонь с места.

2 тб, двигаясь за 169 тбр, вышел на северо-западные скаты выс. 258.2 и, встретив сильный огонь с высот 224.5 и 258.2, спустился в восточную часть Яра Заслонный, потеряв при этом 2 Т-70, занял удобные позиции вместе с 10 танками 169 тбр и 15 гв. отпп (остальные частью были подбиты и сожжены, частью заблудились (и вели бой с 285 сп. – В.З.).

Мотострелковый батальон и рота ПТР, двигаясь десантом на танках 1 и 2 тб, с начала налёта авиации противника сошли с танков, раздробленные на небольшие изолированные группы (6—10 человек) вместе с пехотой других частей в беспорядке укрывались от налёта авиации противника. Командир мспб, имея при себе минроту, потерял управление батальоном и вместе со своим штабом занялся сбором своих людей. Этим, по существу, занимался и штаб бригады…

Огневой бой наших танков и артиллерии с танками и артиллерией противника в условиях ожесточённых налётов авиации противника, продолжался до поздней ночи. К этому времени, усилиями командования батальонов и штабрига, удалось собрать пехоту. В бою 99 тбр потеряла 21 Т-34 – подбитыми и сожжёнными и 2 Т-70. Убито бойцов и командиров – 21 человек, ранено – 53 человека»[584].

Комментировать документ излишне. Добавлю, что не только экипажи танков и мотострелки не знали оперативной обстановки, не имели карт местности (!), по которой наступали, но и сам генерал А.Ф. Попов не уточнил у командира 285 сп подполковника А.К. Карпова, КП которого находился в совхозе «Сталинское отделение» (практически рядом с КП 2 тк), оперативную обстановку и место расположения подразделений полка. Эти просчеты и несвоевременное выполнение лично командиром корпуса боевого приказа командующего фронтом стали предметом расследования комиссии штаба фронта. По результатам её работы уже после завершения оборонительной фазы Курской битвы, 30 июля 1943 г., Н.Ф. Ватутин подписал приказ № 00212, в котором говорилось:

«7 июля сего года в 21.00 командир 2-го танкового корпуса генерал-майор Попов получил мой приказ – сосредоточить корпус в районе совхоза «Сталинский», занять исходное положение и быть готовым к атаке 8 июля в 10.30.

Получив этот приказ, генерал-майор Попов не принял надлежащих мер к организации встречного боя, не установил связь с командирами пехотных частей, не выяснил положение соседей, хотя имел к этому полную возможность, так как в г. Короча встречался с командующим 69-й армией генерал-лейтенантом Крючёнкиным, войска которого занимали назначенный корпусу район действия.

Имея в своём распоряжении 12 часов до момента готовности корпуса к атаке, генерал-майор Попов не использовал это время для надлежащей организации боя. Свой приказ на наступление он отдал только 8 июля в 9.30, то есть за час до атаки. В силу этого командирами бригад не была обеспечена боевая разведка, не проводилась рекогносцировка местности, не был установлен передний край нашей обороны, а подразделениям 99 тбр был определен фронт наступления, фактически занятый нашими войсками.

В результате танки 99 тбр прошли с боем через боевые порядки 285-го стрелкового полка 183 сд, при этом убито 25 человек, ранено 40 человек. За такое преступное отношение к организации боя командир 2 тк генерал-майор Попов заслуживает самого сурового наказания вплоть до предания суду Военного трибунала.

Учитывая, что в последующих боях генерал-майор Попов проявил себя смелым, решительным командиром, обеспечил успешное выполнение поставленных перед ним боевых задач, чем искупил вину.

П р и к а з ы в а ю: генерал-майору Попову за допущенные им серьёзные нарушения объявить выговор. Обратить внимание командиров всех степеней на необходимость уделять более серьёзное внимание увязке своих действий с соседями»[585].

Бесспорно, вина комкора очевидна. Тем не менее ответственность за плохо налаженную работу отделов штаба корпуса по подготовке и доведению до войск боевых документов, офицеров связи и разведки, неподготовленность войск к ответственному бою 8 июля вместе с ним должны были разделить и офицеры управления соединения во главе с начальником штаба полковником В.В. Кошелевым, а также командный состав танковых бригад. Обнаруженные документы свидетельствуют, что руководства бригад этого соединения не всегда точно и чётко исполняли свои служебные обязанности. Они нередко стремились уклониться от получения боевых задач, перекладывали свои обязанности на подчиненных, которые по статусу были не в состоянии их выполнить, иногда просто пьянствовали. Поэтому часто гибли люди, и страдало дело. Комкор Попов лучше, чем кто-либо, знал возможности и характеры своих подчинённых и, как мог, старался работать с ними, воспитывать, учить и жёстко требовать. Когда же терпения не хватало, то появлялись следующие распоряжения:

«Командирам 15 гв. отпп, 99 26 и 169 тбр, 58 мсбр.

Первое. Я крайне возмущен организацией радиосвязи в бригадах. В течение сегодняшней ночи мне лично с трудом удалось вызвать на радиостанцию для переговоров командиров и начальников штабов бригад. Командиры и их штабы дошли до такой наглости, что, видимо, умышленно не хотят по радио доносить о положении частей. Да они и не могут доложить, потому что штабы находятся в 25 км от передовых боевых порядков (99 тбр). Если дальше будет продолжаться такая связь, буду вынужден начальников штабов и начальников связи отдать под суд.

Второе. Приказываю: выделить постоянных ответственных штабных командиров, не ниже как зам. начальника штаба, и держать их постоянно на рации, обязать постоянно и своевременно докладывать о положении своих частей в штаб корпуса. Радиостанция обязательно должна быть связана с телефоном, командиром и штабом. Получается абсолютная чертовщина, оставляют одних радистов, а остальные все спят, и нигде их не найдёшь.

Третье. Штабы соединений до того заврались, что незнание положения своих частей стали прикрывать тем, что радиостанции находятся в движении, – это величайший позор и стыд для штабов»[586].

2 тк не было передовым, но и в хвосте не плёлся. За участие в разгроме противника на Огненной дуге А.Ф. Попов бы награждён орденом Красного Знамени, а в сентябре 1943 г. корпус (в том числе и 99 тбр) был переформирован в гвардейский[587]. Поэтому организация боя его войск в это время не намного отличалась от системы подготовки боевых действий других подвижных соединений Красной армии. Например, в тот же день, 8 июля, на другом участке фронта, в полосе 6 тк генерал-майора А.Л. Гетмана, произошло схожее происшествие. Под огнём собственной артиллерии погиб один из танковых асов армии Катукова, командир роты 200 тбр 6 тк ст. лейтенант Я.Т. Кобзарь, экипаж которого только за одни день 8 июля подбил и уничтожил 17 вражеских танков[588]. А до этого на его личном счету числилось 7 немецких танков. Из донесения начальника политотдела 1 ТА полковника А.Г. Журавлева: «…Следует отметить, что в некоторых частях из-за отсутствия чёткой согласованности в боевых подразделениях были случаи открытия огня по своим танкам. Например, отважный командир роты Кобзарь, уничтоживший со своей ротой 20 танков противника, 8 июля в 21 час, после боя, стал подниматься в гору по направлению своих частей. Орудийный расчёт одной из батарей принял танк Кобзаря за неприятельский, без команды открыл по нему огонь, в результате чего Кобзарь был убит»[589].

Однако эти происшествия не идут ни в какое сравнение с ошибками, которые допускали лётчики 2 ВА. Первые налёты Ил-2 на позиции своих войск были отмечены тоже 7 июля. В донесении командира 148 отп 7 гв. А указано, что в 11.00 штурмовая авиация при поддержке истребителей бомбила и обстреливала его роты у выс. 191.8, а также район расположения бригад 2 гв. Тацинского танкового корпуса. На следующий день экипажи 1 шак вновь прошлись огнём бортового оружия по боевым порядкам Тацинского корпуса, а затем переключились на бригады 3 мк. 9 июля отдельные ошибки пилотов слились в сплошной поток бомбоштурмовых ударов по соединениям 1 ТА и 6 гв. А на прохоровском и обоянском направлениях. Но если штурмовку войск на переднем крае можно было объяснить высокой динамикой боя, за которой не успевали следить штабы авиачастей, и отсутствием сети авианаводчиков, то причину бомбардировок объектов в собственном тылу на расстоянии почти сотни километров от линии фронта понять трудно. Приведу лишь несколько сообщений, поступивших в штаб Воронежского фронта только за 9 июля:

– 5.20. 8 Ил-2 штурмовали 26 гв. тбр 2 гв. Ттк (убит 1 человек, ранено – 12) в район с. Озерово, а также штаб этого корпуса в селе Сажное[590],

– 5.50. 5 Ил-2 обстреливали из пушек, пулемётов и бомбили расположение подразделений 4 гв. тбр 2 гв. Ттк[591],

– 8.45. 18 штурмовиков Ил-2 бомбили район ст. Прохоровка, на тот момент станция снабжения 6 гв. А[592],

– 15.30. 6 Ил-2 бомбили район х. Грушки (рядом со ст. Прохоровка)[593],

– 18.32. 13 Ил-2 бомбили район Ольховский, Пересыпь (ближний тыл 6 гв. А)[594],

– 19.32. 8 самолетов Ил-2 бомбили в собственном тылу железнодорожную станцию Кривцово (80 км от линии фронта)[595].

Были и более масштабные налёты на свои войска, например 69 А. Так, в 2.58 9 июля её начальник штаба полковник С.М. Протас направил в штаб фронта и одновременно командующему 2-й ВА следующую шифровку: «Прошу: 9.7.43 г. бомбардировать танки и пехоту противника:

а) Прохоровка,

б) Беленихино – Короча, с предварительной доразведкой и вызовом с КП командарма.

Прикрыть с воздуха боевые порядки армии.

Направить оперативную группу ВВС со средствами связи на КП командарма»[596].

О том, как была выполнена эта просьба, свидетельствует второе письмо начштаба 69 А за № 110960 в адрес начальника штаба Воронежского фронта и командующего 2 ВА:

«С 7.00 до 9.00 до 60 Ил-2 бомбардировали боевые порядки 285-го сп, 295-го сп 183-й сд в пунктах: Васильевка, свх. Комсомолец, выс. 241.6, ущерб выясняем.

Прошу информировать по чьей заявке бомбардировали данные пункты»[597].

Что помешало штабу воздушной армии уточнить оперативную обстановку в полосе, где предполагалось нанести столь сильный удар, непонятно. Неясно, почему штаб 1 шак проигнорировал пункт письма о «доразведке» целей, а сразу с утра отдал приказ провести штурмовку рубежей. Можно только представить, во что превратили два полка «Ильюшиных» за два часа интенсивных ударов окопную систему, блиндажи и минные поля двух полков 183 сд.

Но это лишь часть того происшествия. В момент начала налёта из леса ур. Сторожевое стала вытягиваться 99 тбр 2 тк, двигавшаяся в Андреевку для смены 178 тбр 10 тк. Заметив колонны, экипажи штурмовиков переключились на них. Зенитных средств в бригаде не было, и лётчики трудились на совесть. Поняв, что попали под бомбы собственной авиации, танкисты начали маневрировать и уходить обратно в лес ур. Сторожевое, а позже, когда начался новый налёт, – за дома сёл у поймы р. Псёл. Основной удар пришёлся по мотострелковому батальону бригады. О чревычайном происшествии майор Тёптин, начальник политотдела 99 тбр, так докладывал в корпус: «Сегодня наша авиация бомбила боевые порядки бригады и подразделений на марше до трех раз, в результате бомбёжки 75 % личного состава 1-й роты мспб убито и ранено, также ранено до 10 человек из экипажей (танков. – В.З.)»[598].

Общую цифру потерь всех соединений во время трёх авианалётов на 2 тк обнаружить пока не удалось, есть лишь разрозненные данные. Так, в документах штаба 99 тбр указано, что лишь в двух местах: у выс. 258.2 и в Васильевке только во 2 тб и мспб было убито и ранено 30 человек[599].

О подобных фактах обязательно доносилось в Москву. Было сообщено и о ЧП в полосе 183 сд и 2 тк в течение 8 и 9 июля. Вероятно, на тот момент такой череды происшествий с одними и теми же соединениями в одном и том же районе по всему советско-германскому фронту не было, и о них доложили лично И.В. Сталину. Уже на следующий день Н.Ф. Ватутин получил от заместителя начальника Генерального штаба генерал-полковника А.И. Антонова распоряжение, в котором указывалось:

«Народный Комиссар обороны приказал:

1. Немедленно расследовать факты и виновных привлечь к ответственности.

2. Обратить внимание командующих армиями, командиров корпусов и дивизий на недопустимость подобного рода явления и потребовать от них более чёткой организации взаимодействия между родами войск и поддерживания непрерывной связи с соседями. О принятых мерах прошу донести»[600].

При бомбёжке командиры стрелковых и танковых частей старались обозначить себя, но это редко помогало. Когда же самолёты 2 ВА обрабатывали районы расположения своих войск, где были средства ПВО, зенитчики были вынуждены обстреливать атакующие самолеты. После чего появлялись новые жертвы уже среди пилотов. К концу оборонительной операции ситуация дошла до критической точки, пехота начала бояться свою авиацию и открывала огонь на упреждение по самолетам 2 ВА, опасаясь, что они будут их бомбить. Так, в приказе командующего 5 гв. ТА отмечается, что 14 июля 1943 г. мотострелковые подразделения 24 гв. тбр 5 гв. мк открыли сильный, но беспорядочный огонь по возвращавшимся на свои аэродромы Ил-2 на малой высоте. Хотя были отчётливо видны красные звезды на бортах и крыльях штурмовиков[601]. А в документах частей 69 А, которые действовали южнее Прохоровки, указано, что командиры некоторых стрелковых батальонов боялись обозначать специальными (уставными) полотнами свой передний край из-за частых ударов своей авиации по таким участкам.

Если сравнивать, как применялись все виды боевой авиации противоборствующими сторонами в ходе оборонительной операции на юге Курского выступа, то приходится признать: немцы использовали свои ВВС более эффективно и рационально. Командование противника понимало, какую существенную роль могут сыграть самолёты при прорыве глубокоэшелонированных рубежей, поэтому не только стремилось повышать качественные характеристики боевых машин, создавать новые образцы самолётов, увеличивать их выпуск, но и успешно выстроило систему взаимодействия наземных и воздушных сил, которая позволила использовать этот мощный инструмент боя даже командирами тактического звена. В танковых, моторизованных дивизиях были офицеры наведения от авиасоединений, действовавших на данном направлении. Специально для них выделялись бронемашины и средства связи, благодаря чему они могли эффективно вести свою работу непосредственно с поля сражения. Это позволяло при высокой динамике боя в большинстве своём не только избежать ударов по своим войскам, но главное – чётко координировать атаки танковых клиньев с авиагруппами пикирующих бомбардировщиков и штурмовиков по нашим узлам сопротивления и противотанковым районам. В войсках же, к примеру Воронежского фронта, связь с авиационными соединениями не имели даже управления танковых и механизированных корпусов, не говоря уже о дивизиях.

Чтобы читателю не показалось, что я предвзято отношусь к советским лётчикам вообще и 2 ВА в частности, процитирую самих авиаторов. Обратимся к докладу № 31 «О недочётах в боевой работе истребительной авиации 2 ВА в период 4–9 июля 1943 г.» старшего офицера Генштаба при штабе 2 ВА подполковника И.А. Кузьмичёва[602]: «Начиная с 4.7.43 г. авиация противника массированно и планомерно наносила удары по переднему краю наших наземных войск в тесном взаимодействии с бронетанковыми и механизированными войсками.

Имея в начальный период численное превосходство в истребителях, мы не сумели удержать инициативу в воздухе в своих руках. Противник вытеснил нас со своей территории и перенёс все воздушные бои и сражения на территорию наших войск.

В большинстве случаев над полем боя численное превосходство в истребителях было на нашей стороне. И, несмотря на это, противник в ряде случаев безнаказанно бомбардировал наши войска. Наши истребители летали очень много, жгли бесчисленное количество горючего (только за 5.7.43 г. сделано 907 самолето-вылетов истребителей), затрачивали большие физические усилия, отдельные лётчики проявляли подлинный героизм в борьбе, и всё же господство в воздухе оставалось на стороне противника. Причинами неудовлетворительной боевой работы истребительной авиации явилось следующее:

1. Плохое управление воздушными боями в воздухе и над полем боя с земли. Сеть радионаведения и управления истребителями не была организована, радиостанция, находящаяся на участке 6 гв. А, оказалась неисправной. Командиры 8 гв. истребительной авиадивизии полковник Ларушкин и 205 иад полковник Немцевич, выехавшие 5.7.43 г. к радиостанциям наведения для управления по радио истребителями над полем боя, ничего существенного сделать не смогли. Они оказались в качестве наблюдателей, а не руководителей своей авиации. Так, в день напряженных воздушных боев 5.7.43 г. командиры дивизии (8 гв. иад, 205 иап) своей истребительной авиацией не командовали ни с земли над полем боя, ни со штаба, ни с воздуха. Это не могло не сказаться на исход воздушных боев и сражений.

Штаб воздушной армии и штабы истребительных корпусов, зная об отсутствии радиосети наведения и управления авиацией над полем боя, не приняли решительных мер и не проявляли инициативы в организации сети радионаведения и управления. Таким образом, истребительная авиация в ответственные моменты воздушных боев не управлялась по радио с земли над полем боя. Летчики не слышали голоса с земли, не ощущали помощи и поддержки в бою своего командования.

Ещё хуже то, что управление воздушными боями приняло чисто кабинетный характер. Командиры истребительных корпусов и дивизий, их помощники и заместители в бой не летают, не видят, что происходит в воздухе, как дерутся лётчики. Правильно реагировать на ход воздушных боёв они не могли и делать выводы о действиях своих истребителях были не в состоянии.

Управление по радио воздушными боями с КП штабов, отделенных от поля боя на 50–60 км, создавало ненужную нервозность лётчикам при ведении воздушных боёв, дезориентировало их о воздушной обстановке и в содержании выполняемой задачи.

Получив с постов ВНОС сообщение о том, что противник большими группами бомбит наши войска в районе, где нет наших истребителей, с радиостанции КП штаба дивизии или корпуса перенацеливают истребителей, которые покидают заданный район и идут на отражение бомбардировщиков врага по вызову по радио в новый район. Как правило, таких случаев встречи истребителей с бомбардировщиками противника происходит редко.

Рыская из района в район, истребители не выполняют основной поставленной задачи, полученной перед вылетом, и вспомогательной, полученной по радио. Полёты получаются холостые, бесцельные, не дающие пользы в боевой работе, принося лишь большие материальные издержки государству.

2. Неподготовленность и неумение лётного состава к ведению групповых воздушных боёв и воздушных сражений.

2 ВА 2 июля 1943 г. получила богатый опыт массированных групповых воздушных боев в районе Курска. Этот опыт в частях и соединениях не обобщили, не изучили, выводов не сделали. Лётный состав ни практически, ни теоретически не подготовили тактике ведения массированных групповых воздушных боёв.

Наши лётчики-истребители не научились наносить одновременный мощный массированный удар по крупным группам бомбардировщиков с целью расчленения их с последующим уничтожением. Удары по группам бомбардировщиков наносятся распыленно, как правило, парами, и реже четвёрками.

После первых атак группы истребителей рассыпаются, взаимодействие между группами теряется и не восстанавливается. Все летают парами и реже одиночками, дерутся в воздухе без всякой взаимосвязи. Ведущие командуют своими группами слабо. Собрать группу лётчиков они бессильны из-за плохой дисциплины в воздухе. 5.7.43 года Герой Советского Союза капитан Назаренко водил в бой группу Ла-5 в составе 12 самолётов. Атаковал бомбардировщиков четвёркой, восемь Ла-5 927 иап не помогли ему в воздушном бою. Все его приказания не выполнялись, он был вынужден вести бой с численно превосходящим противником. Лётчики в групповых боях не подчинены единой воле командира, и поэтому мы несём чрезвычайно большие потери, не нанося врагу ощутимого удара. Имеющиеся радиосредства на самолетах используются слабо.

3. Слабая тактическая подготовка лётчиков-истребителей, отсутствие хитрости и тактических расчётов при ведении воздушных боев, недостаточный наступательный порыв истребителей.

5.7.43 г. в районе Корочи 4 Пе-2 под прикрытием 4 истребителей встретились с 2 Ме-109. Чувствуя свое превосходство, наши летчики успокоились. Немцы, выбрав момент, одной атакой сбили 2 бомбардировщика и 1 истребитель не имея сами потерь.

8.7.43 г. наши 8 Яков при полёте группой в районе Правороти встретили 2 Ме-109. Не приняв боевого порядка, и эшелонированного по высоте группа продолжала полёт, не обращая внимания на 2 Ме-109, болтающихся в стороне. Уловив момент, немцы парой внезапно атаковали 8 Як-1, двумя атаками сбили 3 Як-1, сами потерь не имели.

Слабо отработана истребителями техника поиска противника. Часто, при барражировании наших истребителей, бомбардировщики противника в этом же районе безнаказанно бомбят наши войска. 6.7.43 г. в районе Яковлево патрулировали 12 Ла-5, в это время 18 Ю-88 начали бомбардировать шоссе Яковлево – Обоянь. Сколько ни пытались по радио навести истребителей на бомбардировщиков, результата не достигли.

Неудовлетворительно отработана техника вывода истребителей из воздушного боя. Каждый выходит из боя, как ему заблагорассудится, нет общих выработанных принципов приёмов выхода из боя. Выход из боя не прикрывается соседями, по причине чего мы несём большие потери.

Парность истребителей по-прежнему жёстко не сохраняется. Стремясь иметь личную победу, ведомый прикрывающий ведущего, атакует противника сам, оставляя ведущего одного, и, как следствие, пара, действующая одиночно, беззащитна, она становится жертвой истребителя противника.

Не воспитали ведомых лётчиков ответственности за прикрытие своего ведущего, не рассматриваем потерю ведомым ведущего как тягчайшее нарушение воинской дисциплины; не узаконили положение: чтобы заслужить быть ведущим, необходимо сделать 75—100 отличных боевых вылетов ведомым на прикрытие своего ведущего.

Многие истребители неактивно ищут боя, не проявляют дерзкого наступательного порыва, свойственного истребителям. Действуют чрезвычайно осторожно с некоторой оглядкой и даже робостью. Не используют всю техническую мощь своего самолёта. Пассивность в действиях превращала истребителей в беззащитных, жалких куропаток. Такое явление сложилось в силу того, что наши истребители вели боевую работу над полем боя бесконтрольно со стороны авиационных командиров и штабов всех степеней. Командиры не замечали отлично проведённые воздушные бои, заслуживающие внимания и уважения, не видели и безынициативных боёв. Первое и второе не становилось уроком истребительных лётных частей и соединений.

4. Оперативная ограниченность в использовании истребительной авиации и слабое планирование боевой работы истребительной авиации. Наши истребители ведут борьбу с бомбардировочной авиацией противника на своей территории, над своими войсками. Районы патрулирования истребителей редко выходят за границы линии и ВС. Не высылаем патруль истребителей в глубину территории противника с целью уничтожения бомбардировочной авиации противника на его территории до подхода к линии ВС.

Не внедряем свободные полеты истребителей-охотников на территорию противника с целью сковывания и отлучения части сил истребительной авиации над его территорией и уничтожения бомбардировщиков, летающих одиночно и мелкими группами.

Технические возможности позволяют смело переносить действия наших истребителей на территории противника, так как наш самолет истребитель Ла-5 превосходит Ме-109-Ф по своим летно-тактическим данным и не уступает истребителю ФВ-190.

Имея задачей не допускать бомбардировщиков бомбить наши войска, задача истребителями не выполняется весьма элементарно (патрулированием) без оперативного размаха и без изыскания новшеств в тактике и действиях истребительной авиации. Планирование боевой работы истребителей выражается в графиках патрулирования, а не в формах ведения борьбы за господство и превосходство в воздухе.

5. Штабы всех степеней оторвались от боевой работы истребительной авиации. Они слабо организуют боевую работу истребителей; не видят воздушных боёв, не контролируют выполнение боевого задания истребителей, не реагируют своевременно на недочеты боевой работы истребителей, не делают оперативно-тактических выводов по проведенным воздушным боям и сражениям. Плохо изучают тактику авиации противника, не противопоставляют свою тактику тактике врага.

Вывод. »[603].

Как далеки эти выводы от тех пустых славословий о господстве советской авиации в небе над Курской дугой, которыми после войны были переполнены книги и брошюры[604].

С приведённым документом был знаком и командующий Воронежским фронтом, он читал его и оставил свою подпись на нём. При личных встречах и переговорах по БОДО Н.Ф. Ватутин жёстко требовал от командармов: навести порядок в войсках, ставить в известность командование оборонявшихся частей о прибытии средств усиления на их участки, перед перегруппировкой подробно знакомить командный состав с оперативной обстановкой в район выдвижения, давать необходимое время частям и соединениям на проведение разведки маршрутов, рекогносцировки, установление связи с частями, находящимися рядом, установить чёткую связь авиасоединений и штабов наземных войск. Но, к сожалению, все это слабо помогало. Плохая профессиональная подготовка, малый опыт и низкая дисциплина у многих офицеров боевых частей и штабов накладывались на ряд объективных причин, которые, безусловно, пыталось решать руководство 2 ВА, но добиться желаемого результата не смогло.

Так, была установлена прямая связь штаба 2 гв. тк и 1 шак. Однако после этого его штурмовики как наносили удары по рубежам корпуса в начале операции, так и продолжали утюжить их бомбами и «эрэсами», в дальнейшем проведя после этого ещё несколько бомбёжек и его КП.

Появился представитель авиасоединения и в 3 мк, но наладить должного взаимодействия с его войсками он тоже не сумел. Причина банальная – на ответственную должность был прислан человек случайный, не обладавший ни опытом, ни авторитетом. Выступая на совещании высшего командного состава 1 ТА с анализом действий своего соединения в Курской битве, генерал С.М. Кривошеин делился опытом налаживания взаимодействия со 2 ВА: «Авиация у нас была чрезвычайно зацентрализована, потому мы её не чувствовали. Взаимодействие танков с авиацией так же было неудовлетворительным, особенно со штурмовиками, которые, несмотря на сигналы опознания – «свои войска», несколько раз сбрасывали бомбовые грузы и подвергали штурмовки войска корпуса. Истребительная авиация действовала самостоятельно, не сочетая свои действия с наземными войсками. Одной из главных причин этого – отсутствие при корпусе полноценного представителя от авиасоединения и прямой связи с аэродромами.

Прислали мне в качестве представителя от авиачастей одного капитана, а его никто не слушает. Он требует выслать самолёты, а на его заявки не обращают никакого внимания. Ну, ясно, что мне пришлось отказаться от такого представителя, было всё равно, что он был у меня или не был, мне всё равно самолётов не давали.

Что касается расположения аэродромов, то у нас поблизости их не было. Как правило, аэродромы располагались на расстоянии 50–60 км от переднего края обороны, а потому и связь с ними плохая была, и вызвать с них самолёты трудно. Прилетали они обычно тогда, когда и надобности в них не было»[605].

После каждого инцидента на поле боя создавалась комиссия, в которую включали представителей обеих сторон, а также представителей отдела «Смерш» и детально рассматривали суть происшедшего и его причины. После чего рекомендовалось принять меры к недопущению подобного впредь, но боестолкновения продолжались уже на других участках.

11 июля 1943 г. Военный совет фронта был вынужден направить командующим армиями и их артиллерией шифровку № 12939, в которой указал, что все происшествия, связанные с плохой ориентировкой войск на поле боя и недостаточным взаимодействием «в результате чего были случаи, когда отдельные подразделения и группы наших войск в течение 8–9.7 вели бой между собой, своя авиация бомбила свои войска, а наша зенитная артиллерия вела огонь по своим самолётам»[606], будут расследованы военной прокуратурой фронта до 14 июля и сделаны соответствующие выводы. При этом командармам и командующим артиллерией было приказано «добиваться более организованного взаимодействия и связи»[607]. Но, увы, и этот грозный приказ мало помог. В то же день, 11 июля, под собственные бомбы в оперативном тылу угодил командующий 69 А генерал-лейтенант В.Д. Крючёнкин со своей оперативной группой. Через сутки, 12 июля, в полосе обороны его армии южнее Прохоровки произошло крупное боестолкновение, теперь уже между стрелковыми соединениями Воронежского фронта и 5 гв. ТА, прибывшей из резерва Ставки ВГК. Обратимся к приказу командующего 69 А: «…Около 17–18 часов 12.07 53-й отдельный танковый полк (5 гв. ТА. – В.З.) начал наступление на 1-й Ново-Александровский Выселок. Пройдя в колонне к высоте 241.5 (сев. с. Александровка), танки с ходу открыли огонь по боевым порядкам 92 гв. сд и танкам 96-й танковой бригады, находящимся в районе с. Александровка. Произошел бой между нашими войсками, одновременно наши штурмовики обстреляли боевые порядки 92 гв. сд. Только после вмешательства старшего офицера Генерального штаба Красной армии подполковника Соколова и командующего артиллерией 35 гв. ск с большим трудом удалось прекратить этот бой.

Пройдя село Александровка, 53-й танковый полк вступил в огневой бой с танками противника, но через несколько минут, не выполнив задачу, получил команду вернуться обратно. Танки 53 тп стали отходить, увлекая за собой отдельные группы пехоты. Следовавшая за 53 тп противотанковая артиллерия также развернулась к бою и не открыла огонь по своей пехоте и танкам лишь благодаря вмешательству офицера Генштаба Красной армии подполковника Соколова и командующего артиллерией 35 гв. ск.

Находившиеся на НП в районе высоты 241.5 командир 96-й отд. танковой бригады генерал-майор Лебедев[608] и командир 92 гв. сд полковник В.Ф. Трунин вмешались в устранение этих безобразий слишком поздно.

Танкисты не были информированы о действительном положении переднего края пехоты, что и повлекло к указанным недоразумениям.

Все вышеуказанное произошло лишь потому, что командиры, коим было поручено ответственное дело – руководство операцией, отнеслись к нему беспечно и халатно, не продумали вопросов взаимодействия, не организовали рекогносцировки местности и разведки противника…»[609]. В тот же день штурмовики 2 ВА несколько раз утюжили КП 48 ск 69 А (18.20–22 Ил-2 и в 20.30 – 6 Ил-2), под обстрел попал его командир генерал-майор З.З. Рагозный и корпусная опергруппа. Из-за этого комкор был вынужден спешно менять КП. В последующие дни (13 и 14 июля) его штаб и НП в районе села Лески вновь нещадно бомбили и свои, и немцы. И так далее, и так далее…

Помимо оперативных документов, составленных органами управления войск фронта, для командующего фронтом отдел военной цензуры готовил обзоры о настроении солдат и командиров на основе их писем, которые по тем или иным причинам изымались и не доставлялись адресатам. Подобные обзоры о моральном состоянии войск поступали по каналам военной контрразведки и лично И.В. Сталину. Думаю, читателю будет небезынтересно узнать, что думал рядовой солдат, тем более прошедший до этого Первую мировую войну, о состоянии войск Воронежского фронта, участвовавших в Курской дуге. Процитирую письмо, его автор, военнослужащий 270 сд 7 гв. А Е.Я. Игнатов: «Я нахожусь сейчас в Курской обл., идут бои с раннего утра и до поздней ночи, друзей моих по службе многих не стало, ранило, а многих убило. Меня ранили 22.VII… Плохо воюют большинство не русских – узбеки, киргизы, казахи, мучаемся мы с ними, из-за них и нас, командиров и политработников, выводят немецкие снайперы из строя. При сильном обстреле как залягут, так и не подымешь (в атаку), приходится вставать во весь рост, идти поднимать, а противнику только это и нужно. Немцы, по-моему, изучили, что первыми поднимаются в атаку политработники и командиры. Конечно, это так и должно быть, но немецкие снайперы ловят на мушку именно этих передовиков с целью обезглавить подразделение. Бои идут ожесточённые. Всё моё подразделение, в котором я был, осталось (Х). Скажу прямо, что мы страдаем большой неорганизованностью, по двое суток бываем без питания и воды, а это, конечно, отрицательно действует и на боевой успех, особенно при непрерывном наступлении.

В наши тылы забрались люди, которые только больше думают о себе и о начальстве, как бы ему угодить, а о бойцах и средних командирах, которые грудью стоят против противника, забота проявляется по возможности. Враньё, всевозможные выкрутасы, очковтирательство процветают на каждом шагу. Сравним войны. Когда я воевал в 1917–1918 гг., солдаты были дисциплинированы лучше, сравниваю с Гражданской войной. Дисциплина была железная. Сейчас «раздемократились». Особенного внимания своевременному воспитанию красноармейца, младшего командира, да и старшего командира не уделялось, а если и делалось что-то, то без достаточного контроля. Приходящее пополнение в военном отношении не обучено. Как старый солдат, знаю, каким должен быть солдат русской армии, у нас, надо сказать, не блещет выправка красноармейца, более того, даже командира. Когда начинаешь подтягивать до уровня настоящего воина, проявляют недовольство, и начинает группироваться мнение, что командир жесток и т. д. т. п. Лени хоть отбавляй. Кроме всего, что я тебе вкратце рассказал – я скажу, что неувязки нас заели. К примеру, «Лопата, – говорят, – друг солдата», а в бой мы пошли без лопат. «Обещали». Вот эти обещания настолько надоели, что веры нет. Ко всему приходится относиться с подозрением. Много в штабах просто идиотов. Видишь, дурак, а он занимает пост благодаря тому, что болтает, врёт. Вот так приходится нести уйму обид, объективности нет»[610].

Автор этих строк был человеком, на мой взгляд, неординарным, болеющим за дело, но описывал положение дел в наших войсках, опираясь, хотя и на большой, но лишь на собственный жизненный опыт. Поэтому его оценка тем не менее является взглядом человека «внутри события», а значит, несвободного от крайних форм субъективизма. Однажды в беседе со мной известный советский военный историк, участник Курской битвы полковник Г.А. Колтунов, дал мне следующий совет: «Собственный опыт участия в боях Великой Отечественной научил меня: для любого солдата эпицентр сражения – это его окоп. Поэтому остерегайтесь делать выводы только на мнении очевидцев и участников событий, особенно военных». Руководствуясь этим правилом, обратимся к оценке советских войск, которую давал участник тоже двух мировых войн, в том числе и на территории нашей страны, немецкий генерал Г. Блюментрит[611]. В беседе с известным английским теоретиком военного искусства Б.Л. Гартом он утверждал: «Красная армия 1941–1945 годов была значительно сильнее царской армии. Солдаты фанатично сражались за идею, это усиливало их упорство, и в свою очередь, подталкивало наших солдат действовать упорнее. На Востоке, как никогда, более верным оказывалось правило «или ты меня, или я тебя». И дисциплина в Красной армии была куда более жёсткой, чем в царской»[612].

Возможно, кому-то покажется, что собранные на этих страницах не красящие войска Воронежского фронта факты подобраны тенденциозно и необъективно отражают реальную действительность. Но от них никуда не денешься, всё это происходило в действительности и напрямую, существенно влияло как на результаты оборонительной операции, так и на уровень потерь. А цитируемые мной документы готовились советскими штабными командирами не с целью «очернительства» своих войск, а чтобы выснить реальное состояние дел, исправить ошибки и не допустить их впредь.

В ходе Курской битвы Воронежский фронт в отношении организации взаимодействия войск на поле боя и количеству чрезвычайных происшествий особо не выделялся. Приведённые выше данные – это лишь маленькая толика реальной жизни не только фронтов в районе Курского выступа, но и всей действующей армии. Мне не раз приходилось беседовать с участниками Великой Отечественной об этих проблемах, и все они, от рядового до командира полка, высказывали схожую оценку: это реальность, с которой они сталкивались на фронте ежедневно. Факты неувязок, обстрелов своих войск, плохое взаимодействие как на уровне соседних батальонов, так и на уровне дивизий, корпусов и родов войск случались практически ежедневно. При стабильном фронте – реже, в ходе наступления или манёвренной обороны – по нескольку раз в день, даже в одних и тех же дивизиях. Часто случаи подобного рода просто не регистрировали на бумаге и не докладывали наверх, если не было жертв. Причины их разные, от стечения обстоятельств и отсутствия связи до элементарного головотяпства, безответственности и слабой подготовки военнослужащих. И, как ни покажется странным, ветераны в один голос отмечали, что, даже если настраивать весь личный состав на выполнение уставных норм, вырабатываемых десятилетиями, требований инструкций и наставлений, ежедневно контролировать это командирами всех уровней, при скоплении на небольшой территории значительного числа вооружённых людей избежать чрезвычайных происшествий удаётся редко. Их количество снизить можно, но полностью устранить нельзя.

И в завершение – несколько личных впечатлений. Увы, как бы мы, живущие через семьдесят лет после тех событий, ни старались понять логику и поступки их участников, полностью сделать это не удастся. Ибо невозможно вернуться назад, в то время и жить их жизнью. Сегодня практически неизвестен огромный пласт информации о взаимоотношениях в среде высшего командного состава Красной армии. Абсолютно не освещены в мемуарной литературе стиль работы и методы управления корпусного и дивизионного командного звена, а также ряда других сторон жизни нашей армии 1941–1945 гг. Кроме того, по-прежнему остаются закрытыми и ряд документальных фондов фронтовых управлений, НКО и Ставки ВГК. Но работа исследователей продолжается, и есть надежда, что все же придёт то время, когда будет написана, возможно, не в деталях, но тем не менее честная и объективная история минувшей войны. Надеюсь, что приведённый выше материал, который лишь недавно открыли военные архивы, поможет читателю глубже разобраться в перипетиях тех грандиозных сражений, узнать иные факторы, влиявшие на боевые действия, всесторонне оценить решения и поступки ключевых участников того грандиозного события нашей истории, каковым была битва на Огненной дуге.

В настоящее время в истории летней кампании 1943 г. на советско-германском фронте (прежде всего, событий под Курском), которая по праву считается коренным переломом в Великой Отечественной войне, наиболее изучены первоначальные планы Вермахта и Курской оборонительной операции Красной армии, а также боевые действия в полосе Воронежского фронта. Тем не менее и здесь по-прежнему остаётся ряд крупных сюжетов и проблем, на которые исследователи ещё не обратили должного внимания. Так, практически не освещён в историографии окончательный вариант операции «Цитадель», утверждённый в Берлине непосредственно перед её началом. Даже в специализированых изданиях замысел этой последней стратегической наступательной операции Вермахта на советско-германском фронте обычно представляется довольно схематично, лишь как встречные удары двух группировок, сосредоточенных у основания Курского выступа, – северной, состоявшей из войск 9 А ГА «Центр», и южной – 4 ТА и армейской группы «Кемпф» ГА «Юг», – с целью окружения Центрального (генерал армии К.К. Рокоссовский) и Воронежского (генерал армии Н.Ф. Ватутин) фронтов.

Однако, кроме трёх указанных объединений, в наступлении должна была принять участие и 2-я полевая армия, которой командовал генерал пехоты В. Вайс. Она занимала оборону в западной части Курской дуги и подчинялась ГА «Центр». Некоторые советские историки, опираясь на оперативный приказ Гитлера № 6 от 15 апреля 1943 г., писали, пусть и очень скупо, про намерение Берлина использовать войска Вайса её на завершающем этапе «Цитадели», но о планах ввести их в сражения в самом начале операции не упоминалось[613]. Между тем подобный удар с запада в направлении Курска, фактически встык Центрального и Воронежского фронтов, безусловно, мог существенно осложнить положение Красной армии, привести к распылению её резервов и значительно бóльшим потерям. Обнаруженные мной в Федеральном архиве Германии ранее неизвестные документы подтверждают, что германское командование рассчитывало именно на такое развитие событий. При подготовке летней кампании 1943 г. предполагалось активно использовать 2 А ещё до полного замыкания «кольца» вокруг двух советских фронтов под Курском. Причём, хотя планы боевых действий её соединений (получивших кодовое обозначение «Витамин А» для 13 ак и «Витамин Б» – для 7 ак), как и вся «Цитадель», разрабатывались и корректировались довольно долго – с марта и до первых чисел июля 1943 г., – тем не менее к началу общего наступления на Курск они были полностью расписаны, а дивизии, выделенные для прорыва обороны, приведены в максимальную степень готовности. Сравнительный анализ этих материалов и советских документов, недавно рассекреченных Центральным архивом Министерства обороны РФ, позволяет понять, как благодаря беспримерной стойкости и мужеству солдат Воронежского фронта удалось остановить главную группировку сил противника на обоянском направлении и, тем самым, предотвратить удар 2 А.

2-я полевая армия была сформирована в октябре 1939 г. на западе Германии. Впервые её соединения использовались при захвате Франции и Югославии, а с июля 1941 г. сражались на Восточном фронте. Осенью они отличились в ходе операции «Тайфун», при разгроме Брянского фронта, а летом 1942 г., во время наступления на Воронеж, успешно действовали на левом крыле ГА «Б». Однако в начале 1943 г. в том же районе армия потерпела сокрушительное поражение, основная часть её дивизий, вместе со 2-й венгерской армией, попала в окружение у Касторного и Горшечного. В результате ожесточённых февральских боёв им удалось вырваться, но потери, прежде всего в личном составе и тяжёлом вооружении, оказались очень большими.

В конце марта – начале апреля, при стабилизации оперативной обстановки в центре советско-германского фронта, 2 А находилась на крайнем правом крыле ГА «Центр» и занимала оборону в западной части Курской дуги, против войск Центрального и Воронежского фронтов. Такое расположение заставляло Берлин учитывать силы Вайса при любом плане активных боевых действий в этом районе. Единственным, но очень существенным ограничением для этого оставалась её низкая боеспособность. Поэтому на протяжении всего периода подготовки удара на Курск и командование армии, и руководство ГА «Центр» пытались определить, в какой форме использовать войска 2 А и когда: на заключительном этапе – при окружении двух фронтов или в первые же дни операции – для нанесения сковывающих ударов.

Первым идею использовать армию Вайса совместно с войсками его ГА «Юг» для окружения Воронежского фронта южнее Курска выдвинул фельдмаршал Э. фон Манштейн. Во время встречи с Гитлером 8 марта 1943 г. он рекомендовал нанести одновременно два удара: с запада – 2 А и с юга – силами ГА «Юг». В результате Курская дуга рассекалась бы на две части, а практически весь Воронежский фронт, оборонявший её южную половину, попадал в кольцо. Однако Гитлер этот вариант не принял. В тот момент ему была нужна операция большего масштаба, которая позволила бы нанести более значительные потери Красной армии и имела бы совсем иной пропагандистский эффект. Этому более соответствовало предложение, выдвинутое через два дня генерал-полковником Г. Шмидтом, командовавшим 2 ТА ГА «Центр». Им намечались два встречных удара в направлении Курска, но с севера и юга, из района Орла и Белгорода[614], т. е. окружение не одного, а сразу двух фронтов. При этом также предусматривалось участие 2 А, но из её войск формировалась не одна из двух главных ударных группировок, а третья, вспомогательная, которой предстояло на заключительном этапе операции как можно быстрее уничтожить окружённые силы и оперативно создать прочную систему обороны на новых рубежах. 10 марта на совещании в Смоленске Гитлер ознакомился с предложением Г. Шмитда[615] и, вероятно, одобрил его. Во всяком случае, 13 марта в подписанном им оперативном приказе № 5, излагавшем суть предстоявшей Вермахту летней кампании[616], задачи 2 А формулировались уже в соответствии с соображениями Шмидта: её основным силам следовало включиться в наступление на Курск на втором этапе.

Затем Гитлер переключился на новую идею, решив до начала «Цитадели» провести в полосе ГА «Юг» ещё одну частную операцию. Между тем большинство генералов и фельдмаршалов, с которыми он делился своими мыслями, осознавали, что успешно провести сразу два довольно крупных последовательных наступления Вермахт уже не в состоянии. Поэтому с конца марта и весь апрель они развивали различные варианты одной наступательной операции, опираясь на всё те же «клещи» Шмидта.

К весне 1943 г. соединения ГА «Центр», особенно на её правом (южном) крыле, были обескровлены значительно больше, чем ГА «Юг», которая перед февральским контрударом на Украине получила из Германии серьёзное усиление. Командующий фельдмаршал Г. фон Клюге опасался, что в ходе прорыва его ударной группировки к Курску с севера Красная армия сумеет оперативно укрепить это направление крупными резервами. Поэтому для того, чтобы быстро преодолеть оборону Центрального фронта и в кратчайший срок замкнуть окружение (на это отводилось не более четырёх суток) Центрального и Воронежского фронтов, фон Клюге пытался найти способ уже на начальном этапе «Цитадели» задействовать не только 9 А генерал-полковника В. Моделя, на основе которой создавалась наступательная группировка ГА «Центр», но и в той или иной степени все свои армии, находившиеся в районе Курской дуги. В результате в первом варианте плана наступления ГА «Центр», подготовленном во второй половине марта, он собирался в начале операции поддержать силами 2 А прорыв к Курску групп армий «Центр» и «Юг». В связи с этим штабу Вайса поручалось проработать возможность в первые дни «Цитадели» одновременно нанести удар 13 ак на Льгов (по 60 А Центрального фронта), а 7 ак – в направлении Суджи (по позициям 38 А Воронежского фронта).

Однако В. Вайс считал это трудновыполнимым. 27 марта он направил в штаб группы письмо, в котором, видимо, впервые официально предложил поставить перед 2 А на первом этапе «Цитадели», т. е. при прорыве обороны Центрального и Воронежского фронтов, задачу связать боем все советские войска в западной части Курской дуги. «Противник, – рассуждал генерал, – должен рассчитывать на весеннее немецкое наступление в районе Курска. А мы должны считаться с тем, что он попытается предотвратить наше наступление любыми силами. Есть множество признаков подтягивания сил к району Харькова и маршей, и переброски сил через Курск на юг, подтягивание новой армии восточнее Харькова и авиации в районы вокруг Харькова. Всё это может говорить о том, что русские попытаются начать наступление до начала нашего. В этом случае будет зацеплено правое крыло 2-й армии. Там стоит 52-й корпус на чрезмерно растянутом фронте без резервов. Армейских резервов нет, а резерв группы армий находится далеко»[617].

В. Вайс исходил из того, что «задача армии в запланированном нами наступлении: связать имеющиеся перед ней силы противника и в атаке ударными группами захватить ключевые пункты Суджа и Льгов». Однако он предвидел, что «до начала наступления быстро окапывающийся противник будет уже глубоко и прочно в земле. Следовательно, атаки не будут лёгкими, даже слабыми армейскими средствами противник нанесёт атакующей пехоте очень большие потери». Ожидалось, что «особенно сложным будет удар по Льгову»: «Фронтальный удар из района Рыльска потребует двойную переправу через широкий и глубокий Сейм у Рыльска и у Льгова. В связи с широкими болотистыми районами восточнее Рыльска и с учётом возвышающегося положения Льгова, возникают дополнительные проблемы. Также в связи с нехваткой материала для переправ армии такая атака выглядит малоперспективной. Обход с севера Сейма также ведёт к сложностям, к районам болотистым, с плохими дорогами и обещает очень медленное продвижение»[618]. Казалось, что «для захвата Суджи условия значительно выгоднее», и «в связи с этим, армия просит отменить атаку на Льгов, и большими сосредоточенными силами, широким фронтом выступить на Суджу».

Как утверждал В. Вайс, «такое решение даёт следующие преимущества: 1. Сосредоточение всех небольших атакующих средств армии уменьшает потери.

2. Только сосредоточением всех сил можно обеспечить прорыв в наступлении.

3. После начала ледохода армия на фронте Сейма может снять одну дивизию для выступления южнее Сум, чтобы в кратчайшее время, до начала наступления, на правом крыле был создан быстро доступный армейский резерв.

4. При подготовке плана быстрого продвижения на Суджу сильной группой, армия может заранее значительно лучше просчитать условия, чем при медленном продвижении двумя слабыми атакующими группами на Суджу и Льгов»[619].

Генерал также надеялся на то, что «в ходе нашего наступления должен сработать эффект неожиданности, благодаря ему 2 А свяжет вражеские силы». «Однако, – отмечал он, – этого можно достигнуть с большей уверенностью, если организовать отвлекающие мероприятия»[620]. По сути, для маскировки следовало осуществить стандартный набор мероприятий, проводившихся перед каждой крупной наступательной операцией: строительство ложных аэродромов, карательные акции для очистки тыла от враждебных элементов, имитация переброски по железной дороге большой массы солдат и марши к фронту в дневное время воинских частей, штурмовых и самоходных орудий, радиоигры войсковых штабов, распространение агентами спецслужб ложных слухов, нанесение ложных тактических опознавательных знаков на технику 2 А с целью имитации прибытия новых соединений, пристрелка артиллерийских орудий на участках, где активных боевых действий проводить не предполагалось, и т. п.

Кроме того, для повышения гарантии успеха обоим корпусам надлежало начать атаку не в первый день «Цитадели», а через 24 или даже 36 часов после перехода к активным действиям ударных группировок ГА «Центр» и «Юг». Обосновывалось это тем, что «до того момента, как командование противника оценит размер основного наступления, пройдёт 6 часов, до того момента, как начнут действовать новые приказы в его частях, пройдёт ещё 12 часов, до того момента, как войска, собранные перед 2-й армией, перестанут быть готовыми к удару, пройдёт 24–36 часов, и если 2-я армия успешно ударит, есть обоснованная надежда, что отправленные маршем резервы русских не вернутся, а для того, чтобы повлиять на фронте общего наступления в любом случае они прибудут слишком поздно, в то время как армии выполнение задачи будет значительно облегчено»[621].

Хотя В. Вайс, предлагая скорректировать поставленную перед ним задачу, указывал, прежде всего, на особенности местности, командование ГА «Центр» понимало, что ключевой проблемой армии являлась слабость (низкая укомплектованность личным составом и вооружением) её соединений, особенно 13 ак, и расстояние между двумя направлениями, по которым планировалось наступать. Оно превышало 60 км, и в случае упорного сопротивления советских войск ни один из немецких корпусов не мог рассчитывать на поддержку других, но каждый из них, атакуя, подставлял под удар свои слабо прикрытые фланги, что грозило им разгромом поодиночке.

В Генеральном штабе Верховного командования сухопутных войск стремились уменьшить полосу обороны 2 А и 3 апреля решили передать её 52 ак вместе с занятым им рубежом обороны из ГА «Центр» в ГА «Юг». Эта мера обсуждалась ещё до письма В. Вайса, но так как 52 ак в зимних боях 1942/43 г. понёс большие потери, в журнале боевых действий ГА «Юг» 26 марта говорилось, что «фон Манштейн отклонил предложение по перемещению границы между группами армий до Краснополья, поскольку увеличение фронта группы армий на 75 км увеличит количество её сил всего на одну полную дивизию или на две дивизии численностью с полк»[622]. Однако Берлин к мнению фельдмаршала не прислушался. Ситуация в армии Вайса оставалась крайне тяжёлой, и хоть как-то выправить её без переброски существенного пополнения, в условиях, когда почти все резервы направлялись для восстановления дивизий главных ударных группировок, не представлялось возможным. В результате же переподчинения 52 ак протяжённость полосы 2 А сократилась примерно до 200 км (около 32 км на одну пехотную дивизию). Это по-прежнему заметно превышало нормы, принятые в Вермахте, особенно для дивизий неполного состава. Но такое положение в ОКХ рассматривалось уже как вполне терпимое. По данным Абвера, иные советские соединения, находившиеся перед 2 А, также обладали лишь третью боевого состава. Именно на это и делали ставку ОКХ и командование ГА «Центр» при планировании наступления войск Вайса: сильный удар предполагалось нанести на узком участке Центрального и Воронежского фронтов, ещё не подготовивших там прочную систему обороны.

Вместе с тем следует учитывать, что, к примеру, 13 ак генерала пехоты Ф. Зиберта из-за очень высоких потерь в зимних боях нуждался в усилении даже для решения минимальных задач обороны. При попытке нанести удар одновременно с 7 ак генерала артиллерии Э. Хелля его скромные силы и огневые возможности могли серьёзно осложнить наступление, тогда как синхронность действий считалась (наряду с внезапностью и слабостью советских частей) одним из ключевых факторов успеха операции «Витамины А и Б». На 17 апреля корпус Зиберта располагал тремя пехотными дивизиями (пд) (8480 солдат), которые удерживали полосу в 105 км. Это был очень низкий показатель плотности живой силы (84 солдата на 1 км). К тому же корпус остро нуждался в тяжёлом стрелковом и артиллерийском вооружении, а также в замене устаревших образцов. Всего в нём числилось: 904 лёгких (9 на 1 км) и 156 тяжёлых (1,5 на 1 км) пулемётов, 58 лёгких (1 на 2 км) и 27 тяжёлых полевых гаубиц[623] (1 на 4 км). Имелось ещё 20 старых австрийских полевых орудий «300», дальность стрельбы которых достигала 5,6 км, но при открытии огня на 4 км хвосты их лафетов приходилось вкапывать в землю и после каждого выстрела заново наводить ствол на цель. Быстро поставить с их помощью заградительный огонь было невозможно. При этом всё стрелковое вооружение, и прежде всего пулемёты, находилось в неудовлетворительном состоянии из-за нехватки жира и машинного масла для обслуживания и чистки. В материалах штаба корпуса отмечалось, что «в последнее время в связи с заклиниванием пулемётов многократно создавались неприятные ситуации»[624].

Слаженность и взаимодействие частей и подразделений корпуса оставляли желать лучшего. Из трёх своих дивизий две Ф. Зиберт признавал слабыми, а одну – средней. Согласно его оценке, «327-я пехотная дивизия, которая хорошо оснащена кадрово и материально, показала, что до сих пор находится ниже среднего уровня боеспособности восточных дивизий в связи с длительным её использованием во Франции». Между тем «проверка 340-й пехотной дивизии показала две больших проблемы:

а) проблема, выросшая из состава бывшей дивизии Райнгольда;

б) ситуация, в которой остатки двух не самых лучших дивизий собраны вместе».

По наблюдениям генерала, «непосредственно бои последней зимы доказали, что дивизии с номерами между 300 и 400 собраны не очень хорошо, поскольку при их формировании было недостаточно качественных офицеров и унтер-офицеров». И только «82-я пехотная дивизия сама по себе неплоха, но из-за тяжёлых потерь зимой сильно потеряла в старом персонале, и её ударная сила серьёзно снизилась. Пополнение (в основном из резервистов) по качеству не сравнимо с унтер-офицерами и солдатами, потерянными в зимней кампании»[625].

Подводя итог, Ф. Зиберт констатировал: «В данный момент, имея малые силы, но перед слабым противником, корпус в состоянии выполнить оборонительную задачу. В качестве преимущества можно считать то, что южная часть участка корпуса удачно расположена на местности, в то время как средний и северный участок местами удобнее для противника. Однако, в случае проведения противником сильной атаки, особенно при использовании танков, корпус в нынешнем его состоянии не сможет предотвратить прорыв и, в связи с широким фронтом и нехваткой сил, не сможет занять новую линию обороны… Корпус не может создать резерв, который в случае прорыва противника будет в состоянии организовать контратаку для зачистки прорыва. Для этого нужно вывести как минимум один гренадерский полк. Есть острая необходимость и в усилении артиллерии корпуса, чтобы хотя бы компенсировать нехватку его боевой силы»[626].

Тем не менее для советского командования любые планы использования 2 А на первом этапе наступления на Курск являлись очень опасными, так как она располагалась перед смежными флангами Центрального и Воронежского фронтов, а стыки любых формирований всегда представлялись как наиболее удобное для прорыва место. Более того, весной основные средства усиления первого эшелона и оперативные резервы сосредоточивались у оснований Курской дуги, где ожидалось наступление вермахта[627]. Остальные же рубежи обороны, хотя и укреплялись, но воспринимались скорее как районы, откуда при угрозе прорыва можно будет снять какие-то части. Собственно именно для того, чтобы помешать штабам Рокоссовского и Ватутина перебрасывать войска с неатакованных участков, и предполагалось задействовать план «Витамины А и Б» в первые дни операции «Цитадель». Безусловно, в критический момент и Рокоссовский, и Ватутин изымали бы людей с флангов даже в том случае, если бы операции «Цитадель» и «Витамины А и Б» начались одновременно. Однако делали бы они это не сразу, а потратив драгоценное время на оценку масштаба ударов и анализ вероятности подвода Вайсом новых резервов. Расчёт делался на то, что при любом развитии событий после перехода корпусов 2 А в наступление, на ольховатско-поныровское и обоянско-прохоровское направления, где по замыслу «Цитадели» планировалось нанести главный удар, подкрепления с обоих фронтов прибыли бы с опозданием.

В штабе 2 А в апреле 1943 г. адекватно оценивали боеспособность противостоявших ей 38-й и 60-й армий. В ходе зимнего наступления (при окружении основных сил ГА «Б» у Касторного и Горшечного, освобождении Курска и населённых пунктов западнее его) их соединения понесли существенные потери. В конце марта, при стабилизации фронта в этом районе, их возможности были соизмеримы с потенциалом дивизий 2 А. Так, 60 А генерал-лейтенанта И.Д. Черняховского имела к 30 марта высокую степень укомплектованности (всего 55 223 человек, в том числе в боевом составе – 44 024), но в её 112-й стрелковой дивизии (сд) и 129-й отдельной стрелковой бригаде (осбр), по рубежу которых готовился удар 13 ак, числилось только 5402 и 2507 военнослужащих (боевой состав – 3424 и 1973 человек соответственно). А единственная танковая бригада (подвижной резерв командарма) включала лишь 29 боевых машин (55 % штата)[628].

Похожая ситуация наблюдалась и в 38 А генерал-лейтенанта Н.Е. Чибисова, которая удерживала линия Снагость – Успенка – Водолаги – Новая, Сечь – Буриловка – Стрелки – Самотоевка – Клинки[629]. 5 апреля её боевой состав достигал 34 260 человек (четыре сд и одна осбр), но в 167-й и 180-й стрелковых дивизиях, прикрывавших с 17 апреля суджанское направление (где предполагалось наступление 7 ак) служило 4364 и 2087 бойцов. В 7-й истребительной бригаде, развёрнутой непосредственно перед Суджей, в наличии оказалось 6 минометов, 18 орудий и 66 противотанковых ружей (около 50 % от положенной численности)[630].

Поэтому командование ГА «Центр» продолжало настаивать на использовании 2 А на первом этапе наступления на Курск. 27 апреля штаб группы сообщил В. Вайсу, что «фюрер поддержал планы операции «Цитадель»[631].

Впрочем, пережив провалы «Барбароссы» и «Тайфуна», окружения в Сталинграде и западнее Воронежа, непосредственные исполнители приказов Берлина уже не питали к ним особого доверия и прямо указывали на их нереалистичность и даже опасность в сложившихся условиях.

Вечером 28 апреля, т. е. через сутки после получения известия о том, что «Цитадель» с большой долей вероятности начнётся в начале мая, В. Вайс отправил в группу армий письмо, в котором вновь напомнил о низкой боеготовности 13 ак. Генерал не подвергал сомнению необходимость участия армии в операции и хорошо понимал его значение. Но он явно предвидел неудачу и не желал нести за неё ответственность. «Атака 13 армейского корпуса предполагалась и возможна только как дополнительный удар с целью захвата Льгова, – отмечал Вайс, – а не для связывания вражеских сил в начале операции». Он полагал, что «южная часть «клещей» наступления (удар 7 ак на Суджу. – В.З.) … должна захватывать территорию быстрее, чем северная (13 ак. – З.В.)». Соответственно «вражеская группа у Суджи в связи с этим вынуждена будет смещаться на северо-восток и западнее и у Льгова, возможно, основательно и надолго закрепиться. Кроме того, помимо передовой линии, противником уже сейчас на позициях восточнее участка р. Свапа организованы хорошо оборудованные позиции». В. Вайс настаивал на том, что «удар по Льгову обещает решающий успех, только если в нём будет участвовать весь собранный 13-й армейский корпус». Между тем его «армия, на основании поставленной задачи, собрала все свои немногочисленные боевые средства и 327 пд для сковывающего удара по Судже. 13-му армейскому корпусу на 90 км фронте остались только не полностью пополненные 340-я и 82-я пехотные дивизии и пока ещё один гренадерский полк 327 пд, который должен уйти в направлении Суджи. 340-я и 82-я пехотные дивизии по оснащению пехотным вооружением и особенно артиллерией для тяжёлого наступления не пригодны. Если их отправить против обороны, где передовая линия (первая армейская полоса 60А на льговском направлении. – В.З.) полностью занята противником, они понесут тяжёлые потери и сил для решающей атаки на Льгов иметь уже не будут. Сбор же (сосредоточение для удара. – В.З.) всего 13-го армейского корпуса открывает весь его фронт, а это, непосредственно перед началом наступления, очень серьёзный риск»[632].

Стараясь хоть как-то облегчить положение Ф. Зиберта, В. Вайс ставил перед командованием вопрос: «Когда его ударная группировка должна перейти в атаку?» Согласно оперативному приказу № 6, отданному Гитлером 15 апреля, группы армий «Центр» и «Юг» должны были приступить к реализации «Цитадели» 3 мая, а корпусам 2 А предстояло двинуться вперёд на третьи сутки после этого. Но в этом случае для марша в район нанесения удара основные силы 13 ак следовало отвести из полосы обороны протяжённостью почти в 100 км в ночь на 3 мая, а это позволило бы советским войскам перехватить инициативу на ослабленном рубеже. Поэтому В. Вайс добился согласия отложить сосредоточение его корпусов до ночи на 5 мая, а активные действия 13 ак – до второй половины 7 мая, т. е. на сутки позже первоначальной даты[633].

К тому времени руководство ГА «Центр» стало дистанцироваться от «Цитадели», ответственным за проведение которой Гитлер назначил не Г. фон Клюге, а подчинённого тому командующего 9 А генерал-полковника В. Моделя. Давно уже крайне натянутые отношения этих военачальников ещё больше осложнили подготовку операции. Уже во второй половине апреля выяснилось, что 9 А к ней не готова, и Модель, отличавшийся жёстким характером, настойчиво убеждал ОКХ отложить наступление до середины мая. 24 апреля он отправил в Берлин письмо, обрисовав плачевное состояние армии и наметив пути его улучшения. Это вынудило Гитлера созвать 4 мая совещание и по его итогам определить вторую дату начала «Цитадели» – 12 июня. Но затем и её пришлось изменить. Поэтому вопросы, волновавшие В. Вайса, на какое-то время утратили свою остроту. Впрочем, и в мае, и в июне ни ГА, ни ОКХ даже не обещали пополнения 2 А. Тем не менее её командование, судя по материалам штаба, всё это время демонстрировало веру в успех, выражая обеспокоенность лишь слабостью своих ресурсов как для обороны, так и для наступления. А ведь у большинства генералов и фельдмаршалов, войскам которых предстояло участвовать в «Цитадели», её вынужденная отсрочка уже в мае вызывала тревогу, а через месяц возможность достижения намеченных целей оценивалась ими ещё более скептически.

Позицию В. Вайса и его штаба помогает понять письмо, отправленное из оперативного отдела армии 16 июня[634]. При составлении этого документа, по-видимому, решались две очень сложные задачи. Во-первых, в нём перечислялись и конкретизировались большие проблемы, связанные с реализацией планов «Витамин А и Б», и указывалось на непредсказуемость их влияния на общий ход операции. Во-вторых, дабы не вызвать гнев Берлина, говорилось про активную работу по подготовке к исполнению полученных директив. В первой части письма вполне объективно характеризовались скромные возможности 2 А и высоко оценивалась возросшая мощь сосредоточенных под Курском советских войск. Особое внимание уделялось возведению новой полосы обороны протяжённостью в несколько сот километров после ликвидации Курского выступа (эта задача возлагалась именно на В. Вайса и его солдат, но никак не раскрывалась в указаниях, поступавших от ОКХ или ГА «Центр»). Тем самым оно свидетельствовало об объективности и дальновидности его авторов, а также об их уверенности в победе.

Вместе с тем они вновь заставляли задуматься о том, насколько целесообразны в сложившихся условиях те или иные решения. «Отсрочка проведения «Цитадели», – отмечалось в письме, – дала повод для следующей оценки ситуации. Наступление будет проводиться против готового к обороне противника на хорошо укреплённых, глубоко эшелонированных позициях с очень сильными оперативными резервами. Это будет, несомненно, битва большего масштаба, чем обсуждалось месяц назад. «Цитадель» затронет только малую часть вражеского фронта. Надо рассчитывать на то, что противник после нашего удачного первого удара использует силы из оперативных резервов и тех частей фронта, которые не затронуты, для проведения контрнаступления. Следующее за этим оборонительное сражение противник, по прежнему опыту, может продолжать долго, вероятно, даже месяца два. Укреплению новой полосы фронта также будут постоянно мешать боевые действия». Между тем «армия на её сегодняшних позициях активно строила оборону три с половиной месяца. И только сейчас, несмотря на использование всех возможных сил и средств, на этих позициях начато противотанковое укрепление. Даже на переднем крае линии обороны ещё очень много работы. Прикрывающие артиллерийские позиции и вторые позиции войск находятся пока только в планах. Строительство оборонительных укреплений также ещё не начато». Соответственно «для укрепления вновь захваченных (в ходе наступления. – В.З.) позиций надо уже сейчас запланировать строительство необходимой железнодорожной дороги до Курска, которое также займёт не меньше месяца. На участке будущих позиций есть только редкие и плохие леса. Они в течение последних двух лет очень активно использовались для строительства и отопления. В основном строительное дерево должно будет привозиться по железной дороге или автотранспортом. С началом боёв русские отведут население из вновь захваченных районов в большом масштабе. Поэтому при сборе рабочей силы мы столкнёмся с большим недостатком рабочих»[635]. Предвидя подобные трудности, Вайс просил командование ГА «Центр» предоставить ему строительные части и штабы, немедленно приступить к переброске в тыл 2 А мин, колючей проволоки и строевого дерева, горючего и автотранспорта, запланировать нанесение сильных ударов перед намеченным передним краем будущей обороны, дабы не допустить советских атак и обеспечить бесперебойную работу строителей.

В завершающем же абзаце письма прямо говорилось, что «при дальнейшем смещении сроков «Цитадели» надо будет обдумать вопрос: не станет ли сокращение фронта (являвшееся одной из важнейших целей операции. – В.З.) вместо преимущества недостатком, вынуждающим армию встретить зиму на недостаточно оборудованной системе позиций, которую необходимо удерживать. По мнению армии, операцию «Цитадель» совершенно необходимо провести не позднее начала июля»[636].

Судя по материалам штаба 2 А, сохранившимся в Федеральном военном архиве ФРГ, внятного ответа на это письмо не последовало вплоть до начала боёв. Но уже 17 июня из ГА «Центр» поступила телефонограмма, сообщавшая, что приказ о переходе в наступление на Курск будет отдан ОКХ не за 11 суток, как это предполагалось ранее, а за восемь[637]. Это чётко сигнализировало о том, что окончательное решение о сроках ключевой операции летней кампании 1943 г. всё ещё не принято.

Тем временем Зиберт, вероятно, опасавшийся ответственности за провал операции «Витамин А», 20 июня направил В. Вайсу письмо, в котором напомнил, что весенний план, предусматривавший фронтальный удар его корпуса по обе стороны села Гламаздино, способный сковать советские войска и помешать их переброске в район южнее Орла или севернее Белгорода, имел смысл постольку, поскольку предполагалось действовать против обескровленных частей, занимающих слабую линию обороны. Но с тех пор многое изменилось: «Противник по всему фронту, в особенности на участке планируемого наступления у Гламаздино, свои позиции укрепил исключительно сильно». Как пояснял генерал, «речь не только об участках непосредственно перед корпусом, но теперь, в отличие от тогдашней ситуации, укрепления идут далеко вглубь фронта. Как хорошо видно на аэрофотосъёмке, на линии в 7 км в глубину от первой линии противник на удобной позиции организовал позиции, которые без сомнения с началом нашего наступления будут заняты усиливающимися большими резервами. Вопреки тем выводам, которые были сделаны ранее, на основе условий, говорящих о том, что масса корпуса одним ударом сможет продвинуться до Свапы, сейчас надо рассчитывать на то, что после прорыва хорошо оборудованной и сильно минированной первой линии обороны корпус упрётся во вторую линию обороны на хорошо оборудованных позициях. Прорвать эти позиции, в связи со слабой боеспособностью корпуса, будет очень сложно. Кроме того, нужно учесть, что южнее корпуса находится не связанный боевыми действиями противник – опять-таки в отличие от прежних предположений, – он на нынешнем этапе, с большой вероятностью, ударит в южный фланг атакующего корпуса и остановит его ещё до достижения второй линии обороны. Резервы для встречи с ним выделены быть не могут. Таким образом, корпус считает, что в нынешних, изменившихся реалиях нужно выждать, пока будет выношено правильное решение»[638].

Со своей стороны Ф. Зиберт очертил два варианта участия 13 ак в наступлении, но уже на второй его фазе. Он допускал, что при возникновении угрозы окружения Центрального и Воронежского фронтов, Москва ответит сильным контрударом по флангам группировок 9 А и 4 ТА, нацеленным на соединение восточнее Курска. Одновременно с этим войска 60 А, расположенные между Сумами и Севском (т. е. перед 2 А), получат задачу удержать фронт для развёртывания здесь оперативного танкового резерва и последующего нанесения удара на запад. При таком развитии событий наступление 13 ак в начале операции на узком фронте двумя дивизиями окажется безрезультатным, и к тому же возникнет слабо прикрытый участок в 100 км между ним и 7 ак. И тогда советское командование, располагающее большими силами, в том числе и танковыми частями в потенциальном «котле» на Курской дуге, наверняка попытается разбить выдвинувшийся вперёд 13 ак и воспользуется уязвимостью оснований его боевого клина. «В этом случае, – утверждал Ф. Зиберт, – если даже весь наш фронт устоит, атака 13-го корпуса, даже успешная, будет «уколом иголки»[639]. Поэтому, по мнению командующего, его соединение принесло бы больше пользы, если бы при успехе «Цитадели» перед ним поставили лишь задачу предотвратить прорыв войск окружённых фронтов из «кольца» в Хинельские леса.

Вместе с тем он считал, что даже если первая фаза «Цитадели» закончится удачно и новый фронт пройдёт примерно в районе линии железной дороги Харьков – Орёл, оказавшиеся в западной части «котла» части 60, 38 и 40-й армий получат приказ упорно оборонять свои позиции, ожидая деблокирования и последующего броска на запад. И в этой ситуации 13 ак, атакуя, с его скромными возможностями упрётся в мощную оборону противника, который даже из «котла» способен быстро прорвать слишком широкий фронт на обнажившихся при наступлении участках. Таким образом, признавалось, что в ходе «Цитадели» невозможно обеспечить единый рывок всей 2 А. «В связи с этим, – писал Ф. Зиберт, – я считаю целесообразным при проведении наступательной операции корпус оставить на месте и подождать развития ситуации, чтобы или выступить широким фронтом, или прикрывать западную часть котла от попыток прорыва»[640].

Данный вывод не мог удивить командование армии. Он опирался на очевидные доводы и законы оперативного искусства. Впоследствии именно эти объективные обстоятельства (мощь советской обороны, большие силы, собранные в Курской дуге) заставят ОКХ отказаться от активизации не только 13 ак, но и 7 ак, что в свою очередь окажет негативное влияние на исход наступления ГА «Юг» и прежде всего 4 ТА генерал-полковника Г. Гота, атаковавшей на направлении главного удара.

Однако до конца июня обсуждение проблем, связанных с операциями «Витамины А и Б», не выходило за узкий круг офицеров и генералов 2 А, ОКХ и ГА «Центр», занимавшихся планированием «Цитадели». В. Модель и Г. Гот не знали о возникших сложностях и продолжали рассчитывать на помощь 2 А. Лишь 27 июня из штаба Вайса в оперативные отделы их армий поступили секретные карты с замыслом операций «Витамины А и Б». Причём только командование 9 А предупреждалось в сопроводительном письме о том, что «в связи со слабостью имеющихся в наличии частей [13-го] корпуса атака возможна только при удачном развитии ситуации, начало атаки будет указано только после этого»[641].

30 июня Вайс без возражений одобрил распоряжение командира 13 ак выделить для операции всего два усиленных полка. «Основанием для сокращения ударных сил вполовину, – пояснял Ф. Зиберт, – является предположение, что придётся рассчитывать на прорыв вражеских сил в направлении Хинельеского леса (из окружения под Курском. – В.З.), а также на участке 340-й пехотной дивизии. Уже сейчас плотность фронта корпуса настолько низкая, что возникает сомнение, можно ли этими силами предотвратить концентрированный прорыв противника. Каждое последующие снятие частей на и без того исключительно растянутом фронте увеличивает шансы противника на успех. Командование корпуса считает, что оборонительный фронт нельзя ослаблять до тех пор, пока существует возможность вражеского прорыва. Когда эта опасность минует, возражений против сосредоточения сил для атаки через вражеские передовые позиции не останется. В этом случае правильным будет ударить сравнительно слабой группой – примерно как в описываемой операции запланировано – двумя усиленными полками, а остальные силы корпуса двинуть эшелонировано за острием удара»[642].

Таким образом, к началу летней кампании германское командование собиралось реализовать лишь вторую часть плана «Витамины А и Б» – поддержать действия ГА «Юг» силами 7 ак, который мог наступать, не опасаясь, что его боевой клин будет быстро обескровлен, а оборона прорвана контрударом советских войск. Ударные силы 7 ак должны были выдвигаться из полосы 88 пд (перед 38 А Воронежского фронта). Четырём усиленным полковым группам (двум от 26 пд, и по одной – от 75 пд и 88 пд,) следовало развернуться в районе Хотень и занять линию Хотень – Локня – Суджа. Северное крыло прикрывала бы 327 пд, которая подчинялась непосредственно командованию 2 А, а южное – 323 пд. Роль подвижного резерва возлагалась на 559-й и 616-й противотанковые дивизионы, укомплектованные лёгкими самоходными артустановками «Мардер-II». Атаковать надлежало не ранее чем через 48 часов после начала наступления ГА «Юг»[643].

Боевой клин 13 ак (части 82 и 340 пд) из района сёл Михайловка и Ольховка (10 км восточнее села Амонь) направлялся на захват рубежа Сковороднево – Нижнее Песочное – Красная Слобода (южнее г. Дмитров-Льговский). Поскольку части всех этих дивизий находились на значительном расстоянии от указанных районов, уже 25 июня началась их перегруппировка[644]. Ещё раньше, 23 июня, штаб 2 А обратился в ГА «Центр» с просьбой передать в её разведгруппу эскадрилью истребителей «Мессершмитт-109»[645].

А 24 июня командование 7 ак запросило помощь у армии:

«1. Крайне желательно предоставить корпусу в подчинение третью тяжёлую зенитную батарею, поскольку кроме необходимости защиты от русского превосходства в воздухе в районе наступления сохраняется задача прикрытия в районе Сумы.

2. Для успешной разведки с воздуха и активных действий артиллерии с наблюдением с воздуха, а также для прикрытия атакующих групп от налётов противника командование считает необходимым наличие истребителей. Также остаётся желательным использование боевых машин, как минимум истребителей-бомбардировщиков.

3. Для утра атаки запрошен старт двух самолётов – артиллерийских наводчиков.

4. Необходимо сформировать представление об общей обстановке на основании аэрофотосъёмок полосы наступления как можно позднее, насколько это возможно. В связи с этим просьба, чтобы фотографии к вечеру второго дня или же ночью уже были в руках штаба корпуса.

5. В рамках приказанных мероприятий по маскировке на участке 68-й пехотной дивизии (севернее линии Ободы – Сергеевка – Кулбаки) за несколько дней до начала наступления просьба провести усиленную разведку с воздуха лежащих напротив районов противника.

6. Желателен скрытый контроль перемещений нашей артиллерии со стороны воздушной разведки на предмет ошибок и недостатков маскировки.

7. 47-й батальон телефонной связи сейчас укомплектован только шестью кабельными группами. Этого не хватит для управления наступлением. У нас есть персонал и оборудование для ещё пяти групп, но нет машин. Командование просит на время наступательной операции поставить ещё 10 грузовых машин.

8. Командование корпуса просит предоставить переносные средства для рытья окопов. Дивизии в среднем содержат всего 10–15 % от нормы такого оснащения. Качественное вкапывание атакующей группы в процессе боя в связи с этим невозможно. Результатом может стать большое увеличение потерь»[646].

1 июля В. Вайс и три командующих армиями, которым предстояло участвовать в операции (Г. Гот, В. Модель и генерал танковых войск В. Кемпф), а также руководство групп армий «Центр» и «Юг» прибыли в Ставку Гитлера, где в 21 ч. состоялось последнее совещание перед началом «Цитадели». Фюрер подтвердил решимость реализовать её план в полном объёме и выразил уверенность в её успехе. На следующий день В. Вайс вернулся в штаб-квартиру армии в Конотопе. А 5 июля развернулось последнее стратегическое наступление Вермахта на востоке. Основная роль при этом отводилась ГА «Юг», которой предстояло пройти примерно 125 км до предполагаемого рубежа встречи с войсками 9 А, преодолевавшей 75 км. Для прорыва обороны Воронежского фронта выделялось 11 пехотных, 9 танковых и моторизованных дивизий.

Однако с первого же дня в журнале боевых действий 2 А отмечалось, что «после первичной тактической внезапности противник усилил сопротивление». Уже «в 11.40 начальник штаба ГА «Центр» генерал-майор [Г.] Кребс по телефону спросил: может ли готовность 7 ак к маршу сохраняться несколько дней? Начальник оперативного отдела армии полковник [П.] фон дер Грёбен это подтвердил. Приказ на выступление в любом случае должен поступить за день до 13.00 по берлинскому времени»[647]. В результате начало операции «Витамин А» перенесли на сутки (на 7 июля).

Между тем обстановка в полосе наступления ГА «Юг» развивалась далеко не так, как ожидали в Берлине. На главном направлении – у обоянского шоссе – 2-й танковый корпус СС 4 ТА прорвал на всю глубину первую полосу обороны, но слева от него 48 тк 4 ТА – самое сильное и многочисленное соединение Вермахта под Курском – увяз в тяжёлых боях с 6-й гвардейской армией у хорошо укреплённых сёл Коровино и Черкасское, которыми смог полностью овладеть лишь через сутки, к утру 6 июля, тогда как на это ему отводилось два часа. В ещё более сложном положении оказалась армейская группа (АГ) «Кемпф», которой предписывалось прикрывать правое крыло 2 тк СС и 4 ТА. Из-за упорного сопротивления 7 гв. А, она не смогла ни прорвать главную полосу в двух районах, ни переправить через р. Северский Донец одну из трёх танковых дивизий. На севере Курской дуги армия Моделя тоже не добилась заметного успеха: к вечеру ей удалось вклиниться в оборону Центрального фронта примерно на 10 км, и тогда же стало понятно, что имевшимися силами развить этот тактический успех будет крайне сложно.

На следующий день ситуация кардинально не изменилась. Оборона обоих фронтов не рухнула даже там, где произошли прорывы. Советское командование умело блокировало бреши, быстро «обволакивало» ударные клинья противника резервами и заполняло новые позиции своими войсками. Утром 6 июля в полосе 4 ТА в бой вступила 1 ТА генерал-лейтенанта М.Е. Катукова, ставшая «бронированным щитом» сразу на двух ключевых направлениях – обоянском и прохоровском. В этот день благодаря стойкости и мужеству её бойцов и командиров, оба танковых корпуса Гота, несмотря на некоторое продвижение, не смогли создать сплошной фронт для решительного броска на Курск.

На вторые сутки операции 2 тк СС прошёл ещё 10–12 км, но обстановка в его полосе резко ухудшилась. Сильное, хорошо подготовленное соединение, отражая многочисленные танковые атаки, быстро теряло ударную мощь. Две его дивизии оказались зажаты в тисках советской обороны на прохоровском направлении, а третью не удалось сменить у обоянского шоссе частями 48 тк. Более того, эти корпуса потеряли локтевую связь и были вынуждены самостоятельно прикрывать свои фланги, выделяя значительные силы, которые ранее предполагалось использовать для главного удара. В результате уже к исходу вторых суток «Цитадели» им требовалось пополнение, и это существенно осложняло выполнение стоявших перед ними задач. К тому же АГ «Кемпф» так и не сумела прикрыть правое крыло 2 тк СС. Части обеих ударных группировок ГА «Юг» двигались с минимальной скоростью по расходящимся направлениям.

Поддерживать ГА «Юг» резервами ОКХ изначально не предполагал, и единственным способом помочь 4 ТА в тот момент оставалось наступление 7 ак, который тем временем полностью завершил переброску и сосредоточение для реализации «Витамина Б»[648]. Не подошла ещё лишь часть 327 пд, составлявшей оперативный резерв армии, но её артиллерия уже находилась на определённых ей огневых позициях[649].

Тем не менее в Берлине не спешили использовать эту возможность. 6 июля в 17 часов 45 минут по берлинскому времени (б.в.) генерал-лейтенант Г. Кребс передал по телефону в оперотдел 2 А распоряжение отложить удар 7 ак на 24 часа, до 8 июля[650]. Столкнувшись с неожиданной стойкостью, проявленной войсками Воронежского фронта, полностью сорвавшими график «Цитадели» (4 ТА за два дня преодолела лишь 25 из 72 км), германское командование опасалось израсходовать последний ресурс (2 А) без всякой надежды что-либо кардинально изменить.

Но через сутки ситуация лишь обострилась, поскольку из-за упорного сопротивления 1 ТА и 6 гв. А, оба корпуса 4 ТА продолжили топтаться на месте, а число исправных танков – основного средства прорыва обороны – таяло с каждым часом. Из 464 танков и штурмовых орудий, находившихся вечером 4 июля во 2 тк СС, к утру 8 июля на ходу осталось 306[651]. Ещё более значительные потери нёс 48 тк. С 5 по 7 июля из 316 танков в его дивизии «Великая Германия» уцелело лишь 80, а в приданной ей 10-й бригаде к 6 июля из 204 новых «пантер» (Т-6) боеспособны были около 40[652].

И этим проблемы, с которыми Э. фон Манштейн столкнулся на третьи сутки операции, не ограничивались. Из-за неспособности 9 А пробить оборону Центрального фронта вечером 7 июля фельдмаршал получил из Берлина распоряжение: в 1-ю авиадивизию 6-го воздушного флота, поддерживавшего Моделя, передать значительную часть 8-го авиакорпуса, действовавшего в интересах 4 ТА. «Это перемещение, – вспоминал его командир генерал Х. Зайдеман, – означало сокращение численности истребителей на 40 %, на 50 % уменьшение штурмовых частей и 30 % сокращения численности бомбардировщиков 8-го авиакорпуса»[653]. Между тем в ночь на 8 июля Г. Гот получил данные авиаразведки о подходе новых советских танковых соединений в полосу 2 тк СС[654]. При большом выходе из строя бронетехники и сокращении авиации резко возрастала роль артиллерии, но её в 4 ТА изначально было мало, и она тоже несла потери.

Таким образом, уже на третий день «Цитадели» перед командующим 4 ТА замаячила угроза потерять в ближайшее время основную часть техники, застрять в тисках обороны Воронежского фронта, а затем, возможно, попасть в окружение. Поэтому Гот рассчитывал тогда, что 2 А облегчит ему выход из столь сложного положения. Особенно его беспокоили действия 1 ТА в излучине р. Пена и практически не использовавшаяся пока Ватутиным в боях 40 А, нависавшая над левым крылом немецкой 4 ТА. 7 июля Гот письменно просил Э. фон Манштейна убедить Берлин ускорить наступление В. Вайса в тыл 1 ТА и 40 А. Кроме того, Г. Готу и Э. фон Манштейну остро не хватало пехоты. Единственную относительно свободную 167 пд они пытались использовать как «пожарную команду». 7 июля у них впервые в ходе операции возникли существенные разногласия из-за того, на какой именно фланг её направить: на западный вдоль р. Пена – в 48 тк или южный – во 2 тк СС. Гот хотел развернуть её на юге по р. Липовый Донец[655]. Он надеялся, что Э. фон Манштейн добьётся активизации 2 А, которая усилит 48 тк, тогда как 2 тк СС, получив подкрепление, сможет овладеть станцией Прохоровка.

Однако ОКХ и Гитлер не видели благоприятных условий для удара 2 А, и это мнение полностью разделяло руководство ГА «Центр». 7 июля в 9 ч 30 мин (б.в.) Г. фон Клюге прибыл на командный пункт 2 А для обсуждения сложившейся обстановки с В. Вайсом, Ф. Зибертом и Хеллем. Как отмечалось в журнале боевых действий, «командующий армией ознакомил [присутствовавших] с ситуацией, акцентировав внимание на том факте, что сосредоточение 13-го армейского корпуса для наступления продлится 3 дня. Так же он доложил данные о положении противника и о том, что он не отвёл никаких частей… Армия считает, что противник, без сомнения, распознал наш план перейти в наступление. Поэтому он отведёт свои части в этом месте только при крайней необходимости. Этот момент может наступить, если контратаки противника провалятся и 4-я танковая армия приблизится к Обояни. В свою очередь фельдмаршал указал, что атака 7-го армейского корпуса должна быть проведена лишь в том случае, если противник отведёт силы. Он не видит оперативной пользы в атаке на Суджу. Эта точка зрения будет сегодня им доложена в Генеральном штабе сухопутных войск. Фельдмаршал планирует отдать новый приказ о рассредоточении 7-го армейского корпуса так, чтобы он имел на подготовку 48 часов. Запланированное наступление начнётся только по непосредственному приказу штаба группы армий»[656]. После совещания в 15 ч 30 мин (б.в.) начальник оперативного отдела штаба ГА «Центр» полковник Х. фон Тресков известил по телефону начальника штаба 2 А генерал-лейтенанта Г. Хартенека об отмене намечашегося на 8 июля удара.

Однако в ГА «Юг» и 4 ТА решение фон Клюге не одобряли и продолжали настаивать на реализации всего комплекса мер, включённых в план «Цитадель», в том числе на участии в операции 2 А. Так как войска Э. фон Манштейна всё же каждый день продвигались на 3–5 км вперёд, и Г. фон Клюге, дабы не раздражать Берлин, распорядился имитировать активизацию 7 ак. Вечером 8 июля Вайс составил и отослал на утверждение в ГА «Центр» приказ, предписывающий Хеллю: на следующий же день силами 327 пд и САУ «Мардер-II» произвести демонстрацию в направлении села Викторовка. Осуществить её следовало, насколько позволяли артиллерийские возможности, одной или двумя большими ударными группами[657]. Характерно, что согласование данной акции длилось пять суток, а исполнение началось, причём малыми силами, лишь 12 июля, когда наиболее удобный момент был упущен[658].

Гот всё это время не терял надежды и взывал к Берлину. К исходу пятых суток «Цитадели» и он, и Э. фон Манштейн, наблюдая за упорным сопротивлением войск Воронежского фронта на флангах прорыва 4 ТА (излучина р. Пены, междуречье р. Северский Донец) и появлением частей 40 А в районе сёл Восход и Дмитриевка, остро осознавали угрозу окружения всего боевого клина ГА «Юг». Устранить же её, как им казалось, могло проведение в полном объёме операции «Витамин Б». Больше других об этом твердил именно Г. Гот. К утру 9 июля ударный клин 4 ТА, глубоко войдя в оборону Воронежского фронта, по сути, увяз в огненном полукольце, теряя силы и время. Отмечая высокую активность советских танковых соединений, систематическое усиление рубежей перед его армией, конфигурацию фронта и данные разведки о подтягивании резервов с востока, генерал пришёл к выводу, что он может быть одновременно атакован с нескольких направлений силами, способными уничтожить 48 тк и 2 тк СС. Поэтому вечером 9 июля он связался с Э. фон Манштейном и вновь просил его убедить ОКХ отправить 2 А в тыл 1 ТА и 40 А. «Командующий армией, – говорилось в журнале боевых действий 4 ТА, – высказал предложение о необходимости нанесения удара силами 2-й армии с целью добиться двустороннего охвата вражеских сил, угрожающих атакующему клину армии с запада. 9 июля было установлено нахождение в этом районе 161-й и 309-й стрелковых дивизий и нескольких отдельных танковых полков, которые сосредоточились преимущественно в районе Трефиловка—Дмитриевка и к северу от них. Таким образом, можно предполагать, что противник израсходовал бóльшую часть своих тактических резервов, расположенных в районе Мирополья и к юго-востоку от него (перед фронтом 2-й армии), бросив их против западного фланга 4 ТА. Командующий армией обратился с повторным письменным запросом к командующему группой армий об ускорении перехода в наступление 2 А. Письменного ответа на эту просьбу не пришло. Однако начальник штаба группы армий сообщил начальнику штаба 4 ТА, что это обращение не имело успеха, поскольку высшая инстанция (Берлин. – В.З.) отдала приказ 2-й армии не ослаблять оборонительный фронт, имея перед собой сильного противника»[659].

Но действительно ли В. Вайс имел возможность нанести ощутимый урон Воронежскому фронту и хотя бы на время обезопасить левое крыло 4 ТА? К исходу 6 июля центр обороны 6 гв. А (на восток, в сторону станции Прохоровка) был смят, её 23-й гвардейский стрелковый корпус разбит, а основные силы приданного ей 5 гв. тк с боями вырывались из окружения на прохоровском направлении. На правом фланге армии (в излучине р. Пена) оборонялись лишь две потрёпанные дивизии 22 гв ск, оказавшиеся в очень тяжёлом положении. Поэтому в ночь на 7 июля Н.Ф. Ватутин возложил ответственность за удержание позиций на обоянском и прохоровском направлениях на Катукова[660]. Несмотря на дефицит сил и средств, он быстро организовал эффективную систему подвижной обороны по всему участку прорыва 4 ТА, а перед стыком 48 тк и 2 тк СС создал мощный узел сопротивления. Командарм настолько удачно руководил действиями своей 1 ТА, что вплоть до 10 июля 48 тк, атаковавший вдоль обоянского шоссе (на левом фланге 2 тк СС), так и не преодолел вторую армейскую полосу обороны Воронежского фронта.

Однако армии Катукова и Чистякова быстро слабели. Между тем ещё 5 июля Ватутину пришлось ввести в бой все фронтовые резервы. В тот же день он начал переводить на обоянское и прохоровское направления части и соединения с дальнего правого фланга фронта, причём – именно из 38 А, по которой собирался ударить 7 ак. С 5 по 9 июля её командование направило в 1 ТА и 6 гв. А одну из шести имевшихся стрелковых дивизий, два из четырёх истребительно-противотанковых и один из двух миномётных полков, а также все танковые, реактивные, пушечные и гаубичные части и соединения[661]. Это существенно ослабило оборону второго эшелона 38 А, её резервы оказались исчерпаны, что лишало командарма возможности эффективно реагировать на серьёзные изменения в оперативной обстановке. Соседняя 40 А в те же дни направила М.Е. Катукову и И.М. Чистякову уже 12 из 15 частей и соединений, выведенных из её полосы за всё время Курской битвы, в том числе одну из дивизий второго эшелона[662].

Следует признать, что при планировании операций «Цитадель» и «Витамин Б» германское командование довольно точно определило критический для Воронежского фронта момент. Именно 7 июля, когда, согласно первоначальному замыслу, намечалось наступление 7 ак, Н.Ф. Ватутин находился в наиболее сложном положении, поскольку все резервы у него уже отсутствовали, а полки, бригады и дивизии, переброшенные из 38-й и 40-й армий, находились ещё в пути. Следовательно, начало «Витамина Б» в тот день, при тесной координации действий 2 А и 4 ТА могло отрицательно повлиять на упорную оборону обоянского направления, распылить силы и средства 1 ТА и 6 гв. А, нанести им бóльший урон и оттеснить их войска гораздо дальше, чем это удалось сделать. Руководство ГА «Центр» упустило этот момент. Одной из причин этого, вероятно, стали неточные данные абвера, представленные в том числе и руководству 2 А. Переброска сил 38-й и 40-й армий успешно маскировалась, контрразведка «Смерш» сумела нейтрализовать вражескую агентуру в этом районе. Поэтому в штабе 2 А даже 10 июля считали, что его покинули лишь две бригады (танковая и истребительно-противотанковая)[663], тогда как на обоянское и прохоровское направления отправились более 28 частей и соединений[664].

Положение 1 ТА и 6 гв. А в районе обоянского шоссе вновь стало критическим 9 июля, когда 4 ТА овладела Новосёловкой (в 25 км южнее Обояни), а затем вышла к высоте 244.8, в 1,5 км севернее. Занятое село располагалось на краю второй армейской полосы обороны фронта, который теперь могли в ближайшие часы прорвать на всю глубину. Дальше находилась тыловая полоса, имевшая окопную систему, блиндажи и площадки для орудий, но слабо прикрытая минными полями и иными противотанковыми заграждениями, а главное, не занятая войсками, способными выдержать удар танков.

Захват Новосёловки являлся следствием острой нехватки людей и техники у командующих 1 ТА и 6 гв. А. С раннего утра оба командарма не располагали резервами. Между тем во второй половине дня в том районе шли тяжелейшие бои, 48 тк и 8 ак методично перемалывали рубежи советских войск, державшихся из последних сил, несмотря на большие потери. М.Е. Катуков с нетерпением ждал подхода войск, выделенных ему из 38-й и 40-й армий. Его штаб работал с предельным напряжением. Всё, что подходило к обоянскому шоссе – танки, артиллерия, пехота, – сразу же направлялось к Новосёловке, дабы не допустить прорыва дивизии «Великая Германия» 48 тк к Обояни[665].

Обстановка на данном участке начала стабилизироваться лишь после 16 ч., когда командование 48 тк, получив донесение своей разведки, обнаружившей движение советских войск, в том числе и танков, в излучине р. Пена в северном направлении, ошибочно усмотрело в этом признак развала обороны Воронежского фронта на левом флаге 4 ТА и развернуло туда от Новосёловки «Великую Германию». Это дало М.Е. Катукову несколько бесценных часов для подтягивания резервов и укрепления позиций севернее села.

Удар 2 А в тот день мог привести, как минимум, к прорыву 4 ТА на ближние подступы к Обояни. Однако этого не произошло, поскольку германская разведка по-прежнему не обладала точными данными о реальном положении как 38-й и 40-й армий, так и 1 ТА и 6 гв. А. Сказывалось и то, что командование 2 А, не получив за три месяца подготовки операции необходимых ресурсов, не верило в способность своих корпусов достичь поставленных перед ними целей. Но особое значение имела стойкость обороняющихся, которая обескураживала врага. 9 июля в журнале боевых действий 2 А констатировалось: «По всему фронту никаких признаков отступления противника. Перемещение резервов противника из района Суджи в восточном направлении возможно… В 17.00 начальник оперативного отдела группы армий полковник фон Тресков сообщил, что начало наступления переносится на день»[666].

Перед отводом войск ГА «Юг» на исходные позиции Э. фон Манштейн начал планировать операцию «Роланд» – новый удар 2 А навстречу основным силам 4 ТА в направлении Суджи и южнее её. 13 июля фельдмаршал получил согласие фюрера на её реализацию, и уже на следующий день она обсуждалась при участии командования 2 А на совещании в ГА «Центр». При этом начальник штаба армии генерал-лейтенант Г. Хартенек заявил, что даже после вывода из её состава 26 пд, она «сможет провести атаку с ограниченной целью двумя дивизиями (группировкой 7 ак, собранной для «Витамина Б». – В.З.), но только при условии, что 4 ТА нанесёт главный удар в направлении Суджи». Вместе с тем он полагал, что «необходимо очень быстро принять решение, поскольку в случае непроведения атаки нужно немедленно переходить к обороне»[667], т. е. рассредоточивать 7 ак.

Говоря о задачах, стоявших перед 2 А в начале июля 1943 г., и об имевшихся у неё тогда возможностях, нельзя не задуматься о том, насколько оправданным было распределение сил Воронежского фронта при подготовке Курской оборонительной операции. Ещё в середине 1960-х гг. историки пытались понять, «чем объясняется, что имея к началу оборонительного сражения численное превосходство над врагом как в людях, так и в технике, Воронежский фронт не смог наличными силами измотать и обескровить ударную группировку противника и остановить её наступление без привлечения новых сил?». На основании имевшихся у них в то время материалов создавалось впечатление, что «в отличие от Центрального, командование Воронежским фронтом не сумело точно определить, на каком направлении противник будет наносить главный удар. Оно рассредоточило усилия в полосе шириной 164 км, не массировало силы и средства на направлении главного удара врага»[668]. Впрочем, это утверждение сразу же вызвало возражение со стороны бывшего представителя Ставки Верховного главнокомандования на обоих фронтах под Курском маршала Советского Союза Г.К. Жукова, отметившего, что подобная «критика… командующего Воронежским фронтом генерала армии Н.Ф. Ватутина построена на неточном подсчёте плотности сил и средств в специфических условиях оперативно-стратегической обстановки»[669].

Между тем недавно рассекреченные документы армий первого стратегического эшелона Воронежского фронта, а также переписка его командования со Ставкой ВГК свидетельствуют о том, что Ватутин уже в начале апреле 1943 г. рассматривал направления Обоянь – Курск и Прохоровка – Скородное – Старый Оскол как наиболее вероятные для нанесения противником главного удара (по ним с 5 июля и двинулась ГА «Юг»), а вспомогательного наступления ожидал по линии Волчанск – Новый Оскол (стык Воронежского и Юго-Западного фронтов) и Суджа – Обоянь – Курск[670]. Поэтому к началу июля левый фланг 7 гв. А, находившейся по соседству с 57 А Юго-Западного фронта, существенно усилили две стрелковые дивизии, расположившиеся в два эшелона. Сделано это было не по инициативе Ватутина, а по приказу Г.К.Жукова в ходе его инспекторской проверки во второй половине мая, причём без предоставления фронту дополнительных сил, что создало Н.Ф. Ватутину и командующему 7 гв. А генерал-лейтенанту М.С. Шумилову массу проблем[671].

40 А генерал-лейтенанта К.С. Москаленко также получила подкрепления, соизмеримые с выделенными для 6 гв. А, на которую, как и предполагалась, обрушилась 4 ТА. И поскольку ни суджанское направление, ни стык фронтов атакам так и не подверглись, меры по обороне этих районов до сих пор иногда признаются чрезмерными и ошибочными[672].

Однако для того, чтобы лучше понять мотивы Ватутина, нужно обратить внимание на недавно рассекреченный доклад Разведывательного управления Генерального штаба Красной армии (РУГШ КА), подготовленный 29 марта 1943 г. по распоряжению маршала Советского Союза А.М. Василевского, для состоявшегося 12 апреля совещания, на котором при участии И.В. Сталина обсуждались перспективы летней кампании и было принято решение о переходе к обороне в районе Курской дуги[673]. В нём в частности допускалось, что вермахт попытается окружить войска Центрального и Воронежского фронтов силами орловской и харьковской группировок при сковывающем ударе 2 А в сторону Льгова и на фронте Севск – Сумы – Томаровка[674]. По сути, РУГШ КА не только верно спрогнозировало намерения Берлина, но и точно указало главное и вспомогательное направления предстоящего наступления.

Скорее всего, именно на эти данные и опирался Ватутин при разработке плана Курской оборонительной операции (и в частности при распределении сил фронта)[675], а Генеральный штаб – при проверке его расчётов перед представлением в Ставку ВГК. Тогда доведение сил 40 А примерно до уровня 6 гв. А могло объясняться тем, что она располагалась между 38 А, по обороне которой РУГШ КА ожидало вспомогательный удар противника, и 6 гв. А, где командующий фронтом предвидел наступление главных сил ГА «Юг». К тому же в докладе РУГШ КА не исключалось, что и сама 40 А будет атакована. Поэтому ей предстояло не только удерживать свой рубеж, но и при необходимости оказывать помощь соседям – 38 А и 6 гв. А, передавая им часть войск и нанося контрудары в их полосу[676].

Планирование операций «Витамин А и Б» свидетельствует о том, что решение использовать 2А в наступлении на Курск не осталось в первоначальных замыслах Берлина, а реализовывалось её командованием и было доведено к 5 июля до высочайшей степени готовности, вплоть до сосредоточения ударных группировок в исходных районах. На вторые сутки «Цитадели» В. Вайс мог в любой момент нанести удар в спину 1 ТА и 6 гв. А, если бы их бойцы и командиры не удержали рубеж южнее Обояни. Соответственно и ошибки при распределении сил Ватутиным допущено не было. Решения основывались на приказах вышестоящего командования и материалах РУГШ КА, точность которых подтвердили как последующие события, так и трофейные документы. Главной же причиной срыва наступления 2А, задуманного как «удар в спину» армиям Центрального и Воронежского фронтов, стали стойкость их войск и профессионализм командования, перечеркнувшие многомесячные труды и надежды германских офицеров и генералов.

Срезать Курский выступ, который образовался в результате советского контрнаступления после разгрома немцев под Сталинградом, встречными ударами в направлении Курска первым предложил командующий ГА «Юг» фельдмаршал Э. фон Манштейн в начале марта 1943 г., ещё до захвата Белгорода корпусом СС. Но предложение оказалось несвоевременным: начиналась весенняя распутица, да и состояние войск ГА «Центр» было очень тяжёлым. Её ударное объединение, 9-я армия генерал-полковника В. Моделя, только завершала сосредоточение в Орловской дуге и была не готова к столь масштабной операции. Тем не менее мысль Гитлеру понравилась. Берлин был вынужден отказаться от этой идеи тогда и перенес её реализацию на более поздний срок, пока примерно на месяц.

План крупного наступления в центре советско-германского фронта начал приобретать реальные очертания уже в конце марта 1943 г., а 12 апреля на стол Гитлеру лёг готовый проект операции «Цитадель», который в этот же день был им утверждён. А через три дня, 15 апреля, он был воплощён в известном оперативном приказе № 6, излагавшем как цели и задачи летней кампании на Востоке, так и принципиальный алгоритм действий групп армий «Юг» и «Центр». Суть «Цитадели» состояла в том, чтобы двумя встречными концентрическими ударами из районов Орла и Белгорода в направлении Курска рассечь оборону двух советских фронтов – Воронежского (генерал армии Н.Ф. Ватутин) и Центрального (генерал армии К.К. Рокоссовский) и окружить их войска. Хотя уже тогда значительная часть генералитета вермахта, причастная к его разработке, отрицательно относилась к этой затее, справедливо считая, что у Германии нет сил для её реализации.

ГА «Юг» должна была стать основной, перед ней ставились более сложные задачи. До предполагаемого рубежа встречи соединениям ГА «Центр» предстояло пройти примерно 75 км, а войскам Манштейна почти в два раза больше – 125. Поэтому непосредственно для прорыва обороны Воронежского фронта, удерживавшего южную часть Курской дуги, планировались большие силы. Для этого ГА «Юг» выделяла 4 ТА генерал-полковника Г. Гота и армейскую группу «Кемпф» генерала танковых войск В. Кемпфа, которые располагали в общей сложности 11 пехотными, 9 танковыми и моторизованными дивизиями.

Окончательный план действий был подготовлен после совещания Манштейна и Гота в Богодухове 11–12 мая 1943 г. Именно здесь командующий армией изложил свой план уничтожения советских подвижных резервов под Прохоровкой, который стал сутью первого этапа «Цитадели». По свидетельству начальника штаба 4 ТА генерала Ф. Фангора[677], Гот планировал осуществить «Цитадель» в два этапа. На первом его армии ставилась задача прорвать две из трёх полос обороны войск Ватутина и совместно с АГ «Кемпф» уничтожить советские оперативные и стратегические резервы в районе станции Прохоровка, которые, как он предполагал, сюда будут переброшены Москвой после возникновения бреши. Генерал-полковник не был уверен в том, что его войска полностью выполнят задачи первого этапа, поэтому цели второго этапа должны были быть определены после сражения у станции.

Общее наступление двух ударных группировок немцев в районе Курской дуги началось в ночь на 5 июля, а на второй день битвы «план Гота» начал приносить первые, весомые результаты. Его армия, прорвав передний край уже второй армейской полосы обороны Воронежского фронта, рассекла рубеж 6 гв. А генерал-лейтенанта И.М. Чистякова и попыталась отбросить на север, в направление на г. Обоянь, ее соединения и подошедшие им на помощь корпуса 1 ТА генерал-лейтенанта М.Е. Катукова. Боевые группы двух дивизий СС на правом крыле ударного клина 4 ТА вышли к тыловой армейской полосе, в 12 км западнее станции Прохоровка.

Однако, хотя германские войска преодолели главную и значительную часть второй армейской полосы, но к исходу 6 июля создать сплошной фронт прорыва они не смогли. Наступление АГ «Кемпф» на вспомогательном (корочанском) направлении из района Белгорода развивалось очень тяжело из-за мощного противодействия оборонявшейся здесь 7 гв. А генерал-лейтенанта М.С. Шумилова. Ни во второй, ни даже в третий день операции немцы не смогли пробиться здесь и установить связь с армией Гота. В результате правый фланг 4 ТА оказался неприкрытым, и ее командованию ничего не оставалось делать, как ослаблять ударный клин корпуса СС и направлять целые моторизованные и пехотные дивизии для его усиления.

Таким образом, несмотря на заметный успех в первые два дня наступления ГА «Юг», к исходу 6 июля советская сторона сделала главное – заставила обе её ударные группировки – 4 ТА и АГ «Кемпф» – двигаться по расходящимся направлениям. Между их флангами, в междуречье Северского и Липового Донца, стойко дрались войска 69 А. Это существенно тормозило развитие «Цитадели» и явилось важнейшим фактором успеха Воронежского фронта в ходе оборонительной фазы Курской битвы.

Не всё шло гладко и у Гота. Во-первых, моторизованным дивизиям СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер» и «Дас Райх» после прорыва 6 июля не удалось установить локтевую связь между собой. Командование корпуса потребовало от них в течение последующих суток сомкнуть фланги и привести в порядок войска для дальнейшего рывка, что, естественно, отнимало драгоценное время и срывало сроки операции. Во-вторых, обе эти дивизии вышли на прохоровское направление на довольно узком участке, поэтому, прежде чем двигаться вперед, им было крайне важно его расширить. В противном случае грозило окружение.

В ночь на 7 июля Военный совет Воронежского фронта возложил ответственность за удержание обоянского и прохоровского направлений на М.Е. Катукова[678]. Несмотря на дефицит сил и средств, он быстро организовал эффективную систему подвижной обороны по всему участку прорыва, а перед стыком корпусов (48 тк и 2 тк СС) противника был создан мощный узел сопротивления. Командарм настолько умело спланировал действия своих танковых и мехсоединений, что вплоть до начала боёв за Прохоровку дивизии 48 тк генерала О. фон Кнобельсдорфа (4 ТА), атаковавшие вдоль Обоянского шоссе, прикрывая левое крыло корпуса СС, так и не смогли выйти из системы второй армейской полосы.

Но силы армий Катукова и Чистякова быстро таяли. Ситуацию усугубляло то обстоятельство, что уже к концу 5 июля Н.Ф. Ватутин был вынужден бросить в бой все свои резервные корпуса. В результате 8 июля на прохоровском направлении в руках противника оказались крупные сёла и одновременно сильные узлы сопротивления – Калинин, Грезное (Грязное), Кочетовка, Сухо-Солотино, Лучки, а на обоянском – Яковлево, Гремучий, Верхопенье. Но главное – эсэсовцы вышли к тыловой армейской полосе обороны, которая проходила по левому берегу в излучине р. Псёл и прикрывала единственный танкопроходимый коридор к Прохоровке между поймой Псёла и железной дорогой Белгород – Курск. Соединения, сражавшиеся у обоянского шоссе, испытывали колоссальное давление неприятеля. Помимо того что против них действовали основные силы двух ударных танковых корпусов 4 ТА (ежедневно на участке около 40 км немцы использовали здесь до 500 бронеединиц), сюда же были брошены главные силы 8-го авиакорпуса 4 ВФ.

Не имея возможности помочь М.Е. Катукову резервами, Н.Ф. Ватутин решил с утра 8 июля нанести контрудар по правому крылу 4 ТА четырьмя танковыми корпусами, имевшими в своём составе 530 танков, в том числе 308 Т-34, при поддержке стрелковых дивизий 69 А. Часть этих соединений должна была подойти только утром, т. е. непосредственно в день контрудара, с других фронтов. Советскими историками данное мероприятие оценивалось как неудачное[679], однако за этой формулировкой скрывались не неудачи танковых корпусов, а скорее неблаговидное поведение отдельных генералов, которые, находясь не первый год в действующей армии, оказались не в состоянии организовать управление войсками. Так, в приказе № 00212 командующего Воронежским фронтом от 30 июля 1943 г. прямо говорилось о невыполнении командиром 2 тк генерал-майором А.Ф. Поповым приказа по организации боя, несмотря на имевшуюся возможность выполнить его. В результате одна из его бригад прошла по боевым порядкам стрелкового полка 183 сд на прохоровском направлении и нанесла ему существенные потери[680].

Архивные документы свидетельствуют, что, несмотря на значительные проблемы, с которыми советская сторона столкнулась при организации контрудара, он оказал существенное влияние на ход боевых действий. Н.Ф. Ватутин намеревался измотать неприятеля на втором оборонительном рубеже и ослабить давление на армии Катукова и Чистякова, чтобы дать им передышку и возможность перегруппировать силы. Этого он хотя и не полностью, но добился[681].

Большое влияние контрудар оказал и на планы командования 4 ТА. Появление на прохоровском направлении крупных подвижных соединений для Гота стало сигналом к тому, что сражение, запланированное в мае 1943 г., вот-вот начнётся. 9 июля он начинает разворачивать оба танковых корпуса, изготовившихся вначале для прорыва третьей (в северном и северо-восточном направлениях), ещё не занятой войсками Воронежского фронта, тыловой армейской полосы, вновь на вторую полосу для продолжения изматывающих боёв с советскими танковыми корпусами.

С 5 по 9 июля 1943 г., выполняя замысел «Цитадели», основные силы ГА «Юг» наносили главный удар по рубежу армий Ватутина вдоль дороги Белгород – Курск на север и северо-восток. Для Воронежского фронта это был первый, начальный, этап оборонительной операции. Несмотря на все усилия неприятеля, наши войска устояли. После пяти суток тяжелейших, кровопролитных боёв Э. фон Манштейну стало ясно, что операция в том виде, как она запланирована, потерпела крах. Обстановка перед предстоящим сражением у Прохоровки складывалась предельно сложно и далёко не такой, как предполагал Гот во время разговора в г. Богодухов. К 9 июля потери 4 ТА в бронетехнике оказались очень высокими. Из 327 танков, числившихся в 48 тк утром 5 июля 1943 г. как боеспособные, на 22.30 (берлинское время) 9 июля осталось 123 машины, т. е. 40 %[682]. Ещё катастрофичнее складывалась ситуация с танками в 10 тбр «пантер», которую предполагалось развернуть к Прохоровке. Она оказалась практически обескровленной: по разным причинам из строя вышло более 90 % Т-5 (из 200 «пантер», прибывших перед Курской битвой, вечером 9 июля числилось в строю 16)[683]. Во-вторых, из-за того, что АГ «Кемпф» продолжала топтаться под Белгородом, Г. Гот был вынужден продолжать держать мд СС «Дас Райх» и 167 пд на правом крыле, что не позволяло нарастить силы на направлении главного удара армии и существенно продвинуться в северном и северо-восточном направлениях. Разведка доносила о двигающихся к Прохоровке длинных колоннах войск и техники. Поэтому угроза мощных фланговых ударов из района станции с каждым днём возрастала, а силы немцев таяли. Для Гота на ближайшие несколько суток первостепенной целью стало уничтожение группировки наших сил перед правым крылом армии (в междуречье Северского и Липового Донца) и проведение сражения с танковыми резервами Красной армии у Прохоровки, начало которого было явно не за горами.

10 июля начался второй этап оборонительной операции Воронежского фронта. Её основные события развернулись у крупного узла сопротивления советских войск – железнодорожной станции Прохоровка. В этот период основная задача Н.Ф. Ватутина заключалась в том, чтобы не допустить прорыва третьей армейской (тыловой) полосы обороны на прохоровском направлении, нанести максимальные потери противнику и тем самым создать условия для его разгрома.

В решении этих задач главная роль отводилась подошедшим из резерва Ставки 5-й гвардейской и 5-й гвардейской танковой армиям, а также 69 А, оборонявшей станцию. Соединения 1-й танковой, 6-й и 7-й гвардейских армий до конца операции продолжали участвовать в битве в полном составе, но уже не играли ведущей роли. Завершился этот этап в ночь на 17 июля, когда командование ГА «Юг», не сумев добиться цели наступления, приступило к отводу своих сил, в том числе и из-под Прохоровки, на исходные позиции, то есть перешло к решению другой оперативной задачи. Соответственно изменились и задачи Воронежского фронта – от обороны он перешёл к преследованию неприятеля. Третий, завершающий, этап Курской оборонительной операции Воронежского фронта – преследование (на отдельных участках – вытеснение) противника – закончился 23 июля, когда его армии подошли к рубежу, занимаемому ими до 5 июля.

День 12 июля 1943 г. стал переломным моментом Прохоровского сражения. Тогда на чашу весов Н.Ф. Ватутин бросил практически всё, что у него было. В ходе начавшегося контрудара произошёл ряд танковых боёв с привлечением артиллерии и пехоты. Наиболее крупным из них стал бой на участке между р. Псёл и хутором Сторожевое (названным впоследствии «танковым полем»), в котором участвовали четыре советских танковых корпуса (2, 18, 29 и 2 гв. тк 5 гв. ТА), части четырех стрелковых и одной воздушно-десантной дивизии (9 гв. вдд, 183, 42 гв. и 95 гв. сд 5 гв. А и 69 А), а также 11 и 6 гв. мотострелковые бригады, оставшиеся здесь после ухода в полосу 1 ТА, 10 и 5 гв. тк. Основной цели контрудар в этот день не достиг: противник не был разгромлен, а участвовавшие в нём советские соединения понесли значительные потери. Поэтому официально он был продолжен и закончился лишь 16 июля. Тем не менее благодаря ему продвижение 4 ТА у станции было остановлено окончательно. Бой соединений 5 гв. ТА и 5 гв. А с дивизиями корпуса СС 12 июля 1943 г. завершил первый этап Прохоровского сражения.

Второй, завершающий, этап сражения за станцию проходил с 13 по 16 июля. В этот период Э. фон Манштейн готовился к отводу своей ударной группировки из вклинения, образовавшегося в ходе наступления с 5 по 12 июля. Чтобы максимально обезопасить себя при отходе, он приказал ликвидировать мощный узел сопротивления на стыках 4 ТА и АГ «Кемпф», т. е. окружить и уничтожить силы 69 А южнее Прохоровки, в междуречье Северского и Липового Донца, путём встречных ударов 2 тк СС (4 ТА) и 3 тк (АГ «Кемпф»). Хотя противник не сумел разгромить эти силы, тем не менее он нанёс им существенный урон и вытеснил их из междуречья, обеспечив своим силам благоприятные условия для отступления.

Но вернёмся к предшествующим планам советской стороны. После анализа сложившейся ситуации Н.Ф. Ватутин и представитель Ставки начальник Генерального штаба Маршал Советского Союза А.М. Василевский ещё 7 июля обратились к И.В. Сталину с просьбой выдвинуть для усиления прохоровского направления 5 гв. А генерал-лейтенанта А.С. Жадова, которая в это время занимала участок на первом фронтовом рубеже по линии Старый Оскол – село Скородное, и 5 гв. ТА генерал-лейтенанта П.А. Ротмистрова из района Острогожска. Предложение И.В. Сталиным было одобрено, и к исходу 9 июля армия Ротмистрова сосредоточилась восточнее Прохоровки, получив задачу усилить оборону стрелковых частей 69 А, а дивизии Жадова начали подходить сюда через сутки. Таким образом, оба танковых корпуса, которым предстояло с 10 июля решать главную задачу 4 ТА, уже были скованы тяжёлыми боями, резервов ни у Гота, ни у Манштейна не было, а очередная еще более значительная волна советских подвижных соединений уже катила под Прохоровку.

До 10 июля все внимание командования Воронежского фронта было обращено на обоянское направление. Подход двух гвардейских армий не только заметно укрепил позиции войск фронта у станции, но и позволил Н.Ф. Ватутину усилить обоянское направление и по-иному планировать дальнейшие действия. Он начинает подготовку крупного контрудара с целью окончательно остановить 4 ТА и нанести ей тяжелые потери. Его к этому подтолкнул ряд факторов. Во-первых, в 5-й гвардейской и 5-й гвардейской танковых армиях насчитывалось в общей сложности более ста тысяч человек и около тысячи единиц бронетехники (танки и САУ). Эти огромные силы сосредотачивались на фланге вражеской группировки, наносившей удар в общем направлении на Обоянь. Во-вторых, разведка фронта систематически сообщала о подтягивании гитлеровцами больших резервов (корпус и больше), но объективными данными (документами, допросами пленных) это не подтверждалось. В то же время уже 8 июля с передовой стала поступать информация о том, что на флангах – 4 ТА и АГ «Кемпф» – немцы ведут окопные работы и натягивают колючую проволоку, что наводило на мысль: враг выдыхается, но старается это маскировать. В-третьих, при передаче фронту армий Ротмистрова и Жадова И.В. Сталин поставил условие: использовать их только с разрешения Ставки для контрнаступления, а определять наиболее благоприятный момент и координировать работу по организации ввода их в бой должен был лично начальник Генштаба. Н.Ф. Ватутин лучше, чем кто-либо, понимал: перед Курской битвой, при определении района, откуда немцы нанесут главный удар, Москва допустила ошибку, неприятель основные силы бросил не против Центрального фронта, а против его войск. Убедить же И.В. Сталина в том, что для отражения столь мощного удара необходимы более значительные силы, чем он имеет, пока не удавалось. Бывший член Военного совета фронта Н.С. Хрущёв вспоминал, что ежедневно Н.Ф. Ватутин выслушивал и от Верховного, и от членов Ставки ВГК разносы и упрёки в неумении воевать, в плохой организации боевой работы. Всё это наталкивало на мысль о проведении мощного контрудара (остриё которого должно было располагаться у Прохоровки и направляться в сторону шоссе Белгород – Курск, т. е. по правому флангу 4 ТА), с целью окончательного разгрома врага и перехода в контрнаступление.

Таким образом, немецкое и советское командование, действуя по неизвестным противостоящей стороне планам, объективно готовило в полосе наступления корпуса СС крупное танковое сражение. Но если Э. фон Манштейн и Г. Гот его спланировали заранее, ещё в мае, и целенаправленно шли к нему, то Н.Ф. Ватутин импровизировал. Вечером 9 июля было запрошено разрешение Москвы на проведение контрудара. Командование фронта искренне верило, что контрудар перерастёт в контрнаступление, поэтому во всех боевых документах упоминалось именно контрнаступление[684]. Не без колебаний это предложение было одобрено Ставкой и Генеральным штабом. Дивизии правого крыла 69 А генерал-лейтенанта В.Д. Крючёнкина должны были удержать противника на дальних подступах к Прохоровке и обеспечить развёртывание 5-й гвардейской общевойсковой и 5-й гвардейской танковой армий по линии Грезное (Грязное) – ст. Беленихино. Утром 12 июля, пройдя через позиции войск Крючёнкина, два танковых и один механизированный корпус Ротмистрова, усиленные шестью стрелковыми дивизиями Жадова, должны были мощным ударом расколоть 2 тк СС пополам и отбросить к Обоянскому шоссе, а при благоприятном развитии ситуации двинуться по Обоянскому шоссе к Белгороду. План был вполне реалистичным, а главное – фронт располагал возможностями его реализовать, правда, лишь в случае удержания рубежа развёртывания корпусов Ротмистрова.

Но генерал-полковник Г. Гот был опытным военачальником и понимал грозящую опасность, поэтому приложил все усилия, чтобы в ближайшие двое суток (10–11 июля) овладеть удобными для развёртывания советских танковых соединений позициями под Прохоровкой и поставить 5 гв. ТА в максимально сложное положение. Решать эту задачу он начал в тот самый момент, когда Н.Ф. Ватутин докладывал свой замысел И.В. Сталину. Главную роль должны были сыграть корпус СС обергруппенфюрера П. Хауссера, точнее, две его дивизии – «Мёртвая голова» и «Лейбштандарт Адольф Гитлер». Первой предстояло прорваться к Прохоровке через излучину р. Псёл (х. Ключи – с. Береговое – Прохоровка), а второй – нанести фронтальный удар в направлении юго-западных окраин станции (свх. «Комсомолец» – высота 252.2 – ст. Прохоровка)[685]. К утру 10 июля были подготовлены условия для удара эсэсовцев в восточном и северо-восточном направлениях.

К этому времени войска под Прохоровкой понесли существенные потери. Поэтому руководство фронтом постаралось усилить этот район. Уже к вечеру 9 июля здесь, во втором эшелоне, начали занимать оборону корпуса 5 гв. ТА. При этом рубеж впередистоящих стрелковых частей должны были укрепить «огнём и гусеницами» бригады 2-го танкового и 2-го гвардейского Тацинского танкового корпусов, которые пока подчинялись напрямую Н.Ф. Ватутину. Через несколько суток, вечером 11 июля, он передаст их П.А. Ротмистрову. Они должны были создать своеобразный «бронированный обруч» тыловой полосы на направлении главного удара корпуса СС. Однако к началу Прохоровского сражения оба соединения понесли ощутимые потери. На 8.00 10 июля в общей сложности они имели в строю 257 танков трёх типов: Т-34, Т-70 и Мк-4 «Черчилль». Причём из 89 танков 2 тк 43 были лёгкие Т-70[686].

Основным естественным препятствием для наступления эсэсовцев на северо-восток была р. Псёл. Ширина её русла сравнительно небольшая – до 35 м. Однако широкая болотистая пойма, протянувшаяся по обе стороны до 200 м, представляла серьёзное препятствие для танков. Поэтому в ночь на 10 июля штурмовые группы мд СС «Мёртвая голова», переправившись через реку, предприняли попытку захватить плацдарм на правом берегу, чтобы дать возможность возвести мост для бронетехники. Но эта попытка была сорвана оборонявшимися здесь воинами 52 гв. сд 6 гв. А. Однако неудача не остановила противника, дивизия СС начала готовить новую атаку.

Командование мд СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер» основные усилия сконцентрировало у железнодорожного полотна. На расстоянии 300–400 м от насыпи находился край глубокой не проходимой для техники балки «Моложавая». Эти несколько сот метров и были единственным танкопроходимым коридором для прорыва к Прохоровке. Главным узлом сопротивления советских войск здесь были хутор Ивановский Выселок и совхоз «Комсомолец». Эти населённые пункты располагались по краям коридора и являлись ключом к станции, поэтому вокруг них и развернулись главные события в первый день сражения за Прохоровку.

Перед рассветом немецкая диверсионная группа, в которую входили переодетые власовцы, уничтожила боевое охранение 285 сп 183 сд, который удерживал коридор, дав возможность сапёрам мд СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер» подготовить для танков проходы в минном поле. Утро 10 июля началось с артобстрела. После завершения налёта в атаку двинулись «тигры» и штурмовые орудия, а за ними – мотопехота. Батальоны 285 сп не открывали огня, видя, что немцы идут на инженерные заграждения. Спустя считаные секунды на лицах бойцов отразилось изумление: мины не сработали. Бронетехника увеличила скорость и «влетела» на наши позиции. В ходе тяжёлого боя эсэсовцы овладели Ивановским Выселком и попытались прорваться далее, в направлении Сторожевого, чтобы расширить брешь в обороне 183 сд на юг.

Штаб дивизии «Лейбштандарт Адольф Гитлер» сообщал: «Хорошо окопавшийся противник оборонялся ожесточённо, но после захвата позиций сопротивление ослабло. Многочисленные русские обратились в бегство. С 14.00 – сильный огонь танков из укрытий на склонах и с северо-западной окраины урочища Сторожевое мешают дальнейшему продвижению вперед»[687]. Во второй половине дня противнику все же удалось занять и свх. «Комсомолец», а также создать плацдарм в излучине р. Псёл, где он спешно начал строить переправу. Однако его дальнейшее продвижение успеха не имело. Попытки боевых групп мд «Лейбштандарт Адольф Гитлер» начать фронтальное наступление вдоль железной дороги к станции были сорваны упорным сопротивлением стрелковых частей 69 А, а также контратаками танков 2 тк. Таким образом, в первый день сражения войска фронта не позволили корпусу СС выполнить поставленную Готом задачу – прорвать третий рубеж на всю глубину и выйти к Прохоровке. Обе дивизии СС продвинулись вперед лишь на 1,5–2,5 км.

Следует отметить, что П. Хауссер в этот день не смог задействовать испытанное средство прорыва – сильный танковый клин при поддержке бомбардировочной авиации. В полосе «Лейбштандарт Адольф Гитлер» из бронетехники действовали лишь «тигры» и штурмовые орудия. Причина этого – мины и плохая погода. У «Комсомольца» эсэсовцы прорвались на довольно узком участке, где большое число боевых машин не могло развернуться из-за высокой плотности мин. Пикирующие бомбардировщики из-за плохой погоды появлялись, но редко. Работу сапёров срывал плотный огонь наших миномётов, а попытки подавить огневые точки только артиллерией, без поддержки авиации, успеха не имели. Те же проблемы стояли и перед дивизией «Мертвая голова» при захвате плацдарма. С большим трудом эсэсовцы оттеснили батальоны 52 гв. сд на небольшое расстояние от поймы реки лишь к вечеру (они заняли первую траншею), поэтому бронетехнику перебросить на северный берег в этот день не удалось. Перед сумерками место постройки гати было обстреляно «катюшами», в результате всё сгорело, погибла часть сапёров. Возведение переправы началось заново ночью. Штаб 4 ТА был вынужден привлечь сюда роты сапёрного батальона из соседнего 48 тк (из мд «Великая Германия»).

Однако бой 10 июля ещё раз подтвердил, что войска Воронежского фронта имеют дело с сильным противником. Захват ключевых пунктов обороны на подступах к Прохоровке, а также создание плацдарма на правом берегу р. Псёл, свидетельствовали, что профессионализма врагу не занимать. Корпус СС был существенно потрёпан, но отступать от намеченной цели П. Хауссер не собирался. И самое главное – неприятель овладел первым рубежом, намеченным для развёртывания 5 гв. ТА. Это был тревожный сигнал для командования фронта.

На 11 июля задачи дивизий СС остались прежними: «Лейбштандарт Адольф Гитлер» предстояло нанести удар на Прохоровку вдоль железной дороги, «Дас Райх» – прикрыть её правый фланг, а в случае успеха усилить удар, «Мёртвая голова» – создать ударную группу на правом берегу р. Псёл, которой начать наступление на северо-восток. Второй день Прохоровского сражения оказался для советской стороны значительно тяжелее и был наполнен трагическими событиями. После полудня корпусу СС удалось почти невозможное – боевая группа «Лейбштандарт Адольф Гитлер» решительным ударом рассекла оборону сразу двух армий, 69-й и подошедшей сюда во второй эшелон 5 гв. А, и затем вышла к кирпичному заводу и окраинам Прохоровки. Таким образом, третий армейский рубеж обороны был практически прорван, хотя и на узком участке, всего в 900 м.

Судя по документам, обнаруженным в ЦАМО РФ, во второй половине дня штаб 69 А до конца не владел обстановкой на своём правом фланге. А командующему Воронежским фронтом о прорыве немцев было доложено через несколько часов, в 19.20. «Вследствие Вашей беспечности и плохого управления противник прорвался в Петровку и к Прохоровке, – говорилось в боевом распоряжении Н.Ф. Ватутина командующему 69 А. – Приказываю Вам под Вашу личную ответственность совместно с частями Ротмистрова и Жадова уничтожить прорвавшегося противника и сегодня же выйти на фронт Васильевка – Беленихино»[688]. Ликвидацией прорыва командарм А.С. Жадов занялся лично, организовал более чёткое управление войсками и подтянул артиллерию и полк «катюш». Попав под сильный сосредоточенный огонь, боевая группа СС отошла от станции примерно на 2 км, к высоте 252.2, но полностью восстановить положение не удалось. Таким образом, хотя эсэсовцы и не вошли в Прохоровку, но захват всего района юго-западнее и западнее её, где могли развернуться корпуса 5 гв. ТА и к чему так стремился Гот, имел в дальнейшем трагические последствия для неё и сыграл немаловажную роль в срыве фронтового контрудара. Бригадам армии, начинавшим 11 июля после наступления сумерек движение в исходный район для ввода в бой, было негде разворачиваться.

Прорыв боевой группы мд СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер» к кирпичному заводу напоминал бутылочное горлышко. Она глубоко вклинилась в нашу оборону, в то же время соседи – «Мёртвая голова» и «Дас Райх» – остались практически на месте. Следовательно, были открыты её фланги, и при дальнейшем движении вперёд возникала угроза окружения боевого клина. Командир дивизии бригадефюрер Т. Виш после 17.00, с согласия Гота, был вынужден отдать приказ о приостановке наступления и переходе к временной обороне, пока не подтянутся соседние соединения корпуса. К полуночи ожесточение боя спало, противник приступил к интенсивному закреплению территории.

Суть фронтового контрудара сводилась к тому, чтобы 12 июля двумя группировками – 5 гв. ТА и 5 гв. А от Прохоровки и 6 гв. А и 1 ТА из района южнее Ивни – Новоселовки – Орловки (район Обоянского шоссе) – нанести удар в общем направлении на Яковлево и Покровку. А под Белгородом готовились предпринять сковывающий удар 7 гв. А, чтобы не дать возможности противнику провести маневр резервами.

Армии Ротмистрова отводилась первостепенная роль. Н.Ф. Ватутин решил создать под Прохоровкой из двух гвардейские армий, усиленных двумя танковыми корпусами (2 тк и 2 гв. тк) и артиллерией дальнего действия фронта, мощный клин, который должен был расколоть группировку Гота пополам, выйдя к обоянскому шоссе. Основной удар должны были наносить 5 гв. ТА и 5 гв. А по наиболее активному и боеспособному соединению врага – 2 тк СС. Если бы этот замысел увенчался успехом, он круто изменил бы оперативную обстановку и переломил ситуацию в нашу пользу. На момент принятия решения, 9—10 июля, все возможности для этого были. Но к вечеру 11 июля оперативная обстановка кардинально изменилась: часть дивизий 5 гв. А была введена в бой, а рубеж развёртывания 5 гв. ТА находился под контролем противника, а все мероприятия, проводившиеся артчастями, пошли насмарку.

«На организацию контрудара оставалось всего несколько часов светлого времени и короткая летняя ночь, – вспоминал А.С. Жадов. – За это время нужно много сделать: принять решение, поставить задачи войскам, провести необходимую перегруппировку частей, распределить и расставить армейскую и приданную артиллерию. Вечером на усиление армии прибыли миномётная и гаубичная артиллерийские бригады, имея крайне ограниченное количество боеприпасов. Танков армия не имела вообще»[689].

Не в лучшем положении оказались и танкисты. Перед Ротмистровым ставилась очень трудная задача: ударом в лоб по дивизиям «Лейбштандарт Адольф Гитлер» и «Дас Райх» рассечь корпус СС на несколько частей и углубиться в его тыл на 30 км вместо 15–16 км, как предполагалось ранее. При этом предполагалось, что третья дивизия СС – «Мёртвая голова» – окажется зажатой между флангами гвардейских армий.

Надежду Н.Ф. Ватутин возлагал на танки. Ему удалось создать на направлении главного удара беспрецедентную плотность бронетанковой техники на километр фронта. С 17.00 11 июля в оперативном подчинении Ротмистрова имелся 931 танк, 42 – СУ-76 и СУ-122, а также 12 – СУ-152, в том числе 581 – Т-34 (62,4 %) и 314 – Т-70 (33,7 %). Из этого числа в районе сосредоточения основных сил восточнее Прохоровки в строю находилось 797 танков и 43 САУ, остальные – в ремонте и в пути. На рассвете 12 июля подошло ещё несколько боевых машин, после чего в 5 гв. ТА стало 808 исправных танков и 32 СУ-76 и СУ-122. Подробнее смотри таблицу № 3.

Главный удар первыми должны были нанести 18 и 29-й танковые корпуса генералов Б.С. Бахарова и И.Ф. Кириченко. Утром перед атакой оба соединения имели в строю 368 танков и 20 САУ. Первоначально плотность бронетехники на 1 км должна была достигнуть почти 56 единиц. В действительности смогли добиться даже большего – 60 танков на километр, не учитывая САУ. Поэтому надежды советского командования расколоть корпус СС даже в тех, крайне сложных, условиях казались вполне обоснованными. А если учесть, что затем в бой должны были вступить более 200 танков второго эшелона (5 гв. мк) совместно с пехотой, то прорыв на 30 км казался делом, хотя и трудным, но вполне выполнимым. Однако не были учтены такие важные факторы, как технические возможности советских танков и условия местности. Так, из 177 боевых машин, находившихся в 18 тк на 5 июля 1943 г., 35,5 % составляли Т-70, остальные – Т-34 и Мк-4[690], а в 29 тк на 9 июля 1943 г. «семидесяток» оказалось еще больше – 38,8 %. Т-70[691] относился к типу легких машин и не был способен на равных бороться ни с одним немецким танком, ни с основными орудиями ПТО.

П.А. Ротмистров осознавал опасность, грозящую армии при фронтальном ударе. Поэтому в первый эшелон он вывел четыре бригады, в которых Т-70 было лишь 30 %. Вместе с тем командиры бригад в первый эшелон ставили батальон «тридцатьчетверок», а батальон легких танков – во второй. Для усиления огневой мощи бригад первого эшелона 29 тк им придавалось по одному самоходному артполку. Таким образом, при планировании боевого построения армии всё, что было в его силах, командарм сделал, острие ударного клина составили наиболее сильные соединения.

Корпусу СС предстояло выдержать мощный удар главной контрударной группировки Воронежского фронта – соединений сразу трёх советских армий. Какими силами в этот момент располагали три его моторизованных дивизии? На основании донесений их командования Н. Цеттерлинг и А. Франксон установили число боевых машин, находившихся в строю в их танковых полках на 19.35 11 июля, то есть за 12 часов до начала знаменитого боя. Безусловно, за ночь ремонтным службам удалось ввести в строй дополнительно определенное количество боевых машин, но сколько – пока неизвестно. Поэтому при изложении хода боёв будем придерживаться данных западных исследователей.

Из трёх подвижных соединений ГА «Юг» после недели наступления 2 тк СС оказался самым боеспособным. На 11 июля в его боевом составе числилось 34 118 человек, в том числе в дивизиях: «Лейбштандарт Адольф Гитлер» – 11 257, «Дас Райх» – 9443, «Мёртвая голова» – 9203, в корпусных частях – 4215[692]. (Численность бронетехники корпуса в строю на вечер 11 июля 1943 г. показана в таблице № 4.) Всего корпус имел в строю 294 единицы бронетехники, в том числе 236 танков и 58 штурмовых орудий. Наименьшим числом боевых машин – 67 танками (в том числе 7 командирскими) и 10 штурмовыми орудиями – располагала «Лейбштандарт Адольф Гитлер». Она находилась в центре боевого порядка корпуса, и по иронии судьбы именно ей предстояло принять главный удар двух танковых корпусов 5 гв. ТА и двух стрелковых дивизий 5 гв. А. На втором месте по наличию техники находилась правофланговая «Дас Райх» – 68 танков и 27 штурмовых орудий. Ей предстояло вступить в единоборство с бригадами 2 гв. тк и стрелковыми соединениями 69 А. И наконец, наибольшим числом боевых машин – 101 танк и 21 штурмовое орудие – располагала дивизия «Мёртвая голова», нацеленная на удар в центр боевого порядка 5 гв. А в излучине Псёла.

По качественному составу техники выделялась дивизия Виша, ударный костяк её полка составляли танки Т-4 с 75-мм длинноствольным орудием и «тигры» – 47 и 4 соответственно. Значительные потери понес её дивизион штурмовых орудий, в нём осталось лишь 10 установок. В дивизии «Мёртвая голова» более 53 % (54 шт.) от общего числа танков, составляли Т-3, и лишь 30 Т-4, причем только 26 из них – с длинноствольным орудием. Боевые возможности танкового полка этой дивизии заметно повышали находившихся в строю 10 «тигров» и 27 штурмовых орудий. Пёстрая картина складывалась в «Дас Райх». Как и у мд СС «Мёртвая голова», основу её танкового парка составляли Т-3 – 34 шт. и заметно меньше Т-4, всего 18, а в тяжёлой роте остался лишь один «тигр». Помимо штатных германских танков, в дивизии по-прежнему находилось трофейных Т-34, 8 единиц и 27 штурмовых орудий.

Один из наиболее дискутируемых вопросов в истории Прохоровского сражения: знал ли противник о подготовке советской стороной столь масштабного контрудара? Те, кто считает эту операцию бесспорно удачной, ссылаются на книгу мемуаров командующего 5 гв. ТА, в которой он ясно написал, что операция для противника оказалась неожиданной. Поэтому в первые минуты боя он был ошеломлен. По мнению П.А. Ротмистрова, это один из факторов, который помог нашим войскам. Однако есть сомнения в справедливости такой точки зрения, хотя полностью отвергать её не следует. Чтобы разобраться в этом вопросе, необходимо знать, какой информацией обладало на тот момент немецкое командование как оперативного, так и тактического звена.

При проведении любой наступательной операции атакующая сторона важное место отводит разведке. Без этого невозможно вскрыть намерения противника, а значит, верно спланировать дальнейшие действия своих войск. В свою очередь разведслужбы повышенное внимание уделяют танковым и механизированным колоннам противника, двигающимся в сторону фронта, в силу высокой подвижности и огневой мощи этих войск.

Командованию 4 ТА и её соединений было известно, что советские бронетанковые войска в обороне обычно применяют два способа ведения боевых действий: короткие атаки – группой 20–40 машин при поддержке пехоты и массированные танковые контрудары, в которых используют сразу несколько сотен танков. Наиболее опасными были последние, особенно тогда, когда армия находилась в системе сильных оборонительных рубежей русских, а её фланги были значительно растянуты. Поэтому с первых дней «Цитадели» наземная и воздушная разведки отслеживали переброску крупных танковых и мехсоединений в нашем тылу в сторону фронта.

Судя по имеющимся документам, эта работа принесла свои плоды. Командование ГА «Юг» хотя и в общих чертах, но знало, из каких направлений и в какие районы подводились крупные советские подвижные соединения. А исходя из анализа оперативной обстановки и рельефа местности без труда определяло возможные места их использования в полосе армии. До последнего времени советская сторона пыталась наносить удары сильными танковыми группировками в основном по флангам 2 тк СС. В силу этого разведка 4 ТА и её корпусов с особым вниманием следила за районом восточнее и юго-восточнее Прохоровки, поэтому подход 5 гв. А и 5 гв. ТА для армейского и корпусного командования противника не стало неожиданностью. До конца дня 12 июля не был известен номер армий и их соединений, а также их общая численность. Однако о том, что восточнее Прохоровки сосредоточено 2–3 свежих танковых корпуса, немцы знали. Не заметить сплошные многокилометровые колонны техники, двигавшиеся в дневное время к Прохоровке, их авиаразведка просто не могла. Невозможно поверить и в то, что разведке противника не было известно о занятии обороны 9 июля во втором эшелоне под Прохоровкой соединений 5 гв. ТА – 18 тк и 5 гв. Змк, а затем об их смене.

Обратимся к документам. Так, в 20.30 9 июля штаб 2 тк СС получил информацию из штаба 4 ТА: «Новые моторизованные соединения из направления Нового и Старого Оскола на запад на подходе».

Часом раньше сам П. Хауссер подписал боевое донесение в ГА «Юг», в котором отмечал: «Согласно данным воздушной разведки, наблюдается дальнейший подвод оперативных танковых и моторизованных резервов в район Прохоровки (ж.д.). Часть заявленных сил может быть брошена навстречу прорывающемуся правому соседу (АГ «Кемпф». – В.З.)»[693].

На следующий день штаб 2 тк СС сообщал: «На дуге р. Псёл новый противник, предположительно части 5 гв. армии, до сих пор располагавшиеся в районе Острогожска:

…противник подтягивает оперативные резервы из отдаленных фронтовых участков. Надо рассчитывать на появление 1–2 танковых или мотокорпусов перед наступающей группой корпуса»[694].

Обладая информацией о сосредоточении значительного числа русских резервов, в том числе и танковых, в районе, где изначально планировалось их появление, командование обоих корпусов 4 ТА тем не менее не считало, что советская сторона готовится к крупному контрудару. Вот какой вывод был сделан 10 июля по итогам обсуждения этого вопроса на совещании генерал-полковника Г. Гудериана с начальником штаба 48 тк генералом Ф. Меллентином и начальником штаба 2 тк СС штандартенфюрером В. Остендорфом: «Таким образом, вследствие обмена мнениями с начальниками штабов 48 тк и танкового корпуса СС стало ясно, что многочисленные, хорошо укомплектованные танковые части противника перед фронтом обоих корпусов не будут сведены на один участок, чтобы вместе предпринять мощную танковую атаку. Противник наступает в основном отдельными группами по 20–30 танков. Возможно, причина этого кроется в плохой оснащенности русской пехоты, которая, по словам очевидцев, состоит из очень пожилых и очень молодых призывников. Бойцов среднего возраста практически нет. Поэтому противник вынужден растрачивать свои танки, чтобы укрепить дух пехоты»[695].

Судя по имеющимся документам, эта точка зрения не изменилась и преобладала в руководстве 2 тк СС даже вечером 11 июля. В донесении, подписанном начальником оперативного отдела штаба корпуса, отмечается: «Общее впечатление: возможно усиление противника в районе Прохоровки. Предположительно находящийся в излучине р. Псёл 10-й танковый корпус представлен только 11-й мотострелковой бригадой, так как остальные три танковые бригады располагаются в районе западнее дороги Белгород – Курск. Интенсивные перевозки в районе Обояни указывают на намерение противника остановить наступление левого соседа (48 тк. – В.З.) в районе южнее Обоянь. Удар по левому флангу корпуса еще не обозначился»[696].

Наличие бригад нового танкового соединения, 10 тк, сразу в двух районах беспокоило неприятеля, поэтому разведка обоих соединений внимательно отслеживала его местонахождение, пытаясь определить намерение русских относительно его использования. В этой ситуации справедливо предположить, что если бы враг к исходу 11 июля имел конкретные данные о наличии новых танковых или механизированных советских соединений, находящихся в районе Прохоровки (например, 5 гв. ТА), или информацию о намерении советской стороны перейти в контрудар, то об этом штаб 2 тк СС не преминул бы указать, хотя бы вечером 11 июля. Но этого в донесениях нет, высказывались лишь догадки и предположения.

Вероятно, точка зрения, которая доминировала на совещании 10 июля и в последующие дни о неготовности советской стороны к ударам крупными танковыми соединениями, опиралась в том числе и на опыт прежних дней. Ведь 9 июля перед 2 тк СС на участке Васильевка – Беленихино находилось более 300 советских танков, командованию 4 ТА об этом было известно. Но командование Воронежского фронта не предприняло даже попытки нанести удар этой группировкой как единым бронированным клином, хотя возможности были. Вместо этого оно начало её делить и укреплять её силами ослабленные участки перед наступающими клиньями 4 ТА.

Ряд опубликованных на западе воспоминаний участников Прохоровского сражения с немецкой стороны свидетельствуют о том, что командование в тактическом звене эсэсовских соединений также не ожидало мощного удара от Прохоровки. Это подтверждали и захваченные 12 июля нашими разведчиками пленные. Так, штурман (ефрейтор) 6-й роты 2-го батальона 2 грп «Лейбштандарт Адольф Гитлер» К. Вуханпфениг, который в ночь на 12 июля находился в боевом охранении на направлении главного удара 5 гв. ТА и был захвачен утром бойцами 136 гв. сп 42 гв. сд в районе свх. «Октябрьский», показал: «Рота имела задачу боевого охранения и разведки. Она находилась впереди своего батальона. Перед батальоном стояла задача захватить 12 июля передовую линию русских… О контрнаступлении русских ничего не знали». Примерно то же утверждает в своих воспоминаниях и бывший командир роты 2-го батальона 1 тп СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер» Р. Риббентроп.

Опираясь на эти данные, сегодня можно согласиться с утверждением П.А. Ротмистрова, что намерение советского командования нанести контрудар по правому флангу 4 ТА 12 июля враг в полной мере не раскрыл.

В то же время надо учесть, что и Г. Гот, и П. Хауссер были профессионалами, прагматиками с большим опытом. Поэтому, после того как «Лейбштандарт Адольф Гитлер» втянулась в «бутылочное горлышко» юго-западнее Прохоровки, но не смогла овладеть станцией, командир корпуса должен был предвидеть вариант контрудара. На совещании в Лучках 11 июля с участием Хауссера бригадефюрер Т. Виш прямо заявил о нависшей опасности на флангах его соединения и предложил приостановить наступление до выравнивания фронта соседними дивизиями. В этот момент Хауссеру и пригодились данные разведки о сосредоточении под Прохоровкой многочисленной подвижной группировки русских. После обмена мнением с В. Остендорфом он согласился с предложением командира дивизии и отдал приказ: «Усиленный 1 грп СС с подчиненным ему истребительно-противотанковым дивизионом выступает в 6.50 и захватывает свх. «Сталинское отделение», Ямки. Совместно с 1/ 2 грп СС занимают позиции противника на дороге сбоку выс. 252.2.

Усиленный 2 грп СС, танковая группа и усиленный разведотряд находятся в готовности двинуться в наступление совместно с мд СС «Мёртвая голова», когда эта дивизия нейтрализует вражеские атаки на наш фланг вдоль р. Псёл и захватит Прохоровку и холм 252.4.

Артиллерийский полк мд СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер» высылает артиллерийского связного в штаб артиллерии мд СС «Мёртвая голова» для поддержки атаки этой дивизии на холм 226.6»[697].

Переход к обороне основных сил мд СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер», а также приведённые выше данные немецкой разведки за 10 и 11 июля о подходе значительных сил советских войск под Прохоровку позволили ряду исследователей утверждать, что гитлеровцы всё-таки просчитали замысел командования Воронежского фронта. В действительности П. Хауссер лишь предполагал, что контрудар может быть одним из сценариев боевых действий на следующий день. Единственное, что он не мог предугадать, так это столь значительное число бронетехники, которое двинется на его корпус. Поэтому для удержания ситуации под контролем, в том числе если русские начнут атаковать танками, П. Хауссер предпринял ряд дальновидных шагов, а дивизии СС точно и своевременно выполнили отданные распоряжения.

Таким образом, эсэсовцы Виша специально не готовили особый рубеж обороны на участке перехода в наступление армии Ротмистрова, а создавали, можно сказать, стандартную, с использованием всех имеющихся в дивизии огневых средств оборону на 6,5-километровом участке фронта. Тем не менее командование «Лейбштандарт Адольф Гитлер» должно было считаться с тем, что дивизия понесла значительные потери и контрудар танками на этом участке вполне возможен. Поэтому оно выдвинуло к переднему краю всю артиллерию и средства ПТО, прежде всего основные – истребительно-противотанковый дивизион, дивизион штурмовых орудий и танковый полк с ротой «тигров» и артполк.

Замысел Гота на 12 июля был также масштабным: прорваться через Прохоровку к Обояни и встречными ударами 2 тк СС и 3 тк окружить войска 69 А, в результате должна была образоваться брешь, в которую мог быть введён резервный 24 тк, сосредотачивавшийся под Белгородом. Причем его армия опередила советскую сторону. Контрудар ещё не начался, а на рассвете 12 июля с направления главного удара 5 гв. ТА пришлось вывести для блокирования прорыва немцами обороны 69 А южнее Прохоровки (3 тк) внушительные силы: 161 танк (почти пятая часть общего количества армии), 11 САУ, 36 бронемашин, два артполка и две противотанковые батареи[698]. Это существенно повлияло на дальнейшие её действия. Был ослаблен первый эшелон, наполовину уменьшился второй. В резерве П.А. Ротмистрова оставались всего две бригады общей численностью 92 танка.

Несмотря на это, командование фронтом решило план действий не менять. В 8.30 по сигналу залпа «катюш» гвардейцы двинулись в атаку. Остриё главного удара 5 гв. ТА приходилось на шестикилометровый участок между х. Сторожевое и р. Псёл, в 1,5 км юго-западнее Прохоровки. Наносили удар 18 и 29 тк во взаимодействии с 42 гв. стрелковой и 9 гв. воздушно-десантной дивизиями. Именно бой этих двух корпусов с войсками 2 тк СС стал именоваться впоследствии встречным танковым сражением.

Авторы книг о тех событиях редко удерживаются, чтобы не коснуться кульминационного момента – атаки бригад Бахарова и Кириченко на свх. «Октябрьский» и высоту 252.2. Иногда в описаниях начала боя утверждается, что от Прохоровки на эсэсовцев двинулась стальная лавина из нескольких сотен советских боевых машин, а навстречу враг двинул столь же значительное число своих танков. В результате чего за несколько минут бой превратился в некий ревущий гигантский клубок машин, огня и человеческих тел. Свою лепту в эту эпическую картину внесли отредактированные в «нужном направлении» мемуары ветеранов армии. «Напряжение сражения нарастало с потрясающей яростью и силой. Из-за огня, дыма и пыли становилось все труднее разобраться, где свои и где чужие… Танки кружились, словно подхваченные гигантским водоворотом, – пишет П.А. Ротмистров. – «Тридцатьчетверки», маневрируя, изворачиваясь, расстреливали «тигры» и «пантеры», но и сами, попадая под прямой выстрел тяжелых вражеских танков и самоходных орудий, замирали, горели, гибли»[699]. Бесспорно, на обычного человека подобная зарисовка производит впечатление, и всё, что запоминается, – это огромное поле, более тысячи танков, тонны искорёженного металла и море огня. Профессионалы подобные рассказы воспринимают скептически.

В действительности никакой лавины танков от Прохоровки утром 12 июля не двигалось, и это оказалось губительным для советской стороны. Если бы 368 боевых машин корпусов Кириченко и Бахарова двумя эшелонами действительно двинулись одновременно на позиции войск Хауссера, то, несомненно, раздавили бы их. Но «бронированный каток» собрать не удалось. В лощине у кирпичного завода находились лишь порядка 80 единиц бронетехники. Большему числу танков здесь развернуться было невозможно. Они шли на исходные позиции по дороге, которая сужалась у завода и проходила по дамбе небольшого пруда. Таким образом, техника могла двигаться только одной колонной. Но и миновав это место, бригады 29 тк не имели возможности развернуться в линию и набрать скорость. Танкопроходимые места перед передним краем 9 гв. вдд 5 гв. А, оборонявшейся здесь, были заминированы. Утром все минные поля снять не успели, а проделали в них лишь узкие проходы. В схожем положении находился и соседний 18 тк, который должен был преодолевать глубокие балки перед атакой.

В первый удар всегда вкладывается максимальная сила, поэтому было крайне важно в начале атаки соблюсти синхронность и непрерывность ввода в бой как батальонов, так и бригад, после чего огнём и значительным количеством боевых машин смять передовые позиции неприятеля. Сложная местность привела к увеличению интервала между вводом в бой бригад первого и второго эшелонов. Танковые батальоны шли не сплошным широким потоком, как утверждают многие авторы, а волнами, интервал между которыми колебался от 30 минут до 1–1,20 часа. Это дало возможность эсэсовцам уничтожать их по очереди, как на конвейере. Впоследствии, анализируя условия, при которых его корпус переходил в контрудар, генерал-майор Б.С. Бахаров[700] писал: «Бои 12–14.7… ещё раз показали, что выбор танкопроходимой местности в направлении атаки танков является одним из главнейших вопросов, решающим образом влияющих на исход атаки»[701].

Помимо неудачного выбора местности для ввода крупных танковых сил, командование фронта неверно оценило и мощь противотанковой обороны противника на этом участке. Оно не рассчитывало, что неприятель сможет создать за короткую летнюю ночь устойчивую оборону. Когда же эсэсовцам это удалось и они всё-таки остановили несколько сотен боевых машин, верить в то, что просчитались, не хотелось. Отсюда и появилась версия, в первую очередь в работах П.А. Ротмистрова, о подходе значительных танковых резервов немцев[702] в ходе боя, решительных «сквозных танковых атаках»[703] и многочисленных таранах[704].

Наиболее напряжённые боевые действия шли с 8.30 до 15.00. На участке обороны мд СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер» протяжённостью до 6,5 км находилось до 305 орудий и миномётов всех типов, т. е. до 47 стволов на 1 км фронта. Причём лишь 26 зенитных пушек и орудия четырёх танков Т-2 имели калибр 20 мм, остальная артиллерия и танки – от 50 мм до 150 мм. Первым мощным узлом сопротивления на пути 18 и 29 тк стал свх. «Октябрьский». Эсэсовцы широко использовали наши окопы и другие инженерные сооружения, в течение ночи они вкопали на окраинах совхоза и скатах высоты 252.2 противотанковую артиллерию и САУ, а отдельные участки минировали. Кроме того, были созданы засады из штурмовых орудий и самоходных ПТО в саду совхоза «Сталинское отделение» и на северо-восточной опушке урочища «Сторожевое». Орудия из этих районов могли вести огонь, в том числе и по выс. 252.2. Из-за нехватки времени и ожесточённости боёв наша разведка не сумела выявить систему огня противника, определить боевой состав его частей и замысел. Поэтому, когда ранним утром корпуса Ротмистрова перешли в наступление, удар пришёлся не по флангам противника, как планировалось, а в лоб перешедшей к обороне дивизии СС, оперативно создавшей сильный рубеж, насыщенный средствами ПТО.

При вводе в прорыв крупных подвижных соединений впереди стоящие войска должны уничтожить организованное сопротивление противника, особенно противотанковые средства и артиллерию на переднем крае. Лишь после этого есть смысл выдвигать бронетехнику. Однако реальность, с которой столкнулись гвардейцы, была иной. Едва танкисты подошли на расстояние прямого выстрела к позициям немцев, сразу вспыхнули факелами и задымились около двух десятков машин первого эшелона. Боевое построение нарушилось, экипажи начали маневрировать, расползаться, стремясь использовать складки местности, чтобы выйти из-под губительного огня. Под ураганным обстрелом танкистам было необходимо не только вести бой, но и психологически перестраиваться от рывка в глубь обороны противника к позиционной борьбе. Значительная часть передовой 32 тбр полковника А.А. Линёва сгорела менее чем за час. До полудня столь же трагически закончилась атака и 25 тбр полковника Н.К. Володина (29 тк). Её потери оказались катастрофическими. Примерно за четыре часа вышло из строя 320 человек (44 офицера), в том числе 140 погибли. Сгорело и было подбито 55 танков, помимо уничтоженных и подбитых артиллерией, часть подорвалась на минах[705], часть вышла из строя по техническим причинам. Все восемь САУ двух батарей, приданных бригаде, тоже вышли из строя. Во второй половине дня комбриг был вынужден свести остатки соединения в один батальон.

После вступления в бой второго эшелона 18 и 29 тк количество танков на направлении главного удара увеличилось почти вдвое, вражеские артиллеристы и танкисты физически не успевали вести огонь по подходящим боевым машинам. Это в какой-то степени помогло 181, 170 и 32 тбр прорваться на гребень высоты 252.2 и в район совхоза «Октябрьский». Теперь непосредственно в единоборство с бронетехникой вступила пехота противника, но, не выдержав натиска, эсэсовцы начали отступать. Под прикрытием лесополосы вдоль железной дороги и дыма 15 Т-34 под командованием майора С.П. Иванова из 32 тбр прорвались в глубь обороны мд СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер» на 5 км и заняли свх. «Комсомолец».

В 13.30 противник был окончательно выбит из свх. «Октябрьский», располагавшегося на стыке корпусов Бахарова и Кириченко, и начал отходить на юго-запад. На левом фланге 29 тк также наметился определённый успех. Казалось, ситуация начинает склоняться в нашу пользу. Но, видя обозначившийся прорыв, Т. Виш вызвал в полосу дивизии авиацию, бомбёжка длилась больше часа. К 14.30 мд СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер» при поддержке люфтваффе сумела остановить продвижение главных сил армии Ротмистрова. Несмотря на героизм и самоотверженность гвардейцев, атака на направлении главного удара ожидаемого результата не принесла, а резервов для её продолжения не было. Тяжелейшая ситуация сложилась и у соседа справа – 5 гв. А. Его войска в излучине Псёла не смогли перейти в контрудар, как было запланировано. Дивизия СС «Мёртвая голова» в ночь на 12 июля всё-таки переправила на левый берег значительную часть танкового полка. Поэтому поднявшаяся утром «в рост» пехота была встречена плотным огнем артиллерии и танков, завязались кровопролитные бои на позициях 52 гв. и 95 гв. сд. Не удалось добиться существенного результата и на участках других соединений 5 гв. А. Поэтому уже к полудню стало ясно, что план контрудара, по крайней мере под Прохоровкой, провалился.

С 15.00, используя замешательство, вызванное отходом нашей пехоты и выходом из строя основной части танков, эсэсовцы перешли к активной обороне в полосе 5 гв. ТА. В 16.00 по боевым порядкам гвардейцев Жадова за р. Псёл был проведён сильный авиационный, а затем артиллерийский налёт. Не успели рассеяться столбы пыли и дыма, как в атаку двинулись танки и штурмовые орудия в сопровождении мотопехоты на полугусеничных бронетранспортёрах и до 200 мотоциклистов с экипажами автоматчиков. Бронетехника прошла через наши позиции, а мотопехота была отсечена и залегла, поэтому танки были вынуждены отойти. Борьбу с противником в излучине осложняло отсутствие танковой поддержки и наспех оборудованные боевые позиции без разветвлённой сети траншей. Почти полностью отсутствовали и минные заграждения. Всё это позволяло противнику не только поражать огнём, но и просто давить нашу пехоту гусеницами, сразу же «захоранивая» бойцов в собственных окопах. Сразу после завершения Прохоровского сражения, вечером 17 июля 1943 г., штаб 5 гв. А донёс, что за семь суток боёв в районе станции только в 95 гв. сд числится 579 человек, которых нет ни среди убитых, ни среди раненых[706].

День 12 июля ни одной из противоборствующих сторон не принес желаемого результата. Н.Ф. Ватутину удалось удержать соединения ГА «Юг» в системе трех армейских оборонительных полос. Все попытки 4 ТА выйти на оперативный простор и окружить силы 69 А тоже успеха не имели. Немалыми усилиями командованию фронта удалось остановить наступление АГ «Кемпф» после прорыва обороны 69 А в ночь на 12 июля и взять ситуацию под контроль южнее Прохоровки (в районе сел Шолоково, Ржавец, Александровка). Однако нельзя сказать, что в этот день советская сторона праздновала победу. Скорее, наоборот, 12 июля был самым трагичным и, по сути, неудачным днём не только оборонительной операции Воронежского фронта, но и Курской битвы в целом. Главную задачу – разгромить вражескую группировку, вклинившуюся в оборону фронта, и перехватить инициативу – решить не удалось. Разработанный советским командованием план фронтового контрудара оказался неудачным, так как к его началу он уже не соответствовал изменившейся обстановке, а возможности войск – поставленным задачам. Ударные соединения обеих гвардейских армий были обескровлены за несколько часов, на отдельных участках они были вынуждены даже оставить занимаемые позиции. Соединения СС, перейдя во второй половине дня в контратаку, продвинулись на этом направлении вперёд, как и в прежние дни, до 4 км. Кроме того, все соединения 4 ТА и АГ «Кемпф» полностью сохранили боеспособность. Так, 2 тк СС перед началом контрудара располагал 294 танками и штурмовыми орудиями, а к вечеру 13 июля за счёт восстановленных боевых машин его численность достигла 251 единицы[707]. (Подробно состояние 2 тк СС на 13 июля 1943 г. смотри в таблице № 5.) Причём масштабных боев с применением значительных сил бронетехники, какие отмечались накануне, 13 июля не происходило.

Главной ошибкой советского командования при проведении контрудара явилось решение о фронтальном ударе двумя танковыми и двумя стрелковыми корпусами в районе Прохоровки не по флангам, а в лоб вражескому соединению, которое перешло к обороне. Из-за этого неприятель нанёс им большой урон. Причём на направлении главного удара войск Жадова и Ротмистрова не удалось не только разгромить противника, но и удержать его перед занимаемыми позициями.

По неполным данным, в двух гвардейских армиях 12 июля вышло из строя 7019 бойцов и командиров. Четыре танковых и мехкорпус, а также передовой отряд армии Ротмистрова, действовавший в районе Шолоково – Ржавец, потеряли 340 танков и 19 самоходных установок (194 танка сгорели, а 146 вышли из строя, но могли быть восстановлены). (Подробнее смотри таблицу № 6.) Однако значительная часть подбитых боевых машин оказалась на территории, контролируемой неприятелем, и немцы их просто подорвали. Таким образом, 5 гв. ТА лишилась 53 % танков и САУ, принимавших участие в контрударе, или 42,7 % от находившихся в строю в этот день во всех пяти корпусах. Этой бронетехникой по нормам 1943 г. можно было вооружить два танковых корпуса. Основной причиной столь тяжёлых потерь за неполный день – игнорирование приказа наркома обороны СССР № 325 от 16 октября 1942 г., в котором был аккумулирован накопленный опыт применения бронетехники[708]. Вместо ввода в прорыв для развития успеха армию бросили пробивать себе путь без разведки, необходимой поддержки артиллерии и авиации.

Особый разговор о потерях личного состава соединений 5 гв. ТА, действовавших западнее Прохоровки. Они оказались столь же значительными. Обнаруженные в ЦАМО РФ документы свидетельствуют, что в течение 12 июля четыре танковых корпуса лишились 3139 человек, из этого числа погибла и пропала без вести почти половина – 1448. Самый большой урон был нанесён 29 тк, у него вышел из строя 1991 человек[709]. За ним следует 2 гв. Ттк – 550 человек, в том числе погибло и пропало без вести 145, на третьем месте 18 тк – 471 и 271 соответственно.

Основная убыль танковых корпусов приходилась на их мотострелковые бригады. В этом скорбном списке лидировала 53 мсбр 29 тк, она лишилась 1122 человек (в том числе 393 убито и умерло от ран[710]), или более 37 % от общего числа личного состава, имевшегося перед боем (более 60 % активных штыков). Причина этого в том, что её подразделения попали в эпицентр боя. Один батальон поддерживал танкистов, атаковавших выс. 252.2, второй – свх. «Сталинское отделение». 1/53 мсбр вклинился встык 1-й и 2-й грп мл СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер» и, пройдя 7 км между железной дорогой и ур. Сторожевое, занял свх. «Комсомолец». При наступлении на совхоз роты двигались по коридору шириной 300 м, между лесом урочища Сторожевое, где уже засели эсэсовцы, и железнодорожной насыпью. В боевых порядках батальона, кроме 15 Т-34 32 тбр, бронетехники не было. Да и эта горстка боевых машин шла на высокой скорости, пехота за ними не успевала. Противник вёл плотный огонь из артиллерии и миномётов. Осколочно-фугасные снаряды кромсали зажатые в теснине стрелковые цепи, а когда эсэсовцы определили, что в свх. «Комсомолец» прорвались относительно небольшие силы, его несколько раз перепахали огнём артиллерии. Под давлением превосходящего противника отвести батальон организованно не удалось. Выходили, кто как мог.

Очень много бойцов погибло и в танковых соединениях 29 тк. Так, в 25 и 32 тбр вышло из строя 320 и 230 человек соответственно. Что заметно превысило потери даже мотострелковых бригад других корпусов (4 гв. мсбр 2 гв. Ттк (272 чел.), 32 мсбр 18 тк (219 чел.), 58 мсбр 2 тк (45 чел.). В этом корпусе среди всех категорий потерь оказался высокий процент начальствующего состава (офицеры) – 903 человека, в том числе 184 человека начсостава и младшего начсостава (сержанты и старшины) – 719. Среди них 106 – убито и сгорело в танках и САУ, 19 – пропало без вести (часть были захвачены в плен), 40 – ранено с эвакуацией в госпиталь и 2 – тяжёло контужено[711]. Следовательно, потери 29 тк в командном составе всех уровней оказались сравнимы с потерями рядовых (903 и 1088 соответственно).

Такой убыли личного состава за один день боёв не было ни в одном танковом и мехсоединении Воронежского фронта в течение всего периода Курской оборонительной операции, которая, напомню, проводилась с 5 по 23 июля 1943 г. Для сравнения приведу следующие данные. Так, 3 мк 1 ТА за 10 суток боевых действий (5—15 июля 1943 г.) на направлении главного удара 48 тк (обоянское направление) потерял в общей сложности 5220 человек (из них убитыми и пропавшими без вести 2694 человека)[712]. Убыль личного состава во 2 тк с 8 по 25 июля составила 2767 человек (1584), а во 2 гв. Ттк с 8 по 20 июля – 2314 (816)[713]. Сравнивая эти цифры, испытываешь горечь и досаду не только оттого, что за короткое время полегло столько полных сил и энергии людей, но и потому, что жертвы трудно назвать оправданными. Захват выс. 252.2 и передвижение передовой линии вперёд на 1,5–2 км ничего принципиально не решало и никакого существенного влияния на общий ход оборонительной операции в этот день не оказало. Если бы имевшиеся силы были использованы в обороне по-иному, результаты могли быть значительно выше.

В четыре раза меньше, чем 29 тк, оказались потери в 18 тк, хотя оба соединения действовали рядом (плечом к плечу). Войска Бахарова лишились 471 человека, в том числе безвозвратно – 271. А вот потерь командиров всех уровней в этом корпусе оказалось заметно больше, чем рядовых, соотношение составило 246 к 225. Причина такой большой разницы в потерях корпусов, действовавших на направлении главного удара 5 гв. ТА, в том, что все бригады корпуса Кириченко наносили несколько раз лобовой удар по двум хорошо подготовленным к обороне узлам сопротивления мд СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер»: выс. 252.2 – свх. «Октябрьский» и свх. «Сталинское отделение» – восточная окраина ур. Сторожевое. Именно в этих двух местах вышла из строя основная часть бронетехники и личного состава 29 тк. Если сравнить число погибших, раненых и пропавших без вести в танковых бригадах 29 и 18 тк, то выделяются именно те из них, которые штурмовали позиции эсэсовцев на выс. 252.2 и у свх. «Октябрьский». Так, в 32 тбр выбыло 230 челлвек, 31 тбр – 101 (29 тк), 181 тбр – 99 (18 тк), 170 тбр – 46 (18 тк), 1446 сап – 41 (29 тк). В то же время в частях 18 тк, наступавших только по сёлам вдоль левого берега р. Псёл и проводивших в ходе боя предварительную разведку, процент убыли живой силы оказался существенно ниже: в 110 тбр – 28 человек (из них погибло и пропало без вести – 11), 36 гв. оттп – 25 (в их числе убито – 7). О трагедии 25 тбр, которая была разгромлена в районе свх. «Сталинское отделение», уже было рассказано выше.

В этой связи большой интерес вызывают потери корпуса СС. К сожалению, несмотря на открытость западных архивов и огромный пласт литературы по данной теме иностранных авторов, однозначных данных о потерях войск Хауссера пока нет. На сегодняшний день эта проблема не менее мифологизирована, чем проблема убыли личного состава 5 гв. ТА. В книге «Прохоровка – неизвестное сражение Великой войны» я подробно касался этой темы. Опираясь на документы из Военного архива Германии, с определенной долей уверенности можно утверждать, что 12 июля корпус СС потерял 842 человека. Из этого числа дивизии: «Лейбштандарт Адольф Гитлер» лишилась – 279 (39 – убито, 235 – ранено и 5 – пропало без вести), «Дас Райх» – 243 (41, 190 и 12), «Мёртвая голова» – 316 (69, 231, 16), корпусные части – 4 человека ранеными[714].

По-иному выглядит ситуация с потерями бронетехники. Ряд исследователей, занимающихся этой проблемой, сходятся во мнении, что соединение Хауссера за день лишилось 153–163 бронеединицы. В качестве примера рассмотрим последнюю по времени западную публикацию. В статье, вышедшей в 2003 г. к 60-летию Прохоровского сражения, со ссылкой на германского исследователя К.Х. Фризера генерал-майор Д. Бранд утверждает, что в ходе боя 12 июля с основными силами 5 гв. ТА дивизии СС «Лейбштандарт» и «Дас Райх» лишились 108 танков и штурмовых орудий, из которых в долгосрочный ремонт была отправлена 41 единица, а в краткосрочный – 67[715]. Анализ данных из донесений мд СС «Мёртвая голова», опубликованных Н. Цеттерлингом и А. Франксоном, свидетельствует о потере эти соединением 12 июля 46 машин, в том числе 10 «тигров». Таким образом, если сложить приведенные цифры, то выходит, что в трех дивизиях 2 тк СС вышло из строя 154 танка и штурмовых орудий из 294 имевшихся утром 12 июля, т. е. 52,4 %. Другие исследователи, используя иную, чем упомянутые авторы, методику подсчёта и источники приходят к примерно тем же цифрам[716].

Высокие потери понесли стрелковые соединения 33 гв. ск 5 гв. А, действовавшие вместе с главными силами армии Ротмистрова. Всего в них вышло из строя 1728 человек, в том числе в 9 гв. вдд – 1307 человек, а в двух полках 42 гв. сд – 421. Следовательно, если сложить цифры убыли живой силы 18 и 29 тк с потерями личного состава двух дивизий 33 гв. ск, которые действовали на их участках, то окажется, что в эпицентре боя 12 июля (на фронте: Васильевка – Андреевка – Прелестное – свх. «Октябрьский» – свх. «Сталинское отделение») погибли, получили ранения и пропали без вести 12 июля 4190 бойцов и командиров. В эту цифру не включены потери за 12 июля: 183 гв. сд, 6 гв. мсбр 5 гв. тк и 158 гв. сп, которые участвовали в контрударе совместно со 2 гв. тк.

Если представить, что на поле у Прохоровки шириной около 4,5 км и глубиной примерно 3,5 км, перепаханном тысячами снарядов и бомб, где и до этого дня уже находились сотни трупов и груды разбитой техники, а 12 июля появилось ещё 237 только советских танков и САУ, а также несколько тысяч тел погибших с обеих сторон, то немудрено, что участники того боя в один голос утверждают: столь ужасающей картины они не видели никогда в жизни.

В адрес Н.Ф. Ватутина и штаба Воронежского фронта некоторые исследователи высказывают ряд критических замечаний, обвиняя в ошибках и просчётах в период оборонительной операции и, в частности, в ходе Прохоровского сражения[717]. Эта критика не беспочвенна. Очевидно, что момент для проведения контрудара 12 июля был выбран неудачно. Ввод в сражение двух свежих гвардейских армий был проведён без проведения должной разведки и серьёзной подготовки в полосе наступления. Да её и нельзя было провести в столь короткий срок и при такой высокой динамике боевых действий.

Командование недооценило характер действий противника и возможное развитие обстановки в ближайшие 2–3 суток с момента начала планирования 9 июля. Это привело к нанесению основного удара в лоб наступающей вражеской группировке, а не по флангам, как следовало бы. Взаимодействие между наступающими частями и соединениями не было налажено должным образом, что привело в отдельных случаях к боям между нашими частями[718], бомбардировке нашей авиацией своих позиций[719] и неоправданным жертвам.

Обеспечение наступавших армий было организовано из рук вон плохо. Артиллерия сидела на «голодном пайке». Так, в 5 гв. А запас боеприпасов составлял всего полбоекомплекта на орудие вместо 2,5–3 по норме в период наступления. «…16 июля к нам на КП прибыл… Маршал Советского Союза Г.К. Жуков. Он интересовался, как был организован ввод армии для нанесения контрудара 12 июля, – писал А.С. Жадов в своих мемуарах. – Оставшись со мной наедине, он выразил недовольство организацией ввода армии в бой и сделал мне строгое внушение за то, что полностью укомплектованная личным составом, хорошо подготовленная к выполнению боевых задач армия вводилась в сражение без усиления танками, достаточным количеством артиллерии и крайне слабо обеспеченной боеприпасами. В заключение Георгий Константинович сказал: «Если по каким-либо причинам штаб фронта не сумел своевременно обеспечить армию всем необходимым, то вы должны были настойчиво просить об этом командующего фронтом или, в крайнем случае, обратиться в Ставку. За войска армии и выполнение ими поставленной задачи отвечают, прежде всего, командарм, командиры корпусов и дивизий»… Обращаться в Ставку за какими-либо разъяснениями и помощью – такие мысли мне в голову тогда не пришли»[720].

О том, как реагировало командование Воронежского фронта и лично начальник Генерального штаба на его просьбу перед контрударом, Алексей Семенович более откровенно рассказал 13 августа 1961 г. в беседе с писателем К.М. Симоновым. «Армия была в значительной мере укомплектована кадровым составом, – отмечал командарм. – Состав был превосходный, такой, что я сознательно недоукомплектовал дивизии до 9 тысяч человек, как мог бы это сделать, а оставил в них по семь, по семь с половиной тысяч. Около девяти тысяч человек оставил в армейском резерве, чтобы избежать лишних потерь в первые же дни. Был дан приказ вводить армию. Армия гвардейская, с отборным составом, а усиления никакого – ни одного танка, ни одного орудия больше положенного по комплекту. Я поставил этот вопрос сначала перед Ватутиным, потом перед Александром Михайловичем Василевским, бывшим там представителем Ставки. Он обычно очень спокойный человек и я никогда не видел его в состоянии такого крайнего возбуждения.

– Что, Вы мне ультиматум собираетесь предъявлять! – закричал он. – Дан был приказ – вводить армию – так вводите её, а не предъявляйте ультиматумов. Обстановка требует, и вводите как есть.

В итоге я ввёл армию. А ощущение, а чувство у меня было такое, что со средствами усиления эта армия, по своему людскому составу, могла быть громадной силой, а без средств усиления… Вступил в бой с чувством крайней горечи за своих людей»[721].

Резкий тон и раздражительность маршала понять можно. Этот разговор состоялся во второй половине 11 июля, когда стало ясно, что обстановка как в районе Прохоровки, так и по всему фронту резко ухудшилась, поэтому контрудар своей цели вряд ли достигнет, в лучшем случае приведёт к срыву наступления противника в этот день.

Согласно отчёту штаба 5 гв. ТА, за 12–16 июля она безвозвратно лишилась 323 танков и 11 самоходных орудий. Точные потери среди личного состава пока установить не удалось. По решению И.В. Сталина была создана комиссия для расследования причин больших потерь 5 гв. ТА, понесённых под Прохоровкой, во главе с членом ГКО, секретарём ЦК ВКП(б) Г.М. Маленковым. Результатом её деятельности стал отчёт, представленный И.В. Сталину в конце июля 1943 г. Выводы были неутешительны. Боевые действия 12 июля названы образцом неудачно проведённой операции.

Сегодня ещё недоступны для изучения стенограммы переговоров командования Воронежского фронта и начальника Генерального штаба с И.В. Сталиным вечером 12 июля, но, судя по принятым решениям, Верховный главнокомандующий ожидал от контрудара более весомых результатов и был крайне недоволен ситуацией, сложившейся на юге Курской дуги. В течение операции Ставка основные резервы выделяла именно Н.Ф. Ватутину. К началу битвы его фронт имел шесть армий, в том числе одну танковую, 8 июля ему дополнительно были переданы два танковых корпуса, а затем ещё две гвардейские армии. Поэтому, чтобы разобраться в ситуации уже 12 июля, И.В. Сталин связался с Маршалом Советского Союза Г.К. Жуковым, находившимся в штабе Брянского фронта, и направил его представителем Ставки ВГК на Воронежский фронт. Одновременно А.М. Василевскому было приказано отбыть на Южный фронт.

Утром 13 июля Г.К. Жуков приехал в штаб Н.Ф. Ватутина, где было проведено оперативное совещание, на котором рассматривалась сложившаяся обстановка и итоги контрудара. «Было решено, – вспоминает Г.К. Жуков, – чтобы добиться лучших условий для контрнаступления фронтов, ещё энергичнее продолжать начатый контрудар, чтобы на плечах отходящего противника захватить ранее занимавшиеся им рубежи в районе Белгорода»[722]. Но до этого было ещё далеко.

В это же время в Ставке Гитлера тоже шло совещание, на котором фюрер объявил командующим группами армий «Юг» и «Центр», что из-за невозможности быстрого достижения целей «Цитадели» она прекращается. Но войска, сражавшиеся под Курском, об этом пока не знали и перед соединениями 4 ТА и АГ «Кемпф» стояли прежние задачи: надёжно прикрыть левый фланг ударного клина и как можно быстрее завершить окружение русских войск у Прохоровки и южнее. События последующих нескольких суток находятся в тени знаменитого боя. 13 июля был последним днём, когда Г. Гот пытался силами всех трёх дивизий корпуса СС замкнуть кольцо вокруг Прохоровки, но, благодаря успешным действиям советских войск, эти расчёты рухнули. После чего он, оставив замысел овладеть станцией, полностью переключился на подготовку окружения 48 ск 69 А, удерживавшего небольшой клочок земли в междуречье Северского и Липового Донца на стыке 4 ТА и АГ «Кемпф».

Первоначально этот план предполагалось реализовать 12 июля, но он был сорван контрударом 5 гв. А и 5 гв. ТА. Ситуация начала меняться 13 июля, и в 11.15 командир 2 тк СС обергруппенфюрер П. Хауссер получил приказ Г. Гота: перенести главный удар корпуса в полосу дивизии СС «Дас Райх» (район ст. Беленихино), а в 23.00 поступил уточненный приказ: «Дас Райх» продолжает наступление в направлении Ивановка – Виноградовка. Первая цель – овладеть х. Правороть. Дивизия должна пробиться по возможности далее к ст. Прохоровка и неожиданно захватить её. 167 пехотной дивизии (пд) следует ориентироваться на вариант атаки на деревню Ивановка… Дивизия «Лейбштандарт Адольф Гитлер» находится на своих нынешних позициях и ориентируется на то, чтобы нанести удар правым флангом через х. Ямки на Прохоровку, как только начнётся наступление «Дас Райх» через х. Правороть на Прохоровку»[723]. В этот момент корпус СС был наиболее сильным соединением ГА «Юг», и, как уже отмечалось, вечером 13 июля он располагал в общей сложности 251 танком и штурмовым орудием[724]. (Детали смотри в таблице № 5.)

К 10 июля, началу Прохоровского сражения, в междуречье Донца оборонялись пять соединений 48 ск (81 гв., 89 гв., 93 гв., 183 и 375 сд), имевшие численностью 36 177 человек[725], корпусные части и части усиления. В общей сложности группировка достигала 40 000 бойцов и командиров. Она удерживала фронт по линии Беленихино – Гостищево – Ржавец протяженностью около 32 км. В среднем дивизия корпуса, кроме 81 гв. сд, насчитывала 8250 человек, но к утру 13 июля они понесли заметные потери, не хватало противотанковых средств, а именно танки и были главным средством прорыва противника. 81 гв. сд была фактически разбита. «Личный состав физически истощён, так как, ведя бои в районе Белгорода, по 2–3 суток был без пищи и даже воды… – докладывал комдив генерал-майор И.М. Морозов. – В боях дивизия потеряла всю дивизионную и почти всю полковую артиллерию. На 13.07.43 г. всего она имела до 3000 человек, причём часть не вооружена (примерно 20 %), нет противотанковых средств (45-мм пушек и ПТР), остались единицы станковых и ручных пулеметов»[726].

В войсках усиливались напряжение и усталость, давали о себе знать непрерывные, в течение девяти суток, кровопролитные бои и нарастающая угроза окружения. Не удалось полностью прекратить начавшийся 12 июля массовый отход личного состава с переднего края без приказа. Только за 13 июля было задержано 1841 человек[727]. Из спецсообщения отдела контрразведки «Смерш» 69 А о работе заградотрядов с 12 по 17 июля 1943 г.: «…В процессе боевых действий имели место случаи самовольного оставления поля боя целыми подразделениями со стороны военнослужащих 92 гв. сд, 305 сд и 290-го минометного полка. Так, например, заградотрядом в районе с. Новая Слободка 14 июля с.г. были задержаны 3 подразделения 305 сд, как то: батарея 76-мм пушек, гаубичная батарея и саперная рота. Другим заградотрядом в районе дер. Самойловки были задержаны 3 минометные батареи 290-го армейского минометного полка. Заградотрядом в районе с. Кащеево были задержаны два обоза 92-й гв. сд в количестве 25 подвод с личным составом 200 человек»[728]. Командование 69 А принимало меры для наведения порядка, но ситуацию взять под контроль удастся лишь 16 июля.

Соединения 4 ТА и АГ «Кемпф» начали наступление с севера и юга навстречу друг другу в ночь на 14 июля. Расстояние между их передовыми группами составляло около 13 км. Между 4.00 и 5.00 северная группировка атаковала сразу по трём направлениям: мд СС «Дас Райх» (на 18.00 14 июля – 90 танков и 25 штурмовых орудий[729]) – из с. Ивановский Выселок на Виноградовку и от Ясной Поляны – х. Калинин на ст. Беленихино, 167 пд – от х. Собачевский на с. Ивановка и с. Лески. Район станции обороняли три бригады 2 гв. тк из 5 гв. ТА генерал-лейтенанта П.А. Ротмистрова, которые имели лишь 45 танков[730], а участок южнее удерживали 183 и 375 сд. Из донесения 2 тк СС: «Корпус в 4.00 дивизией «Дас Райх» перешёл в наступление южнее и восточнее Ясной Поляны через Беленихино на восток, чтобы занять водораздел юго-западнее Правороти. После жестоких уличных боев с 7.00 до полудня Беленихино пало, и усиленный танковый полк мог наступать в 17.00, после артподготовки»[731]. Под сильным давлением противника бригады 2 гв. тк из района восточнее Беленихино начали отходить к Ивановке, но, обескровленные, они не удержали и её и продолжали отступать к выс. 234.9. Прорвав оборону у станции, эсэсовцы не только потеснили 2 гв. тк в направлении Правороти, но и атаковали правый фланг 183 сд, которая на своём левом крыле с рассвета вела тяжелые бои со 167 пд. Под давлением на обоих флангах она стала постепенно отходить в район Правороть – Сторожевое. Брешь на северном (правом) крыле 48 ск начала расширяться. Но сопротивление было столь упорным, что враг, опасаясь неожиданных ударов, действовал без рывков и продвигался «на ощупь».

Ожесточенные бои советские войска вели в этот день и с южной группировкой – 3 тк генерала Г. Брейта (503-й батальон «тигров», 6, 7, 19 тд (всего на 5.00 14 июля – 66 танков[732]) и 168 пд в районе Шахово, Ржавец, Авдеевка. Здесь, на южном (левом) фланге 48 ск, кроме его войск, тоже действовали значительные силы 5 гв. ТА – 5 гв. мехкорпус (мк). Из доклада И.В. Сталину представителя Ставки Маршала Советского Союза A.M. Василевского 14 июля на 21.00: «Особо упорные бои пришлось вести 5 гв. мк на фронте Щелоково, Выползовка, Авдеевка, Александровка с тремя танковыми дивизиями противника. Между 7 и 14 часами здесь отбито главным образом нашей артиллерией, частично РС-ами (прямой наводкой) и танками до пяти танковых атак противника… Танкисты и артиллеристы 5 гв. мк ведут себя в бою отлично, гораздо хуже – пехота 92 гв. сд, которая, как правило, танковых атак… не выдерживает»[733].

С особым мастерством и храбростью также действовали воины 53 гв. отдельного танкового полка 5 гв. ТА. «2-я танковая рота ст. лейтенанта Лигмана находилась в засаде в Авдеевке, – отмечено в журнале боевых действий полка. – В 18.00 появился немецкий танк и, выйдя на радиоволну наших танков, начал вести переговоры. Командир роты выслал навстречу экипаж лейтенанта Косиченко. Немцы открыли огонь, в засаде находились ещё два немецких танка. Первым выстрелом экипаж Косиченко подбил немецкий танк, затем – второй. Но замаскированный в кустах третий вражеский танк подбил нашу машину. Попадание снаряда в башню заклинило орудие. Командир танка принял решение прорваться к переднему краю обороны противника и уничтожить врага пулеметом и гусеницами. В результате необычного боя танк сумел уничтожить до взвода солдат и взять в плен шесть солдат и одного офицера. После этого танкисты своим ходом вернулись в расположение части»[734].

Ставя задачу мд СС «Дас Райх» на прорыв от ст. Беленихино на Правороть и далее на Прохоровку, П. Хауссер тем самым пытался обеспечить фланги прорыва и создать внешний фронт окружения 48 ск. Внутренний фронт кольца планировалось сформировать совместно со 167 пд, которая наносила удары на Лески. Но Правороть обороняли танкисты двух корпусов – 2 и 29 тк, с ходу селом овладеть не удалось. Поэтому после выхода на подступы к Мало-Яблоново в 19.10 2 тк СС получает приказ на 15 июля, кардинально менявший задачу: наступление на Правороть прекратить, главный удар на юг, для соединения с 3 тк.

Вечером 14 июля обстановка в междуречье стала критической. Полуокруженные дивизии 48 ск испытывали недостаток боеприпасов и противотанковых средств, штаб корпуса не смог наладить управление войсками, связь часто прерывалась. А командование 69 А не успевало следить за положением соединений, поэтому не могло организовать им действенную помощь. К 24.00 до 30 танков и около полка мотопехоты 3 тк овладели Шахово, примерно в это же время 40 танков с мотопехотой 2 тк СС закрепились на высоте 234.9. К рассвету 15 июля эсэсовцы заняли Мало-Яблоново, а 3 тк – Плоту. Кольцо южнее Прохоровки замкнулось, но пока оно было неплотным. В мешке площадью 126 кв. км оказались четыре дивизии и части усиления.

Н.Ф. Ватутин верно оценивал намерения командования ГА «Юг»: не выполнив план «Цитадель», оно стремилось срезать клин междуречья, чтобы обезопасить неизбежный отвод своих войск. Уже 12–14 июля началась подготовка советского контрнаступления на юге Курской дуги. Сюда двигался Степной фронт, который должен был перейти в наступление в направлении Харькова, и плацдарм в междуречье был очень удобен для нанесения глубоких ударов как по правому флангу группировки 4 ТА у Прохоровки (в направлении сёл Плота, Гостищево, Яковлево), так и по флангу АГ «Кемпф». Поэтому Н.Ф. Ватутин старался всеми силами удержать рубеж 48 ск. Но сил не хватало. Из-за больших потерь корпус с трудом сдерживал атаки противника. В сложившейся вечером 14 июля ситуации выход был один – быстро выводить его силы из мешка, т. к. горловина стремительно сужалась. Приказ З.З. Рогозного о выходе на новые рубежи обнаружить не удалось, из сохранившегося приказа 81 гв. сд следует, что комкор отдавал его комдивам устно[735].

Следует отметить ответственность и выдержку генерал-майора З.З. Рогозного. Ночью в тяжелых условиях непрекращающихся танковых атак противника он сохранил самообладание и, оставаясь в кольце, лично приезжал на КП и ставил задачи командирам дивизий на выход из окружения и занятие обороны. Организацией вывода войск занималась оперативная группа штаба 48 ск. С 21.00 14 июля и до 2.00 15 июля она находилась в с. Чурсино, а затем до 5.00 её офицеры шли в колоннах выходящих частей[736]. Вывод 48 ск был осуществлён под прикрытием арьергардов в следующей последовательности: 89, 81, 93 гв. сд и 375 сд. Согласно донесению штаба 89 гв. сд, она начала занимать новый рубеж с 7.00 15 июля.

К сожалению, вывести войска без осложнений не удалось. 375 сд выходила последней, прикрывая отход соседей. Из доклада её командира полковника П.Д. Говоруненко: «При подходе к яру Козинец противник открыл артиллерийско-минометный огонь по колонне в сочетании со шквальным автоматно-пулеметным огнем с вост. и зап. отрогов лога Сухая Плота. Развернув части и приняв боевой порядок, завязали огневой бой, и дивизия с тяжелыми потерями прорвалась в районе Дальний Должик. К 11.30 передовые части прорвались через огневое кольцо, потеряв значительную часть людского состава, лошадей и вооружения. В 12.00 с вновь подошедшими силами пехоты и танков противник перешел в атаку, перекрыл лог Сух. Плота (зап. Малое Яблоново) и отрезал пути отхода остальным частям дивизии. Арьергарды в составе двух усиленных батальонов не вышли, и вместе с ними пропали без вести командир 1241 сп майор Карклин, 1243 сп подполковник Фролов, начальник связи инженер-капитан Цукасов, два командира батальона и ряд командиров средней группы. Личный состав дивизии – 3526 человек – по выходе на новый рубеж Новосёловка быстро принял боевой порядок, закрепился и отразил две атаки»[737].

Командир роты автоматчиков 375 сд ст. лейтенант П.Г. Золотухин, выходившей по балке лога Сухая Плота, вспоминал: «Противник установил танки и пулеметы в каждом боковом отроге долины и стремился перерезать колонну отходящих войск на рубеже Мал. Яблоново – Ивановка. Когда немцы начали интенсивный обстрел, в колоннах поднялась паника, люди стали разбегаться, подразделения перемешались между собой, управление нарушилось. Командирам с трудом приходилось сдерживать бегущих. В долине валялись люди, лошади, перевернутые автомашины, пушки и другая техника. Горели подожженные «катюши». Но когда рядом появилась немецкая пехота и танки и начали резать колонну на части, испытанные в боях солдаты пришли в себя. Действовали в одиночку и группами. Проявляли инициативу и решительность. Не требовалось никаких команд для того, чтобы уничтожать появившегося противника. Выйдя за Жимолостное, мы попали под танковую «дуэль». От леса восточнее Виноградовки били немецкие танки, а от Правороти наши. Пехота пробегала под траекторией танковых снарядов. Стрельба из танков с обеих сторон велась прямой наводкой. Кроме того, прекратился дождь, и начала действовать немецкая авиация. С одним взводом кое-как удалось добраться до с. Красное. Рота собралась в составе 30 человек. Измученные, голодные солдаты и офицеры не падали духом. Воодушевляло всех то, что полк и дивизия как боевые единицы целы. Хотя на вооружении осталось только носимое стрелковое оружие. У большинства обмундирование порвалось, обувь разбилась. Люди валились на землю и, несмотря на проливной дождь, спали прямо под открытым небом. Многие даже отказались от сухого пайка. Сон был дороже пищи»[738].

Следует особенно подчеркнуть: несмотря на активное противодействие противника и отсутствие устойчивой связи, командование 48 ск сумело вывести части всех четырех дивизий из кольца достаточно организованно. В целом выход из окружения корпуса Рогозного был проведён своевременно. Он выполнил поставленную задачу, хотя потери не позволили далее удерживать рубежи. Отвод сил из междуречья в большей степени оказался более выгоден советской стороне, чем противнику. Во-первых, линия фронта на этом участке сократилась более чем в два раза, и за счёт этого 69 А уплотнила оборону. Во-вторых, появилась возможность отвести на отдых и комплектование дивизии, превратившиеся по численности в полки. Но самое главное – удалось избежать лишних жертв.

Хотя и те, что понёс 48 ск, оказались большими. За 16 суток июля только его дивизии (без корпусных частей) лишились 18 958 бойцов и командиров[739] (из них безвозвратно 13 073), в том числе 14 022 (или 74 %) – за семь суток, с 10 по 16 июля 1943 г. Прохоровского сражения! (Смотри таблицу № 7.) А ведь за это время высокие потери были и в частях 5 гв. ТА. Однако эти данные лишь предварительные, по состоянию на утро 16 июля 1943 г., когда ситуация с выходом войск из кольца ещё не прояснилась. Сколько было потеряно в междуречье Донца, станет понятно лишь к концу месяца. Но пока отчётные материалы удалось найти лишь по одной 375 сд. В донесении её штаба от 28 июля 1943 г. указано, что на 20 июля пропали без вести 2718 человек[740]. Учитывая, что с 5 по 20 июля дивизия лишь однажды была в окружении, а её штаб до 15 июля донёс лишь о 18 без вести пропавших, есть основания утверждать, что остальные 2700 – это погибшие или пленённые врагом в балке Сухая Плота. Всего же в середине июля в 48 ск без вести пропавшими значилось 10 647 человек[741]. Это полнокровная гвардейская стрелковая дивизия. Столь значительное число пропавших без вести можно объяснить тем, что войска выходили из окружения ночью под огнём по пересечённой местности, а приказ об отходе до подразделений прикрытия вовремя не дошел. Кроме того, многие воины были ранены, крайне измотаны несколькими сутками тяжелейших боёв, отстали от своих частей, некоторые просто заблудились. По признанию немцев, «танковый корпус СС во взаимодействии с 3 тк замкнул так называемый «Котёл под Белгородом», но 69 А, действовавшая южнее Прохоровки, отошла, и большей части её сил удалось избежать окружения»[742].

К 24.00 15 июля 1943 г. оборона 48 ск 69 А и 5 гв. ТА южнее Прохоровки стабилизировалась по линии: Лутово – Правороть – Новосёловка – Шипы. Это был последний день, когда ГА «Юг» здесь имела продвижение. Через сутки она начала отвод своих войск на позиции, с которых она перешла в наступление 5 июля 1943 г., стало очевидно – «Цитадель» окончательно рухнула.

Оценивая результаты боевых действий в полосе 69 А, необходимо подчеркнуть следующее. Армия выполнила поставленную перед ней задачу в оборонительной операции. Она подготовила достаточно прочный рубеж обороны, который выдержал сильные многодневные удары противника. На завершающем этапе операции ее соединения при отсутствии резервов, достаточного количества вооружения (особенно танков и артиллерии) и боеприпасов в тяжелейших условиях боя с превосходящими силами противника сумели выстоять и вовремя, по приказу, отошли, заняв новый оборонительный рубеж.

В то же время следует отметить ряд недостатков, серьезным образом повлиявших как на управление войсками, так и на их действия. Это прежде всего недочеты в организационном плане. Армия до начала июля не имела корпусного управления. Только перед самым началом немецкого наступления она получила управление 48 ск. В ходе боёв отмечались случаи нарушения управления частями и соединениями, потери связи. Не случайно приказ командующего Воронежским фронтом № 00194 от 21 июля 1943 г. о наложении дисциплинарных взысканий по итогам оборонительной операции был адресован ряду командиров соединений именно 69 А.

Зная о серьезных потерях, которые понесли войска фронта в двухнедельных боях, и опасаясь неожиданностей от умного и коварного Манштейна, Н.Ф. Ватутин в 10.00 16 июля 1943 г. отдал приказ о продолжении оборонительной операции. Вот его преамбула: «Упорной обороной войск фронта противнику нанесены большие потери в личном составе и материальной части, план противника по захвату Обоянь – Курск сорван. Однако противник еще не отказался от наступательных целей и стремится ежедневным наступлением главными силами обойти Обоянь с востока, а также расширить захваченный плацдарм.

С целью окончательного истощения сил наступающей группировки противника армиям Воронежского фронта перейти к упорной обороне на занимаемых рубежах с задачей не допустить прорыва противником нашей обороны…»[743].

Этот документ отменял предыдущий, на начало контрудара 12 июля 1943 г. Некоторых исследователей сбивает с толку точка зрения, которая доминировала в советской историографии Курской битвы. Согласно ей, контрудар, начавшийся 12 июля, в этот же день и был успешно завершён. Хотя оборонительная операция ещё продолжалась. Однако это не так: цель, поставленная перед войсками фронта 12 июля, достигнута не была. Как уже отмечалось, на совещании 13 июля с участием Г.К. Жукова было принято решение продолжать контрудар, при этом была лишь изменена форма его проведения. Официальным же документом, который прекращал контрудар, являлся именно приказ от 16 июля 1943 г.

Понеся большие потери и окончательно утратив веру в победу, германские войска также снизили свою активность. Но удерживать район вклинения – протяженностью более 90 км по фронту и глубиной до 35 км – оказалось делом рискованным, учитывая возможность ударов советских войск под основание выступа. Поэтому командование ГА «Юг» приняло решение немедленно вывести главные силы из боя и отвести их примерно на те рубежи, которые они занимали до начала «Цитадели».

День 16 июля стал завершающим в Прохоровском сражении. Существенных изменений в оперативной обстановке за день не произошло. В частях и соединениях противника шли обычные приготовления к отступлению. Приводили себя в порядок, восстанавливали силы и наши войска. Особенно активно в этот день шла работа в районе выхода из окружения 375 сд. Командование дивизии организовало сбор тяжелого вооружения, транспорта и амуниции, которые были оставлены в балках. И хотя он проходил под огнём противника, в отдельных местах шли полномасштабные бои, тем не менее в ходе нескольких выходов в балку Сухая Плота и прилегающие к ней отроги оставшееся без артиллерии и автомашин соединение смогло несколько поправить положение[744]. И в последующие дни эта работа продолжилась.

В ночь на 17 июля командование ГА «Юг» начало отвод бронетанковых частей и тыловых подразделений обеспечения с переднего края в направлении Белгорода и Томаровки. Авиаразведка 2 ВА сразу же отметила это[745]. Утром под прикрытием сильных арьергардов начался отвод главных сил неприятеля. Это явилось бесспорным свидетельством того, что наступление вермахта на Курск провалилось. На этом завершилось и сражение за Прохоровку.

Несомненно, Прохоровское сражение – это кульминационный момент Курской оборонительной операции на южном фасе Курской дуги, после которого напряжение боев резко снизилось. К сожалению, во многих публикациях допускается (нечаянно или намеренно) довольно распространенная логическая ошибка – после этого значит вследствие этого! Уже 11 июля командование вермахта, узнав о наступлении войск Западного и Брянского фронтов (разведку боем, предпринятую на широком фронте, оно приняло за начало наступления), сделало вывод: «Ввиду того что быстрого успеха достичь невозможно, сейчас может идти речь лишь о том, чтобы при возможно меньших собственных потерях нанести наибольший ущерб противнику»[746].

Тем более не следует ставить знак равенства между событиями, названными Прохоровским сражением, и боевыми действиями западнее станции 12 июля 1943 г. Последние составляли лишь часть, хотя и важнейшую, Прохоровского сражения.

Интересна оценка этих событий немецкой стороной, которую приводит К.Г. Фризер: «…Сегодня можно утверждать: встречное танковое сражение под Прохоровкой 12 июля не было выиграно ни немцами, ни Советами, так как ни одной из сторон не удалось выполнить намеченной цели»[747]. Трудно согласиться с этим утверждением. Действительно, контрударная группировка Воронежского фронта поставленную задачу полностью не выполнила, потому что сделать это было просто нереально при сложившемся соотношении сил. Однако главной задачей в обороне является отражение удара противника, и эту задачу наши войска выполнили: не допустили прорыва армейской (тыловой) полосы, сохранили оперативную устойчивость обороны и нанесли врагу такие потери, что тот был вынужден отказаться от продолжения наступления на главном направлении. Ведь Э. фон Манштейн планировал на 12 июля за счёт перегруппировки сил нанести решительный удар, завершить прорыв обороны русских и выйти на оперативный простор. Этой цели враг не добился. Таким образом, в конечном итоге войска Ватутина выиграли сражение под Прохоровкой, а затем успешно завершили оборонительную операцию, создав условия для решительного контрнаступления.

После того как 12 июля 1943 г. Западный и Брянский фронты приступили к выполнению плана «Кутузов», стало окончательно ясно, что наступление ГА «Юг» зашло в тупик. 13 июля Гитлер принял решение прекратить операцию «Цитадель». Манштейн утверждает, что фюрер, запретив ему использовать в переломный момент сражения оперативные резервы – 24 тк, лишил его заслуженной победы[748]. Однако к тому времени противнику уже стало известно о подготовке советского Южного фронта к наступлению против немецкой 1 ТА, тем самым создавалась серьезная угроза южному флангу ГА «Юг». Если даже допустить, что Манштейну удалось бы прорвать рубеж у Прохоровки (что маловероятно, учитывая соотношение сил, сложившееся к этому моменту на направлении Прохоровка – Курск), то его удар «повис бы в воздухе». Поэтому после 12 июля он думал уже только о проведении лишь частных операций с ограниченными целями: окружении 48 ск 69 А, затем, в перспективе, об ударе в северо-западном направлении – с целью одностороннего охвата и окружения 40 А.

Как бы то ни было, но сражение под Прохоровкой выиграли советские войска. Победа в этих боях, ставших завершающим этапом боевых действий на южном фасе Курского выступа, предопределила успех оборонительной операции Воронежского фронта в целом.

Вероятно, не ошибусь, если скажу, что имена маршала бронетанковых войск М.Е. Катукова и главного маршала бронетанковых войск П.А. Ротмистрова в нашей стране давно и прочно ассоциируются прежде всего с Курской битвой. И немудрено, вклад войск под их командованием в эту победу значим и неоспорим. Их армии участвовали в отражении удара самой мощной группировки из тех, что были собраны противником на Огненной дуге, провели успешно несколько масштабных и кровопролитных сражений, в которых не просто выстояли, а, главное, решили поставленные задачи. Хотя эти результаты достигнуты были огромными усилиями и большими, порой очень большими, жертвами.

Тем не менее вот уже более 70 лет не затихают споры о личных заслугах военачальников в срыве операции «Цитадель», допущенных ими ошибках и просчётах в летних боях 1943 г.[749] Причём нельзя не отметить, что основное внимание в этих спорах сосредоточено на сражении за Прохоровку, т. е. на боевой работе 5 гв. ТА, которой командовал П.А. Ротмистров. Не будет преувеличением сказать, что за минувшие десятилетия число изданий, выпущенных о событиях у этой небольшой станции, приблизилось к количеству публикаций о всей битве под Курском. Сражение же на обоянском направлении, в котором главную роль сыграла именно 1 ТА М.Е. Катукова, долгое время находилось в тени. Его деятельности как командарма мало уделяли внимания и историки, и журналисты. Причем весомый вклад в этот перекос внесли и сам П.А. Ротмистров, и его соратники. В 1980–1990 гг., во время встреч ветеранов в нашем поселке, мне не раз приходилось слышать упреки уцелевших гвардейцев Катукова в адрес своих соседей, пятой гвардейской танковой, за нечестный подход при оценке их вклада в общую победу. Писать в открытой печати о трениях в ветеранской среде в ту пору было невозможно, однако отголоски тех споров можно найти, например, в книге участницы Курской битвы Е.С. Катуковой. «На белгородском направлении первая танковая армия с честью выполнила свою задачу, – пишет Екатерина Сергеевна. – Здесь противник имел численное превосходство, но ни одна часть, ни одно соединение армии не отошло без приказа ни на километр. Стояли на смерть и не пропустили врага. …Но почему-то почести за победу в сражении на Курской дуге достались только генералам П.А. Ротмистрову и А.С. Жадову. А о действиях танкистов М.Е. Катукова, гвардейцев И.М. Чистякова, о подвиге авиаторов наше кино, телевидение, радио, литература стыдливо умалчивают. Только и слышишь, что о небывалом танковом сражении под Прохоровкой»[750].

Тем не менее, несмотря на живой и даже пристальный интерес к этой проблематике, о боевом пути обоих командармов известно относительно немного, особенно о его трудных, неоднозначных моментах, которые не вписывались в сформированный советской пропагандой образ генерала победоносной Красной армии. Мне довелось продолжительное время работать в ряде ведущих отечественных и зарубежных архивов. Обнаруженные в них материалы отчасти позволяют восполнить этот пробел. На основе собранных документов, с привлечением мемуаров самих военачальников, а также тех, кто был рядом с ними в разные периоды службы, и написан предлагаемый очерк.

Павел Алексеевич Ротмистров и Михаил Ефимович Катуков принадлежали к небольшой группе военачальников Красной армии, которые, придя в бронетанковые войска в первые годы их становления, благодаря высокой работоспособности и таланту в короткий срок смогли изучить и понять суть новой профессии, а затем в тяжелейших условиях войны приобрести не только необходимые навыки и опыт управления крупными танковыми соединениями и объединениями, но и стать настоящими мастерами военного дела.

Их жизненные дороги и боевые пути во многом схожи и нередко пересекались. Начнём с того, что оба деда по отцовской линии – и Егор Катуков, и Матвей Ротмистров – были старыми воинами, в конце XIX века принимали участие в Русско-турецкой войне, вместе сражались под Плевной, имели награды за мужество. Матвей, кавалер двух Георгиевских крестов и двух медалей «За храбрость», погиб в Болгарии.

Их внуки были практически ровесниками. Павел Ротмистров родился 6 июля 1901 г. в деревне Сковорово Сележарского уезда Тверской губернии в многодетной семье. Его отец Алексей Матвеевич был три раза женат и от трёх браков имел девять сыновей и дочерей. Михаил Катуков появился на свет чуть раньше, 17 сентября 1900 г., в подмосковном селе Большие Увары ныне Озеровского района. Семья Катуковых тоже была большой, в ней росли пятеро детей. В годы Гражданской войны умрёт мать Михаила, и его отец опять женится. От этого брака у Ефима Епифановича появятся сын и дочь.

Как вспоминали близкие, с ранних лет Михаил был наблюдательным, стремился к знаниям, много читал, обладал великолепной памятью. Ещё в детстве, когда отец работал на молочной ферме у барона Врангеля, мальчик на слух сумел выучить эстонский язык, затем освоил польский, белорусский и украинский. Причём на всех четырёх языках не только говорил, но и читал, и писал.

До 1917 г. юноши сумели окончить сельские школы и получили для своего социального положения стандартное начальное образование. В 12 лет Михаила отправляют к родственникам в Петербург, долгих пять лет ему пришлось работать «мальчиком на посылках». Павел до 1917 г. жил в семье отца и лишь после Октябрьских событий в столице Российской империи приехал в Москву к брату Леониду, который посоветовал ему податься в Самару, где жизнь, по слухам, была легче.

Переломным этапом в судьбе будущих военачальников стала Гражданская война. Так случилось, что оба они добровольно изъявили желание служить в РККА в одно и то же время – в конце марта 1919 г. Именно этот тяжёлый и трагический для нашего народа период предопределил их жизненный путь. В это время они начали постигать нелёгкую науку защищать Родину с оружием в руках, закаляли волю и характер, по-настоящему осознали суть короткого и страшного слова – война. «Многие люди моего поколения после революции избрали солдатскую профессию потому, что война на долгие годы стала тяжелой, но необходимой реальностью, – вспоминал на склоне лет М.Е. Катуков. – Симпатии бедняков были на стороне новой власти рабочих и крестьян. Поэтому я, как и многие мои сверстники, попросился добровольцем в Красную армию»[751]. Бесспорно, жестокость, ненависть и смерть, «гулявшие» в то время на просторах России, отложили неизгладимый отпечаток в их душах на всю жизнь. Для Павла три военных года оказались хотя и крайне тяжёлыми, – он потерял мать и брата, – но в то же время более насыщенными крупными и значимыми событиями, чем для Михаила. Он, по собственному желанию вступив в Самарский рабочий полк, уже в начале апреля 1919 г. участвовал в своём первом бою с войсками адмирала Колчака под Бугульмой на Восточном фронте. Затем в мае 1919 г. был направлен на Самарские советские инженерные курсы. Но окончить их не удалось, в августе его курс был брошен на подавление очередного мятежа, где Павел заболел малярией. После выздоровления и медицинского освидетельствования его зачисляют в 42-й этапный батальон и направляют в 16 А, которая в это время вела бои уже на территории Польши. Но к моменту прибытия батальона активные боевые действия прекратились. Однако на этом его участие в Гражданской войне не завершилось. В январе 1921 г. он становится курсантом 3-й Западной пехотной школы красных командиров (краскомов) в Смоленске, а через три месяца вспыхивает восстание в Кронштадте. Почти вся школа была направлена на его подавление. Восставшие защищались ожесточённо. Курсанту П.А. Ротмистрову пришлось воевать всего десять дней, с 10 по 20 марта 1921 г., но и за столь короткий срок в его жизни произошло два важных события. Во-первых, при штурме крепостного форта № 6 он получил первое боевое ранение, да к тому же ещё и заболел. Во-вторых, во время боя Павел лично уничтожил огневую точку – пулемётное гнездо. Это решительным образом повлияло и на продвижение его роты, и на результат атаки в целом. Командование оценило поступок курсанта в сложной обстановке как героический, он был удостоен ордена Боевого Красного Знамени. Впоследствии командарм говорил, что для него это не только первая, но и самая дорогая награда из всех 28 орденов и медалей, которыми он был отмечен за свою долгую службу в вооруженных силах страны.

Михаил Катуков, после оформления документов в Коломенском военкомате, бы направлен красноармейцем в 484 сп 54 сд[752]. В составе этого соединения участвовал в боях в Донской области, в районе станиц Филоновская, Новоаннинская, Хопёр, подавлял восстание Миронова. В этом же 1919 году, как и его будущий соратник, заболел тяжёлым инфекционным заболеванием – тифом, находился на грани смерти, но молодой организм переборол недуг. И после выздоровления, как и Павла Ротмистрова, его вновь призывают в армию и направляют на Польский фронт, где он попал в 57 сд. Здесь он пробыл до декабря 1920 г., после чего зачисляется на 23-и Могилёвские пехотные курсы. Это было первое военное заведение, которое Михаил окончил. А в марте 1922 г. его назначают на первую командную должность – командиром взвода 235-го Невельского стрелкового полка 27-й Омской Краснознамённой дивизии. В этом соединении он прослужил чуть больше 10 лет, пройдет путь до начальника штаба 80 сп.

Во время пребывания в дивизии Михаил Ефимович познакомился и подружился с командиром артдивизиона 81 сп В.А. Пеньковским. В июле 1943 г. они вновь встретятся под Курском. Валентин Анатольевич уже будет начальником штаба 6 гв. А, а он командармом. После войны в своих воспоминаниях М.Е. Катуков с теплотой расскажет об этом человеке и отметит, что в период подготовки к Курской битве они, как и в далёкие 1920-е, быстро нашли общий язык и наладили плодотворное сотрудничество.

На карьеру краскома П.А. Ротмистрова заметное влияние оказало его членство в РКП(б), в ряды которой он вступил в 1919 г. в возрасте 18 лет. В конце апреля 1921 г., как коммуниста, прошедшего хорошую военную подготовку, его направили в Рязань на должность политрука роты 149-го, а затем 51 сп. Через полтора года, в сентябре 1922 г., он вновь отправляется на учёбу в 1-ю объединённую военную школу ВЦИК. После завершения обучения, в 1924 г., он переводится в Ленинградский военный округ в 34 сп 11 сд. В этом полку он прослужил четыре года и 1 октября 1928 г. поступает на очное отделение Военной академии им. Фрунзе.

Период с конца 1920-х до начала 1930-х гг. оказался в жизни Павла Алексеевича очень важным. Благодаря трудолюбию и целеустремлённости, с помощью своей спутницы жизни – жены Елены Константиновны он постигает сложную для человека, не имевшего основательного образования, военную науку, закладывая фундаментальную основу для карьерного роста и будущих побед на поле боя. «В Ленинграде, – писал П.А. Ротмистров, – я познакомился со своей будущей женой… Она воспитывалась в интеллигентной семье, получила хорошее общее и музыкальное образование, владела тремя иностранными языками и оказала исключительное влияние на рост моего культурного и общеобразовательного уровня, настойчиво прививала мне тягу к знаниям. Мы часто бывали в театрах, кино, музеях, много читали. При помощи жены я довольно быстро подготовился к поступлению… в академию»[753].

Знания, полученные в академии и приобретенные в войсках, а также высокая работоспособность помогли молодому командиру сформировать такие ценные качества характера, как открытость, быстрое восприятие нового и усвоение его, желание не останавливаться в собственном развитии.

Если до начала 1930-х гг. жизненные пути будущих командармов были очень похожи, то затем все резко меняется. После завершения учебы в академии П.А. Ротмистров направляется в Читу начальником оперативного отдела штаба 36-й Забайкальской стрелковой дивизии. Должность невысокая, да и места глухие – дальняя окраина страны. Но Павел Алексеевич не теряет присутствия духа и всю свою энергию направляет на собственное профессиональное совершенствование. Шесть лет он отдаст службе на Дальнем Востоке и за этот относительно небольшой срок не только приобретёт хороший опыт штабной работы, но и продемонстрирует умение трудиться на результат. Это будет отмечено вышестоящим командованием. Пройдя несколько ступеней по служебной лестнице, в марте 1936 г. он становится начальником 1-го отдела штаба ОКДВА. В то время существовало негласное правило: только опыт командования полком открывал путь к дальнейшему росту. По словам Павла Алексеевича, он давно стремился попробовать себя на командном поприще. Руководство армии поддержало здоровые амбиции растущего командира и через три месяца удовлетворило его просьбу, назначив на самостоятельную должность командира 36 сп 21 сд. Работал комполка с желанием, появились первые положительные результаты, и через некоторое время ему было присвоено воинское звание «полковник». Однако жизненные планы резко меняет непонятный для него приказ, поступивший в середине осени 1937 г. из Москвы, – срочно прибыть в Наркомат обороны.

Назначение М.Е. Катукова начальником штаба 80 сп 27 сд в декабре 1931 г. стало поворотным моментом в его карьере. В это время начинается зарождение советских бронетанковых войск. Во всех округах, в том числе и в Белорусском, где он служил, появляются отдельные танковые и механизированные бригады. Сначала они находились в составе стрелковых и кавалерийских дивизий. Впоследствии появились более крупные соединения – механизированные корпуса.

Через полгода после назначения на базе 80 сп начала создаваться 5-я отдельная механизированная бригада с местом дислокации в г. Борисов на Березине. После завершения формирования, в декабре 1932 г., он становится начальником её разведки, а в сентябре следующего года – командиром её учебного батальона. Это подразделение проводило обучение танкистов не только для бригады, но и для других соединений РККА. Значительная их часть направлялась и для ОКДВА. Вместе с курсантами учился и их командир, демонстрируя при этом большие успехи. В 1933 г. на окружных соревнованиях по стрельбе из танка М.Е. Катуков занял первое место и получил ценный приз – фотоаппарат.

В конце октября 1934 г. Михаил Ефимович переводится в Киевский военный округ на должность начальника оперативного отдела 134 мбр 45 мк. Бронетанковые войска формировались практически с нуля, командный состав приходил в основном из стрелковых и кавалерийских дивизий. Знания техники и особенностей этого рода войск у него не было, и первое время обучение танковому делу велось в самих частях и соединениях путем самоподготовки и практических занятий групп с техниками и инженерами. Но таким образом подготовить грамотных командиров, обучить их особенностям тактики нового рода войск было невозможно. Поэтому правительством принимается решение о создании танковых школ, затем академии моторизации и механизации, открываются и курсы переподготовки при этой академии. С середины 1930-х гг. для повышения профессионального уровня весь командный состав танковых и механизированных соединений пропускают через сеть этих учебных заведений. В начале июня 1935 г. на годичные курсы при Военной академии ММ РККА зачисляется и М.Е. Катуков.

В сентябре 1937 г. он возвращается в свой корпус и сначала назначается начальником штаба 135-й стрелково-пулемётной бригады, а с апреля 1938 г. – исполняющим обязанности начальника штаба 45 мк. «Службу штабную, не хвастаясь, знал не плохо, – писал впоследствии Михаил Ефимович, – но тянуло в строй»[754]. Командование пошло навстречу этому желанию растущего командира, и 9 октября 1938 г. полковник М.Е. Катуков принимает 5-ю легкотанковую бригаду 25 тк КОВО[755], а в июле 1940 г. переводится на должность командира 38 лтбр.

В ноябре 1939 г. в Красной армии началась реорганизация бронетанковых войск, которая к началу войны так и не завершилась. Причем мероприятия первого этапа имели противоположное значение тому, что было решено реализовать на втором. Сначала было признано целесообразным имевшиеся тогда танковые корпуса расформировать, а вместо них создать однотипные танковые бригады четырехбатальонного состава с 258 танками БТ и Т-26. Одновременно предполагалось иметь такие же бригады, но укомплектованные 156 тяжелыми Т-28 и Т-35, а также 15 моторизованных дивизий, по 257 танков в каждой. Весной 1940 г. были сформированы 4 дивизии, 35 бригад первого типа, 4 – второго. Они могли действовать и совместно с пехотой, и выполнять самостоятельные задачи. По мнению некоторых советских исследователей, этот этап имел важное положительное значение для развития и совершенствования бронетанковых войск. Он опирался на накопленный опыт прежних лет, в том числе применение этого рода войск во время присоединения к СССР Западной Белоруссии и Западной Украины. Новая форма организации была более мобильна, легче, чем прежний танковый корпус, управляема и, что очень важно, отвечала требованиям массированного применения танков. «Видимо, не случайно наши танковые и механизированные корпуса в период Великой Отечественной войны имели в своём составе, как правило, 200–250 танков и САУ, – отмечал доктор исторических наук И. Крупченко. – Танковые дивизии немецкой армии этого периода тоже включали около 200 танков»[756].

Однако уже летом того же года было принято новое и, как показали события первых недель войны, ошибочное решение о создании более значительных по численности формирований – механизированных корпусов, состоявших из двух танковых и одной моторизованной дивизий, общей численностью более 1000 танков и более 35 000 бойцов и командиров[757]. При этом в их штатах предусматривалось явно недостаточное количество средств обеспечения и управления. Кроме того, оборонная промышленность оказалась не в состоянии за короткий срок выпустить столько техники, поэтому к началу Великой Отечественной их укомплектовать не удалось.

Возникло немало и иных проблем, для них не хватало всего, особенно подготовленных кадров. К концу 1930-х гг. танковые войска РККА были немногочисленными, а развернувшиеся политические репрессии выбили тысячи подготовленных специалистов. Они были уничтожены не только физически или направлены в лагеря и тюрьмы по надуманным обвинениям, но и просто уволены из вооруженных сил из-за политической неблагонадежности. Кроме того, значительная часть военнослужащих по тем же причинам не могла быть использована именно в танковых соединениях, хотя имела право продолжать служить в других войсках Красной армии. Поэтому ресурсы старших офицеров и генералов, из которых отбирали кандидатов на должность командиров и начальников штабов танковых дивизий и мехкорпусов, оказались скудными. Управление по командно-начальствующему составу НКО собирало их по всем округам. Отбор, собеседование и утверждение проходило в Москве в Центральном комитете ВКП(б). Помимо того что кандидат должен являться членом партии, к нему предъявлялись достаточно жёсткие профессиональные требования. Ведь управление столь мощным соединением было делом непростым.

К середине 1941 г. удалось укомплектовать управление более ста танковых дивизий, и в каждой из них почти полностью укомплектовать руководящее звено. Трудно сказать, насколько все подобранные командиры на тот момент соответствовали своим должностям. Люди были разные. Некоторых неудачи первых месяцев войны выбьют из колеи, и это будет иметь для них роковые последствия[758]. Однако именно в 1940–1941 гг. при создании мехкорпусов сформировался тот костяк командного состава, который станет основой советских бронетанковых войск в годы Великой Отечественной войны. В него вошли и впоследствии возглавили танковые армии однородного состава А.Г. Кравченко, В.М. Баданов, С.И. Богданов, Д.Д. Лелюшенко, М.Д. Синенко, а также ставшие командирами танковых корпусов, принявших участие в Курской битве, И.Д. Васильев, В.Г. Бурков, А.Ф. Попов, Б.С. Бахаров и ряд других. Среди тех, кто прошёл «чистилище» Старой площади[759], был и полковник М.Е. Катуков. Ему доверили сформировать на Украине 20 тд, которая должна была войти в состав 9 мк. Приказ НКО о назначении его комдивом был подписан 28 ноября 1940 г., в этой должности и застала его война.

Тот, кто впервые знакомится с учётно-послужными документами П.А. Ротмистрова, бывает немало удивлён тем, что первый в Красной армии маршал бронетанковых войск[760], прослужив в ней первые 19 лет, вплоть до начала 1938 г., никакого отношения к танковым войскам не имел. Но уже через три года стал заместителем командира танковой дивизии, а затем и начальником штаба мехкорпуса. Столь стремительный взлёт связан прежде всего с развернувшимися в это время политическими репрессиями. Любопытно содержание разговора, который состоялся у Павла Алексеевича с начальником ВАММ РККА после его экстренного отзыва с Дальнего Востока. Он показателен тем, каким образом шёл отбор специалистов на должности в этот период. «В октябре 1937 г., – вспоминал П.А. Ротмистров, – я неожиданно получил предписание передать полк своему заместителю и срочно убыть в Москву, в распоряжение Главного управления по командному и начальствующему составу Красной армии. Там мне так же неожиданно предложили должность преподавателя тактики в недавно созданной Военной академии моторизации и механизации РККА. Мотивировали это назначение тем, что за время службы на Дальнем Востоке, и особенно в штабе ОКДВА, я, мол, достаточно хорошо ознакомился с танковыми частями и подразделениями, видел их в действии в ходе учений и маневров и к тому же хорошо знал общевойсковую тактику.

На следующий день меня уже принял начальник академии дивизионный инженер И.А. Лебедев.

– Как же я буду преподавать тактику танкистам, если не был танкистом? – спросил я у Лебедева.

– Все мы когда-нибудь не были танкистами. Потребовали обучать танкистов – учим и сами учимся, – хмурясь, отвечал Иван Андреевич.

– Тогда прошу дать мне некоторое время для изучения техники и подготовки к проведению занятий со слушателями.

– Вот это другой разговор, – улыбнулся Лебедев»[761].

Как видим, в тот момент о фундаментальных знаниях или даже элементарной профподготовке речь не шла даже в академиях, просто иного выхода не было, жизнь не остановишь, требовалось срочно закрывать дыры – гасить ежедневно образовывавшиеся новые и новые вакансии. И подобное положение наблюдалось повсеместно.

Этот разговор стал решающим при переходе его в новый род войск. Преподавательская работа оказалась по душе полковнику П.А. Ротмистрову. Он глубоко и с большим интересом погрузился в неё. Для подготовки к лекциям использовал не только теоретические разработки по тактике и стратегии использования танков, но и отчёты о только что прошедших боях в Испании и на Дальнем Востоке. Павел Алексеевич планировал работать в академии долго, поэтому уже в 1939 г. подготовил и защитил диссертацию на соискание ученой степени кандидата военных наук, а чуть позже ему было присвоено учёное звание доцент. Два неполных года крепко связали его с бронетанковыми войсками, окончательно определив вектор его военной карьеры.

В ноябре 1939 г. вспыхнул советско-финляндский конфликт. В начале 1940 г. по личной просьбе с целью совершенствования знаний и получения практического боевого опыта его направляют в Карелию. Этот период жизни будущего командарма в исторической литературе практически не освещён. О нём мы знаем лишь по его воспоминаниям, которые, как показывают собранные архивные документы, далеко не полностью отражают как события, которые предшествовали выезду на фронт, так и пребывание в действующей армии.

Годы службы в академии были наполнены не только плодотворной работой по освоению нового поприща. Волна арестов прошла и по военно-учебным заведениям. Многие честные преподаватели были подвергнуты шельмованию, немало их сгинуло в лагерях и тюрьмах. Каждый день во всех академиях проходили собрания, на которых коммунисты клеймили позором «врагов, затесавшихся в их ряды». Не минула эта горькая чаша и П.А. Ротмистрова. В 1939 г. его исключили из партии якобы за связь с «врагами народа» Пашковским, Валиным, Деревцовым, Сангурским, Радишевским, Ращупкиным, Дубовиком и другими, за самоустранение от руководства работой 2-го отделения 1-го отдела штаба ОКВД и за то, что не перестроился в соответствии с решениями февральского пленума ЦК ВКП(б)[762]. После этого должен был последовать арест. Но полковник не пал духом, не согласившись с огульным обвинением, направил письмо в ЦК ВКП(б). Персональное дело было затребовано в Комиссию партийного контроля, и, разобравшись, его восстановили в партии с сохранением стажа. Но всё же объявили строгий выговор с занесением в учетную карточку. Наказание, конечно, не столь строгое, но этот эпизод, безусловно, мог оказать влияние на его судьбу, но вскоре грянет война и тогда уже станет не до формальностей. А пока… Проверка жалобы длилась более полугода, и всё это время висела угроза ареста, даже после того, как стал известен положительный результат. Поэтому неудивительно, что Павел Алексеевич сам обратился с просьбой направить его в действующую армию. Возможно, уехать из столицы ему посоветовали более опытные товарищи.

Красной армии не удалось с ходу добиться решительной победы над белофиннами. Боевые действия затянулись, стремясь к скорейшему завершению конфликта, руководство СССР меняет тактику. В январе 1940 г. на базе Ленинградского военного округа формируется сильная группировка – Северо-Западный фронт в составе 7-й и 13-й армий. После его прибытия в войска полковнику П.А. Ротмистрову предложили должность начальника оперативного отдела штаба 7 А, но он отказался и попросился в боевое танковое соединение, и его направили в 35 лтбр. Прибыв в бригаду, в силу сложившейся оперативной обстановки он сначала принял танковый батальон, а затем исполнял обязанности начальника штаба. Павел Алексеевич непосредственно участвовал в боях с февраля 1940 г. и до подписания мирного договора в марте. За этот короткий период он получил первые в своей жизни практические навыки управления танковым формированием. Безусловно, для глубокого изучения особенностей новой профессии и успешного её освоения двух неполных месяцев было недостаточно. Ведь до этого момента он никогда не командовал, как М.Е. Катуков, ни подразделениями, ни частями в танковых войсках. Однако через полтора года именно с этим скромным «багажом» он будет назначен комбригом, и уже в боях на подступах к столице будет нарабатывать своё боевое мастерство.

За успехи в «зимней войне» бригада была награждена орденом Красного Знамени, а П.А. Ротмистров – Красной Звезды. В 1943 г. в письме к секретарю ЦК ВКП(б) Г.М. Маленкову об этом периоде своей жизни он писал: «Когда началась советско-финская война, я попросился и был командирован на эту войну для изучения опыта применения танков и был прикомандирован к АБТО армии. Но я не остался в этом АБТО, а выехал в 35-ю танковую бригаду и начал изучать опыт войны, по доброму желанию, с командования танковым батальоном, будучи в звании полковника и в должности преподавателя Академии.

Командуя батальоном, я несколько раз был в танковых атаках, и не один раз мой танк был подбит на поле боя, но я продолжал упорно добиваться поставленной перед собой цели. В последующем в этой войне я командовал танковой бригадой, продолжая изучать применение танков на фоне действий бригады.

После окончания советско-финской войны, где мне удалось в значительной мере проверить свои теоретические выводы, я выступил в печати и, в частности, в газете «Красная Звезда», где откровенно и смело высказал свою точку зрения о применении танков. Тогда, как и теперь, я держался точки зрения массированного применения танков на поле боя, навязывания противнику своей воли и самых смелых действий со стороны танковых войск Красной армии. За свои статьи и принципиальную постановку вопроса о применении танков я получил в 1940 году от Народного Комиссара Обороны очень дорогую наркомовскую премию»[763].

Однако в его учётно-послужной карточке эта информация отсутствует. К сожалению, не удалось найти и наградной лист, хотя, безусловно, награждение было. В УПК указано лишь, что он с «12 февраля 1940 года – командир резервной группы Северо-Западного фронта для особых поручений»[764]. Вероятно, это формулировка из документов, которые ему были выданы при направлении на Северо-Западный фронт. Поэтому можно предположить, что на все указанные выше должности он не назначался обычным путём, а действовал сообразно боевой обстановке и исполнял обязанности не вполне официально.

Март 1940-го оказался богатым на приятные события. После завершения конфликта пришла и ещё одна хорошая весть: 20 марта Главное политуправление РККА сняло с коммуниста П.А. Ротмистрова выговор. После пребывания на фронте он вновь возвращается к преподавательской работе и до конца 1940 г. продолжает служить в академии.

В это время в РККА продолжается напряжённая работа по формированию первых девяти мехкорпусов. 9 декабря он направляется в Прибалтийский особый военный округ в качестве заместителя командира 5 тд 3 мк, которая находилась в литовском городе Алитусе. Но в этой должности он пробыл недолго, через полгода, 19 июня 1941 г.[765], поступил новый приказ о назначении его начальником штаба этого же корпуса. Сдав соединение комдиву Ф.Ф. Фёдорову, прибывшему с курсов усовершенствования комсостава, он убыл к новому месту службы в г. Каунас, а потом армия Германии атаковала наши границы.

Полковника М.Е. Катукова весть о начале войны застала в Киеве, в окружном госпитале. Послеоперационный шов ещё не зажил, но, как только стало известно об агрессии, Михаил Ефимович уговорил лечащего врача отпустить его и поспешил в Шепетовку, где располагался штаб дивизии. И уже вечером 23 июня он доложил по телефону о своём прибытии генерал-майору К.К. Рокоссовскому, командовавшему 9 мк, в составе которого по-прежнему находилось его соединение. Генерал сообщил, что обстановка сложная, корпус передан 5 А генерал-майора М.И. Потапова, которая в свою очередь подчинена Юго-Западному фронту. Уже получен приказ: перебросить дивизию в район Луцка для нанесения контрудара во фланг вражеской группировки.

В своей книге «На острие главного удара» командарм вспоминал, что его соединение только по названию было танковым, но в действительности таковым не являлось. Например, на момент начала войны два танковых полка располагали вместо положенных 375 Т-34 и КВ лишь 33 учебными лёгкими БТ, а батальон связи – только учебными радиостанциями. Все подразделения, не укомплектованные матчастью, пришлось превратить в стрелковые, в том числе и специальные, такие как понтонный батальон. Такое же положение сложилось и с автотранспортом: из-за нехватки грузовых автомобилей переброска войск шла медленно, с большим трудом. Не удалось к этому моменту полностью решить и вопрос повышения качества личного состава. Сохранился «Доклад об укомплектованности 20 тд личным составом на 10 марта 1941 г.», подписанный М.Е. Катуковым, в котором представлена удручающая картина того, как и какое пополнение направлялось в его соединение за три месяца до начала войны. Вот выдержка из этого документа: «Начальствующий состав. По штату положено – 1342, имеется – 584 чел., или 43 %. Особенно плохо обстоит дело с укомплектованием штабов всех степеней. Штабных командиров не хватает – 85 чел., в том числе: адъютантов батальонов – 32, работников штаба полка – 42, работников штаба дивизии – 11. В штабах полков совершенно неукомплектованные 1, 2, 3 и 4 части, планировать и контролировать боевую подготовку некому. …Из числа назначенного приказом КОВО в дивизию комсостава до сих пор не прибыло 52 чел. Прибытие их сомнительно, т. к. на ряд запросов частей, откуда назначен комсостав, последние отвечают, что назначенный к нам комсостав убыл по распоряжению отдела кадров КОВО в совершенно другую часть.

…Часть комсостава, назначенного в дивизию, по своим качествам не соответствует должности, на которую назначен. Присланные командиры танковых взводов мл. лейтенанты К… и К… имеют крайне отрицательную характеристику и предупреждение Военного совета КОВО о служебном несоответствии в январе с.г.…Назначенный инспектором снабжения капитан Д… болен туберкулезом и подлежит переводу в нестроевую часть, санаторий или госпиталь… Мл. политрук Л., образование 4 группы, русским языком не владеет, в роте не работает из-за незнания языка. Политрук Ж. …представлялся к увольнению из РККА, как неработоспособный и недисциплинированный политработник… 32 тд откомандировала в дивизию мл. политрука Г., представленного на увольнение из РККА по состоянию здоровья, тоже с политсоставом, прибывшим из 10 тд.

Младший комсостав. Дивизия младшим командным составом укомплектована на 1 %. Некомплект – 1910 человек. В покрытии некомплекта отделом укомплектования КОВО наряжено, а дивизия получила рядовой состав и ефрейторов из 10 и 15 тд. Качество присланных ефрейторов очень низкое, исполнять должность младшего начсостава последние не могут как по своему развитию, так и по подготовке. В числе присланных ефрейторов: 211 чел. нерусской национальности, плохо владеющих русским языком. 2 немца, 1 перс, 7 неграмотных, 70 чел. малограмотных, 11 чел. разжалованных из младшего комсостава в рядовые за недисциплинированность, 18 бывших до армии под судом и осужденных, 12 чел., родственники коих репрессированы, 20 человек, негодных к строевой службе. Для подготовки младшего комсостава в частях дивизии сформированы учебные подразделения со сроком обучения до сентября 1941 г., выпуском которых некомплект будет покрыт.

Рядовой состав. На сегодняшний день дивизия укомплектована рядовым составом полностью по штату плюс получено 1910 чел. рядового состава на покрытие некомплекта младшего комсостава…В итоге в дивизии сверх штата рядового состава 127 человек. Люди поступали в дивизию из всех частей КОВО и даже из других округов. Эти части, направляя в дивизию людей, вопреки указаниям отдела укомплектования КОВО, посылали нам отсев… В числе направленных в дивизию 125 человек из 164 сд: 64 %, или 68 чел., нерусской национальности, 22 чел. старых возрастов (28–30 лет) из запаса 2 категории, 67 чел. неграмотных и малограмотных (ликбез, 1–2 группа) … Большинство частей… высылают людей до приезда наших приемщиков, а 32 кавдивизия, привезя людей в Шепетовку (место приёма прибывающего личного состава. – В.З.) и зная, что они негодные и их не примут (все 7 больные), привели людей к воротам полка и приказали идти в полк, а сопровождающий их вернулся обратно.

Необходимо:

1. Ускорить назначение комсостава в дивизию, особенно на укомплектование штабов частей, танкистов и комсостава артснабжения, так как отсутствие такового тормозит плановый и качественный ход боевой подготовки, контроль и планирование сколачивания подразделения.

2. Откомандировать из дивизии рядовой состав, негодный для службы в танковых частях и являющийся балластом, а именно: негодных к строевой 499 чел., неграмотных и малограмотных – 833 чел., бывших под судом и репрессированных – 478 чел. Не владеющих русским языком 236 чел., людей, не подлежащих направлению в погранокруга, – 36 чел. Всего 20 082 человека, вместо которых нарядить людей по качеству годных для службы в танковых частях»[766].

Если учесть тему нашего разговора, возможно, эта цитата и слишком велика. Но я намеренно решил оставить её таковой, чтобы у читателя на основе подлинных источников сформировалось представление о том, в каком состоянии находились наши танковые соединения за три месяца до начала войны и с каким трудом шёл процесс их собирания, в котором оба будущих командарма принимали непосредственное участие. Ведь сформировать дивизию или корпус – это не значит лишь свести воедино все их составляющие. Главное – создать работоспособную систему, ядром которой будет подготовленный (обученный, натренированный, воспитанный) воинский коллектив. Лишь такие войска могут добиться успеха. Пройдёт совсем немного времени, и летом 1943 г. в газете «Комсомольская правда» появится статья М.Е. Катукова «Воспитание солдата»[767]. В ней чётко прослеживается главная мысль опытного военачальника: рождение солдата – тяжелый труд и его командира, и большого воинского коллектива, поэтому готовить настоящего воина надо до того момента, как заговорят пушки. «Куча оружия и толпа людей – ещё не войско», – подчеркивал Михаил Ефимович. А ведь через три месяца полковник М.Е. Катуков вступил в поединок с захватчиками во главе не боевого соединения – 20 танковой дивизии, а, к сожалению, именно толпы людей, у которых и оружия-то не было, не говоря уже о необходимой боевой подготовке.

Свой первый бой соединение Катукова приняло 24 июня 1941 г. у местечка Клевань с частями 13 тд вермахта. Он оказался очень тяжёлым: противоборствующие стороны находились в неравных условиях. И хотя враг на некоторое время был остановлен, достался этот тактический успех дорогой ценой. Дивизия лишилась всех боевых машин, погиб командир танкового полка, появилось много убитых и раненых. До начала июля 20 тд участвовала в крупном, но, к сожалению, для нашей армии бесславном сражении в районе Дубны. В результате 5 А удалось на несколько дней задержать наступление врага на юг, однако общую ситуацию на фронте это кардинально не изменило. Враг продолжал наступать, нанося нашим войскам не только тяжёлые, но в обстановке, когда началась массовая эвакуация оборонной промышленности на восток, трудновосполнимые потери, прежде всего в тяжёлом вооружении. «В 1941 году перед русскими стояла та же проблема, что встала перед нами начиная с 1942 года, – писал участник боёв на советско-германском фронте немецкий генерал Х. фон Мантойфель. – У их пехоты не было достаточных средств противотанковой обороны, и она не могла удерживать позиции без помощи танков. Иными словами, необходимо было организовывать манёвренную противотанковую оборону. В итоге танковые формирования передавались пехотным, а это ослабляло собственно танковые войска, рассредоточивая их»[768]. К середине августа значительная часть бронетехники была выведена из строя. Это заставило советское Верховное командование упразднить все крупные соединения (дивизии и корпуса) и на их основе начать создание значительно меньших по численности формирований – бригад и отдельных батальонов.

18 августа 1941 г. полковник М.Е. Катуков, лишь недавно вырвавшийся со своим поредевшим соединением из окружения в районе местечка Гренталь, был вызван в Москву, в Главное автобронетанковое управление. Здесь его бывший сослуживец, а теперь командующий бронетанковыми войсками РККА генерал-лейтенант Я.Н. Федоренко сообщил, что он назначается командиром 4 тбр, формирование которой шло под Сталинградом на базе уже участвовавшей в боях 15 тд. Не все воины дивизии были включены в состав бригады, но те, кто попал, прежде всего командный состав, достойно прошли с М.Е. Катуковым все тяжелые испытания первого периода Великой Отечественной.

Формирование шло недолго, враг рвался к столице, поэтому на сколачивание времени не было. 8 сентября комбриг прибыл под Сталинград, а уже 23 сентября бригада погрузилась в эшелоны и убыла под Москву. Через пять дней около полусотни её боевых машин и немногочисленный личный состав выгрузились на ст. Кубинка и практически сразу же были направлены на юг, в район Мценска, где ситуация крайне осложнилась. ГА «Центр» силами 2 тг генерала Г. Гудериана, пробив брешь в обороне Брянского фронта, 3 октября заняла Орёл. Для блокирования прорыва спешно было переброшено несколько соединений, которые объединили в 1 гв. ск под командованием генерал-майора Д.Д. Лелюшенко. Ему предстояло остановить противника и создать здесь прочную оборону. В состав корпуса вошла и 4 тбр. Уже 4 октября её разведгруппы направились в район Орла, а через двое суток основные силы бригады вступили в бой с передовыми частями 24-го моторизованного корпуса 2 ТГ.

В этих боях впервые по-настоящему раскрылся талант Михаила Ефимовича как новатора в военном деле, человека творческого, ищущего новые формы и методы борьбы с численно превосходящим противником. Именно здесь была обкатана ставшая впоследствии широко известной его тактика засад. М.Е. Катуков вспоминал: «Постепенно сложилась такая схема. Мотострелки располагаются в обороне, предварительно отрыв настоящие окопы и ложные. В ложных ставятся макеты пушек и пулемётов. Часть этих окопов занимают небольшие группы бойцов с настоящими пулеметами. На их долю выпадает роль «актеров», инсценирующих передний край. Сзади на небольшом расстоянии идут настоящие окопы, а дальше на танкоопасных направлениях ставятся танки – иногда взвод, иногда просто одна машина. Для маскировки танки используют местные укрытия: кустарники, деревья, скирды хлеба, стога сена, обратные скаты высот. Каждый экипаж готовит себе не одну позицию, а две-три, которые можно менять незаметно для противника. Экипажи заранее определяют ориентиры и расстояния до них. С пехотой, артиллерией, сапёрами заблаговременно организуется взаимодействие и устанавливается связь или по радио, или специальными сигналами, или посыльными. Все танковые экипажи должны находиться в поле зрения друг друга, готовые прийти на помощь соседу.

Противник начинает вести наземную и воздушную разведку. Засады не обнаруживают себя. Противник боем прощупывает передний край. В действие вступают «актёры» в ложных позициях, артиллерия и минометы с запасных позиций. Танки молчат. Авиация врага начинает бомбить ложные окопы. «Актёры» незаметно отступают ходами сообщения. И наконец, противник пускает танки в сопровождении пехоты. Наступают самые критические минуты боя.

Стрелки, артиллеристы, минометчики расстреливают пехоту противника. Засады молчат. И только тогда, когда вражеские машины подходят на 200–300 метров, засады выходят на огневую позицию и открывают огонь по атакующим в упор, наверняка. В то же время экипажи засад не выпускают из поля зрения соседей и бьют в борта прорвавшихся танков противника. Получается косоприцельный, перекрестный, губительный огонь. Командир засады выходит на огневую позицию только в случае крайней необходимости. Откуда-нибудь из окопчика или из-за кустарника следит он за полем боя, намечает цели, определяет прицел и лишь после этого садится в танк, и машина выскакивает, чтобы открыть огонь. Прицел поставлен, пушка приблизительно наведена на цель. Сделав три-четыре выстрела, танк задним ходом отползает в укрытие. Долго стоять на позиции нельзя: экипаж станет жертвой прицельного огня. Из укрытия командиры снова ведут наблюдение и снова выскакивают за позицию, но теперь уже на другую. Так повторяется несколько раз.

Бой – это целый комплекс сложных проблем, часто настолько связанных друг с другом, что порой трудно разобраться, где причина, а где следствие. Наверняка лишь можно сказать, что успех всегда зависит от правильного решения многих, зачастую косвенных вопросов. Далеко не всегда победа достаётся стороне, обладающей превосходством в силах. Но почти всегда – стороне, »[769].

Этот метод себя полностью оправдал и показал высокую эффективность не только в боях под Москвой, но и в дальнейшем, в том числе и на Курской дуге. Вспоминая после войны о боях под Мценском, М.Е. Катуков подчеркивал, что «они дали толчок к осмыслению использования танков в борьбе с наступающим противником, значительно превосходящим нас в технике, в живой силе»[770]. За семь дней бригада нанесла неприятелю значительный урон, но главное – его продвижение к Туле было остановлено, выиграно время для подтягивания резервов.

Верховное командование высоко оценило мужество воинов бригады и профессионализм комбрига. Уже 12 октября 1941 г. в центральных газетах был опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении танкистов. Среди других в нём значился и полковник М.Е. Катуков, он был удостоен ордена Ленина. Через месяц, 10 ноября 1941 г., ему присваивается первое генеральское звание генерал-майора танковых войск, а на следующий день И.В. Сталин подписал приказ НКО СССР № 337 о переформировании соединения Катукова в 1-ю гвардейскую танковую бригаду. Интересная деталь, которую можно назвать гримасой истории. Первому гвардейцу-танкисту РККА высшую государственную награду СССР орден Ленина в декабре 1941 г. в полевых условиях перед строем товарищей вручит не кто иной, как командующий 20 А генерал-майор А.А. Власов, который в июле 1942 г. попадёт в плен и покроет себя позором, сотрудничая с гитлеровцами, а его имя в СССР станет синонимом предательства.

Для карьеры М.Е. Катукова эти события оказались очень важными. Если назначение на должность командира танковой дивизии явилось все-таки авансом, то присвоение генеральского звания и награждение высоким орденом в тяжелейший для страны и её армии момент – уже высокая оценка конкретных результатов работы. Умелое руководство бригадой в боях при защите столицы и, конечно же, пристальное внимание лично И.В. Сталина к его соединению выводили М.Е. Катукова в первый ряд быстро набирающих опыт командиров, которые скоро примут на себя всю тяжесть руководства войсками в войне с Германией. Уже в ближайшее время они выйдут на первые роли в Красной армии и не только защитят страну, но и со своими бойцами принесут свободу народам Европы.

11 октября 4 тбр выводится во второй эшелон 50 А, а 16 октября М.Е. Катукова вызвали в штаб 50 А, где по телефону он получил лично от И.В. Сталина приказ о переброске соединения в район Кубинки для обороны Минского шоссе. В ходе марша будущий командарм не по своей вине чуть не попал под трибунал за невыполнение приказа. Вот как это произошло. «…До Кубинки добрались благополучно, – вспоминал он. – Встречать бригаду прибыл генерал из штаба фронта. Ему было поручено вывести бригаду на ответственные позиции. Он зашёл на мой КП, что был развёрнут тогда у разъезда Татарка, и, передав приказ командования фронта выйти в район Чисмены, расстелил на столе карту.

– На Чисмену бригада пойдёт вот по этой дороге. – Его карандаш прочертил жирную линию.

– Здесь не пройдут не только грузовики, но и «тридцатьчетвёрки», – возразил я.

Дело в том, что обычно по прибытии на новое место мы в первую очередь изучали состояние дорог и мостов, чтобы в случае приказа выступить в новый район, точно зная маршруты следования. Так было и на этот раз. Вот почему с полным знанием реальной обстановки я возразил генералу, что двигаться напрямую из Кубинки в район Чисмены нельзя и что выход один – отправлять машины через Москву по шоссейным дорогам.

Но генерал стоял на своём. Ошибочное решение может принять каждый. Никто не застрахован от промаха. Но самое неприятное всегда, и особенно на войне, – когда начальник упорствует в своей ошибке, упорствует во имя чести мундира, «авторитета», уязвлённого самолюбия. Как дорого иногда это обходится!

– Кончайте разговоры! Выполняйте приказ! – закончил нашу беседу генерал.

…Это был тяжелейший марш. Танки, густо коптя, надсадно ревели, выбираясь из глубоких колдобин… Днём генерал ещё находился с колонной, а в полночь куда-то исчез.

С трудом добрались до Истры. Но тут снова задержка. Кончилось горючее… Неудивительно, что при таких темпах движения мы опоздали в район сосредоточения. И вдруг из штаба фронта приходит телефонограмма: за невыполнение боевого приказа командира бригады полковника Катукова предать суду военного трибунала. Тотчас приехал военный прокурор, и дело завертелось. Правда, присутствовавшие при нашем споре с генералом подтвердили, что маршрут движения был навязан сверху, волевым путем. Но тем не менее дело принимало неприятный оборот.

– Да как они могут! – возмущался мой начальник политотдела майор И.Г. Деревянкин. – Разве это случилось по нашей вине? Это их представитель впутал нас в эту историю. Нет, я этого так не оставлю!

Признаться, я даже не ожидал от своего всегда уравновешенного начальника политотдела такого бурного взрыва чувств. Поздно вечером он сел в легковушку и отправился в Москву. Во втором часу ночи Иван Григорьевич прорвался к генералу Федоренко. Тот позвонил Сталину, и инцидент был улажен»[771].

В биографиях многих советских генералов той поры подобные случаи были нередкими. Не раз в такую переделку попадал и П.А. Ротмистров. Похожий случай с ним произошёл на сталинградском направлении в сентябре 1942 г. и чуть не стоил должности командира корпуса. Но об этом рассказ впереди.

В конце октября 1941 г. Михаилу Ефимовичу вновь довелось сражаться под командованием генерал-майора К.К. Рокоссовского, к которому он «относился с безграничным уважением»[772]. 4 тбр была оперативно подчинена его 16 А и участвовала в отражении наступления врага на столицу с северо-востока. В этих боях танкисты Катукова поддерживали панфиловскую 316 сд и кавалерийскую группу генерал-майора Л.М. Доватора. В первой половине ноября они участвовали в ликвидации так называемого скирмановского плацдарма, вмятины, которую враг продавил в обороне 16 А в 30 км юго-западнее Волоколамска. Здесь, на западном направлении, комбриг получил первый успешный опыт управления более крупным, чем бригада, танковым соединением, да к тому же в тяжелых зимних условиях. В начале декабря, когда 16 А, как и весь Западный фронт, перешла в контрнаступление, К.К. Рокоссовский создал три подвижные группы под командованием генералов А.П. Белобородова, Ф.Г. Ремезова и М.Е. Катукова. По своему составу они отдалённо напоминали танковые корпуса, которые начнут формироваться в Красной армии в следующем году. Каждая группа включала в себя две танковые бригады, отдельный танковый батальон и отдельную мотострелковую бригаду. Однако уже после первых боев, 19 декабря, группа Ф.Г. Ремезова была подчинена М.Е. Катукову, и в ходе освобождения Волоколамска он уже командовал обеими группами.

С конца декабря 1941 г. и до конца января 1942 г. его группа, переданная в 20 А, вела бои по уничтожению укреплённого противником рубежа на реках Лама и Руза. Здесь у Михаила Ефимовича произошло знакомство с командиром бригады морской пехоты полковником И.М. Чистяковым. Его соединение некоторое время действовало в составе танковой подвижной группы. Через полтора года на Курской дуге им снова придётся сражаться вместе на одном рубеже, но уже в качестве командармов.

После выхода в конце января 1942 г. 20 А на территорию Смоленской области 1 гв. тбр передаётся 5 А генерала Л.А. Говорова и выводится на комплектование в г. Гжатск, а комбриг был вызван в Москву для получения нового, более высокого назначения – командиром танкового корпуса.

Для Павла Алексеевича и начало войны, и её первые полгода складывались значительно тяжелее. В то время, когда комдив М.Е. Катуков дрался «пешим по танковому» в Полесье, начальнику штаба 3 мк в полной мере пришлось испить горькую участь окруженца. С первого дня нападения гитлеровцев корпус генерал-майора А.В. Куркина попал в крайне сложное положение. Пытаясь сдержать атакующие силы неприятеля, командование 11 А без подготовки начало бросать в бой одну за другой все три его дивизии, ещё полностью не укомплектованные материальной частью. Для удержания плацдарма на Немане западнее г. Алетус была выдвинута 5 тд, но её части не успели занять оборону. Во встречном бою с 3 ТГ генерала Г. Гота она потерпела поражение и уже в ночь на 23 июня 1941 г., оставив Алетус, с четырьмя десятками уцелевших боевых машин начала отходить на Каунас и Вильнюс. Затем противник рассеял и 84-ю мотострелковую дивизию.

2 тд планировалось использовать на таурагенском направлении во фронтовом контрударе 23 июля по прорвавшемуся неприятелю в полосе 8 А. Но контрудар провести не удалось. В районе Россиены дивизия попала в окружение, в её расположении находилось и управление 3 мк, который к тому моменту был практически полностью разгромлен. 26 июня вражеские автоматчики, прорвавшиеся на танках, одновременно атаковали и штаб дивизии, и корпуса. Бой был ожесточённый и неравный, многие офицеры погибли, среди них и командир 2 тд. Связь с 11 А была потеряна. В этой ситуации командир корпуса принял решение уничтожить всю технику и прорываться из кольца. «…Тяжёлые испытания выпали на нашу долю, – вспоминал П.А. Ротмистров. – Около двух месяцев продвигались мы через леса Белоруссии и северной Брянщины на восток, обходя ночами города, деревни и сёла, занятые крупными гарнизонами врага, уничтожая тыловые подразделения гитлеровцев, колонны их автомашин с боеприпасами и различным снаряжением. Несмотря на все тяготы и лишения, наши люди не пали духом, не теряли облик советских воинов. Они вышли у линии фронта в военной форме, имея при себе личное оружие и документы, а коммунисты – партийные билеты.

После выхода из окружения из танкистов группы генерала А.В. Куркина были сформированы и направлены на заводы за получением новой техники танковые экипажи. Старшему командному составу, в том числе и мне, было приказано следовать в Москву»[773].

Выйти из окружения удалось лишь 28 августа. После перехода через линию фронта весь личный состав подвергся жёсткой проверке органами военной контрразведки. В то время это было обычным делом, но в то же время очень серьёзным испытанием. П.А. Ротмистров прошёл её относительно быстро. Тот факт, что бойцы и командиры вышли компактно, сохранив документы и оружие, сыграло ключевую роль. Вероятно, повлияла и давняя дружба Павла Алексеевича с заместителем наркома обороны и начальником ГАБТУ генерал-лейтенантом Я.Н. Федоренко. При их первой встрече после выхода из окружения Яков Николаевич предложил ему стать начальником штаба управления, но, по словам П.А. Ротмистрова, он отказался и попросил направить на командную должность[774], но его просьба не была удовлетворена. Поэтому он тут же направил письмо И.В. Сталину и через день был назначен командиром формировавшейся в с. Костерёво (120 км юго-западнее Москвы) 8 тбр, а 9 сентября 1941 г. вступил в её командование. Это соединение для будущего командарма стало настоящей школой боевого опыта и мастерства командира. Однако первые дни на фронте в этой должности чуть не стоили ему и карьеры, и свободы. Обстановка поджимала, и комплектование проводилось в ускоренном темпе. Уже во второй половине месяца бригада была направлена на Северо-Западный фронт. После разгрузки на ст. Валдай Новгородской области практически с ходу она приняла участие в боях совместно с войсками 11 А. В начале октября 1941 г. враг овладел г. Калинин[775] и тем самым перерезал Ленинградское шоссе. Поэтому 14 октября было получен приказ командующего Северо-Западным фронтом о переброске бригады в район Торжка для усиления калининского направления. Через сутки, совершив 250-километровый марш, она вышла в указанный район.

Здесь, на родной тверской земле, в течение двух тяжелейших месяцев битвы за Москву П.А. Ротмистрову предстояло защищать от захватчиков не только страну, но и свою малую родину. В этот период у Павла Алексеевича произошли две примечательные встречи. Первая – с человеком, под непосредственным руководством которого он будет сражаться в качестве командарма в Курской битве, Н.Ф. Ватутиным, впоследствии командующим Воронежским фронтом, а осенью 1941 г. – начальником штаба Северо-Западного фронта. Перед маршем к Торжку соединение Ротмистрова было включено во фронтовую оперативную группу под его командованием и являлось её передовым отрядом в районе Калинина. Вторую встречу можно назвать заочным знакомством двух противников. На северо-западном направлении действовала, в том числе и против 8 тбр, 3 тг генерала Г. Гота, будущего командующего 4 ТА, с гренадерами которой сойдутся в жестокой схватке под Прохоровкой гвардейцы танковой армии генерала П.А. Ротмистрова в июле 1943 г.

С ходу отбить Калинин не удалось. Ситуация продолжала ухудшаться, и 17 октября войска, действовавшие в этом районе, Ставка выделяет в самостоятельное оперативное направление, создаётся Калининский фронт под командованием генерал-полковника И.С. Конева. В его состав вместе с оперативной группой Ватутина была передана и 8 тбр. Первые несколько суток боев в районе Калинина (точнее, у села Медное) сложились для комбрига крайне неудачно и так же, как и в ходе сражения за Прохоровку в июле 1943 г., чуть не сломали ему карьеру. Он дважды был обвинен в трусости и невыполнении приказа, первый раз Н.Ф. Ватутиным, второй – И.С. Коневым. Об этих событиях ни сам Павел Алексеевич, ни его подчиненный генерал-майор А. Егоров, в ту пору командир 8 тп его бригады, в открытой печати ни разу не упоминали. Хотя последний в 1971 г. опубликовал в «Военно-историческом журнале» статью[776], посвящённую тем боям. Поэтому обратимся к недавно рассекреченным документам. Из распоряжения командира оперативной группы генерал-лейтенанта Н.Ф. Ватутина от 06.00 18 октября 1941 г., направленного П.А. Ротмистрову: «Ваши действия 17 октября 1941 г. достойны всяческого порицания и осуждения. Вы не выполнили моего устного приказа о немедленной высылке танков для поддержки 3/418 сп, а сделали это лишь утром 17 октября 1941 г. Формально, безответственно и беспечно Вы подошли к выполнению моего указания о занятии участка левее 3/418 сп. Если не было 46 мотоциклетного полка, надо было занять другими средствами. Ссылка на усталость и на неисправность машин несостоятельна. По-видимому, раскисли в первую очередь руководители – командиры. Вы беспечно проспали, и под носом у Вас проскочила в наш тыл незначительная группа танков, и должных мер к ее ликвидации не предпринято. Вы полностью отвечаете за прорыв танков и недопущение дальнейшего продвижения противника за р. Тверец.

Немедленно связаться со 133 сд и действовать совместно с ней. Невыполнение этого вынудит меня поставить вопрос о привлечении Вас к строгой ответственности. О ходе боя доносить мне кратко по радио 3 раза в сутки: к 9.00, к 15.00 и к 21.00»[777]. На документе есть пометка: «Получил в 21.00 18.10.1941 года Ротмистров».

В тот же день комбриг вновь получает сверху упреки в трусости, хотя документ до него доходит лишь утром 19 октября. Из распоряжения Н.Ф. Ватутина: «1. Противник в районе Калинина терпит поражение. Северо-западная часть города Калинина, Малица и Калинино занимают наши войска. Небольшая группа противника прорвалась в район Поддубки, Медное, Полустово, где отрезано от своих войск. Ваш отход преступен.

2. Приказываю немедленно, не теряя ни одного часа времени вернуться в Лихославль, оттуда совместно с частями 185 сд стремительным ударом на Медное, уничтожить прорвавшиеся группы противника, захватить Медное. В дальнейшем нанести удар на Калинино и 20.10.1941 войти в Калинин.

3. Вдоль шоссе из Торжка на Медное наступает отряд тов. Лукьянченко. С юга со стороны Волынцево выдвигается мотострелковая бригада 29 А.

4. Подчиняю Вас полностью себе. Требую самых решительных действий и полного напряжения. Пора покончить с трусостью»[778].

Командующий Калининским фронтом был более категоричен, 18 октября он направляет приказ командиру оперативной группы об аресте полковника: «Тов. Ватутину. Прошу Ротмистрова за невыполнение боевого приказа и самовольный уход с поля боя с бригадой арестовать и предать суду военного трибунала. В командование бригадой вступить начальнику штаба или командиру по Вашему выбору. Конев»[779].

Безусловно, обстановка, в которой отдавались такие приказы, была крайне напряженная, нервная и не всегда ясная даже её непосредственным участникам. Нам же тем более трудно, а быть может, и вообще невозможно выстроить ход тех событий и понять, был ли комбриг действительно виновен или нет. Определенно можно сказать лишь одно: Павлу Алексеевичу повезло, что в этот переломный момент на его жизненном пути встретился именно Н.Ф. Ватутин. Я далёк от мысли идеализировать последнего, да и факты, известные сегодня, не позволяют этого сделать. Тем не менее надо отдать должное сдержанности и дальновидности Николая Федоровича. Несмотря ни на что, он смог справиться с давлением И.С. Конева и эмоциями, которые явно перехлестывали через край, и удержаться от поспешных, жестких решений, на которые толкало его вышестоящее командование. Пройдёт относительно немного времени, и ситуация в точности повторится в июле 1943 г. Тогда снять с должности и отдать под суд командарма Ротмистрова потребуют более высокопоставленные представители из Москвы – член ГКО Г.М. Маленков и его комиссия. Вот в этот момент Николай Федорович помочь ему не сможет. Выручит тогда командарма из тяжелой ситуации товарищ и сослуживец Н.Ф. Ватутина, Маршал Советского Союза А.М. Василевский. Хотя, как рассказывали мне сотрудники Бронетанковой академии, служившие с П.А. Ротмистровым в 1950-е гг., в своих неприятностях под Прохоровкой он настойчиво винил именно Н.Ф. Ватутина и Н.С. Хрущёва. Но этой темы коснусь ниже.

А теперь вернёмся к событиям осени 1941 г. До начала ноября бригада Ротмистрова вела бои совместно с войсками 30 А генерала Д.Д. Лелюшенко, обороняла подходы к каналу Москва – Волга на рубеже р. Лама (южнее Иваньковского водохранилища). А во второй половине месяца была подчинена оперативной группе 16 А под командованием генерала Ф.Д. Захарова, которая обороняла г. Клин. Однако тогда, как и в случае с Калинином, удержать город не удалось. Кстати, в это время соседом 8 тбр была 1 гв. тбр, а во время освобождения Клина генерал-майор М.Е. Катуков являлся прямым начальником полковника П.А. Ротмистрова, т. к. возглавлял обе оперативные группы армии.

Измотав врага на подступах к столице, Ставка отдала приказ трём фронтам: 5 декабря 1941 г. начать общее контрнаступление. Согласно разработанному плану 30 А Западного фронта наносила главный удар в направлении Рогачёва, Спас-Коркодина, Клина. 8 тбр предстояло действовать в составе её центральной ударной группы. Войска армии наступали успешно, и уже через десять дней задача была выполнена. После освобождения Клина бригада вновь была передана Калининскому фронту и до окончания контрнаступления продолжала вести боевые действия в его составе.

За мужество и стойкость, проявленные в битве за столицу, 11 января 1942 г. 8 тбр преобразовывается в 3-ю гвардейскую. Высоко были отмечены заслуги и её командира, но не столь щедро, как комбрига-4. П.А. Ротмистров награждается орденом Ленина, но остается в прежнем звании. События под Калинином на это не влияли. Дело в том, что по штату командовать бригадой мог подполковник или полковник, а генерал – особым решением Верховного командования. Для Михаила Ефимовича сделали исключение потому, что его соединение стало первым гвардейским в Красной армии. Этот шаг должен был поднять престиж новой формы поощрения воинских формирований: «первогвардейцы» – значит особые во всём: и в бою, и в наградах. Именно поэтому не только Павел Алексеевич, но и командир 9 тбр подполковник И.Ф. Кириченко[780], тоже отличившийся в боях за Москву, был награжден орденом Ленина, а его соединение переформировали во 2 гв. тбр, но при этом он тоже пока оставался в прежнем звании[781]. Тем не менее успешное командование бригадой при защите столицы дало серьёзный толчок для служебного роста П.А. Ротмистрова.

Осень – зима 1941 г. были крайне сложными для всей Красной армии, но вдвойне тяжелее они оказались для танковых войск. Пока шла эвакуация оборонных предприятий на восток и налаживание выпуска бронетехники на новом месте, они просто выживали, их численность сократилась до минимума. По штату танковая бригада имела всего 49 машин, причём в лучшем случае лишь половину КВ и Т-34, остальные – лёгкие. В действительности же на фронтах их было ещё меньше, да и те все «перелатанные». Обычным делом было наличие в общевойсковой армии, оборонявшей 60–90 км, лишь двух танковых бригад, иногда её усиливали отдельным танковым батальоном. Эти силы, как правило, использовали для локализации прорывов короткими ударами по наступающим клиньям врага, для захвата укреплённых населённых пунктов, а также прикрывали методом засад незащищённые участки фронта, пока не подтянутся резервные стрелковые части.

Танкисты вели бои с численно превосходящим противником в сложных для людей и техники зимних условиях. Сражаться приходилось без поддержки артиллерии и авиации, имея лимит снарядов и горючего, да к тому же в тесном взаимодействии со стрелковыми соединениями, командиры которых часто смутно представляли или вообще не имели понятия о формах и методах этого рода войск. В столь суровых условиях происходил жесткий «отбор и кристаллизация» командных кадров. Большинство из тех, кому удастся остаться в живых в ходе сражений и не сесть за решетку по сфабрикованным обвинениям, в дальнейшем составят костяк командного звена танковых и механизированных войск Красной армии. Накопленные знания и опыт позволят им занять достаточно высокие должности: командиры рот и батальонов станут комбригами, а командиры полков и отдельных танковых бригад – комкорами и командармами.

Очень важным оказался этот период и для Павла Алексеевича. По существу, он впервые длительный период, более полугода, самостоятельно командовал танковым тактическим соединением, вникал во все детали его боевой жизни и быта, управлял подразделениями в ходе боевых действий, ежедневно участвовал в их планировании, наблюдал и в определённой мере участвовал в выработке плана армейских операций, к которым его бригада привлекалась. Накопленный опыт ложился на его богатые по тем временам теоретические знания, становясь базой, на которой он рос как командир-танкист и будущий руководитель крупных войсковых соединений и объединений. Однако не следует переоценивать опыт командования бригадой, он, бесспорно, очень важен, но, подчеркну, это была лишь база для дальнейшего роста и совершенствования боевого мастерства, а мастерство, как известно, приходит лишь в процессе длительной каждодневной работы.

Возрождение танковых войск началось весной 1942 г., когда с Урала пошла новая техника. И Ставка ВГК принимает решение о начале формирования крупных соединений. В это время с разницей в несколько недель оба комбрига получают приказ о назначении командирами танковых корпусов: М.Е. Катуков – 1-м, П.А. Ротмистров – 7-м[782].

Своё новое соединение Павел Алексеевич создавал в родных краях, в районе г. Калинин, базовым для него стала его гвардейская бригада. Ряд офицеров из её состава заняли должности в управлении корпусом. Но пришли и новые люди, среди них был и командир включённой в состав корпуса 62-й тяжелой танковой бригады подполковник В.Н. Баскаков. С 23 сентября 1941 г. он командовал 130 тбр на Южном фронте, а 15 февраля 1942 г. назначен комбригом-62. С этого времени на два года военная судьба свела Владимира Николаевича с Павлом Алексеевичем. В первом же бою, который проведёт корпус на воронежской земле, пытаясь перехватить коммуникации врага, рвавшегося к Дону, отличится именно бригада Баскакова, и через некоторое время он станет начальником штаба 7 тк, а 21 марта 1943 г. – 5 гв. ТА. Продвижение В.Н. Баскакова по службе – от комбрига до начальника штаба армии, – получение им звания генерал-майора свидетельствовали о том, что он смог выстроить рабочие взаимоотношения с П.А. Ротмистровым. Анализируя совместную деятельность этих людей, можно с уверенностью сказать, что их содружество в то непростое время оказалось плодотворным. Но справедливости ради необходимо отметить, Владимиру Николаевичу работать было нелегко, а тем более сохранять самостоятельность взглядов. И не только потому, что Павел Алексеевич был старше и по званию, и по возрасту. У него не было, как у М.Е. Катукова или П.С. Рыбалко, склонности собирать вокруг себя опытных, перспективных командиров, учить их, «двигать» по службе и тем самым постепенно формировать и расширять свою «команду», повышать её качество. Кадровые вопросы его интересовали не в первую очередь. Он воевал с теми, кого присылали «сверху». Ни в одном архивном документе, ни в воспоминаниях людей, работавших с Павлом Алексеевичем, я ни разу не встречал упоминания о том, чтобы он ходатайствовал за строевого командира или офицера штаба с целью перевода из другого соединения в его корпус или армию. Возможно, это моя неудача, и вполне допускаю, что за долгую службу в вооруженных силах такие случаи вполне могли быть, и не один. Однако злые языки утверждали, что без откровенного «подхалимажа» карьеру в его корпусе, а затем и армии сделать было крайне сложно, особенно это резко стало проявляться после событий под Курском. И, как мы увидим ниже, это прекрасно знали не только подчиненные, но и в Москве, однако в столице до поры до времени её старались не замечать.

Справедливости ради следует сказать, что и у М.Е. Катукова как командира были не всегда понятные решения по кадровым вопросам, даже крупным. Широко известен его конфликт с генералом А.Л. Гетманом, который сначала, в том числе и на Курской дуге, возглавлял 6 тк 1 ТА, а затем его перевели на несамостоятельную должность заместителя командующего армией. Андрей Лаврентьевич успешно командовал танковым корпусом, после Курской битвы он стал гвардейским, а он лично не раз был отмечен высокими боевыми наградами. Есть мнение, что этот перевод и напряженные отношения между генералами – следствие недостойного поведения и трудный характер А.Л. Гетмана[783]. Однако сам командир корпуса утверждал, что одной из причин конфликта явилось то, что он «не носил подарки начальству (Катукову и Попелю[784]) и ругал тех, кто носит»[785]. Трудно сказать, где в этом споре находится истина. Мудро об этом сказал после войны бывший подчиненный А.Л. Гетмана, командир 112 тбр, впоследствии дважды Герой Советского Союза генерал армии И.И. Гусаковский: «Время их рассудит. Могу сказать лишь одно: Катуков был не прав, устранив от командования корпусом Гетмана в конце 1944 года. На результатах боёв это сказалось»[786].

Но вернёмся к событиям начала 1942 г. 7 тк по штату полагалось иметь 5600 человек, 168 танков, 32 орудия, 44 миномёта, 20 зенитных орудий и дивизион «катюш» (8 установок). Все эти силы и средства сводились в три танковые (по 53 танка) и одну мотострелковую бригаду, а также корпусные части. Слабым местом являлось наличие значительного числа лёгких боевых машин не только Т-70, но и Т-60. Напомню, Т-60 имел слабое бронирование и 20-мм пушку. В то же время командование вермахта уже к началу лета 1942 г. провело модернизацию своего основного танка Т-4, в том числе установив на нём длинноствольную 75-мм пушку. Это заметно повысило его эффективность, хотя в середине 1942 г., естественно, не все машины на фронте были переделаны на новый стандарт.

Дебютом для молодого комкора стал контрудар Брянского фронта летом 1942 г. на воронежском направлении. Во второй половине июня в связи с прорывом противника к Острогожску и возникновением угрозы захвата Воронежа 7 тк был спешно переброшен по железной дороге в г. Елец и передан в состав 5 ТА генерал-майора А.И. Лизюкова. Армия получила задачу нанести удар по северному флангу германской группы «Вейхс» в направлении Землянск – Хохол. Советское командование надеялось перерезать коммуникации немцев и сорвать их попытку форсировать Дон. Помимо этого, войскам Лизюкова предстояло, прорвавшись в глубь захваченной врагом территории Курской и Воронежской областей, помочь выйти из кольца в районе г. Старый Оскол, п. Чернянка, г. Короча дивизиям 40 и 21 А Юго-Западного фронта.

Во время выгрузки корпуса в Ельце произошло знакомство П.А. Ротмистрова с начальником Генштаба генерал-полковником А.М. Василевским, который лично приехал передать приказ о подчинении его соединения 5 ТА[787]. После этого их часто будет сводить война. В новогоднюю ночь 1943 г. Александр Михайлович приедет поздравить командование корпуса с успешным рейдом к Котельниковскому. А в июле 1943 г. ему доведётся сыграть важную роль в судьбе командарма Ротмистрова. По словам самого Павла Алексеевича, именно А.М. Василевский отведёт гнев И.В. Сталина за большие потери армии под Прохоровкой.

Из-за плохой организации контрудара 5 ТА и не всегда оправданной спешки намеченного успеха добиться не удалось. Корпуса вводились разновременно с интервалом в несколько дней, что не позволило создать решающего перевеса в силах на главном направлении. На отсутствие успеха влияла и чехарда в управлении Брянским фронтом. Не всегда была полная и правдивая информация с поля боя, поэтому из штабов в войска поступали порой приказы, выполнение которых могло и нередко приводило к обратным результатам и большим потерям. Участвовал в тех боях со своим корпусом и М.Е. Катуков. В одном из донесений он недвусмысленно прокомментировал один из таких приказов: «Посылать в лобовые удары танки на артиллерию противника неправильно, сколько бы нас ни ругали»[788]. Кстати, эти события детально изучил и описал в книге «Тайна гибели генерала Лизюкова» исследователь И.Ю. Сдвижко. По его мнению, невыполнение одного из подобных приказов, в частности, командующего фронтом генерала К.К. Рокоссовского от 23 июля 1942 г., возможно, уберегло М.Е. Катукова от гибели[789].

До конца августа 7 тк продолжал вести упорные бои на воронежской земле в районе Землянска. 25 августа, после прорыва немцев к Волге и создания полукольца вокруг Сталинграда, он перебрасывается на Сталинградский фронт. В этих боях П.А. Ротмистров, уже генерал-майор, не только испытал горечь поражения и бессилия, но и вновь ощутил холодок недоверия. В начале сентября 1942 г. корпус принял участие в контрударе 1 гв. А с целью уничтожить противника, прорвавшегося к Волге, и восстановить связь с 62 А, отрезанной в Сталинграде. Положение складывалось тяжёлое, поэтому было крайне важно оперативно оттянуть часть сил врага от города. Для решения этой задачи сюда прибыли заместитель Верховного главнокомандующего Г.К. Жуков, начальник Генштаба РККА А.М. Василевский и даже секретарь ЦК ВКП(б), член ГКО Г.М. Маленков, ведавший кадрами. Москва торопила, поэтому контрудар начался без должной подготовки, наступающие войска не имели необходимого прикрытия от ударов с воздуха, а в самой 1 гв. А не было ни одного зенитного полка. Атакующие шли волна за волной, неся огромные потери. В результате из 107 114 бойцов и командиров боевого состава к концу сентября 1942 г. армия потеряла убитыми, пропавшими без вести и ранеными 53 648 человек, или 50 %, не добившись намеченных целей[790]. А за спинами истекающих кровью войск бесперебойно работала сталинская карающая система, подыскивая «стрелочников» для оправдания неудач. Из донесения особого отдела Сталинградского фронта, которое НКВД СССР направил И.В. Сталину, В.М. Молотову и А.М. Василевскому: «В течение трёх последних дней 1-я гвардейская и 24-я армия безуспешно и с большими потерями пытаются прорвать линию обороны противника для соединения со Сталинградскими войсками. Проверкой установлено, что разрыв между южной и северной группировками наших войск составляет не 1–2 километра, как это ранее указывалось, а до 8 километров.

В последние 3 дня, несмотря на введение штабом фронта ряда приказов о наступлении, прорыве линии обороны противника и соединении обеих группировок, руководящие работники штаба не верят в реальность своих же приказов и считают, что войска при теперешнем их состоянии не смогут прорвать оборону противника. Так, заместитель начальника оперативного отдела штаба фронта подполковник КРАМАР заявил: «Я не верю в реальность приказа».

В дивизиях 1-й гвардейской армии насчитываются большие потери. Введённый в бой 5 сентября 7-й танковый корпус в количестве 180 танков понёс большие потери и на сегодня в нём насчитывается всего 15 танков. Материалы расследования, свидетельствующие о вине командира этого корпуса генерал-майора Ротмистрова, представлены на месте товарищу Маленкову»[791].

Приведённые в документе цифры хотя и впечатляют, но не передают всего трагизма положения, в котором оказался 7 тк. В ЦАМО РФ удалось обнаружить доклад П.А. Ротмистрова, подготовленный им в октябре 1942 г. по итогам этой операции. В нём откровенно описано и то, что корпуса совершенно не были подготовлены к вводу в бой, и какие тяжелейшие последствия это имело.

Во-первых, контрудар планировался на 2 сентября 1942 г., но из-за того, что группировку не удалось вовремя собрать, его перенесли на трое суток. Однако 7 тк на исходные позиции уже вышел, а после принятого решения он был вынужден вновь вернуться на выжидательные позиции, тем самым противнику ясно дали понять, где следует ожидать наступления советских войск.

Во-вторых, 5 сентября 1942 г., т. е. непосредственно перед атакой, в корпусе числилось в строю не 180 танков, как указано в докладной особого отдела Сталинградского фронта, а 191 (КВ – 33,Т-34 – 90 и Т-60 – 68)[792]. При этом очень большой некомплект личного состава имела 7 мсбр, в ней числилось лишь 30 % штата[793]. Но это только малая часть проблем, которые тогда встали перед П.А. Ротмистровым. Задача была сформулирована кратко: корпус вместе со 116 сд, нанося удар своим левым флангом, должен овладеть выс. 139.7 и железной дорогой южнее, после чего соединиться с частями, оборонявшими Сталинград[794]. А теперь посмотрим, как было организовано выполнение этого приказа. «Самостоятельные боевые задачи роте, взводу и машине поставлены не были, – писал комкор. – Рекогносцировка проведена только командным составом бригад. Взаимодействие с артиллерией вообще организовано не было. Взаимодействия с пехотой не было, т. к. 116 сд, неправильно ориентированная работниками штаба 1-й гвардейской армии, вышла не на своё направление, и только один стрелковый полк атаковал вместе с 3 гв. ттбр… Сведений о противнике не было почти никаких, даже не знали, где проходит передний край. Разведвзводами бригад были установлены лишь отдельные точки соприкосновения с противником»[795].

Для выполнения задачи корпус, без артподготовки, должен был пробить в обороне противника коридор глубиной около 9 км. Причём танки пошли в наступление, как говорили тогда, практически «голыми», т. е. с минимальной поддержкой пехоты, следовательно, закреплять их успех было некому. В результате бригады под губительным огнём заранее изготовившегося к отражению их атак противника смогли продвинуться лишь на 4 км, а немецкая артиллерия подбила и сожгла 156 боевых машин[796], т. е. 81,7 % от имевшихся в строю. В историю Сталинградской битвы это событие вошло как бой южнее балки Грачевая, хотя точнее было бы сказать – разгром у балки Грачевая. Через 10 месяцев под Прохоровкой ситуация повторится до деталей, только масштаб трагедии окажется значительно больше, а потери выше.

То, что не один лишь Ротмистров был повинен в таком положении дел, а подавляющая часть советского командования на всех уровнях безграмотно организовывала боевые действия, пытаясь танковыми соединениями решать проблемы других родов войск, отмечал и враг. Вот как оценивал действия советских войск в ходе августовских боёв 1942 г. на сталинградском направлении командир 3-го артполка 3-й мотодивизии полковник фон Ганштейн. «Удерживать оборону нам облегчали и неверные тактические действия противника, – пишет он в одном из штабных документов обобщающего характера. – Вместо того чтобы подождать 2–4 часа, пока он имел бы здесь такое количество танков, которое наши противотанковые средства просто не были бы в состоянии переварить, вместо того, чтобы подготовить атаку планомерно, с артподготовкой, он атаковал теми силами, которые у него были под рукой. Этим и объясняются неимоверные потери его в танках (2.08.1942 г. 3 мд подбила 257 танков).

Советская пехота, безусловно, плохая. Её вообще нельзя заставить двинуться вперед одну, и она нуждается в поддержке танков. В это время пехоту подбрасывали вперед на танках, затем сбрасывали, а танки возвращались обратно. Большое количество алкоголя, так же мало помогало, как и увещевания комиссаров, которые мы наблюдали, но из-за недостатка боеприпасов не могли их уничтожить. …Безусловно… боевая тактика русских танков приспособлена к его плохой пехоте. Русские не прорываются в глубь обороны, например, до огневых позиций артиллерии, а пытаются уничтожить всё живое и всякое оружие на переднем крае, чтобы проложить дорогу своей пехоте.

Фактом является и то, что русское командование стянуло сюда все танки от Москвы и до Сталинграда. Но их производство превосходит прирост экипажей для них. Нами были захвачены танкисты, прошедшие только 6–8 дневную подготовку. Танки также не всегда полностью оснащены»[797].

Строки из этого обзора перекликаются и с распоряжениями представителей Ставки ВГК на Сталинградском фронте. Например, о крайне безответственном отношении к своему делу старшего и высшего звена войск этого фронта свидетельствует распоряжение, отданное Г.К. Жуковым и Г.М. Маленковым по итогам боя частей 1-й гвардейской и 24-й армий 18 сентября 1942 г. у высоты 154.2[798], которая, кстати, была занята и удерживалась до определенного времени, в том числе и 7 тк.

Не скрою, горько читать документ 3 мд. Вдвойне обидно, что эти строки, наполненные внутренним превосходством врага над нашими войсками, к сожалению, справедливы. Поэтому нам, внукам поколения победителей, сегодня не следует уподобляться страусам и пытаться не замечать или замалчивать о тех трагических страницах. Историю надо воспринимать такой, какая она была в действительности, не ретушировать, но и не усиливать темные тона, чтобы на сегодняшнюю жизнь не смотреть в розовых очках.

В сентябре 1942 г., до вывода в резерв, 7 тк на Сталинградском фронте провел ещё два тяжелых боя. И хотя, по утверждению Павла Алексеевича, они были подготовлены значительно лучше, корпус в обоих случаях задачу дня выполнил, тем не менее потери тоже оказались значительными. Так в атаку южнее Самофаловки соединение перешло имея в строю всего 87 танков[799], а после выполнения задачи осталось 11 машин[800]. Похожая ситуация сложилась и южнее Ерзовки, там из 78 бронеединиц, участвовавших в бою, противник подбил и сжёг 64.

Даже перечисленных в выдержке из доклада комкора проблем, которые, очевидно, исходили не только из его штаба, вполне хватает, чтобы понять: донесение особого отдела Сталинградского фронта и подготовленные на П.А. Ротмистрова документы о его якобы вине в обескровливании соединения – элементарный донос. Комиссия Маленкова признала, что действительно в первом бою корпус поставленную задачу не выполнил и при этом понёс очень большие потери. Но сотрудники НКВД и представители Генштаба слали наверх похожие документы с нелицеприятными примерами и из других танковых корпусов, задействованных на этом направлении[801]. Оргвыводы, как было принято после таких расследований, сделали быстро в отношении почти всех комкоров, а Павел Алексеевич в должности остался. Причём некоторые генералы не просто были отстранены от командования, но их перевели с существенным понижением, на бригаду. Судя по имеющимся документам, повлияли на судьбу будущего первого маршала бронетанковых войск следующие обстоятельства. Во-первых, Ставка и Генеральный штаб учли то положение, в котором оказалось командование наступавших войск, и взяли часть ответственности на себя. Во-вторых, сыграл важную роль субъективный фактор. В ходе боёв командование ряда соединений показало свою профессиональную несостоятельность, а отдельные генералы просто пьянствовали, а не решали стоящие перед ними задачи. Так, согласно докладу офицера Генштаба майора Еремина от 10 сентября 1942 г., руководящее звено 4 тк полностью разложилось[802]. Его комиссар, второе по значимости лицо после командира, возил с собой в машине водку ящиками и, как отмечается в документах, систематически напивался до такого состояния, что адъютант и шофёр выносили его из служебной автомашины на руках. Кроме того, он начал сочинять всякого рода героические небылицы о действиях командира корпуса и откровенно врать заместителю Верховного главнокомандующего Г.К. Жукову. Начальник штаба тоже часто «набирался в лёжку» и дни напролёт отсыпался на КП какой-нибудь бригады. «Поддавался пагубному влиянию» и сам комкор, генерал-лейтенант В.А. Мишулин. А в это время боевая работа в корпусе была практически пущена на самотёк. Даже личный приказ командующего 1 гв. А генерал-майора К.С. Москаленко об эвакуации подбитой техники перед передним краем наших войск не был до конца выполнен[803].

Подобное в той или иной степени наблюдалось и в других соединениях, но не в 7 тк. П.А. Ротмистров не допускал такие безобразия, он демонстрировал личную дисциплинированность, собранность и жёстко требовал того же от подчиненных. Поэтому, несмотря на тяжёлое положение, в которое попали его бригады, развала допущено не было: после боёв части и подразделения приводились в порядок, подбитые танки собирались, круглосуточно шёл их ремонт. Обо всем этом было известно проверяющим и, надо полагать, повлияло на решение оставить комкора в должности, несмотря на то что соединение за короткий срок потеряло боеспособность.

6 октября 1942 г. 7 тк выводится из состава Сталинградского фронта в резерв Ставки и по железной дороге направляется в Саратов на доукомплектование техникой и личным составом.

Сильной стороной характера Павла Алексеевича, как и Михаила Ефимовича, было стремление приобретенные в боях новые знания обобщить, выявить основные проблемы, которые мешали действовать более результативно и научить подчинённых справляться с ними. Анализируя опыт применения танковых корпусов на Брянском и Сталинградском фронтах, П.А. Ротмистров писал: «Впервые корпус вступил в бой севернее Сталинграда, по существу, с ходу, даже не зная, где передний край обороны неприятеля, не говоря уже о расположении его противотанковых средств. Это привело к излишним потерям. Однако и в последующих боях, даже имея данные о противнике, основные потери мы несли не во время прорыва переднего края вражеской обороны, а при бое в ее глубине, когда нарушалось взаимодействие танков с артиллерией и пехотой и отсутствовала авиационная поддержка. Беда здесь состояла, прежде всего, в том, что наши артиллеристы из-за неудовлетворительно налаженной разведки или недостатка тяжелых пушек в период короткой огневой подготовки атаки полностью не подавляли противотанковые средства гитлеровцев. Не оказывали в этом им помощи и авиаторы. Прорвав вражескую оборону, танки сразу же наталкивались на мощный огонь артиллерии и танков противника из глубины его обороны, при этом оставались в одиночестве, поскольку гитлеровцы отсекали нашу пехоту пулеметным и минометным огнем, прижимали её к земле непрерывной бомбежкой.

Но надо признать, что в отсутствии надёжной артиллерийской поддержки была доля вины и танкистов. Готовясь к бою, они лишь информировали артиллеристов о своих задачах, а не согласовывали взаимодействие по рубежам, пристрелянным артиллерией, не устанавливали сигналов вызова артиллерийского огня, не поддерживали постоянной связи с командными и наблюдательными пунктами артиллеристов.

Большое внимание на проводимых занятиях нами было уделено вопросам управления войсками в бою, поддержанию постоянной связи между частями и подразделениями. В боях под Сталинградом радиосвязь командиров 87-й и 62-й танковых бригад с командирами батальонов часто нарушалась. Вследствие этого командный состав не имел возможности должным образом влиять на ход боя»[804].

В приведенной цитате точно подмечена главная проблема не только танковых войск, но и всей Красной армии – отсутствие стремления командиров всех уровней к налаживанию взаимодействия с соседями и неумение их организовать слаженную боевую работу родов войск в ходе боя. Хотя эта задача встала перед руководством РККА сразу же в первые дни войны, добиться её решения не удалось вплоть до самой Победы. Она стала ахиллесовой пятой наших вооружённых сил. Сталкивался с ней на разных этапах своей деятельности и Павел Алексеевич, но ощутимых результатов добивался редко. Следует честно признать, что на протяжении всей Великой Отечественной он, как и другие генералы РККА, воевал с большими, а нередко и с очень большими потерями. Хотя, ещё раз подчеркну, далеко не всё и не всегда зависело лично от него.

По-настоящему звёздный час пробил для П.А. Ротмистрова во время контрнаступления под Сталинградом. После окружения 6-й полевой армии фельдмаршала Ф. Паулюса и части сил 4 ТА генерала Г. Гота Сталинградский и Юго-Западный фронты перешли в решительное наступление с целью не допустить деблокирования попавшей в кольцо группировки. К этому времени 7 тк уже прибыл с формирования и был подчинён командованию Сталинградского фронта. В середине месяца он принял участие в боях по ликвидации плацдарма в районе х. Рычковский и освобождении станицы Верхне-Чирской.

С 12 по 30 декабря 1942 г. войсками Сталинградского фронта была проведена успешная наступательная операция по уничтожению котельниковской группировки врага. Важную роль в развитии наступления в оперативную глубину на этом направлении сыграли танковые и механизированные корпуса. Тяжёлые и кровопролитные бои за овладение хорошо укрепленной железнодорожной станцией и поселком Котельниково длились двое суток. И соединение Ротмистрова сыграло в них основную роль. На заключительном этапе, 28 декабря, часть его сил (87-я танковая и 7-я мотострелковая бригады) с ходу сумела захватить аэродром, находившийся в 1 км от станции. Их удар был столь стремительным и сильным, что немцы не смогли не только оказать серьёзное сопротивление, но даже опомниться. Уже на занятый аэродром продолжали садиться самолёты, возвращавшиеся с заданий[805]. 29 декабря 1942 г. был издан приказ: за мужество и героизм, проявленные личным составом корпуса в этих боях, он переформируется в 3-й гвардейский танковый и ему присваивается почетное наименование «Котельниковский».

Свой корпус генерал-майор М.Е. Катуков формировал в районе Липецка. В мае 1942 г. советское командование планировало уничтожить орловскую группировку противника. Поэтому Брянский фронт, который должен был играть в этой операции важную роль, был усилен несколькими танковыми соединениями, в том числе и 1 тк. Начальником штаба соединения в марте 1942 г. был назначен перспективный командир, уже проявивший себя в качестве комбрига в боях под Москвой, полковник А.Г. Кравченко. Алексею Григорьевичу доведётся недолго служить в этой должности, в июле 1942 г. он вступит в командование 2 тк. Однако уже через год на Курской дуге их пути вновь пересекутся. Они вместе будут громить неприятеля – командир 5 гв. Сталинградского корпуса генерал-майор А.Г. Кравченко под началом командарма первой танковой генерал-лейтенанта М.Е. Катукова.

Трагические события под Харьковом обрушили планы Москвы. Во второй половине мая 1942 г. немцы окружили и разгромили Юго-Западный фронт, погибли и попали в плен, только по советским данным, около 230 тысяч солдат и командиров[806]. В обороне образовалась брешь, и Ставка была вынуждена спешно закрывать её. Поэтому Брянский фронт получил приказ: перейти к упорной обороне. А вермахт, завершив уничтожение окруженных на Украине советских войск, в конце июня приступил к реализации плана «Блау», целью которого являлись прорыв к Волге, блокирование этой важной судоходной артерии и захват Кавказских нефтяных промыслов. Наступление началось 28 июня, первый удар был нанесен встык 13 и 40 А Брянского фронта. Обстановка ухудшалась с каждым часом. Уже к концу этого дня М.Е. Катуков получил приказ выдвинуть корпус в район г. Ливны для нанесения удара во взаимодействии с 16 тк по противнику, находившемуся в междуречье Кшени и Тима. Бои шли ожесточённые и кровопролитные. Враг имел преимущество в авиации, стало чувствоваться и качественное превосходство модернизированных танков Т-3 и Т-4. Вместе с тем командование фронта не сумело правильно использовать имеющиеся силы. Подвижные соединения действовали разрозненно, в бой вводились поспешно и разновременно, что позволило неприятелю уничтожать их по очереди и продолжать наступление. Стремясь улучшить управление войсками и тем самым изменить ситуацию в свою пользу, Военный совет фронта 3 июля объединяет 1 и 16 тк в одну группу под командованием М.Е. Катукова. Это решение было далеко не спонтанным, уже тогда среди других командиров корпусов Михаил Ефимович выделялся не только мастерством, но и вдумчивым подходом к делу. Перед группой была поставлена задача: взять неприятеля в кольцо и уничтожить. «Но окружить противника нам не удалось, – вспоминал командарм. – Да это и естественно. Для подобной операции у нас не хватало ни сил, ни необходимых артиллерийских и авиационных средств поддержки. Теперь, когда просматриваешь документы, ясно, что Ставка была недовольна тем, как командование Брянского фронта использовало танковые корпуса. По поручению И.В. Сталина начальник Генерального штаба генерал-полковник А.М. Василевский передал командующему фронтом: «Некоторые из танковых корпусов перестали быть танковыми, и перешли на методы боевых действий пехоты. Пример: Катуков (1-й тк) вместо быстрого уничтожения пехоты противника в течение суток занимался окружением двух полков, и вы, по-видимому, это поощряете…»

Этот документ объясняет многое из ситуации тех дней. Разумеется, 1-й тк окружал два полка пехоты не по собственной инициативе, а по приказу сверху. Но дело не только в этом. Из этого документа следует более важный вывод: танковые корпуса вводились в бой разрозненно, каждому из них ставились узкие, ограниченные задачи. А ведь можно было сосредоточить их в мощный кулак и, усилив средствами воздушной и наземной поддержки, нанести гитлеровцам действительно решающий удар во фланг. Но, как всякий опыт, боевой тоже не дается сразу. Все эти мысли уже приходят к нам, участникам тех событий, как следствие опыта, накопленного в последующих боях»[807].

Это было сложное время становления крупных танковых соединений Красной армии, прерванное войной и вновь возобновленное в 1942 г. и, по сути, учеба их командования. Но на объективные причины накладывались и субъективные – слабая исполнительская дисциплина, а порой и просто расхлябанность на всех уровнях. Не было исключением в этом отношении и соединение Катукова. Из донесения старшего инструктора политотдела Брянского фронта старшего батальонного комиссара Никишина о положении дел в 1 тк: «Штабы бригад (49 тбр и 1 мсбр) и батальонов не продумывают организацию управления боем, не организуют настоящей связи. Например, в течение 22 июля 1 мсбр не было связи с батальонами, донесения поступали не своевременно и, как правило, не отражали действительного состояния частей, их потери и трофеи. Локтевой связи с соседями было недостаточно. Разведка во время боя отсутствует, не уточняет наличие сил противника, а отсюда тормозится выполнение поставленной задачи… Информация штабов в батальоны не организована, штабы батальонов не информируют вышестоящие штабы, не выполняют приказы командования бригад. Информация свыше даётся неверная… По вопросу неправдивой информации мною лично проведена беседа с командирами 49 тбр и 1 мсбр, даны указания начштаба корпуса генерал-майору Кравченко»[808].

Дефицит опытных, с высоким боевым мастерством и, что не маловажно, дисциплинированных командных кадров чувствовался на всех уровнях. И хотя шёл уже второй год войны, командиры-танкисты, по существу, только учились организовывать бой и управлять столь многочисленными формированиями, как корпус и армия, в условиях «войны мотов». Не был исключением и М.Е. Катуков. Анализируя доступные сегодня архивные документы, трудно не согласиться с В. Прудниковым, который пишет, что «Катуков, при всей его природной сметке, получив приказ, часто «брал под козырек», из-за чего многие бои, им проведенные, оставляли желать лучшего. Особенно это было заметно на начальном этапе войны, и даже в то время когда он командовал корпусом»[809]. Неудачи преследовали не только комкоров, но и командующих танковыми армиями смешанного состава. Как свидетельствует бывший член Военного совета БТ и МВ РККА генерал Н.И. Бирюков, 3 сентября 1942 г. в телефонном разговоре с ним И.В. Сталин, подводя итоги летним боям на юге, посетовал: «Ничего с танковыми армиями не получилось. Для армий нет подготовленных командиров»[810].

И это было действительно так, кадры ещё росли. Летом 1942 г. на воронежском направлении в качестве комкоров сражались ряд старших офицеров и генералов, которые будут участвовать в боях на Курской дуге, в том числе и в качестве командармов. Это не только М.Е. Катуков и П.А. Ротмистров, но и А.Г. Кравченко, и А.Ф. Попов. И хотя для советской стороны те бои оказались неудачными, уже в середине августа враг овладел частью Воронежа и прорвался к Сталинграду, все они из тех событий вынесли для себя главное – опыт управления крупными соединениями в экстремальных условиях. Очень важным явилось и то, что начал формироваться, проходить обкатку в боях средний командный состав корпусов, который будет направлен потом в другие соединения.

Хотя 1 тк принимал активное участие в отражении ударов немецкой 6-й полевой армии, рвавшейся к Волге, Михаилу Ефимовичу не довелось, как П.А. Ротмистрову, участвовать в Сталинградской битве. До середины августа его соединение вместе с частями 38 А Брянского фронта вело боевые действия с целью прорыва обороны противника и выхода к Дону западнее Воронежа. А затем корпус был выведен в резерв Ставки под Москву. Через некоторое время, в сентябре, комкора вызвали в Кремль на приём к Верховному главнокомандующему. После продолжительного разговора о бронетанковой технике и фронтовых проблемах И.В. Сталин сказал:

«– Вот что, товарищ Катуков, Вы назначаетесь командиром механизированного корпуса[811]. Он будет куда посильнее танкового. А воевать поедете вот сюда…И Верховный показал мне на карте, лежавшей на столе, один из районов Калининской области. Такое решение Сталина было для меня большой неожиданностью. Я поблагодарил Верховного за доверие, но сказал:

– Как же мне быть с первым танковым корпусом? Хотелось бы вывести его в ряды гвардейских, и уж тогда… Сталин только махнул трубкой:

– Вы, товарищ Катуков, не раз ещё будете гвардейцем, и не в этом сейчас дело.

Я взмолился:

– Товарищ Сталин, не так просто подготовить, научить войска. Большое для боя дело, когда тебя люди хорошо знают, и ты их знаешь. В составе первого танкового корпуса находится первая гвардейская танковая бригада, с бойцами которой меня связывают узы самой крепкой боевой дружбы. Разве легко с ней расстаться! – И я попросил Верховного: – Включите войска первого танкового корпуса в новый, механизированный. Мы зло будем драться, не щадя жизни.

Сталин ухмыльнулся, расправил сгибом указательного пальца усы.

– Ну, что ж, напишите номера бригад первого танкового корпуса, которые хотите взять.

Я записал на листке 1-ю гвардейскую, 49-ю танковую и 1-ю мотострелковую бригады и передал записку Сталину.

…Он взял телефонную трубку и вызвал к аппарату начальника Генерального штаба. Продиктовав номера, Сталин приказал:

– Эти бригады первого танкового корпуса перебросьте туда, где Катуков будет формировать механизированный корпус, а в первый танковый корпус пошлите другие соединения.

Положив на рычаги телефонную трубку, Сталин обернулся ко мне и, прищурившись, спросил:

– Ну, что, товарищ Катуков, теперь довольны?

Поблагодарил я Верховного и обратился ещё с одной просьбой: нельзя ли перевести в формируемый мехкорпус П.Г. Дынера, моего постоянного помощника по технической части, и М.Т. Никитина, бессменного начальника оперативного отдела.

– Хорошо, забирайте их с собой, – ответил Сталин и на прощание пожелал успеха новому механизированному корпусу в грядущих боях»[812].

Война дело коллективное, неспроста говорят: «Один в поле не воин» – это в полной мере касается не только бойца в окопе, но и генерала на КП. Поэтому каждый командир на своём уровне старался сплотить вокруг себя группу единомышленников, с которыми воевал и доверял как себе. Михаил Ефимович понимал, какое важное значение имеет «команда» для обеспечения успешных действий соединения, поэтому так настойчиво просил у Верховного сохранить костяк коллектива танкистов, с которым он прошёл испытания первого года войны.

Кроме того, те, кто лично знал генерала и работал с ним, отмечали важное качество его как руководителя. Он всегда с большим вниманием относился к способным, подающим надежды офицерам, помогал им в продвижении по служебной лестнице, устраивал на учёбу в военные академии, старался решить их житейские проблемы. Делал он всё это с одним расчётом: чем больше в армии, которой он отдал жизнь, появятся умных и подготовленных офицеров, тем крепче она будет.

Мехкорпус Катукова, получивший номер три, был переброшен на Калининский фронт и включен в состав 22 А. В ту пору её штаб возглавлял генерал-майор М.А. Шалин, будущий начальник штаба 1 ТА. Бригады корпуса вели бои в районе г. Белый – Великие Луки – Нелидов. Действовать пришлось в сложной лесисто-болотистой местности, в зимнем бездорожье. В этих условиях росли, набирались опыта его бойцы и командиры, которым предстояло менее чем через год сыграть очень важную роль в Курской битве.

Затем в течение почти месяца, с 25 ноября по 20 декабря 1942 г., соединение Катукова участвовало в Ржевско-Сычёвской наступательной операции, которую совместно проводили Калининский и Западный фронты, и, как известно, оказалась неудачной для советской стороны. Тем не менее даже в этих боях, по мнению командования, комкор Катуков показал себя с самой лучшей стороны. Поэтому уже в первый месяц нового 1943 г. в его жизни и карьере произойдут большие перемены.

Рывок 7 тк к п. Котельниковскому вывел П.А. Ротмистрова в ряды известных в РККА генералов-танкистов. 29 декабря 1942 г. Павел Алексеевич получил очередное воинское звание генерал-лейтенанта, а чуть позже, 9 января 1943 г., свой первый полководческий орден Суворова 2-й степени[813] за номером три. И даже последовавшая затем неудача под Батайском в январе 1943 г., когда механизированная группа Сталинградского фронта, которую он возглавил, не смогла взять этот город и выйти к Ростову, чтобы перерезать путь вражеской группировке, отходившей с Северного Кавказа, не отразилась на отношении к нему командования. В феврале он получит новую, высокую должность – командующего ещё только формируемого объединения, 5-й гвардейской танковой армии.

27 января 1943 г. Государственный Комитет Обороны принял постановление № 2799 о формировании танковых армий однородного состава. Этот документ завершал длившийся почти год процесс создания объединений, обладавших тремя основными качествами: мощным вооружением, мобильностью и возможностью эффективно бороться с противотанковой обороной врага. К этому времени стало ясно, что лишь они могут решать всё возраставшие задачи фронтовых операций. Первые танковые армии стали формировать еще в мае 1942 г. Этому способствовал начавшийся стабильный рост производства танков. Они были смешанного состава: имели в своем штате три танковых корпуса, отдельную танковую бригаду, две стрелковые дивизии и специальные части, иногда усиливались стрелковыми (лыжными) бригадами. Однако уже первое боевое применение показало несовершенство такой структуры. Поэтому их использовали так же, как и общевойсковые армии. В наступлении, даже если удавалось прорвать оборону, малоподвижные стрелковые дивизии сковывали маневр их мобильных соединений и не позволяли быстро развить достигнутый успех. Но, несмотря на этот неудачный опыт, потребность в крупных танковых объединениях только росла. Наглядно это продемонстрировало контрнаступление под Сталинградом, в котором командованием Красной армии впервые были применены танковые и механизированные корпуса для развития успеха. Их удачное использование дало блестящий результат даже в тяжёлых условиях зимы.

К поиску новых форм организации танковых войск Ставку подтолкнул и процесс совершенствования вермахтом обороны, который стал набирать силу с конца 1942 г. В 1941–1942 гг. противник строил свои рубежи в основном путем возведения отдельных опорных пунктов и узлов сопротивления на наиболее важных направлениях, без сплошной линии окопов и серьезных инженерных сооружений. Это позволяло нашей пехоте, усиленной танками НПП, относительно легко прорывать его позиции. После Сталинграда немецкое командование перешло к обороне на всём советско-германском фронте и до конца войны занималось её совершенствованием. Войска переходят к сплошной эшелонированной обороне со сплошными траншеями, большим количеством минных полей и инженерных сооружений. Для её взламывания и требовался новый инструмент.

Обсуждение новой структуры танковых армий проходило не только в Генеральном штабе и Главном автобронетанковом управлении. В этом было крайне заинтересовано командование фронтов. Мнения высказывались разные, но в главном были едины все: танковые армии – это эшелон развития успеха фронта, поэтому они должны иметь оперативную самостоятельность, однородный состав, т. е. освободиться от немоторизованных стрелковых соединений, а их частям артиллерии и тыла придать большую подвижность. Это позволило бы использовать широкий маневр при глубоком прорыве в тыл противника и улучшило управляемость всего объединения.

В конце января 1943 г. в штабе Южного фронта тоже прошло совещание по этой проблеме, на котором присутствовал и П.А. Ротмистров. «На обсуждение этого вопроса, – вспоминал он, – я был приглашен к командующему войсками Южного фронта генерал-полковнику Р.Я. Малиновскому и члену Военного совета генерал-лейтенанту Н.С. Хрущёву. Я высказал мнение танкистов о необходимости проведения дальнейшего организационного массирования танков, для чего нужно создать танковые армии однородного типа и пересмотреть способы их применения на поле боя. Высказанные мною взгляды были одобрены. В заключение нашей беседы Н.С. Хрущёв сказал, что он позвонит И.В. Сталину и попросит его выслушать мои предложения о создании танковых армий нового типа. Вскоре я приехал в Москву с докладом по вопросу пополнения 3-го гв. танкового корпуса, которым я в то время командовал, новой материальной частью и людьми. В Москве я был принят И.В. Сталиным. Он внимательно выслушал меня и одобрительно отнесся ко всем предложениям. Через несколько дней состоялось решение о создании 5-й гв. танковой армии»[814].

И.В. Сталин принял Павла Алексеевича не сразу после совещания, как может показаться из приведенной цитаты, а лишь 17 февраля 1943 г., но разговор состоялся действительно основательный, он продолжался 1 час 45 минут[815]. Это была вторая встреча с Верховным главнокомандующим. Впервые они встретились в ноябре 1942 г., тогда комкор был вызван в Кремль для личной беседы по вопросу применения танковых соединений в прошедших боях. И.В. Сталин интересовался этим человеком. Он запомнил фамилию командира одной из первых гвардейских танковых бригад, которая получила это звание за успехи под Москвой. Он отмечал его стремление делиться накопленным опытом (статья П.А. Ротмистрова была опубликована в «Правде» 24 июня 1942 г.). Знал Верховный и положительную характеристику, которую давало ему ГАБТУ: «Хорошо подготовленный командир, твёрдо управляет соединением, партии Ленина – Сталина предан, авторитетом среди подчиненных пользуется». Вероятно, И.В. Сталину понравился этот невысокий, в очках танкист, да и выбора особого у него не было – проблема подготовленных кадров армейского звена стояла в тот момент очень остро. Поэтому не случайно, когда в начале 1943 г. встал вопрос о кандидатуре командующего гвардейской танковой армией нового типа, выбор пал на него.

Днем рождения 5 гв. ТА стало 22 февраля 1943 г. В этот день была подписана директива НКО № 1124821 о формировании двух танковых армий трёхкорпусного состава[816]. Местом её дислокации была определена Воронежская область. В неё включили 3 гв. Котельниковский танковый, 29 танковый и 5 гв. Зимовниковский механизированный корпуса, а также армейский комплект частей обеспечения. Период сколачивания – до 25 марта 1943 г. Через месяц фронт стабилизировался, и сроки готовности к боям продлили, начавшаяся оперативная пауза существенно повлияла на уровень её бригад и корпусов. За всю войну они не получат столько времени на сколачивание и учебу, как в период формирования. К началу Курской битвы по уровню укомплектованности и выучки она заметно выделялась из всех подобных ей объединений, в том числе и 1 ТА.

Чуть раньше П.А. Ротмистрова, в январе 1943 г., Михаил Ефимович тоже побывал в Кремле. Из рук И.В. Сталина он получил два очень важных документа. В одном говорилось, что начинается формирование 1-й танковой армии и он назначается её командующим, а во втором – о присвоении ему звания генерал-лейтенанта. Это был радостный и в то же время тревожный момент, т. к. уровень требований к нему и его ответственности как командарма были существенно выше, чем командира корпуса, даже механизированного. В книге своих воспоминаний М.Е. Катуков ошибочно указал даты этой встречи, начало января 1943 г., и одного из документов, которые ему показал И.В. Сталин, – постановление ГКО от 4 января 1943 г. о создании армии[817]. В действительности же этот разговор состоялся 29 января 1943 г., в тот самый день[818], когда и было подписано постановление ГКО № 2791 о формировании 1 ТА. Она должна была создаваться в тылу Северо-Западного фронта на базе 29 А, но по смешанному штату. В неё вошли «родной» Михаилу Ефимовичу 3-й мехкорпус, которым теперь командовал генерал-лейтенант С.М. Кривошеин, и 6-й танковый генерал-майора А.Л. Гетмана, а также 112-я танковая бригада[819], четыре отдельных танковых полка, две стрелковые дивизии и четыре лыжных бригады[820]. Сроки формирования Москва установила жесткие, полная готовность к 8 февраля 1943 г. Спешка была связана с тем, что её планировалось использовать в наступательной операции «Полярная звезда», первоначальной целью которой был разгром всей ГА «Север».

Сработанность командарма со своим первым помощником – начальником штаба – всегда залог слаженной и результативной работы всего управления, особенно в период формирования или подготовки к крупным операциям. Причём не секрет, что отношения начинают складываться с первых минут знакомства и крепнут в ходе общего дела. То, что танковая армия создавалась на базе общевойсковой, создало немало трудностей. Михаил Ефимович отмечал, что хотя назначенный начальником штаба генерал-майор Н.С. Дронов оказался человеком старательным, исполнительным, но далёким от танковых войск. Поэтому работа у него сразу не заладилась. «И чем дальше, тем больше Дронов чувствовал себя не в своей тарелке»[821], – вспоминал командарм. И тогда при поддержке Г.К. Жукова был решён вопрос об обмене начальников штабов: прежний убыл в 22 А, а на его место переведен генерал-майор М.А. Шалин, с которым у М.Е. Катукова уже сложились хорошие, рабочие отношения. Михаил Алексеевич не только быстро поставил дело на требуемый уровень, но и стал человеком, на которого в трудную минуту командарм мог положиться как на себя. М.Е. Катуков ценил деловые качества своего начштаба, его профессионализм, спокойствие, внутреннюю собранность, умение держать нити управления войсками под постоянным контролем. Генералам довелось не только вместе пройти до конца войны и встретить Победу в покорённом Берлине, но и сохранить добрые отношения до конца жизни. «Мне повезло с начальником штаба Михаилом Алексеевичем Шалиным, – писал в своих мемуарах, в контексте событий под Курском, М.Е. Катуков. – До войны он работал военным атташе в Токио. Это был необычайно работоспособный, точный и аккуртный до педантизма штабист. Бывало, в какое время ни заглянешь в штаб, он всегда за столом. Поглаживает бритую голову и что-то колдует над картой или бумагами. Я мог всегда положиться на него: Шалин всё предусмотрит, ничего не упустит»[822].

Несмотря на значительные трудности, М.Е. Катуков «собрал» армию в намеченные сроки, но операцию в том виде, в котором она первоначально планировалась, Москва была вынуждена отменить. Поэтому участвовать в наступлении не пришлось, а 23 февраля поступила директива о спешной переброске её войск под Курск. Ситуация на Украине резко обострилась в связи с начавшимся контрударом ГА «Юг», поэтому 21 марта Ставка передала её в личный резерв Г.К. Жукова[823], направленного на Воронежский фронт, войска которого с тяжелыми боями отходили из района Харькова. Все части и соединения, кроме стрелковых, прибыли в Курск по железной дороге, разгрузились и сосредоточились в районе г. Обоянь в намеченные сроки. Однако к 27 марта наступление группировки Манштейна было окончательно остановлено без привлечения её сил. А через месяц, 28 апреля, 1 ТА была передана новому командующему Воронежским фронтом генералу армии Н.Ф. Ватутину[824] и приступила к подготовке летней компании по его плану. К этому времени Москва приняла предварительное решение о переходе к преднамеренной обороне в районе Курской дуги и разработке одновременно двух операций фронтов, удерживавших её: оборонительную и наступательную, получившую впоследствии кодовое наименование «Полководец Румянцев». До второй половины мая войска Катукова готовились только к наступлению на Украину, а затем Ставка приняла решение включить танковые соединения и объединения непосредственно в план обороны Центрального и Воронежского фронтов. С 22 мая штаб Шалина начал разрабатывать контрудары и налаживать взаимодействие с общевойсковыми армиями, удерживавшими обоянское и прохоровское направления, где войскам армии предположительно предстояло вести боевые действия.

В момент передачи Воронежскому фронту первая танковая была укомплектована, если можно так выразиться, по переходному варианту. Изначально её сформировали по штату армии смешанного состава, затем стрелковые дивизии и лыжные батальоны забрали, но и до штата армии однородного состава её никто доводить не планировал. У фронта средств на это не хватало, а у Ставки «руки тоже не доходили», она спешила собрать в кулак стратегические резервы. Тем не менее М.Е. Катуков как никто осознавал, что перед армией буду стоять такие же задачи, как и перед полнокровным танковым объединением, но вот решать их в полном объёме ей будет не по силам. Имевшиеся в её составе четыре отдельных танковых полка были рассчитаны для совместных действий с лыжниками и стрелковыми дивизиями, которые у армии забрали. Перед её командованием встали вопросы: как эти части использовать в боях? Как налаживать взаимодействие с крупными подвижными соединениями – корпусами? М.Е. Катуков взял инициативу на себя, а Г.К. Жуков вновь оказал существенную помощь. Хотя к самому командарму маршал относился с прохладцей. Его раздражала самостоятельность Михаила Ефимовича и способность даже ему, «единственному заместителю Верховного», возражать. А в конце войны их отношения совсем испортятся. Тем не менее там, где руководил операциями Г.К. Жуков, на направлении главного удара часто находилась первая танковая (впоследствии 1 гв. ТА). И немудрено, профессионализм и слаженность в работе всегда ценились на войне.

Итак, Военный совет армии предложил Н.Ф. Ватутину на базе отдельных бригад и полков сформировать ещё один танковый корпус, т. е. по образцу штата гвардейской армии. Соединение, получившее номер 31, начали формировать в конце мая 1943 г., но дело шло трудно, фронт оказался не в силах полностью его укомплектовать. Командарм вспоминал: «Помог Г.К. Жуков, находившийся в это время в штабе Воронежского фронта. Позвонили ему и изложили свои соображения. Он внимательно выслушал нас и сказал:

– Предложение стоящее. Я – за. Но учтите, всё сам решить не могу. Обратитесь, Катуков, к Сталину. Если спросит моё мнение, скажите, что я целиком и полностью поддерживаю ваш проект.

В тот же день я позвонил Верховному. Сталин спросил, какие ещё силы мы думаем выделить на формирование нового корпуса. Я доложил, что мы решили взять по одной мотострелковой роте и передать вместо обычного мотострелкового батальона каждой бригаде для нового корпуса. Из армейских резервов сумеем выделить немного средств связи, а вот мотострелковую бригаду, мотострелковые батальоны, артиллерию, миномёты, транспорт и средство связи просим дать Ставку. Сталин внимательно выслушал меня и одобрил наше предложение. На другой день мы получили директиву о формировании 31-го тк. В той же директиве были указаны номера бригад (237-я и 242-я), создаваемых на базе танковых полков. Прошло несколько дней, и мы получили печати и штампы для штабов и частей нового танкового корпуса»[825].

Командарм, вероятно, за давностью лет запамятовал: директив по 31 тк было три. Первая в мае, о его формировании, вторая – 4 июня, о включении в уже формирующийся корпус 1 гв., 49 и 112 тбр (из 3 мк и 6 тк), и, наконец, третья, окончательная, о создании 31 тк на базе 100 тбр, 7, 62, 63 и 64 тп. Именно в последнем документе, который датирован 17 июня 1943 г., и были указаны номера бригад 237-я и 242-я[826]. Появление перед Курской битвой в армии третьего соединения сыграло важную положительную роль при обороне обоянского и частично прохоровского направлений. Корпус, который возглавил генерал-майор Д.Х. Черниенко, был задействован уже на третий день сражения, 7 июля 1943 г. Однако, опережая события, замечу, что до начала летних боев проблему обеспечения корпуса до штата решить не удалось, что заметно повлияло на его не совсем удачные действия. По сути, соединению пришлось драться в полсилы с превосходящим противником.

В преддверии событий под Курском ещё раз наглядно проявилась удивительная схожесть судеб военачальников. Одновременно вступив в марте 1919 г. в только что создававшуюся Красную армию, через неполные 24 года пройдя в её рядах непростой, порой даже тернистый путь, и Катуков, и Ротмистров опять в одно и то же время (с разницей чуть больше месяца) становятся в ней первыми командующими танковыми объединениями нового типа.

Свои армии командующие формировали в разных условиях. Павел Алексеевич, и это надо честно признать, оказался по меркам войны в привилегированном положении. 5 гв. ТА комплектовалась изначально как гвардейская (трехкорпусного состава) и резервная Ставки ВГК на территории Степного военного округа. Обеспечение округа и её было поручено персонально члену Политбюро ЦК ВКП(б) А.И. Микояну. Надо отдать должное энергии Анастаса Ивановича, он приложил большие усилия, чтобы войска получили всё необходимое. Хотя ответственность за своевременное создание полнокровного и полностью укомплектованного объединения все-таки лежала лично на 42-м летнем командарме и его «команде». Случались моменты, когда и А.И. Микоян был не в силах решить возникшие проблемы, и тогда Павел Алексеевич обращался лично к И.В. Сталину. Так произошло, когда под Харьков убыл 3 гв. Ктк[827], а взамен нового соединения армия не получила. Кроме того, довольно долго не выделялась техника в необходимом объёме, не приходили самоходные полки и т. д. Общими усилиями все эти проблемы в основном решили, и, судя по архивным документам, к началу летних боёв 5 гв. ТА по уровню укомплектованности оказалась одной из лучших в РККА. Кстати, о большом вкладе П.А. Ротмистрова в это дело особо подчеркнул в своих мемуарах и А.И. Микоян[828].

У М.Е. Катукова возможности были скромнее. Его армия переводилась на штат однородного состава первой во фронтовых условиях, поэтому многого из того минимума, что было положено, не хватало, и возможности напрямую обратиться к политическому руководству страны у Михаила Ефимовича, как у П.А. Ротмистрову, не было. Хотя справедливости ради надо отметить, что когда такая возможность (иногда) появлялась, то он её не упускал. Тем не менее значительная часть вооружения и личного состава, обещанная Москвой (после поддержки Г.К. Жукова), к началу Курской битвы так и не подошла. Поэтому командарм был вынужден рассчитывать только на уже имеющиеся силы и средства, старательно растил командирские кадры, учил обходиться малым и полагаться на взаимовыручку.

Оборона Курской дуги для обоих командармов стала первой боевой операцией в этой должности, настоящим экзаменом. И они его выдержали, а вот с какой оценкой, об этом спорят уже более семидесяти лет историки многих стран. Тем не менее даже сегодня редко можно услышать объективную оценку вклада, который внесли оба военачальника и их личный состав в срыв операции «Цитадель». Причина очевидна, этот спор ведётся преимущественно на основе лишь того материала, который был разрешён для публикации в советский период. Изучением же всего комплекса документов и сравнительным анализом боевой работы обеих армий в июле 1943 г. по-настоящему никто не занимался даже после 1993 г., когда стали понемногу открываться архивы.

Принятое советским командованием при подготовке к Курской битве решение об использовании в качестве второго бронетанкового эшелона танковой армии однородного состава и отдельных танковых корпусов, для удержания оборонительной полосы в глубину на широком фронте, явилось одним из наиболее дальновидных и эффективных шагов. «Именно в сражении на Курской дуге советские танковые армии, – отмечал потом М.Е. Катуков, – показали, что они способны решать крупные оперативно-стратегические задачи как в обороне, так и в наступлении»[829]. В оборонительных боях на Центральном фронте участвовала только одна армия (2 ТА), а на Воронежском сразу две (1 ТА и 5 гв. ТА). Причем наиболее результативно здесь действовала 1 ТА, в том числе благодаря настойчивости и мастерству её командующего.

Хотя на протяжении всего послевоенного периода не раз делались попытки пересмотреть её вклад в победу на Огненной дуге, в том числе и П.А. Ротмистровым[830], задвинуть в историческое небытие её командарма, тем не менее именно она, а не 5 гв. ТА, в тесном взаимодействии с другими войсками фронта сыграла решающую роль в срыве вражеского наступления на юге Курского выступа. Анализ рассекреченных документов свидетельствует, что основную тяжесть перемалывания ударного клина группировки Манштейна на главном направлении (4 ТА генерал-полковника Г. Гота) вынесли войска 1 ТА и 6 гв. А. До 9 июля 1943 г., в наиболее трудный период боёв, когда Воронежский фронт боролся с противником в основном лишь собственными силами, именно штабы фронта во главе с Н.Ф. Ватутиным и 1-й танковая армия М.Е. Катукова стали главными центрами принятия и исполнения ключевых решений. В тяжелейших условиях они удержали ситуацию под контролем и при этом сумели решить важную задачу: обескровили соединения 4 ТА и заставили командование ГА «Юг» кардинально менять свои планы. Военный совет фронта справедливо и по достоинству оценил вклад первой танковой в успешное завершение оборонительной операции. В одном из донесений в Ставку он отмечал: «Весь личный состав армии стойко и героически сражался, героизм в этих боях был массовым явлением.…Успех в этих боях явился результатом хорошей выучки бойцов, командиров и политработников, результатом массового героизма, проявленного личным составом всех частей и соединений армии»[831].

Без сомнения, в ходе оборонительной фазы Курской битвы на долю командующего 1 ТА и её личного состава выпало неизмеримо больше, чем на 5 гв. ТА, введенную в сражение лишь на 8-й день операции. Ни по масштабам боев, ни по количеству войск, которые были подчинены П.А. Ротмистрову, его действия под Прохоровкой не идут ни в какое сравнение с тем, чем занимался М.Е. Катуков и до подхода резервных гвардейских армий, и после. Уже в первый день вступления армии в бой, во второй половине 6 июля, командующий 1 ТА, по сути, принял на себя руководство основными силами, удерживавшими и обоянское, и прохоровское направления. Против его войск до 9 июля включительно действовали одновременно главные силы обоих танковых корпусов 4 ТА. Причём 48 тк, имевший наибольшее число бронетехники, в том числе две сотни «пантер», изначально был нацелен на уничтожение армии Катукова и до конца операции находился только в её полосе. Следует также отметить, что воины первой танковой и шестой гвардейской громили свежие вражеские соединения, ещё не понесшие тех значительных потерь, которые они имели к 12 июля 1943 г. И делали это успешно. За первые семь суток наступления 4 ТА лишилась 10 514 человек, или более 75 % от всех потерь, понесённых за период «Цитадели» с 5 по 16 июля 1943 г. Хотя эта цифра не совсем точна, т. к. и после 12 июля 1 ТА продолжала истреблять гитлеровцев, нанося урон соединениям Гота. Армия Ротмистрова, вступив в сражение 12 июля, тоже вела бои с двумя вражескими танковыми корпусами, но приведенная цифра наглядно показывает, кто и когда «сломал хребет» войскам Гота. С 6 по 15 июля 1943 г. М.Е. Катукову были подчинены 5 танковых и мехкорпусов, 5 стрелковых дивизий, 3 отдельных танковых бригады, 3 отдельных танковых полка, 1 истребительно-противотанковая бригада и 10 истребительно-противотанковых полков. Вся эти огромные силы действовали на фронте протяжённостью около 55 км.

П.А. Ротмистров ввёл в сражение под Прохоровкой полнокровное, значительно лучше оснащенное, чем 1 ТА, объединение против корпуса СС и 3 тк, которые к этому времени уже прошли с боями по двум армейским оборонительным рубежам и потеряли подбитыми и сгоревшими около 60 % и около 70 % танков и самоходок соответственно[832]. Хотя они ещё были способны создать на узком фронте сильный оборонительный рубеж, а также прорвать наспех укреплённую полосу, как это произошло 14–15 июля южнее Прохоровки. С 12 по 16 июля 1943 г. командарм имел в подчинении 5 танковых и мехкорпусов, 1 стрелковую дивизию, 1 оиптабр и 3 иптап. Его войска вели бои на фронте примерно 30 км. В этой связи трудно не согласиться с Г.К. Жуковым, который в своих воспоминаниях так писал о мифотворчестве Павла Алексеевича: «В своих мемуарах бывший командующий 5 гв. танковой армией П.А. Ротмистров пишет, будто бы решающую роль в разгроме бронетанковых войск армий «Юг» сыграла 5-я гв. танковая армия. . Обескровливали и изматывали врага войска 6-й и 7-й гвардейских и 1-й танковой армий, поддержанные артиллерией резерва Главного Командования и воздушной армией в период ожесточенных сражений 4—12 июля. 5-я гв. танковая армия имела дело уже с крайне ослабленной группировкой войск, потерявшей веру в возможность успешной борьбы с советскими войсками»[833].

И, наконец, самое важное. М.Е. Катукову, несмотря на численное и качественное превосходство танковых соединений противника, удавалось воевать с меньшими потерями, чем П.А. Ротмистрову. Обратимся к недавно рассекреченным архивным документам. Так, согласно донесению штаба 1 ТА, все её «родные» и приданные части и соединения с 5 по 20 июля 1943 г. потеряли убитыми, ранеными и пропавшими без вести 8886 военнослужащих. (Подробнее смотри таблицу № 8.) За данный период эти силы участвовали непосредственно в боях под командованием М.Е. Катукова с 6 по 15 июля. Следовательно, среднесуточная убыль армии составила 888,6 человека. А теперь обратимся к донесениям 5 гв. ТА о потерях только её собственных войск, без средств усиления, с 12 по 16 июля и с 12 по 18 июля, которые удалось обнаружить в фондах ЦАМО РФ (смотри таблицы № 9 и 10). В первом случае убыль составила 7607, во втором – 9945. Несложный подсчет дает среднесуточные потери 1521 и 1421 соответственно. И это, ещё раз подчеркну, без учёта средств усиления: стрелковой дивизии, артиллерийских и истребительно-противотанковых полков, которыми П.А. Ротмистров тоже управлял в этот период. Выше в 5 гв. ТА были и среднесуточные безвозвратные потери. Во всех войсках 1 ТА за десять суток погибло и пропало без вести 4713 бойцов и командиров, т. е. 471,3 в сутки, а в 5 гв. ТА – 4841 за 7 суток, следовательно, среднесуточная убыль составила 691,6. Опираясь на приведенные цифры, трудно говорить о каком-либо выдающемся полководческом мастерстве, проявленном командармом Ротмистровым под Прохоровкой.

Бои на Огненной дуге хотя впоследствии и принесли Павлу Алексеевичу широкую известность, но тогда, сразу после их завершения, чуть не стоили карьеры. Дебют его армии 12 июля 1943 г. полностью был провален. Два её ударных соединения – 18 и 29 тк, понеся даже по тем временам колоссальные потери, не смогли не только выполнить поставленную задачу, но с огромным трудом выбили противника лишь с единственной высоты 252.2, а на левом фланге отошли на 3,5 км. Всего же из 642 танков и САУ 5 гв. ТА, введённых в этот день в бой по всему фронту в районе Прохоровки, враг вывел из строя 53 %[834]. Огромные потери, понесенные гвардейцами за 10 часов боя у небольшой станции, вызвали гнев Верховного главнокомандующего. На Воронежский фронт была направлена комиссия ГКО во главе с секретарём ЦК ВКП(б) Г.М. Маленковым для расследования случившегося. После войны в беседе с профессором Ф.Д. Свердловым Павел Алексеевич расскажет: «– И.В. Сталин, когда узнал о наших потерях, пришел в ярость: ведь танковая армия по плану Ставки предназначалась для участия в контрнаступлении и была нацелена на Харьков. А тут – опять надо ее значительно пополнять. Верховный решил было снять меня с должности и чуть ли не отдать под суд. Это рассказал мне А.М. Василевский. Он же детально доложил И.В. Сталину обстановку и выводы о срыве всей летней немецкой наступательной операции. И.В. Сталин несколько успокоился и больше к этому вопросу не возвращался.

– Между прочим, – хитро улыбаясь, заметил Ротмистров, – командующий фронтом генерал армии Н.Ф. Ватутин представил меня к ордену Суворова 1-й степени. Но ордена на сей раз я не получил»[835].

Стоит только удивляться, с каким мастерством Павел Алексеевич и его сторонники смогли после войны катастрофические последствия боя 12 июля 1943 г. превратить в грандиозную победу советского оружия. До конца своих дней он не уставал утверждать, что в этот день его гвардейцы не только подбили невероятное число вражеской бронетехники, но и якобы решили стратегическую задачу за весь фронт. Ещё раз обратимся к его беседе с Ф.Д. Свердловым: «Тогда 5-я гв. танковая армия, которой я командовал с приданными двумя корпусами, разгромила крупную танковую группировку фашистов, нацеленную на Курск. Гитлеровцы потеряли около 350 танков и штурмовых орудий, в том числе около 100 тяжёлых «тигров» и «пантер», созданных специально для этой операции. После этого сражения они вынуждены были отказаться от дальнейшего наступления и перешли к обороне. Весь их стратегический план на лето 1943 г. был сорван. [836].

Это, вероятно, за столь «грандиозный успех», если бы не порядочность А.М. Василевского, который, судя по всему, взял часть вины на себя, И.В. Сталин чуть не отдал победителя под суд. Подобными историческими байками более полувека потчевали и, к сожалению, продолжают потчевать всю страну некоторые историки.

Отдельно хочу остановиться на словах Павла Алексеевича о якобы представлении его Н.Ф. Ватутиным к ордену Суворова за успехи в первый период Курской битвы. Во-первых, относительно других советских полководческих орденов, например, Кутузова, который имел «оборонительный» характер, орденом Суворова награждали, как правило, за успехи в «наступательных» боях. Контрудар к таковым не относился, фронт находился в обороне. Во-вторых, по итогам отражения удара противника в рамках плана «Цитадель» и на Центральном, и на Воронежском, и на Степном фронтах ни один командарм не был ничем отмечен. За Курскую оборонительную операцию награждение командного состава проводилось лишь до уровня командиров дивизий включительно, а также членов военных советов разного уровня. «Большой» Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении за весь период Курской битвы был подписан М.Е. Калининым лишь 27 августа 1943 г. Именно в этом документе оба командарма значатся как удостоенные орденов Кутузова 1-й степени. Поэтому специально представлять П.А. Ротмистрова к ордену Суворова за тяжелейшую, кровопролитнейшую операцию, в ходе которой Москва специально направила комиссию ГКО расследовать причины больших потерь именно в его войсках, да к тому же в условиях, когда никто из соседей, участвовавших в общей операции, этого не делал, командующий Воронежским фронтом вряд ли решился. Награждать же самому таким орденом у Николая Федоровича права не было. Поэтому утверждение командарма вызывает большие сомнения.

В этой связи, на мой взгляд, следует отметить одну интересную деталь, которая говорит о неоднозначности ряда поступков самого командарма. Несмотря на хвалебные отзывы и комментарии о боевой работе своих войск под Прохоровкой, без которых не обходилась ни одна его публикация, Павел Алексеевич прекрасно понимал, что для специалистов и соратников по оружию провал дебюта 5 гв. ТА 12 июля 1943 г. был очевиден. Например, Г.К. Жуков об этом ещё при жизни открыто говорил. В то же время он не мог не осознавать, что запущенную ещё в 1943 г. «утку о грандиозном успехе» в одночасье не свернешь, да и невыгодно это ему лично, привычка быть выдающимся тоже давала о себе знать. Тем не менее он не раз делал осторожные попытки объяснить очевидный факт, что не он один виновен в тех колоссальных потерях и провале. Ведь изначально не он же планировал контрудар и ставил армии неподъемные задачи. Примерно с конца 1950-х – начала 1960-х гг. в узком кругу Павел Алексеевич начал постепенно приоткрывать занавес над «кухней» контрудара и высказывать своё мнение о виновниках неудачи армии. Это не был честный анализ прошлого, как мне говорили те, кто слышал эти монологи, он лишь «хотел немного очистить свое имя от мифа, но при этом не утратить статус победителя и защитника Прохоровки». Описывая ситуацию, сложившуюся в тот момент на Воронежском фронте, он утверждал, что 12 июля 1943 г. его по большому счёту «подставили» Ватутин и Хрущев. Именно они не дали реализовать его замысел, о деталях которого он умалчивал. Об А.М. Василевском, хотя он и был одним из авторов плана контрудара, а значит, и неуспеха его армии, П.А. Ротмистров всегда отзывался с большим уважением, т. к. именно Александр Михайлович, по его мнению, спас его от неправедного суда. Разговор с профессором Ф.Д. Свердловым, цитата из которого приведена выше, судя по всему, и был таким «откровением».

Незадолго до кончины Павел Алексеевич решил закрепить эту точку зрения в своих мемуарах[837]. Делал он это крайне осторожно, с прицелом на разные группы читателей. Для широкой аудитории в главе, посвященной Прохоровке, командарм, подробно описывая процесс подготовки 5 гв. ТА и участия в нём А.М. Василевского, а также то «ошеломляющее» впечатление, которое якобы произвело на Г.К. Жукова поле боя, когда он его осматривал 13 июля, тем самым подводил читателя к мысли: «Под Прохоровкой командованием армии всё было сделано верно, и оба маршала это подтвердили. Общий же план контрудара разрабатывало руководство фронтом, поэтому и ответственность за провал должно нести оно».

Для профессионалов был использован иной прием. Повествуя о событиях, происходивших уже через месяц после Прохоровки, во время операции «Полководец Румянцев», Павел Алексеевич привёл свой разговор с генерал-полковником И.С. Коневым, командовавшим в ту пору Степным фронтом, об изменении задачи армии. И.С. Конев тогда якобы сказал: «Решили поставить тебе задачу посложнее. Пусть завод (Харьковский тракторный. – В.З.) штурмует пехота. А ты со своими танкистами выходи на правый фланг армии Манагарова (53 А. – В.З.), откуда нанесешь удар на Коротич, Люботин с целью отрезать пути отхода противника из Харькова к Полтаве и не позволить немцам подтянуть резервы из района Богодухова. – Лицо Конева расплылось в озорной улыбке. – А ты думаешь, мы слабее Ватутина? Танки против танков: он тебя двинул против немецких танковых частей под Прохоровкой, а я здесь»[838]. Для обычного читателя этот эпизод свидетельствует лишь о решительности Ивана Степановича сражаться с врагом не хуже своего соседа, командующего Воронежским фронтом. Профессиональный военный же, прошедший войну, увидит в этих нескольких строчках значительно больше. Потому что он не может не знать о существовании приказа И.В. Сталина № 325 от 16 октября 1942 г. об использовании танков в действующей армии, который до 1944 г. был фактически уставом бронетанковых войск Красной армии. Грубое нарушение требований этого документа, в котором категорически запрещалось бросать танки против немецких танков, стало одной из главных причин огромных потерь в технике 5 гв. ТА 12 июля 1943 г. Цитируя И.С. Конева, автор говорил читателю: «Видите, как в среде высшего командного звена нашей армии игнорировались приказы и наставления по ведению боевых действий. Даже командующие фронтами плевали на приказ И.В. Сталина, в котором был аккумулирован добытый в тяжелых боях опыт использования бронетехники. И при этом считал это даже геройством. Что же я, рядовой командарм, мог в тех условиях изменить, если мне приказывали наносить лобовые удары по немецким танкам, которые превосходили наши по качеству?»

Безусловно, в этом есть доля правды. Замысел контрудара – идея командования Воронежского фронта. И главная вина за просчеты в ходе его проведения должна ложиться именно на него, а также на Генеральный штаб и лично И.В. Сталина, которые его одобрили. Поэтому если и можно упрекнуть П.А. Ротмистрова, то лишь в том, что он, как профессионал, понимая, что юго-западнее Прохоровки из-за сложной местности было невозможно создать бронированный клин, чтобы расколоть корпус СС, не опротестовал это решение. При использовании столь значительного количества бронетанковой техники местность играла первостепенное значение. Не до конца продуманными решениями руководство фронта создало условия, при которых танковые корпуса, не имея качественного превосходства в танках, были не в состоянии использовать своё численное преимущество. А эсэсовцы, возведя перед их фронтом рубеж, насыщенный средствами ПТО, полностью контролировали подходы к тактически важным точкам обороны – выс. 252.2 и свх. «Октябрьский». П.А. Ротмистров знал местность, т. к. до 12 июля не раз был у станции, проводил рекогносцировку, поэтому должен был предвидеть неблагоприятное развитие ситуации, донести мысль о грозящей опасности командованию фронта и, безусловно, предложить свой более выгодный вариант для ввода армии в сражение и решения стоящих задач.

Н.Ф. Ватутин не служил в танковых войсках, поэтому всех условий, при которых максимально раскрывается их боевой потенциал, не знал. Хотя ему не раз приходилось успешно использовать танковые соединения в боевых действиях, будучи и начальником штаба, и командующим фронтом. Тем не менее в каждом отдельном случае ему был необходим авторитетный консультант и помощник, в чьих знаниях он бы не сомневался и к чьим советам прислушивался. Особенно это было важно летом 1943 г., когда всё ещё шло реформирование танковых войск. К сожалению, в это время руководство всех фронтов все ещё слабо понимало, что танковые соединения и объединения хотя и являлись мощным средством борьбы, но при определенных условиях были довольно уязвимы. Наглядным свидетельством этому может служить письмо командующего БТ и МВ РККА генерал-полковник Я.Н. Федоренко, направленное И.В. Сталину в разгар боёв на Огненной дуге: «По донесениям командующих БТ и МВ фронтов и командиров, посланных мною в танковые и механизированные корпуса и танковые армии, за время боев с 5 по 20 июля 1943 г. танковые войска на фронтах понесли большие потери в танках. Только Западный, Брянский, Центральный и Воронежский с 5 по 15 июля потеряли 3057 танков (38 % от наличия на фронтах), из них 1912 танков – безвозвратные потери.

Западный фронт с начала операции (с 12 июля. – В.З.) до 15.7.1943 г. потерял 217 танков, из имевшихся на фронте 1895 – 12 %, безвозвратные потери – 55 танков – 3 %.

Брянский фронт с начала операции (с 12 июля. – В.З.) и до 15.7.1943 г. потерял 360 танков, из имевшихся на фронте 1597 – 23 %, безвозвратные потери – 13 %.

Центральный фронт с начала операции (с 5 июля. – В.З.) и до 15.7.1943 г. потерял 563 танка, из имевшихся на фронте 1666 – 34 %, безвозвратные потери – 22 %.

Воронежский фронт с начала операции (с 5 июля. – В.З.) и до 15.7.1943 г. потерял 1917 танков, из имевшихся на фронте 3123 – 61 %, безвозвратные потери – 41 %.

Особенно большие потери в танках несут танковые корпуса при использовании их для самостоятельного прорыва обороны противника:

9 танковый корпус Центрального фронта – командир корпуса генерал-лейтенант т. Богданов – 15.7 был введён в бой на участке 13 армии для прорыва обороны противника совместно с 18 гвардейским стрелковым корпусом; встретив упорное сопротивление не разрушенной обороны противника, корпус потерял 88 танков, не добившись успеха.

23 танковый корпус Юго-Западного фронта, брошенный для прорыва обороны противника, потерял 85 танков, не добившись успеха.

1 гвардейский механизированный корпус Юго-Западного фронта, брошенный в атаку на оборону противника, потерял 111 танков, успеха не добился.

Это неправильное, противоречащее требованиям Вашего приказа № 325 использование танковых и механизированных корпусов ведет их к бесцельному истреблению… Действия танковых и механизированных корпусов не обеспечиваются поддержкой артиллерии и авиации. На организацию действий корпусов и отработку взаимодействия с общевойсковыми соединениями, артиллерией и авиацией не отводится достаточного времени.

Прошу Ваших распоряжений командующим фронтами о недопустимости бросать танковые и механизированные корпуса для прорыва обороны противника, обеспечении действий корпусов (особенно при действиях в оперативной глубине обороны противника) артиллерией, авиацией и другими средствами. Обязать командующих фронтами отводить достаточное время на организацию действий корпусов и их взаимодействие с другими родами войск»[839].

Судя по всему, управление БТ и МВ Воронежского фронта толковым советчиком Н.Ф. Ватутину не было. Не умаляя заслуги командующего БТ и МВ генерал-лейтенанта А.Д. Штевнева, тем не менее трудно поверить в то, что генерал армии мог бы прислушаться к его мнению. Во-первых, Андрей Дмитриевич хотя и был танкистом, но никогда не командовал крупным танковым объединением. Во-вторых, в должности только осваивался, т. к. к исполнению своих обязанностей приступил лишь в канун Курской битвы.

Конечно, при принятии решения, проводить контрудар или нет, специфика какого-либо рода войск для высшего командования особой роли не играла, но при подготовке плана его реализации – влияние этого фактора было велико. Вне всякого сомнения, напряжённость и нервозность, царившая в это время в штабе Воронежского фронта из-за постоянного давления Москвы, разносов и обвинений в неспособности остановить противника, не добавляли Н.Ф. Ватутину внутреннего равновесия и мало способствовали его продуктивной работе. В силу этих причин были случаи, когда командующий фронтом не соглашался со специалистами и не учитывал их точку зрения. Тем не менее нельзя сказать, что Николай Фёдорович всегда отвергал дельные советы. Например, он согласился с предложением штаба 5 гв. ТА о переносе района исходных позиций армии из излучины р. Псёл, которое ему поступило 10 июля 1943 г. Оно ведь было им по достоинству оценено и принято.

П.А. Ротмистров к середине 1943 г. уже имел авторитет опытного и знающего профессионала-танкиста. Думаю, что если бы он чётко и твердо высказал свою принципиальную, обоснованную позицию по наиболее оптимальному использованию танковой армии, она вполне могла быть учтена руководством фронта. Но те, кто близко знал Павла Алексеевича, утверждают: он не относился к тому типу командиров (например, генералы А.В. Горбатов и М.Е. Катуков), которые прямо высказывали своё мнение, зная, что оно отличается от точки зрения старшего начальника… Судя по воспоминаниям даже самого П.А. Ротмистрова, он безоговорочно поддержал план Н.Ф. Ватутина нанести таранный удар войсками армии по 2 тк СС в сложной для действий танков местности юго-западнее Прохоровки[840]. А когда командующий фронтом спросил его, как бороться с качественным превосходством немецких боевых машин над нашими, командарм красочно обрисовал, как его гвардейцы сойдутся с врагом в «рукопашную схватку на танках»[841]. Кто-то может сказать, что разговор в штабе фронта 10 июля, приведённый в книге командарма «Стальная гвардия», – дань официальной точке зрения на события под Прохоровкой, которая сложилась после войны. Вполне допускаю это, в то же время нельзя игнорировать и следующие факты. Во-первых, ещё не обнаружено ни одного свидетельства того, что Павел Алексеевич был не согласен с планом ввода в бой её соединений, разработанным штабом фронта, и без обиняков высказал об этом его руководству или предложил иной вариант. Во-вторых, нет даже намёка об этом и в его мемуарах. Хотя, например, М.Е. Катуков, книга которого вышла почти на десять лет раньше, чем П.А. Ротмистрова, в то же самое «застойное время», подробно описал конфликтную ситуацию, связанную с отменой контрудара 6 июля 1943 г.[842]

Возможно, высказанные мною соображения спорны, но они невольно возникают при знакомстве с подлинными документами той поры. Как сказал кто-то из великих: у победы много родителей, лишь поражение – всегда сирота. Вероятно, единственным исключением из этого правила стали события 12 июля 1943 г. под Прохоровкой. Как бы то ни было, но сражение у станции было выиграно советскими войсками, хотя и очень большой кровью. И победа эта была достигнута лишь благодаря стойкости и мужеству солдат и офицеров всех родов войск. Она предопределила успех в Курской оборонительной операции Воронежского фронта в целом.

Наступательная фаза Курской битвы – операция «Полководец Румянцев», целью которой был разгром Белгородско-Харьковской группировки противника, для обоих командармов тоже проходила не менее сложно и напряженно. Особенно для Павла Алексеевича, он вновь чуть не был отстранён от должности командарма, теперь уже лично Н.Ф. Ватутиным. Наступление началось 3 августа 1943 г. К этому моменту армии и Ротмистрова, и Катукова по-прежнему находились в составе Воронежского фронта и вводились в прорыв на его участке, и на первом этапе должны были действовать «плечом к плечу». А затем предполагалось 5 гв. ТА вновь передать в Степной фронт. С первых дней операция развивалась не очень гладко, уже 5 августа Н.Ф. Ватутин резко одёрнул П.А. Ротмистрова. Из доклада офицера Генерального штаба при штабе Воронежского фронта: «5 гв. ТА к исходу 5 августа сосредоточилась в районе: Байцуры, Гомзино, Нов. Орловка, Поддубный. В этот период боев в действии войск 5 гв. ТА отмечалась пассивность – топтание на месте. Медленный темп продвижения 5 гв. ТА создал угрозу левому флангу 1 ТА, которая в это время быстро продвигалась на юг, оголяя свой левый фланг. Командующий фронтом своевременно реагировал на этот факт и вынужден был отдать жесткий приказ № 0011/оп, с предупреждением командующему 5 гв. ТА, в котором требовалось энергичное продвижение 5 гв. ТА вперед, а за невыполнение задачи фронта 5 гв. ТА указывалось, что командующий 5 гв. ТА будет отстранен от занимаемой должности и будет отдан под суд. Этот приказ сыграл положительную роль, так как в следующие дни боев 5 гв. ТА действовала значительно энергичнее»[843].

А чуть позже в районе Богодухова под удар сильной танковой группировки Манштейна попал левый фланг армии Катукова. В ходе напряженнейших боёв часть её сил оказались в окружении и понесли большие потери, в том числе значительные в командном составе. Среди погибших был и командир 31 тк генерал-майор Д.Х. Черниенко, командир 112 тбр 6 тк полковник М.Т. Леонов и ряд других командиров. Но всё-таки враг был остановлен, а затем и отброшен. За 21 день наступления советские войска освободили города Белгород, Харьков и часть территории Восточной Украины. По итогам боёв под Курском оба военачальника были удостоены высокой полководческой награды – ордена Кутузова 1-й степени.

Судя по имеющимся сегодня в распоряжении историков архивным источникам, в один из дней этих августовских боёв Павел Алексеевич попал в тяжелый переплёт и даже, вероятно, получил легкое ранение. Хотя об этом эпизоде биографии ни в документах, ни в его мемуарах упоминания встречать не приходилось. Тем не менее в наградном листе его личного водителя ст. сержанта И.Г. Казаринова, который представлялся к ордену Красной Звезды (и был награждён им[844]), отмечается: «В боях за Белгород и Харьков проявил отвагу и героизм. Ведя машину с командующим в боевых порядках частей, попал под пулеметно-артиллерийский огонь противника. Благодаря мастерству вождения и маневру сумел вывести командующего и доставить к месту назначения. После чего вторично попал под огонь артиллерии, в результате которого машина получила повреждение. Тов. Казаринов, рискуя жизнью, под ураганным огнём устранил повреждение и вывез раненого командующего с поля боя»[845]. Что касается М.Е. Катукова, то о его возможных ранениях или контузии в годы войны пока документальных данных обнаружить не удалось.

В ходе операции «Полководец Румянцев» танковые армии однородного состава впервые были применены по своему прямому назначению, т. е. в качестве эшелона развития успеха командующего фронтом. «Новый инструмент» показал высокую эффективность, а советская сторона приобрела большой и поучительный опыт его использования в крупном наступлении. «Никакие другие соединения сухопутных войск в то время не обладали способностью так быстро изменять направления своего наступления и внезапно наносить по противнику мощные удары»[846], – справедливо отмечал Павел Алексеевич. Поэтому обе армии, хотя и были обескровлены, тем не менее сыграли важную роль как в парировании контрудара ГА «Юг», так и в победоносном завершении всей операции.

После Курской битвы 1 и 5 гв. ТА выводятся в резерв Ставки для пополнения, войска Катукова – на Сумщину, а Ротмистрова – в район северо-западнее Харькова. Через месяц 5 гв. ТА была возвращена в состав Степного фронта, который в октябре 1943 г. был переименован во 2-й Украинский. За форсирование Днепра и разгром вражеской группировки в районе Пятихатки П.А. Ротмистрову было присвоено звание генерал-полковника. В первые месяцы нового, 1944 г. армия Ротмистрова вновь добилась больших успехов на юге Украины. 8 января её войска очистили от оккупантов крупный город Кировоград, а в феврале приняли участие в масштабной Корсунь-Шевченковской наступательной операции. Для Павла Алексеевича это было одно из наиболее тяжёлых и в то же время успешных сражений. В нём он проявил и талант, и мастерство, и настоящую выдержку военачальника.

По замыслу Ставки 5 гв. ТА должна была сначала передовыми корпусами содействовать 53 А в завершении прорыва обороны германских войск, а затем, выйдя в район Звенигородки, соединиться с соседями – 6-й танковой армией 1-го Украинского фронта. Наступление проходило в сложных зимних условиях, противник сумел выйти на коммуникации армии и отрезать её от основных сил фронта. Командарма это не смутило, он отдал приказ корпусам первого эшелона продолжать выполнение главной задачи – прорыв на соединение с 6 ТА генерал-полковника А.Г. Кравченко. Одновременно он, развернув второй эшелон армии, отбросил неприятеля и тем самым расчистил путь стрелковым соединениям. В результате успешных действий войск 1-го и 2-го Украинских фронтов, по советским данным, попали в окружение свыше 70 000 человек[847]. Но это было лишь начало. В течение 20 последующих суток армия, находясь на внешнем фронте окружения, отражала яростные атаки врага, стремившегося деблокировать свои силы в кольце. Но 17 февраля 1944 г. всё завершилось, вражеская группировка была полностью ликвидирована, а 21-го за успешное руководство армией в сложных условиях и проявленное при этом воинское мастерство П.А. Ротмистрову, первому в Красной армии, присваивается звание маршала бронетанковых войск[848]. И, кроме того, он награждается орденом Суворова 1-й степени.

В марте 5 гв. ТА продолжала успешно вести боевые действия в авангарде 2-го Украинского фронта. Пройдя до 300 км, её корпуса вышли к реке Прут и государственной границе СССР, после этого она была выведена в резерв Ставки. В ходе этих боёв танкистам приходилось действовать в полсилы, армия понесла очень высокие потери, её корпуса оказались обескровленными, хотя, согласно директиве Ставки ВГК № 30095 от 18 апреля 1943 г., гвардейские соединения не должны были доводиться до истощения сил[849]. Однако в условиях фронта указания даже очень высоких штабов выполнялись не всегда. О том, что собой представляло к этому времени его объединение, командарм так докладывал в письме И.В. Сталину: «В настоящее время 5 гв. ТА имеет танковые корпуса в составе только одной танковой бригады в каждом; при этом танковые бригады укомплектованы не более 50 % своей штатной численности. По две танковых бригады от каждого корпуса и мотобригады обоих корпусов выведены в резерв армии из-за отсутствия материальной части и личного состава и уже более месяца в боях не участвуют.

…5 гв. мехкорпус выведен в резерв армии полностью ещё с января месяца с.г. из-за отсутствия материальной части и личного состава. В армии и корпусах в настоящее время почти нет действующей артиллерии и миномётов. Из-за отсутствия автотяги часть артиллерии и минометов еще в январе месяце с.г. передали в другие части 2-го Украинского фронта, и, кроме того, в артиллерии и миномётах армия имеет довольно значительные боевые потери.

Мотопехоты в армии, как в танковых корпусах, так и в мехкорпусе, нет уже более 2-х месяцев.

Мне стыдно сознаться, но я обязан Вам доложить, что мои прославленные части, получившие от Вас в Ваших приказах за 8 боевых месяцев – с июля 1943 г. по апрель 1944 г. – 10 благодарностей, стали последнее время хуже действовать, чем они действовали раньше. Нет артиллерии, нет миномётов, нет мотопехоты и очень мало танков. Это приводит к тому, что нарушается штатная организация частей, а это никогда не может сулить надежного успеха.

Тов. Сталин, не поймите меня, что я устал и прошусь на отдых, я готов и буду воевать хоть на одном танке; покуда враг не будет разбит и не закончится война, я ничего другого не хочу, как только остаться на войне – и это не фраза.

Но я хочу просить Вас, чтобы Вы отдали распоряжение о сформировании моей армии такой, какой она была сформирована в г. Острогожске[850] в 1943 г.»[851].

Однако время изменилось, поменялось отношение Верховного и к его армии, и к нему лично. Поэтому просьба об усилении корпусом не была удовлетворена. Через три месяца она передаётся в состав 3-го Белорусского фронта. В это время он готовился к операции «Багратион», в ходе которой планировалось разгромить ГА «Центр» и освободить Белоруссию и Литву от оккупантов. 5 гв. ТА была включена в состав подвижной фронтовой группы. «Наступление началось 23 июня 1944 г., – писал профессор Ф.Д. Свердлов. – Но не всегда и не во всем оно шло гладко. Не вдаваясь во все детали, хочется вспомнить такой эпизод. В ходе наступления танковой армии к реке Березине командующий фронтом генерал армии И.Д. Черняховский был недоволен недостаточно быстрым продвижением танковых корпусов П.А. Ротмистрова. Они не сумели далеко оторваться от стрелковых войск. И.Д. Черняховский доложил об этом в Ставку, и П.А. Ротмистрову было сделано «внушение». Напоминание П.А. Ротмистрова о том, что он перед началом операции неоднократно просил дать ему третий танковый или механизированный корпус, который мог бы быть использован для быстрого развития наступления, было оставлено без внимания»[852].

«Внушение» – это директива Ставки ВГК № 220124 от 28 июня 1944 г., в которой, в частности, говорилось: «Ставка недовольна медленными и нерешительными действиями 5 гв. ТА и относит это к плохому руководству ею со стороны тов. Ротмистрова. Ставка требует от 5 гв. ТА стремительных и решительных действий, отвечающих сложившейся на фронте обстановке»[853].

Однако жёсткими документами проблему отсутствия необходимых армии сил для реализации масштабных задач кардинально решить было невозможно. «После форсирования Березины армия сделала успешный рывок и в ночь на 3 июля вышла на окраины Минска, – отмечает Ф.Д. Свердлов. – В этот же день к столице Белоруссии пробились бригады 2-го гвардейского танкового корпуса, действовавшего левее 1-го Белорусского фронта. К исходу дня Минск был освобожден. Восточнее города оказалась в окружении более чем 100-тысячная группировка фашистских войск.

И.Д. Черняховский приказал П.А. Ротмистрову повернуть один танковый корпус на северо-запад, на Вильнюс, а второму продолжать наступление на запад, к городу Лиде. Силы армии раздвоились. Вот когда особенно сказалось отсутствие третьего корпуса! К Вильнюсу танкисты прорвались, но темпы наступления снизились. И.Д. Черняховский вновь обратился в Ставку, на этот раз с просьбой снять П.А. Ротмистрова с занимаемой должности. Вспомнив «старые грехи», Сталин освободил Павла Алексеевича от командования танковой армией и назначил заместителем командующего бронетанковыми и механизированными войсками Красной армии на должность почётную, но несамостоятельную».

Приказ об отстранении от должности был подписан 8 августа 1944 г., т. е. Павел Алексеевич ещё успел поучаствовать в наступательной операции в Прибалтике и освобождении Вильнюса. По некоторым данным, высокие потери войск за двое суток, которые якобы допустил лично командарм, именно при взятии этого города, стали последней каплей, переполнившей чашу терпения Москвы. Вполне возможно, что при принятии этого решения свою роль сыграли и «сигналы», направлявшиеся в штаб БТ и МВ РККА политорганами о моральном облике командарма. Судя по воспоминаниям тех, кто лично знал П.А. Ротмистрова, он никогда не был аскетом и «любил жизнь во всех её проявлениях». Так, Е.С. Катукова пишет, что Павел Алексеевич «был неравнодушен к женщинам, любил «хорошо» выпить. Любил давать советы в моральном плане, но сам примера не подавал»[854]. Об этом же в своей книге воспоминаний пишет, приводя конкретный пример, и генерал-лейтенант Н.Г. Орлов[855]. А в дневнике члена Военного совета БТ и МВ РККА Н.И. Бирюкова за 13 июня 1944 г. находим следующую запись: «П.А. Ротмистров мало бывает в частях. Каждый приезд в часть заканчивается банкетом… Не замечает подхалимов. Особенно в этом усердствует Вовченко. Вовченко в своей приёмной повесил портрет П.А. Ротмистрова»[856].

Как бы там ни было, но на этом его непосредственное участие в боевых действиях Великой Отечественной войны как командарма завершилось. Поэтому штурмовать Берлин, о чём, безусловно, он мечтал все эти годы, ему не довелось.

М.Е. Катукову выпала иная судьба. В ноябре 1943 г. его первая танковая вновь передаётся в состав 1-го Украинского фронта и участвует в Житомирско-Бердичевской, а затем Казатинско-Бердичевской наступательных операциях. В конце марта 1944 г. её соединения форсировали Днестр в районе города Черновцы и освободили его. 25 апреля оказался для генерал-полковника М.Е. Катукова одним из самых радостных и запомнившихся дней той страшной войны. Его детище, первая танковая, стала гвардейской.

Затем было форсирование рек Буга и Сан, освобождение украинских городов Ярослава и Перемышля. А в начале августа началась одна из наиболее тяжёлых операций в жизни и командарма, и его гвардейцев – Львовско-Сандомирская. В ходе этих боёв командующий однажды попал под жестокий минометный обстрел и чудом уцелел. Вдова Михаила Ефимовича, очевидец тех боёв, вспоминала: «Самые трудные дни войны, с моей точки зрения, бои на Сандомирском плацдарме. Это говорили и Михаил Ефимович, и М.А. Шалин, и Н.К. Попель, и все наши медики. Бои жестокие, часто гвардейцы вступали в рукопашные схватки. Танки вели огонь прямой наводкой, в упор, шли на таран. Сколько раненых в этих боях, сколько крови… На машинах «Додж» и «Виллис» Катуков всё время на передовой. Он болен… Противник потеснил нас, и Катукову пришлось самому лично с маузером во весь рост в цепи возвращать людей на передовые позиции… здесь каждый километр полит кровью наших солдат. Дорогую цену мы заплатили за него. 18 августа 1944 г. сопротивление врага было сломлено, а город Сандомир освобождён»[857].

Удержание этого рубежа и овладение городом имели важное значение. Отсюда армия готовилась нанести удар в Силезию и выйти к столице Германии с юго-востока. Через пять дней после того, как М.Е. Катукову исполнилось 44 года, 23 сентября 1944 г., за успешное решение поставленных задач по удержанию сандомирского плацдарма, умелое руководство войсками и проявленное при этом личное мужество ему впервые было присвоено звание Героя Советского Союза. Второй Золотой Звездой командарм будет награждён 6 апреля 1945 г. за Восточно-Померанскую наступательную операцию[858].

Взятие Берлина было не только последней битвой в жизни Михаила Ефимовича, но и, вероятно, самой кровопролитной. О тяжелейших боях за Зееловские высоты, о том, как бомбила гвардейцев по ночам авиация, в том числе и собственная, написано немало, думаю, повторяться не следует. Остановлюсь лишь на частном эпизоде, который, однако, напрямую касался лично командарма. Несмотря на то, что 1 гв. ТА в этих завершающих боях действовала успешно, звание маршала бронетанковых войск, как и ряд его соратников – командующих танковыми армиями, в 1945 г. М.Е. Катуков не получил. Причина – его самостоятельность и неумение откровенно льстить и угождать руководству. Он обладал высокой работоспособностью, причем всегда его старания был нацелены на результат, а не на демонстрацию усилий перед вышестоящим командованием. Михаил Ефимович интересы дела всегда ставил выше собственных и в обычной жизни не отличался большой практичностью. К наградам относился без трепета, считал, что, если заслужил, наградят, нет, значит, не достоин. Хотя, конечно, в душе переживал, когда его незаслуженно обходили. До войны за успешную службу его три раза представляли к ордену Красного Знамени, но по разным причинам орденом он так и не был награжден. Как любого талантливого и успешного человека, на протяжении всей жизни его сопровождали завистники, но природная выдержка, светлый ум и мудрость помогали ему переживать невзгоды.

Существенное влияние на его карьеру, особенно после войны, оказали отношения с Г.К. Жуковым. Конфликтных ситуаций было немало, командарм не раз получал от маршала разносы и нелицеприятные оценки. А уже в 1945 г. он откровенно подставил подножку Михаилу Ефимовичу. «…У М.Е. Катукова и Г.К. Жукова возник спор по поводу того, кому первым войти в Берлин, – пишет Е.С. Катукова. – Катуков не подчинился приказу маршала задержать войска И.С. Конева и не дать им первым войти в Берлин. Обругав М.Е. Катукова крепким словом, маршал Г.К. Жуков бросил трубку. Уж очень ему хотелось доложить в Ставку, что его войска были первыми. «Неисполнение» такового приказа дорого обошлось Катукову. Г.К. Жуков запомнил этот случай, не простил Катукову и позже мелко мстил ему. Знамя над рейхстагом возвестило всему миру, что войне пришёл конец. Начались радостные встречи, награды. Но М.Е. Катуков не получил высокого звания «маршал», к которому он был представлен одновременно с П.С. Рыбалко и С.И. Богдановым. Мы узнали об этом от Я.Н. Федоренко, который сказал Михаилу Ефимовичу, что он в этом списке первый и его он считает «танкистом № 1». На беду М.Е. Катукова, был вызван в Москву к Сталину Жуков. Кто-то из работников аппарата управления кадров дал список представляемых на визу Георгию Константиновичу, и он зачеркнул фамилию Катукова, сказав: «Этот пусть подождёт». Оказалось, что маршал Жуков злопамятен и мстителен. Он не простил Катукову неисполнения его распоряжения, самостоятельности и чувства собственного достоинства»[859].

Ждать заслуженной награды пришлось долго, лишь 5 октября 1959 г., по личному распоряжению Н.С. Хрущёва, был подписан Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении этого звания прославленному в боях командарму.

Не всегда, на мой взгляд, по достоинству отмечался ратный труд и П.А. Ротмистрова. Например, несмотря на весьма успешные действия 5 гв. ТА в ряде крупных операций, за годы войны он так и не был удостоен высшей награды воинской доблести – Золотой Звезды Героя Советского Союза. Не был он отмечен этим званием даже в период пребывания во главе государства Н.С. Хрущёва. Хотя они знали друг друга хорошо ещё с войны, и Павел Алексеевич в своей первой книге «Танковое сражение под Прохоровкой»[860] очень лестно отозвался об участии Никиты Сергеевича в Курской битве. Лишь через двадцать лет после Победы, 7 мая 1965 г., по совокупности боевых заслуг за весь период Великой Отечественной он был удостоен этого высокого звания[861].

В среде военных бытовало устойчивое мнение о том, что с 1944 г. бывший командарм был «не в чести» у высшего политического руководства страны. Даже шутка ходила о том, что сначала ему дали звание Маршала бронетанковых войск, а потом не знали, как его забрать. В подтверждение этого злые языки указывали на довольно странный для того времени факт. Во время Парада Победы 24 июня 1945 г. Павел Алексеевич находился не на трибуне Мавзолея, где ему было положено быть по статусу как маршалу рода войск, а лишь на гостевой трибуне, т. е. рядом с ним. Это, кстати, можно увидеть и в документальном фильме, который был снят об этом торжественном событии.

Так это или нет, но до кончины И.В. Сталина о «самом большом танковом сражении Великой Отечественной войны», как назовут потом бой 12 июля 1943 г. под Прохоровкой, в открытой печати будет упоминаться крайне редко, а сам маршал окажется лишь «одним из» большой когорты военачальников второго эшелона. И уже в 1948 г. он сменит командную работу в войсках на педагогическую стезю, станет начальником кафедры БТ и МВ Военно-политической академии им. Ворошилова. С этого момента и в течение последующих 20 лет, до 1968 г., когда его переведут в группу генеральных инспекторов (фактически на пенсию), он будет непрерывно заниматься научной деятельностью и воспитанием командных кадров. По мнению сослуживцев и тех, кто знал его в этот период, Павел Алексеевич приложил много сил и энергии, чтобы повысить качество военного образования. Немаловажная деталь, характеризующая его как ученого, – он не переставал активно совершенствовать свои знания, даже достигнув вершины военной карьеры. В возрасте 52 лет окончил Военную академию Генштаба, защитил докторскую диссертацию и серьёзно изучал иностранные языки. С 1958 по 1964 г. он возглавлял Военную академию бронетанковых войск, а затем, до 1968 г., служил помощником министра обороны СССР по высшим учебным заведениям.

После окончания войны пути командармов вновь тесно переплелись. Они оба продолжили службу в Германии. М.Е. Катуков пять лет командовал 1 гв. ТА. В этот период его начальником, командующим танковыми войсками ГСВГ, был П.А. Ротмистров, а с 20 апреля 1948 г. он сменил Павла Алексеевича на этом посту. После окончания годичных Высших академических курсов при Военной академии им. Ворошилова (той самой, где в это время работал П.А. Ротмистров), 17 сентября 1951 г. Михаил Ефимович вновь возвращается к самостоятельной работе, в Белоруссии командует 5 гв. механизированной армией, той самой, которую в 1943–1944 гг. возглавлял П.А. Ротмистров. К середине 1950-х гг. здоровье М.Е. Катукова заметно пошатнулось. 23 июня 1955 г. его назначают генерал-инспектором танковых войск Главной инспекции МО СССР. В течение последующих восьми лет он занимал ещё ряд должностей в Центральном аппарате Министерства обороны, а с 21 мая 1963 г. был переведён в группу генеральных инспекторов, в которой находился до своей кончины 8 июня 1976 г.

В мирное время на местах боёв в районе Курской дуги побывал только П.А. Ротмистров, да и то один раз, уже на закате жизни. М.Е. Катуков после лета 1943 г. сюда не приезжал. В частных беседах со мной ветераны-гвардейцы называли две главные причины: состояние здоровья, не позволявшее Михаилу Ефимовичу отправляться в утомительное путешествие, и прохладное отношение к нему тогдашних региональных властей. Однако какими-либо иными источниками подтвердить эти утверждения пока не удалось. Павел Алексеевич в Прохоровку приехал 17 февраля 1971 г. вместе с супругой Еленой Константиновной. Он посетил высоту 254.2, где был восстановлен якобы его наблюдательный пункт, хотя в 1943 г. такового там не было. Однако, вероятно, чтобы не обижать радушных хозяев, он об этом досадном недоразумении вежливо умолчал. Затем была встреча в школе с пионерами и с общественностью в районном Доме культуры, где ему были вручены грамота и лента «Почетного гражданина Прохоровки». Хотя об этом, безусловно, знаменательном событии упоминания в военно-исторической литературе встречать не приходилось, да и в самом посёлке сегодня о нём ничто не напоминает.

Везде гостя встречали тепло, с большим душевным подъемом. Так, при проходе к школе по центральной улице его сопровождали и приветствовали сотни жителей, а впереди них под барабанную дробь и звуки горна гордо маршировали пионеры дружины имени генерала армии Н.Ф. Ватутина. А во время встречи маршал был принят её почётным пионером. Это на первый взгляд несколько наивное торжество тем не менее было искренним, шло от сердца людей. С майских дней 1945-го минуло меньше трёх десятилетий, большинство прохоровцев помнили годы страшного лихолетья, многие сами участвовали в боях Великой Отечественной, и для них маршал являлся олицетворением Великой Победы над фашизмом, которую Красная армия добыла колоссальными усилиями и огромной ценой.

Павла Алексеевича тронул тёплый, сердечный приём прохоровцев. Как вспоминали участники тех встреч, бывшего командарма расстроило лишь одно – голое, снежное поле, где произошёл знаменитый танковый бой 12 июля 1943 г., и ни одного памятника на нём. Поэтому уезжая, он пообещал помочь достойно увековечить подвиг гвардейцев на прохоровской земле. Примерно через год на станцию прибыли железнодорожные платформы сначала с танком Т-34—85, а затем с двумя 57-мм противотанковыми орудиями ЗиС-2, которые предназначались для сооружения монумента павшим танкистам и артиллеристам. По мнению бывших руководителей Прохоровского района, с которыми мне довелось говорить на эту тему, подобное в ту пору, безусловно, было под силу лишь маршалу, так как неоднократные официальные обращения в Министерство обороны СССР и центральные партийные органы оказались безуспешными. Боевая машина поступила из Среднеазиатского военного округа. Она сошла с конвейера уже после войны и, отслужив положенный срок, была исключена из боевого состава, но находилась в рабочем состоянии. В конце февраля 1973 г. танк, в сопровождении тяжелой техники, своим ходом дошёл до места вечной стоянки и въехал на постамент на знаменитой высоте 252.2 юго-западнее Прохоровки[862]. А 11 июля 1973 г. был торжественно открыт первый мемориал участникам легендарного сражения[863]. И двадцать два года он оставался здесь единственным памятником, до того момента, как в мае 1995 г. рядом взмыл ввысь белокаменный монумент народного художника РФ В.М. Клыкова.

Бывший командарм не смог приехать на торжества, посвященные 30-летию Прохоровского сражения, но от Совета ветеранов 5 гв. ТА была представительная делегация во главе с бывшим членом Военного совета армии генерал-лейтенантом П.Г. Гришиным. Информация о том, что к сооружению памятника имеет отношение лично П.А. Ротмистров, быстро стала достоянием широкой общественности. О «подарке» командарма помнят и сегодня не только в Прохоровке, но и все, кому не безразлична история битвы на Огненной дуге.

Павел Алексеевич пережил Михаила Ефимовича на пять лет, он ушёл из жизни 6 апреля 1981 г. Оба похоронены в столице, на Новодевичьем кладбище.

Анализируя боевой путь этих военачальников, нельзя не отметить их удивительную преданность главному делу своей жизни – танковым войскам. Это были неординарные личности, люди сильной воли, целеустремленные и талантливые профессионалы, много сделавшие для становления и развития Красной армии в годы тяжелейших испытаний.

Таблица № 1

Списочная и боевая численность соединений 9-й армии по состоянию на 4 июля 1943 г.

** NARA. T. 312. R. 322. F. 7890958.

** NARA. T. 312. R. 322. F. 7890973—7890975.

А – армия

Авиация ДД – авиация дальнего действия

АГ «Кемпф» – армейская группа генерала Кемпфа (нем.)

ад – артиллерийская дивизия

адн – артиллерийский дивизион

аиптап – армейский истребительно-противотанковый полк

ак – армейский корпус (нем.)

акп – артиллерийский корпус прорыва

аошр – армейская отдельная штрафная рота

ап, артполк – артиллерийский полк

АРГК – артиллерия резерва Главного командования

АУВПС – армейское управление военно-полевого строительства

артснаряд – артиллерийский снаряд

артминсредства – артиллерийские и минометные средства

АМД «КББН» – Архив музея-диорамы «Курская битва. Белгородское направление» (г. Белгород, РФ)

бад – бомбардировочная авиационная дивизия

бак – бомбардировочный авиационный корпус

бап – бомбардировочный авиационный полк

батр – батарея

без. выс. – безымянная высота

БЕПО – бронепоезд

б/к – боекомплект

б/м – большой мощности

б/н – без номера

БОДО – буквопечатающий аппарат связи

БО – боевое охранение

б-н – батальон

биз – батальон инженерного заграждения

бр – бригада

БРО – батальонный район обороны

БТР – бронетранспортер

БТ и МВ – бронетанковые и механизированные войска

БУП-42 – боевой устав пехоты, утвержденный в 1942 г.

БУО – батальонный узел обороны

Вundesarchiv – федеральный военный архив ФРГ (Die Federal militarische Archiv der BRD) (г. Кобленц, ФРГ)

ВА – воздушная армия

ВА ММ РККА – Военная академия механизации и моторизации РККА, после войны она была переименована в бронетанковую академию

ВВ – взрывчатые вещества

ВВС – Военно-воздушные силы

ВГК – Верховное Главное командование

вдбр – воздушно-десантная бригада

вдд – воздушно-десантная дивизия

вдк – воздушно-десантный корпус

вдп – воздушно-десантный полк

вкл. – включительно

ВНОС – (пост) воздушного наблюдения, оповещения и связи

ВО – военный округ

вост. – восточный, восточнее

ВПУ – вспомогательный пункт управления

ВС – Военный совет

ВЦИК – Всесоюзный Центральный Исполнительный Комитет

ВФ – Воздушный флот

выс. – высота

г. – город

ГА «Юг» – группа армий «Юг» (немецкое)

габр б/м – гаубичная артиллерийская бригада большой мощности

гап – гаубичный артиллерийский полк

гап б/м – гаубичный артиллерийский полк большой мощности

ГАУ – Главное артиллерийское управление

ГАБТУ – Главное автобронетанковое управление

гв. – гвардейский(ая)

гв. мп – гвардейский минометный полк

ГВИУ – Главное военно-инженерное управление

«Гр. Костенко» – временное воинское формирование – фронтовая группа под командованием генерал-лейтенанта Костенко (группа Костенко)

ГКО – Государственный Комитет Обороны

1-й грп (нем.) – 1-й гренадерский (моторизованный) полк

Главпур СА – Главное политическое управление Советской армии

ГСВ – Группа советских войск в Германии

ГСМ – горюче-смазочные материалы

ГУ – Главное управление

ГУК НКО – Главное управление кадров Народного комиссариата обороны

ГШ КА – Генеральный штаб (Генштаб) Красной армии

Д. – дело (архивное)

ДА – дивизионная артиллерия (76-мм пушка ДА)

ДБА – дальняя бомбардировочная авиация

дбап – дальнебомбардировочный авиационный полк

дер. – деревня

дзот – дерево-земляная огневая точка

д-н – дивизион

дот – долговременная огневая точка

ж. д. – железная дорога

ЗА – зенитная артиллерия

ЗАБ – зажигательная авиационная бомба

зап – зенитный артиллерийский полк

зап. – западнее

зсп – запасной стрелковый полк

Зак. фр. – Закавказский фронт

зенад – зенитная артиллерийская дивизия

зенадн – зенитный артиллерийский дивизион

зенап – зенитный артиллерийский полк

зенпулб – зенитный пулеметный батальон

ЗКП – запасной командный пункт

ЗНП – запасной наблюдательный пункт

иад – истребительная авиационная дивизия

иак – истребительный авиационный корпус

иап – истребительный авиационный полк

ибр с/н – инженерная бригада специального назначения

ибр – истребительная бригада

ИВИ МО СССР – Институт военной истории Министерства обороны СССР

ид – истребительная дивизия

иминбр – инженерно-минная бригада

инжб – инженерный батальон

иптабр – истребительная противотанковая артиллерийская бригада

иптап – истребительный противотанковый артиллерийский полк

исб – инженерно-саперный батальон

исбр – инженерно-саперная бригада

иск. – исключительно

КА – Красная армия

кп – кавалерийский полк

KB-1, КВ-1с – тип советского тяжёлого танка

кд – кавалерийская дивизия

кк – кавалерийский корпус

клх. – колхоз

кмг – конно-механизированная группа

КНП – командно-наблюдательный пункт

КВО – Киевский военный округ (до 1940 г.)

КОВО – Киевский особый военный округ (с 1940 г.)

КОКМ – Курский областной краеведческий музей (г. Курск, РФ)

КП – командный пункт

кшр – кабельно-шестовая рота

лабр – легкая артиллерийская бригада

лап – легкий артиллерийский полк

лбап – легкий бомбардировочный авиационный полк

лбс – линейный батальон связи

лтбр – легко-танковая бригада

лыжбат – лыжный батальон

Л. – лист (архивного дела)

мбатр – минометная батарея

мбр – моторизованная бригада

МВО – Московский военный округ

мсд – мотострелковая дивизия

мд СС – моторизованная дивизия войск СС (нем.)

мдн – минометный дивизион

МЗА – малокалиберная зенитная артиллерия

МЗД – мина замедленного действия

мзап – малокалиберный зенитный артиллерийский полк

минбатр – минометная батарея

минбр – минометная бригада

миндн – минометный дивизион

минп (минполк) – миномётный полк

мк, мехкорпус – механизированный корпус

мм – калибр артиллерийского орудия в миллиметрах

МНР – Монгольская Народная Республика

мот. – моторизованная

мпмб – моторизованный понтонно-мостовой батальон

мсб – мотострелковый батальон

мспб – мотострелково-пулеметный батальон

мсбр – мотострелковая бригада

мцб – мотоциклетный батальон

мцп – мотоциклетный полк

НА ИРИ РАН – Научный архив Института российской истории Российской академии наук

нбад – ночная бомбардировочная авиационная дивизия

НКВД – Народный комиссариат внутренних дел

НКО СССР – Народный комиссариат обороны СССР

НКС – Народный комиссариат связи

нп – населенный пункт

НП – наблюдательный пункт

нш – начальник штаба

НПП (танки, танковый батальон, полк, бригада) – непосредственной поддержки пехоты

NARA USA – Национальный архив США (National Archives and Records Administration USA) (г. Вашингтон, США)

оад – отдельный артиллерийский дивизион

обс – отдельный батальон связи

ОВ – отравляющие вещества

огв. мдн – отдельный гвардейский минометный дивизион

огн. б – огнеметный батальон

огн. р – огнеметная рота

одн – отдельный дивизион

оз. – озеро

озаб – отдельная зенитная артиллерийская батарея

озад – отдельный зенитно-артиллерийский дивизион

оиап – отдельный истребительный авиационный полк

оиб – отдельный инженерный батальон

оибр с/н – отдельная инженерная бригада специального назначения

оиптап – отдельный истребительно-противотанковый полк

оиптд – отдельный истребительно-противотанковый дивизион

оисб – отдельный инженерно-саперный батальон

ОКВ – Верховное командование вооруженных сил Германии

ОКДВА – Отдельная Краснознаменная Дальневосточная армия

окр. – окраина

ОКХ – Главное командование сухопутных войск Германии

олб – отдельный лыжный батальон

омбр – отдельная механизированная бригада

оминб – отдельный минометный батальон

оминп – отдельный минометный полк

оминсб – отдельный минный саперный батальон

омсб – отдельный мотострелковый батальон

ОО НКВД – Особый отдел Народного комиссариата внутренних дел (контрразведка)

ОП – огневые позиции

Оп. – опись (архивная)

опаб – отдельный пулеметно-артиллерийский батальон

опергруппа – оперативная группа

опс – отдельный полк связи

оптдн – отдельный противотанковый дивизион

орб – отдельный разведывательный батальон

орвб – отдельный ремонтно-восстановительный батальон

осб – отдельный саперный батальон

ОТ – огневая точка

отб – отдельный танковый батальон

оттб – отдельный тяжёлый танковый батальон

отбр – отдельная танковая бригада

отд. – отдельный

отк – отдельный танковый корпус

отм. – отметка

отп – отдельный танковый полк

отпп – отдельный танковый полк прорыва

ПТР – противотанковое ружьё

охр. – (бригада, батальон и т. д.) охраны

ПА – полковой артиллерии (орудие)

пабр – пушечная артиллерийская бригада

пап – пушечный артиллерийский полк

пб – пехотный батальон

ПВО – противовоздушная оборона

ПВО ТС – противовоздушная оборона территории страны

пд – пехотная дивизия вермахта

пмб – понтонно-мостовой батальон

ПО – передовое охранение

ПОЗ – подвижной отряд заграждения

пп – пехотный полк вермахта

ПриВО – Приволжский военный округ

ПТО – противотанковое орудие

ПТР – противотанковое ружье

ПТМ – противотанковая мина

ПТОП – противотанковый опорный пункт

ППМ – противопехотная мина

ППШ – пистолет-пулемет Шпагина

ППД – пистолет-пулемет Дегтярева

пул. р. – пулеметная рота

пулбат – пулеметный батальон

РГАКФД – Российский государственый архив кинофотодокументов (г. Красногорск, РФ)

РККА – Рабоче-крестьянская Красная армия

РКП(б) – Российская коммунистическая партия большевиков

р. – река

раз. – разъезд

разгранлиния – разграничительная линия

paп – разведывательный авиационный полк

раэ – разведывательная авиационная эскадрилья

рб – разведывательный батальон

РВГК – резерв Верховного главного командования

РГК – резерв Главного командования

рез. – резервный

РО – разведывательный отряд

РО ШТАРМ – разведывательный отдел штаба армии

РОП – ротный опорный пункт

«PC» – реактивная система

РУ ГШ КА – Разведывательное управление Генерального штаба Красной армии

с. – село

сад – смешанная авиационная дивизия

сак – смешанный авиационный корпус

свх. – совхоз

вкл. – включительно

сап – самоходный артиллерийский полк

сапбат – саперный батальон

сапрота – саперная рота

САУ – самоходная артиллерийская установка

сб – стрелковый батальон

сбр – стрелковая бригада

свх. – совхоз

сд – стрелковая дивизия

сев. – севернее

сев. – вост. – северо-восточнее

ск – стрелковый корпус

сов. секр. – совершенно секретно

сп – стрелковый полк

с/н – специального назначениия

Ставка ВГК – Ставка Верховного главнокомандования

ст. – станции

СредВО – Среднеазиатский военный округ

СтепВО – Степной военный округ

ст. пул. – станковый пулемет

ТА – танковая армия

тб – танковый батальон

тбр – танковая бригада

т/в – танковые войска

тгабр БМ – тяжелая гаубичная артиллерийская бригада большой мощности

тг – танковая группа

тд – танковая дивизия

тк – танковый корпус

тп – танковый полк

тпап – тяжелый пушечный артиллерийский полк

трап – транспортный авиационный полк

тср – телефонная строительная рота

ТуркВО – Туркестанский военный округ

УВПС – управление военно-полевого строительства

4 УдА – 4-я ударная армия

УПК – учетно-послужная карточка офицера (документ персонального учета)

ур. – урочище

УР – укрепленный район

УрВО – Уральский военный округ

УОС – управление оборонительного строительства

Ф. – фонд

ФАБ – фугасная авиационная бомба

ХарВО – Харьковский военный округ

х., хут. – хутор

ЦАМО РФ – Центральный архив Министерства обороны Российской Федерации (г. Подольск. РФ)

шад – штурмовая авиационная дивизия

шак – штурмовой авиационный корпус

шап – штурмовой авиационный полк

шд – штурмовая дивизия вермахта

шисбр – штурмовая инженерно-саперная бригада

ШИХМ – Шебекинский историко-художественный музей (г. Шебекино, РФ)

штадив – штаб дивизии

штарм – штаб армии

этб – электротехнический батальон

ЮЗФ – Юго-Западный фронт

южн. – южный, южнее

Ф – фонд (архивный)

Рекомендательное письмо полковника Г.А. Колтунова начальнику читального зала ЦАМО РФ: «Москва, 23 августа 1999 г. Милая, Валентина Александровна! Убедительно прошу Вас оказать помощь моему другу, заместителю директора по научной работе Прохоровского военно-исторического музея-заповедника Замулину Валерию Николаевичу, в ознакомлении с документами, относящимися к послужным спискам командиров дивизий, участвовавших в Прохоровском танковом сражении. Весьма признателен Вам за помощь научным сотрудникам и посетителям архива по многим проблемам истории Великой Отечественной войны, в том числе и битвы под Курском. С глубоким уважением и признательностью полковник Г. Колтунов». (Из личного архива автора)

Корреспонденты «Красной звезды» В.С. Гроссман (слева) и П. Олендер (в центре) беседуют с её главным редактором Д.И. Ортенбергом в районе Курской дуги. Лето 1943 г. (РГАКФД)

Корреспондент «Красной звезды» К.М. Симонов (в центре) с командиром 75 гв. сд 13-й армии генерал-майором А.А. Горишным (слева) и его заместителем по политчасти полковником И.В. Власенко. Июль 1943 г. (РГАКФД)

Фотография подбитой САУ «Фердинанд» из первой послевоенной экспозиции Курского областного краеведческого музея. Подпись под фотографией: «Подбитая самоходная пушка “Фердинанд” (она же “пантера”). Орловско-Курское направление. 28.7.43 г.». Курский областной краеведческий музей

Атака боевой группы моторизованной дивизии СС при поддержке танков «тигр». Харьковское направление. Март 1943 г. (РГАКФД)

Совещание в штаб-квартире ГА «Юг» в Запорожье. Слева направо: командующий ГА «Юг» фельдмаршал Э. фон Манштейн, командующий ГА «А» фельдмаршал Э. фон Клейст, Гитлер, начальник штаба ОКХ генерал-полковник К. Цейцлер и командующий 1ТА генерал от кавалерии Э. фон Макензен. 10 марта 1943 г. (NARA)

Командующий 9 А генерал-полковник В. Модель беседует в траншее с командирами одного из своих соединений. Апрель 1943 г. (РГАКФД)

Генерал Г. Гудериан (слева) беседует с генералом В. Моделем во время посещения боевых частей. (РГАКФД)

Командующий ГА «Центр» фельдмаршал Г. фон Клюге. 1943 г. (РГАКФД)

Командующий 2 ТА генерал-полковник Р. Шмидт. 1943 г. (РГАКФД)

Генерал-майор Р. Гелен, начальник 12-го отдела штаба сухопутных сил. 1943 г. (РГАКФД)

Генерал-лейтенант Л.В. Онянов, начальник управления войсковой разведки Генштаба Красной армии. Фото 1946 г. (ЦАМО РФ)

Командование Центрального фронта во время встречи с делегацией Казахстана. В центре генерал армии К.К. Рокоссовский. Апрель 1943 г. (РГАКФД)

Транспортировка новых 45-мм противотанковых орудий.

Центральный фронт, май 1943 г. (ЦАМО РФ)

Экипажи самоходных артустановок СУ-122 готовят машины к отправке на фронт. Нижный Тагил, май 1943 г. (РГАКФД)

Командующий Воронежским фронтом генерал армии Н.Ф. Ватутин во время поездки в войска.

Июнь 1943 г. (РГАКФД)

Командир батальона из подготовленного окопа изучает местность перед позициями одной из рот. Центральный фронт, май 1943 г. (РГАКФД)

Артиллеристы грузят снаряды с временных полевых складов. Воронежский фронт, апрель 1943 г. (Из личного архива автора)

Подразделение 70-й гв. стрелковой дивизии возводит дзот. Центральный фронт, 12 июня 1943 г. (РГАКФД)

Участок тыловой полосы обороны армий Воронежского фронта в районе ст. Прохоровка. Июнь 1943 г. (ЦАМО РФ)

Командующий 13-й армией генерал-лейтенант Н.П. Пухов (справа) и член Военного совета генерал-майор М.А. Козлов.

Июль 1943 г. (РГАКФД)

Сообщение штаба 13А командованию Центрального фронта о захвате в ночь на 5 июля 1943 г. ефрейтора Б. Формелла и его предварительных показаниях о начале наступления. (ЦАМО РФ)

Расчёт 152-мм гаубицы одного из гвардейских артиллерийских артполков 6-й гв. армии ведет огонь по противнику. Воронежский фронт, июль 1943 г. (РГАКФД)

Блиндажи войск 9-й армии в районе села Нижнее Тагино, разрушенные огнем артиллерии Центрального фронта якобы во время контратиллерийской подготовки в ночь на 5 июля 1943 г. (ЦАМО РФ)

На передовом НП Воронежского фронта. Стоят справа налево: начальник штаба генерал-лейтенант С.П. Иванов, командующий генерал армии Н.Ф. Ватутин, неизвестный, присел – член Военного совета генерал-лейтенант Н.С. Хрущев. Июль 1943 г. (РГАКФД)

Красноармеец расчета (первый слева) 45-мм противотанкового орудия подает подкалиберный снаряд заряжающему во время боя. Воронежский фронт, июль 1943 г. (РГАКФД)

Бой советских и немецких танковых частей. На первом плане горящий Т-34, на втором – Т-6 «Тигр». Воронежский фронт, июль 1943 г. (NARA USA)

Бронетехника 29-го танкового корпуса 5 гв. ТА юго-западнее Прохоровки в ожидании сигнала к атаке. Воронежский фронт, 12 июля 1943 г. (РГАКФД)

Командующий 5 гв. ТА генерал-лейтенант П.А. Ротмистров (в центре) диктует распоряжение офицеру связи (справа). Слева – член Военного совета Воронежского фронта генерал-лейтенант Н.С. Хрущев. Район Прохоровки, 12 июля 1943 г. (Архив автора книги)

Сгоревшая «тридцатьчетверка». Район Прохоровки. Воронежский фронт, июль 1943 г. (Бундесархив)

Похороны погибших бойцов и командиров Воронежского фронта. Июль 1943 г. (Из личного архива автора)

Командир 3 гв. тк генерал-лейтенант П.А. Ротмистров вылезает из своей «тридцатьчетверки». Котельниково, январь 1943 г. (Из личного архива автора)

М.Е. Катуков угощает папиросами «Казбек» членов делегации Монголии, которые прибыли в 1 ТА для вручения подарков. Первый слева – член Военного совета армии генерал-майор Н.К. Попель. Второй справа – командир 6 тк генерал-майор А.Л. Гетман. Обоянь, апрель 1943 г. (РГАКФД)

Торжественное построение одного из корпусов 1 гв. ТА во время проверки ее боеготовности. Второй слева – командарм генерал-полковник М.Е. Катуков, третий слева – председатель проверочной комиссии маршал бронетанковых войск П.А. Ротмистров. Германия, 1948 г. (Музей-диорама «Курская битва. Белгородское направление»)

Авторы отчета командования 5 гв. ТА о боях под Прохоровкой, в котором впервые была указана цифра 1500 танков, участвовавших в бою 12 июля 1943 г.: начальник штаба генерал-майор В.Н. Баскаков (слева) и начальник оперотдела полковник Ф.М. Белозёров. 1943 г. (Из личного архива автора)

Корреспондент «Красной звезды» майор К.И. Буковский (крайний справа) на КП 17-го гв. стрелкового корпуса. Центральный фронт, сентябрь 1943 г. (РГАКФД)

П.А. Ротмистров в редакции «Известий». В центре – главный редактор Л.Н. Толкунов, за столом первый слева – заведующий военным отделом В.П. Гольцов. 1960-е гг. (Из личного архива автора)

История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. В 6 т. М.: Воениздат, 1960–1964.

История Второй мировой войны 1939–1945 гг. В 12 т. М.: Воениздат, 1973–1982.

Никоноров А.В., Звонов В.И., Карпов В.В., Светлишин Н.А. Маршал Советского Союза Г.К. Жуков (Хроника жизни). М.: Русская книга, 1998. С. 323.

Великая Отечественная война 1941–1945 гг. В 12 т. М., 2011–2015.

Замулин В. Курский излом. М.: Яуза; Эксмо, 2007.

Лазарев Л.И. Последняя работа К.М. Симонова / /Симонов К.М. Глазами человека моего поколения. М.: Книга, 1990. С. 13.

Галин (настоящая фамилия – Рогалин) Борис Абрамович (1904–1983), советский прозаик и журналист. Лауреат Сталинской премии 3-й ст. (1948). С 1934 г. работал в газете «Правда». С 1941 по 1945 г. – специальный корреспондент главной армейской газеты «Красная звезда» на Западном, Южном, Северо-Кавказском, Центральном и 1-м Белорусском фронтах. За мужество и отвагу при выполнении профессионального долга в действующей армии был награжден орденами Красной Звезды (1943), Отечественной войны 2-й ст. и медалями.

Красная звезда. 1943. 15 июля. С. 4.

Русский архив: Великая Отечественная. Т. 17—6 (1–2). Т. 2. М.: Терра, 1996. С. 42.

Сборник материалов по изучению опыта войны. № 11. М.: Воениздат, 1944. С. 5.

Сборник материалов по изучению опыта войны. № 11. М.: Воениздат, 1944. С. 150.

Там же. С. 153.

Там же. С. 155.

Там же. С. 148, 157.

Там же. С. 135.

Там же. С. 136.

Не секретные, но и свободного доступа к ним не было.

Паротькин Иван Васильевич (1909–1974), генерал-майор (1966), кандидат военных наук (по военной истории). В Красной армии с 1931 г. В 1937 г. – слушатель, а с 9.05.1940 г. – адъюнкт ВА им. М.В. Фрунзе. Участник советско-финляндской войны. С 10.07.1941 г. – в распоряжении зам. наркома обороны СССР Маршала Советского Союза С.М. Буденного. 30.07.1941 г. назначен помощником начальника оперотдела штаба юго-западного направления, а после его расформирования служил в прежней должности в штабе Юго-Западного фронта. С 4.05.1942 г. – старший помощник начальника оперотдела штаба Юго-Западного, затем Донского и Центрального фронтов. 22.03.1943 г. майор И.В. Паротькин направлен в отдел Генштаба по изучению опыта Отечественной войны (начальник генерал-майор П.П. Вечный), где прослужит до 1960 г. С 11.07.1943 г. назначен научным сотрудником этого отдела. Первое его исследование в новой должности, опубликованное Генштабом, – «Елецкая операция 6—16 декабря 1941 г.», затем, в 1944 г., вышла в свет статья «Битва под Курском». За боевые заслуги в годы войны награждён орденами Красной Звезды, Отечественной войны 1-й ст. (13.06.1945) и Отечественной войны 2-й ст. (19.03.1943). В 1952–1954 гг. – слушатель ВА им. К.Е. Ворошилова. С 1961 г. полковник И.В. Паротькин – старший преподаватель, затем зам. начальника кафедры ВА Генштаба, а с 11.03.1968 г. – зам. начальника ИВИ МО СССР.

Паротькин И.В. Битва под Курском // Исторический журнал. 1944. № 7, 8.

Почти одновременно, в № 5, 6 и 7 за 1944 г. журнала «Военная мысль», который издавался Генеральным штабом, публикуется большая статья полковника, затем генерал-майора Н. Замятина «Курская битва. Оборонительное сражение» и «Курская битва. Разгром орловской и белгородско-харьковской группировок». Однако по качеству собранного материала она уступала упомянутым работам. И даже наоборот. Например, в ней голословно утверждалось, что 12 июля 1943 г. в боях под Прохоровкой с обеих сторон участвовало около 2000 танков.

Битва под Курском. Из опыта боёв Отечественной войны / Военно-исторический отдел Генерального штаба Красной армии. М., 1945.

Там же. С. 6.

Там же. С. 20.

Военно-исторический журнал. 1963. № 7. С. 98.

Так в обиходе именовались офицеры отделов и групп по изучению и использованию опыта войны в штабах действующей армии.

Информационный бюллетень. Отдел по использованию опыта войны Генерального штаба. 1943. № 1. С. 6, 7.

В боях за Орёл / Под общ. ред. Н.А. Таленского. М.: Госполитиздат, 1944. С. 29.

Колтунов Г.А. Военно-историческая литература о битве под Курском // Военно-исторический журнал. 1963. № 7. С. 97, 98.

Гареев М.А. Сражения на военно-исторических фронтах. Сб. ст. М.: ИНСАН, 2010. С. 22.

Сборник материалов военно-исторического управления Генерального штаба ВС. Вып. 1. М., 1949. С. 154.

Василевский А.М. Дело всей жизни. М.: Политиздат, 1988. С. 306.

Палевич Дмитрий Яковлевич, полковник, кандидат исторических наук (1952), доцент (1954). Родился 8.11.1917 г. в Брянске. В Красной армии с 1936 г. После окончания в 1939 г. Горьковской бронетанковой школы командовал танковым взводом, служил адъютантом танковой роты, начальником штаба отдельного танкового батальона. Участник советско-финляндской войны. 12.09.1941 г. слушатель командного факультета ВА БТ и МВ. 11.10.1941 г. – помощник начальника штаба по разведке 25 тп 5А Западного фронта. 26.10.1941 г. – тяжело ранен. 26.10.1942 г. – старший преподаватель Ленинско-Кузнецкого пулеметного училища СибВО. 6.5.1943 г. – пом. начальника отдела Управления формирования БТ и МВ. 6.11.1943 г. – начальник штаба 1460 сап. 2.03.1944 г. – преподаватель военно-политических курсов при Политуправлении РККА. 7.12.1946 г. – слушатель военно-исторического факультета ВА им. Фрунзе. 19.11.1948 г. – 7.12.1972 г. – на преподавательской работе в ВА им. Ленина. С 7.12.1972 г. – в запасе.

Палевич Д.Я. Контрудар 5-й гвардейской танковой армии под Прохоровкой в июле 1943 года. Дис… канд. ист. наук. М., 1952.

Гудериан Г. Воспоминания немецкого генерала. Танковые войска Германии во Второй мировой войне 1939–1941. М.: Воениздат, 1954.

Манштейн Э. Утерянные победы. М.: Воениздат, 1957.

Меллентин Ф. Танковые сражения 1939–1945. М.: Воениздат, 1957.

Не секретные, но и свободного доступа к ним не было.

Это словосочетание вошло в оборот после публикации в 1954 г. книги И. Эренбурга «Оттепель» и обозначило недолгий период реформ, проводимых первым секретарём ЦК КПСС Н.С. Хрущёвым и его сторонниками.

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 272. Л. 37 об.

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 30. Д. 184. Л. 98, 99.

«Военно-исторический журнал» – ежемесячное издание МО РФ. Первый номер вышел в свет 29.8.1939 г. В 1939–1940 гг. журнал издавался как орган НКО СССР, в период с января по июль 1941 г. как орган Генштаба РККА. С началом Великой Отечественной войны его издание было прекращено и возобновлено только в 1959 г. В советский период журнал публиковал статьи, документы и материалы по истории, главным образом новейшей истории, начиная с Гражданской войны в СССР, мемуары и воспоминания деятелей Гражданской и Великой Отечественной войн, рецензии и научную информацию. В настоящее время освещает актуальные проблемы отечественной и зарубежной военной истории, военную политику РФ на всех этапах ее становления и развития, историю военной науки и техники, деятельность выдающихся русских и советских полководцев и флотоводцев.

Соловьёв Борис Григорьевич (1917–2016), полковник (1951), кандидат исторических наук. В 1940 г. окончил исторический факультет Саратовского пединститута. В Красную армию призван в 1941 г. На фронтах Великой Отечественной войны с 02.1942 г. в должности адъютанта 264 олб 4 УдА Калининского фронта. С 08.1942 г. – на штабной работе, прошёл путь от помощника начальника штаба отдельного батальона до помощника начальника оперотдела штаба 4 УдА. С 01.1944 г. – старший помощник начальника отделения по изучению опыта войны, а с 01.1945 г. – начальник этого же отделения штаба 4 УдА. Войну закончил в звании майора, был награжден орденами Красной Звезды, Отечественной войны 2-й ст. и медалями. Затем непродолжительное время служил в штабе Степного ВО, а с 06.1946 по 30.10.1953 г. – в военно-историческом управлении Генштаба. В 1953 г. с отличием окончил военно-исторический факультет ВА им. Фрунзе. 31.12.1953 г. – научный сотрудник, затем начальник отдела редакции журнала «Военная мысль». 5.07.1969 г. назначен зам. начальника 3-го управления ИВИ МО СССР, а 16.03.1971 г. – главным редактором, руководителем авторского коллектива тома 5 редакции двенадцатитомника «История Второй мировой войны». С 22.04.1978 г. в отставке по возрасту.

Военно-исторический журнал. 1966. № 6. С. 37.

Klink Е. Das Gesetz des Handelns. Die Operation «Zitadelle» 1943. Stuttgart, 1966.

Военно-исторический журнал. 1968. № 8. С. 67–76.

«Совершенно секретно! Только для командования!». Стратегия фашистской Германии в войне против СССР. Документы и материалы. М.: Наука, 1967.

Колтунов Георгий Автономович, полковник (1953), кандидат исторических наук. Родился 25.01.1916 г. в с. Обуховка Курской губернии. После окончания в 1939 г. исторического факультета Московского пединститута им. В.И. Ленина призван в РККА. В марте 1941 г. окончил курсы младших лейтенантов. Первый бой принял 19.09.1941 г. на Брянском фронте в районе г. Глухов, будучи командиром взвоза 744 обс 283 сд 3 А, в составе которой прошёл путь до Берлина. С 4.02.1943 г. – командир 744 обс, с которым участвовал в Курской битве. 2.09.1943 г. – начальник штаба 109 опс, а с 5.05.1944 г. и до конца войны командир отдельного батальона связи этого полка. Войну закончил в звании майора, был награжден орденами Отечественной войны 1-й и 2-й ст., Красной Звезды и медалями. В 1946–1947 гг. служил начальником штаба и командовал батальоном связи в Белорусском ВО. После окончания в 1949 г. военно-исторического факультета ВА им. Фрунзе служил в военно-историческом управлении Генштаба. 6.04.1968 г. переведён в ИВИ МО СССР на должность начальника группы. 16.03.1971 г. – зам. главного редактора, руководитель авторского коллектива тома 5 редакции двенадцатитомника «История Второй мировой войны». С 8.04.1978 г. – в отставке по возрасту. Автор ряда книг и публикаций о Курской битве, наиболее известная его работа, подготовленная совместно с полковником Б.Г. Соловьёвым, «Курская битва» (1970).

Колтунов Г.А. Военно-историческая литература о битве под Курском // Военно-исторический журнал. 1963. № 7. С. 105.

Колтунов Г.А. Курская битва в цифрах (Период обороны) // Военно-исторический журнал.1968. № 6. С. 58–68.

NARA. T. 312. R. 54. T. 7569611.

Огненная дуга. Белгород – Курск – Орёл. М.: Звонница-МГ, 2003. С. 598, 599.

Операции Советских Вооружённых сил в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. Т. 2. М.: Воениздат, 1959. С. 248.

Операции Советских Вооружённых сил в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. Т. 2. М.: Воениздат, 1959. С. 241.

С 1948 по 1968 г. он возглавлял кафедру в ВА им. К.Е. Ворошилова, Бронетанковую академию, являлся помощником министра обороны СССР по учебным заведениям.

Попель Николай Кириллович (1901–1980), генерал-лейтенант т/в. В РККА с 1920 г. С 1938 г. – военком 11 мбр. В период репрессий принимал участие в написании политхарактеристик с «компроматом» на комсостав РККА. В начале войны – бригадный комиссар, комиссар 8 мк. Возглавил подвижную группу корпуса, которая вела тяжёлые бои под Дубно, после чего частью сил вышла из окружения. 25.8–8.12.1941 г. – член Военного совета 38 А. С 09.1942 г. – военком 3 мк. С 30.01.1943 г. и до конца войны член Военного совета 1 гв. ТА. В период подготовки и проведения Курской битвы сумел установить хорошие отношения с Н.С. Хрущёвым, который высоко оценил его деятельность в это время. 20.08.1943 г. за участие в Курской битве семь высокопоставленных политработников Воронежского фронта он представил к высоким наградам, троих, в том числе и Н.К. Попеля, к ордену Ленина, но Москва это ходатайство не поддержала. После войны жил в Москве, писал книги, опубликованы: «В тяжкую пору» (1959), «Танки повернули на запад» (1960), «Бригада «Революционная Монголия» (1977), а также совместно с В.П. Савельевым и П.В. Шеманским «Управление войсками в годы Великой Отечественной войны» (1974). Записью и обработкой его воспоминаний занимался литературный критик Э.В. Кардин.

Попель Н.К. Танки повернули на запад. М.: Воениздат, 1960.

На Огненной дуге. Воспоминания и очерки о Курской битве. М.: Воениздат, 1963. С. 25.

РГВА. Ф. 41107. Оп. 2. Д. 13. Л. 30.

Симонов К.М. Глазами человека моего поколения. М.: АПН, 1988. С. 464, 465.

Никоноров А.В., Звонов В.И., Карпов В.В., Светлишин Н.А. Маршал Советского Союза Г.К. Жуков (Хроника жизни). М.: Русская книга, 1998. С. 323.

История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945. М.: Воениздат, 1961. С. 272.

Там же. С. 273.

Ротмистров П.А. Танковое сражение под Прохоровкой. М.: Воениздат, 1960. С. 69.

История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945. М.: Воениздат, 1961. С. 249.

ЦАМО РФ. Ф. 62. Оп. 321. Д. 5. Л. 150, 151.

Верт А. Россия в войне 1941–1945. М., 1966. С. 302.

Например, исправленный третий том вышел в 1964 г.

Симонов К.М. Глазами человека моего поколения. М.: Новости, 1988. С. 465.

Военно-исторический журнал. 2009. № 8. С. 66.

Сборник документов Верховного главнокомандования за период Великой Отечественной войны / Под ред. А.Н. Грылёва. В 4 т. М.: Воениздат, 1968–1969.

Советская военная историография в годы Великой Отечественной войны и послевоенный период // Военно-исторический журнал. 1968. № 3. С. 86.

См.: Миркина А.Д. Не склонив головы / Маршал Жуков: полководец и человек. М.: АПН, 1988. С. 47–78.

Напр.: История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945. М.: Воениздат, 1964. С. 257, 263.

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. М.: Новости, 1969. С. 483.

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. Т. 3. М.: Новости, 1990. С. 57.

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. М.: Новости, 1969. С. 490, 491.

Военно-исторический журнал. 1967. № 9. С. 88.

Косицын А.П., Недавний А.Л., Помынаева Т.А. Основные законодательные акты по государственному строительству и праву. Т. 1. М.: Мысль, 1972. С. 75, 76.

Д.Ф. Устинов (1908–1984), Маршал Советского Союза (1976). С 1941 по 1953 г. – народный комиссар и министр вооружения СССР, с 1953 по 1957 г. – министр оборонной промышленности СССР, с 1957 по 1965 г. – заместитель, первый заместитель председателя Совета министров СССР, с 1965 по 1976 г. – секретарь ЦК КПСС, с 1976 по 1984 г. – министр обороны СССР. С 1966 по 1976 г. – кандидат в члены, а с 1976 по 1984 г. – член Политбюро ЦК КПСС.

Артизов А., Сигачёв Ю. Реабилитация // Родина. 2003. № 2. С. 48.

Никулин Н.Н. Воспоминания о войне. СПб.: Издательство Государственного Эрмитажа, 2008. С. 46.

Жилин Павел Андреевич (1913–1987) – генерал-лейтенант (1968), доктор исторических наук (1956), профессор (1961), член-корреспондент АН СССР (1968), лауреат Государственной премии СССР (1952), военный историк, участник Великой Отечественной войны. С 1946 по 1958 г. – на военно-научной работе в Генштабе. В 1958–1964 гг. – заместитель главного редактора «Военно-исторического журнала». В 1964–1966 гг. – проректор Академии общественных наук при ЦК КПСС. С 1966 г. – основатель и первый начальник ИВИ МО СССР. Заместитель председателя главной редакционной комиссии «Истории Второй мировой войны 1939–1945 гг.». Автор ряда монографий по военной истории России начала XIX в. и первого периода Великой Отечественной войны.

Яковлев Н.Д. Советские вооруженные силы значительно превосходили вермахт по боевому обеспечению // Военно-исторический журнал. 2012. № 5. С. 19, 21.

С середины июля 1943 г. – командир 507 сп 148 сд 13 А Центрального фронта.

Личный архив автора.

Старейший ежемесячный литературно-художественный журнал («толстый») либеральной направленности, выступавший против замалчивания преступлений сталинской эпохи и пропагандировавший идеи демократического социализма.

Кулиш В.М. Военно-исторический журнал в 1959–1967 гг. // Военно-исторический журнал. 2009. № 8. С. 69.

«Мы напрасно сейчас дерёмся» // Родина. 2005. № 5. С. 97.

Курская битва / Под ред. И.В. Паротькина. М.: Наука, 1970. С. 456.

Обатуров Г.И. Дороги ратные крутые. 1995. С. 240.

Колтунов Г.А., Соловьёв Б.С. Курская битва. М.: Воениздат, 1970.

Колтунов Г.А., Соловьёв Б.С. Курская битва. М.: Воениздат, 1970. С. 148, 149.

Третье поле. Крестьянское дело. Белгород, 1998. С. 110.

ЦАМО РФ. Ф. 33. Оп. 793756. Д. 54. Л. 42.

Яценко К.В. Курская область в период Великой Отечественной войны: историография. Курск, 2006. С. 20.

Золотарев В.А. Проблемы изучения истории Великой Отечественной войны // Новая и новейшая история. 2000. № 2. С. 3.

Военно-исторический журнал. 1975. № 6. С. 108.

Жилин П.А. Военная история и современность // Военно-исторический журнал. 1975. № 5. С. 76.

Колтунов Г.А., Соловьёв Б.Г. Курская битва. М., 1983.

Гречко А.А. Наука и искусство побеждать // Правда. 1975. 19 февр.

История Второй мировой войны 1939–1945. М.: Воениздат, 1976.

Великая Отечественная война. Краткий научно-популярный очерк / Под ред. П.А. Жилина. М.: Политиздат, 1973.

Военно-исторический журнал. 2009. № 8. С. 68.

Дайнес В.О. Василевский. М.: Вече, 2012. С. 440.

Дайнес В.О. Василевский. М.: Вече, 2012. С. 439, 440.

Свердлов Ф.Д. Неизвестное о советских полководцах. М.: Биографический клуб, 1995. С. 56.

Ротмистров П.А. Время и танки. М.: Воениздат, 1972. С. 156.

Командующий Брянским фронтом.

Командующий Западным фронтом.

Личный архив автора.

См., напр.: Дёмин М. Родина зовёт; Мазуркевич Р. Сплав мужества и стали.

Кардашов В. 5 июля 1943 г. М.: Молодая гвардия,1983. С. 151.

«Немец с «Фердинанда» (14.07), «Охотник за «пантерами» (16.07), «Второй вариант» (22.07).

Комсомольская правда. 1943. 20 августа. С. 4.

Долматовский Е.А. Поныри. Поэма. Курск, 1946.

Красная звезда. 1943. 16 июля. С. 4.

Командир 2 тб 129 отб капитан Салюков, в котором служил лейтенант А.В. Ерохин, представляя его к ордену Отечественной войны 2-й ст. за бои под Понырями, отмечал, что он и его экипаж за 5–7 июля 1943 г. подбили не 6 «Фердинандов», а 3 танка Т-6.

Красная звезда. 1943. 24 июля. С. 3.

Фото обнаружено в фондах Курского государственного краеведческого музея.

Большая Советская энциклопедия. Т. 24. М., 1953. С. 116.

Советская историческая энциклопедия. Т. 8. М., 1965. С. 322.

Большая Советская энциклопедия. Т. 14. М., 1973. С. 42.

Напр.: Великая Отечественная война 1941–1945. Энциклопедия. М., 1985. С. 394.

Курская битва. Воспоминания участников. Воронеж, 1968. С. 141–148; Курская битва. Воспоминания, статьи. Воронеж, 1973. С. 241–247; Кочетков А. Огненный июль. Документальные рассказы, очерки. Воронеж, 1984. С. 52–59.

Рокоссовский К.К. Солдатский долг. М.: Воениздат, 1997. С. 271.

Журавлев Г.Т., Меркушин В.И., Фомичев Ю.К. Историческое сознание: опыт социологического исследования // Вопросы истории. 1989. № 6. С. 127.

Военно-исторический журнал. 1983. № 5; Советские архивы. 1978. № 4. 1983. № 4; Коммунист. 1983. № 4 и 10; Молодой коммунист. 1978. № 8.

Сборник документов Верховного главнокомандования за период Великой Отечественной войны». М.: Воениздат, 1968.

Курская область в годы Великой Отечественной войны Советского Союза, 1941–1945 гг.: Сборник документов и материалов. В 2-х т. Курск, 1960–1962; Орловская область в годы Великой Отечественной войны Советского Союза (1941–1945 гг.): Сборник документов и материалов. Орёл, 1960; Трудящиеся Харьковской области в годы Великой Отечественной войны Советского Союза (1941–1945 гг.): Сборник документов и материалов. Харьков, 1953 и 1960; Воронежская область в годы Великой Отечественной войны Советского Союза: Сборник документов и материалов. Воронеж, 1948.

Русский архив: Великая Отечественная: Курская битва. Документы и материалы 27 марта – 23 августа 1943 г. Т. 15 (4–4). М.: Терра, 1997.

Русский архив: Великая Отечественная: Приказы Народного комиссара обороны СССР (1943–1945). Т. 13 (2–3). М.: Терра,1999; Русский архив: Великая Отечественная. Ставка Верховного главнокомандования: Документы и материалы.1943 г. Т. 16 (5–3). М.: Терра,1999; Русский архив: Великая Отечественная. Генеральный штаб в годы Великой Отечественной войны: Документы и материалы. 1943 г. Т. 23 (12—3). М.: Терра, 1999.

Гриф «Для служебного пользования» не засекречивал полностью документ, но накладывал определенные серьёзные ограничения для публикации информации из документов, на которых он стоял.

ЦАМО РФ. Ф. 48 (Брянского фронта). Оп. 5. Д. 218. Л. 2.

ЦАМО РФ. Ф. 427. Оп. 11103. Д. 8. Л. 24.

Например, из всего штаба знаменитой 5 гв. ТА лишь один старший офицер – начальник оперативного отдела полковник Ф.М. Белозоров, к началу Курской битвы окончил Академию моторизации и механизации им. И.В. Сталина.

Чубарьян А. Навстречу новому учебнику // Родина. 2013. № 7. С. 57.

История России 1900–1945 гг. 11 класс. Учебник для общеобразовательных учреждений / Под ред. А.А. Данилова, А.В. Филиппова. 2-е изд. М.: Просвещение, 2012. С. 357.

История России с древнейших времен до конца ХХ века: Учебное пособие для студентов вузов. 3-е изд., испр и доп. М.: Дрофа, 2001. С. 487.

Прохоровка – взгляд через десятилетия. Книга Памяти погибших в Прохоровском сражении. М.: Фонд «Народная память», 2002.

Там же. С. 283–292.

Замулин В. Прохоровское сражение; Прохоровка – взгляд через десятилетия. Книга Памяти погибших в Прохоровском сражении. М.: Фонд «Народная память», 2002. С. 219.

Лопуховский Л.Н. Прохоровка без грифа секретности. М., 2005. С. 141, 142.

Колтунов Г.А., Соловьёв Б.Г. Курская битва. М., 1970. С. 118.

Лопуховский Л.Н. Прохоровка без грифа секретности. Битва стальных гигантов. М., 2005. С. 137.

Замулин В. Засекреченная Курская битва. Неизвестные документы свидетельствуют. М.: Яуза; Эксмо, 2007. C. 776, 777.

Замулин В., Лопуховский Л. Прохоровское сражение. Миф и реальность // Военно-исторический журнал. 2002. № 9—12, 2003. № 1–3.

Замулин В. Прохоровка. Неизвестное сражение Великой войны. М.: АСТ-Транзит, 2005; Он же. Курский излом. Решающая битва Отечественной войны. М.: Эксмо, 2007; Он же. Засекреченная Курская битва. Неизвестные документы свидетельствуют. М.: Яуза; Эксмо, 2007; Он же. Засекреченная Курская битва. М.: Яуза; Эксмо, 2009.

Курская битва. Хроника, факты, люди / В.А. Жилин, В.А. Греждев, А.А. Кольтюков, О.В. Саксонов, В.Ю. Черногор, В.Л. Широков. В 2 кн. М.: Олма-пресс, 2003.

Там же. С. 326–337.

Курская битва. Хроника, факты, люди / В.А. Жилин, В.А. Греждев, А.А. Кольтюков, О.В. Саксонов, В.Ю. Черногор, В.Л. Широков. В 2 кн. М.: Олма-пресс, 2003. С. 339–360.

19-я танковая дивизия вермахта на Курской дуге (июль 1943 г.) // Военно-исторический журнал. 2009. № 1. С. 24–29.

Донесение И.В. Сталину о боях под Прохоровкой // Военно-исторический журнал. 2007. № 9. С. 21.

Кузяева С.А. «Безобразие, а не наступление. Приказывают мне гнать пехоту на танки противника. Я уже потерял целый полк» // Военно-исторический журнал. 2013. № 7. С. 24–35.

Бахурина Ю.А. «Наковальня» Главного бронетанкового управления Красной армии // Военно-исторический журнал. 2014. № 8. С. 30–35.

Великая Отечественная война: Командармы. Военный биографический словарь. М.: Жуковский; Кучково поле, 2005; Великая Отечественная война: Комкоры. Военный биографический словарь. В 2-х т. М.: Жуковский; Кучково поле, 2006.

Главное автобронетанковое управление. Люди, события, факты в документах – 1943–1945 гг. Кн. 3. М.: ГАБТУ, 2006.

Жадобин А.Т., Маркович В.В, Христофоров В.С. Огненная дуга. Курская битва глазами Лубянки. М.: АО «Московские учебники», 2003.

Более подробно см.: Родина. 2013. № 12. С. 154–156.

Яценко К.В. Фронтовой регион: Центральное Черноземье России в системе военно-организаторской деятельности местных властных структур в годы Великой Отечественной войны. Курск, 2006.

Щекотихин Е.Е. Орловская битва – два года: факты, статистика, анализ. Орёл, 2006. С. 3.

Там же.

Щекотихин Е.Е. Орловская битва – два года: факты, статистика, анализ. Орёл, 2006. С. 217.

Щекотихин Е.Е. Крупнейшее танковое сражение Великой Отечественной войны. М.: Яуза; Эксмо, 2009. С. 5.

См., напр.: Передельский Д. Соборовский перелом // Российская газета. 2012. 3 мая.

Щекотихин Е.Е. Орловская битва – два года: факты, статистика, анализ. Орёл, 2006. С. 6.

Там же. С. 5.

Напр.: Zamulin Valeriy. Demolishing the Myth The Tank Battle at Prokhorovka, Kursk, July 1943. An Operational Narrative. Solihull, 2011.

Замулин В.Н. К предыстории Курской битвы: были ли у Германии шансы на успех в мае—июне 1943 года? // Новая и Новейшая история. 2014. № 1. С. 224–230; Он же. Северная ударная группировка вермахта под Курском накануне операции «Цитадель» // Новая и новейшая история. 2015. № 3. С. 65–81; Он же. Была ли допущена ошибка при планировании обороны Воронежского фронта в ходе подготовки к Курской битве? // КЛИО. 2015. № 7; Он же. К вопросу о роли советской разведки в период подготовки Красной армии к боям в районе Курской дуги // Научные ведомости КГУ. 2015. № 3 (электронный журнал).

Шоуолтер Д. Броня и кровь. Битва на Курской дуге. М.: АСТ, 2013. С. 4.

Напр.: Колтунов Г.А., Соловьев Б.Г. Курская битва. М., 1970. С. 40.

Напр.: Василевский А.М. Дело всей жизни. Кн. 2. М., 1988. С. 5.

Ханс Гюнтер Адольф Фердинанд фон Клюге (1882–1944), генерал-фельдмаршал (1940). На военной службе с 1899 г. Участник Первой мировой войны. В должности командующего 4 А участвовал в захвате Польши в 1939 г. и вторжении в СССР. 19.12. 1941 г. возглавил ГА «Центр». 12.10.1943 г. в автокатастрофе получил тяжелое ранение. 2.06.1944 г. назначен командующим ГА «Д» на западном фронте. После окружения его войск в Нормандии 18.08.1944 г. Гитлером был снят с должности и вызван в Берлин, но совершил самоубийство (по другим данным, арестован, а затем убит сотрудниками гестапо).

Шмидт Рудольф (1886–1957), генерал-полковник (1940). Военную карьеру начал с 1908 г. Участник Первой мировой войны. В начале войны с СССР командовал 39 мк 3 ТГ. С 11. 1941 г. исполняя обязанности командующего 2 А, а с 26.12.1941 г. назначен командующим 2 ТА, которая к концу зимней кампании 1942/43 г. занимала оборону южнее г. Орла. 15.04.1943 г. гестапо перехватило письма брату, в которых он давал нелицеприятные оценки военно-политическому руководству Рейха. 1.05–10.07.1943 г. находился под арестом. Затем был признан невменяемым и освобожден, а 20.09.1943 г. – уволен из армии. В 1947 г. арестован советскими оккупационными властями и в 1950 г. осужден за военные преступления на 25 лет. В 1956 г. передан властям ФРГ, которые освободили его от отбывания наказания.

Паулюс Фридрих (1890–1957), генерал-фельдмаршал. Военную карьеру начал в 1910 г. С 06.1940 г. по 12.1941 г. являлся заместителем начальника генерального штаба сухопутных войск. Один из авторов плана нападения Германии на СССР «Барбаросса». 01.12.1942 г. – назначен командующим 6 А, которая была окружена и разгромлена в районе Сталинграда. 31.01.1943 г. сдался советским войскам. С 1953 г. проживал в ГДР.

Блейер В., Дрехслер К., Фёрстер Г., Хасс Г. Германия во Второй мировой войне / Пер. с нем. А.И. Долгорукова, В.М. Артеменко, И.И. Карабутенко. М., 1971. С. 215.

Мюллер-Гиллебранд Б. Сухопутная армия Германии. 1933–1945 гг. М., 2002. С. 373.

«Совершенно секретно! Только для командования». Стратегия фашистской Германии в войне с СССР. Документы и материалы. М., 1967. С. 489.

Блейер В., Дрехслер К., Фёрстер Г., Хасс Г. Германия во Второй мировой войне (1943–1945) / Пер. с нем. А.И. Долгорукова, В.А. Артеменко, И.И. Карабутенко. М., 1971. С. 226.

National Archives and Records Administration USA (Национальный архив США, далее NARA USA). T. 78. R. 581. F. 000597.

NARA USA. T. 78. R. 581. F. 000597.

Самсонов А.М. Сталинградская битва. М., 1983. С. 514.

Шпеер Альберт (1905–1981). В 1922–1927 гг. обучался в трех технических вузах Германии. В 1931 г. вступил в НСДАП и штурмовые отряды, затем в СС. В 1932 г. открыл архитектурное бюро. 30.01.1937 г. назначен Гитлером генеральным инспектором по строительству имперской столицы. С 1942 по 1945 г. являлся рейхсминистром вооружения и боеприпасов, а с 1943 г. – вооружения и военного производства. 1.10.1946 г. Международным военным трибуналом признан виновным в совершении военных преступлений и приговорен к 20 годам лишения свободы. Проживал в ФРГ.

Шпеер А. Воспоминания. М., 2010. С. 333.

Дитрих фон Хольтиц (1894–1966), генерал от инфантерии. В кадетское училище поступил в 1907 г. Участник Первой мировой войны. Во время нападения Германии на СССР командовал 16-м воздушно-десантным полком. В 1941 г. в возрасте 47 лет ему было присвоено звание генерал-майора, таким образом, он стал самым молодым генералом вермахта. В 1942 г. исполнял обязанности командира 260-й пехотной дивизии (пд), 17 ак и 11-й танковой дивизии (тд). Весной 1943 г., в период подготовки к летней кампании, был назначен командиром 48 тк 4 ТА ГА «Юг». Однако в Курской битве из-за болезни участия не принял. 07.08.1944 г. был назначен военным комендантом Парижа и, получив приказ Гитлера: уничтожить город, не выполнил его, а сдался англо-американским войскам. В 1947 г. был освобожден из плена и жил в ФРГ.

Хольтиц Д. Солдатский долг. Воспоминания генерала вермахта о войне на западе и востоке Европы. 1939–1945 / Пер. с нем. В.Е. Климанова. М., 2015. С. 132.

Шпеер А. Воспоминания. М., 2010. С. 347.

Великая Отечественная война. Краткая история. М., 1965. С. 232.

Роммель Эрвин (1891–1944), генерал-фельдмаршал. Военную карьеру начал в 1910 г. Участник Первой мировой войны. 25.08.1939—5.02.1940 г. являлся комендантом штаб-квартиры Гитлера, затем был назначен командиром 7 тд, с которой участвовал в захвате Франции. 14.02.1941—9.03.1943 г. командовал германо-итальянскими войсками в Северной Африке. В 01.1944 г. – командующий ГА «Б» в Северной Африке, был тяжело ранен. После покушения на Гитлера подозревался в его участии. 14.10.1944 г. был вынужден совершить самоубийство под давлением спецслужб. Был объявлен умершим от ранения и похоронен с воинскими почестями.

Hitlers Lagebesprechungen. Die Protokollfragmente seiner militarischen Konferenzen 1942–1945. Stuttgart, 1962. S. 122.

Типпельскирх К. фон. История Второй мировой войны. СПб., 1994. С. 23.

Типпельскирх Курт фон (1891–1957), генерал пехоты (1942). На военной службе с 1910 г. В начале Первой мировой войны попал в плен, после освобождения служил в рейхсвере. 5.01.1941—5.06.1942 г. командовал 30 пд, которая вела бои на территории СССР в составе ГА «Север». В 1942 г. являлся советником и фактически командующим 8-й итальянской армией, которая действовала на советско-германском фронте. В 1943–1944 гг. командовал 12 ак ГА «Центр» и исполнял обязанности командующего 4 А ГА «Центр», а в 1945 г. командовал 1, 14 и 21 А. В 05.1945 г. сдался в плен американским войскам. После войны написал книгу «История Второй мировой войны» и был соавтором труда «Итоги Второй мировой войны», которые стали первыми крупными работами обобщающего характера по этой теме на немецком языке.

Типпельскирх К. фон. История Второй мировой войны. СПб., 1994. С. 24.

Буссе Теодор (1897–1986), генерал пехоты (1944). В Первой мировой войне участвовал в качестве рядового, офицерское звание получил в 1919 г. В 09.1940 г. назначен начальником оперативного отдела штаба 11 А, а на ту же должность в ГА «Дон» (позже ГА «Юг»). Являлся одной из ключевых фигур при разработке плана операции «Цитадель» в полосе ГА «Юг». С 07. 1944 г. командир 121 пд, а через месяц 1 ак. 01.1945 г. назначен командующим 9 А, на этом посту потерпел поражение в ходе боевых действий на Висле, Одере и в районе Берлина. 07.1945 г. арестован англо-американской оккупационной администрацией. 12.1947 г. освобожден, жил в Западной Германии.

Ньютон С. Курская битва. Немецкий взгляд. М., 2007. С. 24.

Манштейн Эрих фон (настоящая фамилия Левински) (1887–1973), генерал-фельдмаршал (1942). Имел репутацию наиболее одарённого стратега в вермахте. Участник Первой мировой войны. При нападении Германии на СССР командовал 56-м моторизованным корпусом (мк) ГА «Север», которая действовала в Прибалтике. В 09.1941 г. назначен командующим 11 А, действовавшей на Крымском полуострове. Затем армия Манштейна была переброшена под Ленинград для захвата города, но успеха не имела. С 11.1942 г. – командующим ГА «Дон», войска которой в 12.1942 г. безуспешно пытались деблокировать армию Паулюса. 02.1943—03.1944 г. – командующий ГА «Юг». В 02–03.1943 г. провёл успешный контрудар против войск Юго-Западного и Воронежского фронтов на Украине. В ходе Курской битвы его войска смогли углубиться в оборону Воронежского фронта на 35 км, но выполнить задачи «Цитадели» ему не удалось. Зимой 1944 г. потерпел крупное поражение под Корсунь-Шевченковским. 1.04.1944 г. из-за постоянных разногласий с Гитлером выведен в резерв. С 1945 по 1948 г. находился в плену. В 1950 г. за военные преступления приговорён к 18 годам тюрьмы, но в 1953 г. освобожден «по состоянию здоровья».

Манштейн Э. фон. Утерянные победы. Смоленск, 2016. С. 473.

Klink Е. Das Gesetz des Handelns. Die Operation «Zitadelle» 1943. Stuttgart, 1966. S. 283.

Манштейн Э. фон. Утерянные победы. Смоленск, 2003. С. 512.

Bundesarchiv (Федеральный архив ФРГ, далее – BA-MA). RH. 19—VI/39. S. 747–749.

Цейтцлер Карл (1895–1963), генерал-полковник. В армии с 1914 г., участник Первой мировой войны. Начало Второй мировой войны встретил в должности командира 22 мк, с которым участвовал в захвате Франции. После переформирования корпуса в 1-ю танковую группу (ТГ), а затем в 1 ТА служил её начальником штаба. С 01.1942 г. являлся начальником штаба главнокомандования «Запад» и ГА «Д». 24.09.1942 г. назначен начальником штаба сухопутных войск. Активно участвовал в подготовки и проведении летней кампании 1943 г., был одним из ключевых сторонников проведения операции «Цитадель». Однако в 06.1944 г. из-за разногласий с Гитлером был снят с должности, а 01.1945 г. уволен из армии и лишен всех привилегий.

BA-MA. RH. 19—VI/39. S. 748.

Ньютон С. Курская битва. Немецкий взгляд. М., 2007. С. 135.

Ньютон С. Курская битва. Немецкий взгляд. М., 2007. С. 265.

Имеется в виду самоходная противотанковая установка «Фердинанд» с 88-мм орудием.

BA-MA. RH. 19—VI/40. Rückseiten der Seiten 887.

BA-MA. RH. 19—VI/40. Rückseiten der Seiten 888, 889.

BA-MA. RH. 19—VI/41. Rückseiten der Seiten 1091.

Василевский Александр Михайлович (1895–1977), Маршал Советского Союза (1943), дважды Герой Советского Союза (1944, 1945). Великую Отечественную войну встретил в должности зам. начальника (1941), а с 06.1942 г. – начальник Генштаба Красной армии. Один из авторов плана летней кампании 1943 г., ядром которой явились события под Курском. В течение 03–06.1943 г. провел большую работу по организации обороны войск Центрального и Воронежского фронтов к отражению удара противника в районе Курской дуги. 06–14.07.1943 г. являлся представителем Ставки ВГК на Воронежском фронте, а с 14.07.1943 г. представитель Ставки ВГК на Юго-Западном фронте. В 1945 г. – командующий 3-м Белорусским фронтом. В 08–09.1945 г. – главнокомандующий советскими войсками на Дальнем Востоке во время разгрома японской Квантунской армии. С 1946 г. – начальник Генштаба. В 1949–1953 гг. – министр Вооруженных сил СССР, в 1953–1957 г. заместитель министра обороны СССР. С 1968 г. в отставке.

Василевский А.М. Дело всей жизни. М.,1988. С. 14.

Проблема нехватки горючего в Германии остро встала уже в 1942 г. На её решение и были нацелены летние операции по захвату Кавказа. Руководство Германии старалось развивать альтернативные варианты топлива. Так, в том же 1942 г. уже 180 тыс. автомобилей в самой Германии и на оккупированной территории работали на газогенераторных двигателях. А после провала планов захвата Грозного и Баку началось строительство заводов по производству синтетического горючего, а также перепрофилирование спиртоводочных заводов, в том числе в оккупированных странах, для изготовления спирта, на котором могли работать автомобильные и авиационные двигатели. Например, в 1943 г. такие заводы функционировали в Черниговской, Днепропетровской, Гомельской и Сумской областях. (Военно-исторический журнал. 2003. № 5. С. 48). Проблема с боеприпасами к середине 1943 г. также начала заметно нарастать и в ходе «Цитадели» встала довольно остро.

Манштейн Э. фон. Утерянные победы. Смоленск, 2003. С. 512.

Личный адъютант.

BA-MA. RH. 19—VI/41. Rückseiten der Seiten 1089. Полностью стенограмму совещания см. документ № 3 в конце главы.

BA-MA. RH. 21—2/v.452. S. 678.

BA-MA. RH. 21—2/v.452. S. 683.

Курская битва / Под ред. И.В. Паротькина. М., 1970. С. 505.

BA-MA. RH. 19—VI/39. S. 747–749.

Во всех публикуемых документах указано время берлинское.

Имеется в виду мнение командующего ГА «Юг» генерал-фельдмаршала Э. фон Манштейна.

BA-MA. RH. 19—VI/40. Rückseiten der Seiten 886–890.

Начальник оперативного штаба Верховного командования вооружённых сил Германии.

Главный адъютант Гитлера.

Место службы не установлено.

Имеется в виду неудачный дебют новых танков Т-6 «Тигр». 29.08.1942 г. на ж.-д. ст. Мга под Ленинградом прибыли первые четыре Т-6 1-й роты 502-го тяжелого танкового батальона. Через некоторое время их впервые применили в бою, во время атаки, но неудачно: две боевые машины вышли из строя из-за поломки гусениц, а третья – из-за аварии двигателя. 22.09.1942 г. после ремонта «тигры» и танки Т-3, сопровождавшие их, вновь двинулись в атаку, с целью поддержать подразделения 170 пд. Но через короткое время они были подбиты советской артиллерией и увязли в болотистом грунте. Три Т-6 удалось эвакуировать, а четвертый остался на поле боя и затем его взорвали.

Ныне г. Донецк.

BA-MA. RH. 19—VI/41. Rückseiten der Seiten 1089–1093.

11 марта 1943 г. – дата неверная. Согласно обнаруженным документам в Федеральном архиве ФРГ, это совещание в штабе ГА «Юг» в Запорожье проходило не 11, а 10 марта 1943 г.

6-я полевая армия вермахта, уничтоженная в Сталинграде, по приказу Гитлера была вновь сформирована 6.03.1943 г. из войск армейской группы «Холлидт» в составе ГА «Юг».

В это время командир 4-го авиакорпуса (авк) 4-го воздушного флота (ВФ) ГА «Юг».

В это время командир 8 авк 4 ВФ ГА «Юг».

В это время командир оперативной авиагруппы ГА «Юг».

В это время начальник особой авиационной области «Ростов» 4 ВФ ГА «Юг».

В это время возглавлял командование люфтваффе «Кавказ» и «Кубань».

Имеется в виду Курская дуга.

BA-MA. RH. 19—VI/41. Rückseiten der Seiten 1076, 1077.

BA-MA. RH. 21—2/v. 452. S. 678–680.

Шееле Карл-Хайнц фон (1892–1955), генерал от инфантерии. В это время командовал временным формированием «Корпусом Шееле», созданным 8.02.1943 г. северо-западнее г. Орла в составе 2 ТА из 208, 211, 339 пд. 28.03.1943 г. корпус был расформирован, а его части переданы в состав 55 ак.

Неустановленное лицо.

Имеется в виду 9 А генерал-полковника В. Моделя. Модель Отто Морец Вальтер (1891–1945), генерал-фельдмаршал (1944). На военной службе с 1909 г. Участник Первой мировой войны. С 1919 г. служил в Генеральном штабе. С 11.1940 г. – командир 3 тд. 22.06.1941 г. его дивизия в составе 2 ТГ вторглась в пределы СССР. 01.1942 г. назначен командующим 9 А, во главе которой более года оборонял Ржевский выступ. В 03.1943 г., в связи с общим ухудшением обстановки на советско-германском фронте, Модель вывел её войска в район южнее Орла, где она заняла оборону перед Центральным фронтом. В ходе подготовки к «Цитадели» он был назначен Гитлером ответственным за её проведение в северной части Курской дуги (полоса ГА «Центр»). В 1944–1945 гг. командовал несколькими группами армий. В 04.1945 г., после окружения и разгрома его войск в Рурском котле, покончил жизнь самоубийством.

«Корпус Яшке» – 55 ак 2 ТА, которым с 10.03. по 5.10.1943 г. командовал генерал пехоты Э. Яшке.

«Корпус Лемельзена» – 47 тк 2 ТА, который возглавлял генерал танковых войск Й. Лемельзен.

Хейнрици Готхард Карл Федор (1886–1971), генерал-полковник. На военной службе с 1905 г. Участник Первой мировой войны. С 12.10.1937 г. по 31.01.1940 г. в звании генерал-лейтенанта командовал 16 пд. В качестве командира 12 и 43 ак 1 ТА участвовал в захвате Франции. Во время нападения Германии на СССР его корпус входил в состав 4А. С 26.01.1942 по 1.06.1943 г. возглавлял 4 А. На заключительном этапе войны – командующий ГА «Висла», 28.04.1945 г. за невыполнение приказа Гитлера отстранён от должности. 28.05.1945 г. сдался в плен английским войскам.

Имеется в виду много опасных изгибов в полосе обороны 2 ТА.

В начале документа имеются штампы: «Совершенно секретно», «Передавать только через офицера».

BA-MA. RH. 21—2/V433. S. 11–13.

Имеется в виду 9 А.

Вспомогательный штаб управления войсками 9 А, выводившимися из-под Ржева.

BA-MA. RH. 21—2/v.452. S. 683–686.

В Смоленск, где располагался штаб ГА «Центр».

Немецкий самолет «Юнкерс-52/3 м» использовался как транспортный, бомбардировщик и пассажирский, в данном случае как персональный транспорт командующего ГА «Центр».

Вероятно, речь идет об одной из модификаций самолета «Хейнкель He-111», который использовался как бомбардировщик и как транспортно-пассажирский, имел практическую дальность полета 1500 км.

«Физелер Fi-156» «Шторх» – немецкий армейский легкий самолёт связи, разведки и целеуказания использовался в вермахте с 1937 по 1945 г., в том числе и для полетов высокопоставленных офицеров и генералов войск на расстояние не более 385 км.

Куровски Эберхард фон (1895–1957), генерал-лейтенант. Из семьи генерала пехоты. Участник Первой мировой войны. После демобилизации армии оставлен в Рейхсвере. Окончил военную академию Генштаба (1932). С 3.11.1937 по 1939 г. начальник оперотдела штаба 21 пд, а с 1938 г. – начштаба 21 пд. С 24.08.1939 по 5.11.1940 г. начальник оперотдела штаба 21 ак. Затем в качестве начальника штаба 40 ак участвовал в захвате Франции и Греции. С 08.1941 г. – в составе 40 ак на советско-германском фронте. С 1.05.1942 г. начальник штаба 2 ТА. 15.05.1943 г. назначен командиром 110 пд. 21.07.1944 г. взят в плен советскими частями в районе Гродно (Белоруссия) 20.12.1947 г. Военным трибуналом войск МВД Белорусского округа за военные преступления приговорен к 25 годам тюремного заключения. 6.10.1955 г. репатриирован в ФРГ.

Населённый пункт в Брянской области, расположенный севернее Брянска.

Поселок в Брянской области, расположенный севернее Брянска.

Село в Брянской области, расположенное севернее Брянска.

Село в Брянской области.

Имеются в виду активные действия 12-й мотострелковой бригады подполковника Г.С. Винокурова из 11-го танкового корпуса 2 ТА Брянского фронта.

Имеется в виду г. Новгород-Северский.

Временное войсковое формирование «Группа Каллнир», действовавшая в районе железнодорожной станции Комаричи, располагавшейся в 98 км южнее Брянска.

Рудольф Роман фон (1893–1970), генерал артиллерии (1942). На военной службе с 1912 г. Участник Первой мировой войны. К началу Второй мировой войны – командир артполка, полковник. Участвовал в захвате Франции и Польши. В 11.1940 г. – назначен командующим артиллерией 3 ак. Принимал участие в войне СССР с первого дня. 22.11.1941 г. – возглавил 35 пд. С 09.1942 г. – командир 20 ак. В 04.1945 г. был назначен командиром 64 ак на западном фронте. В 05.1945 г. был взят в плен американскими войсками. Отпущен на свободу в 1947 г.

Рендулич Лотар (1887–1971), генерал-полковник (1944). В 1910 г. после окончания академии он получил звание лейтенанта австро-венгерской армии. Участник Первой мировой войны. После аншлюса Австрии вступил в вермахт. Принимал участие в оккупации Судетской области Чехословакии и захвате Польши. С осени 1940 г. – командир 52 пд, которая с первого дня нападения на СССР участвовала в боях в Белоруссии и под Москвой. 01.11.1942 г. назначен командиром 35 ак, который в составе 2 ТА принимал участие, в том числе и в Курской битве. 15.08.1943 г. стал командующим 2 ТА. 24.6.1944 г. назначен лично Гитлером командующим 20-й горной армией, войска которой находились в Швеции и Норвегии. 15.01.1945 г. становится командующим ГА «Север» в Прибалтике, где был пленен советскими войсками. В 1947 г. осужден за военные преступления на 20 лет, освобождён в 1951 г. Жил в Австрии.

Имеется в виду наступление советских войск.

Имеется в виду участок фронта ГА «Центр».

Гелен Р. Война разведок. Тайные операции спецслужб Германии. 1942–1971. М.: Центрполиграф, 2004. С. 3.

Гелен Р. Война разведок. Тайные операции спецслужб Германии. 1942–1971. М.: Центрполиграф, 2004. С. 4.

Замулин В.Н. Как готовилась битва «титанов». Кн. 1. М.: Яуза, 2018. С. 228–230.

Курская битва / Под ред. генерал-майора И.В. Паротькина. М.: Наука, 1970. С. 505–507.

Курская битва / Под ред. генерал-майора И.В. Паротькина. М.: Наука, 1970. С. 505.

Замулин В.Н. Курск-43. Как готовилась битва «титанов». Кн. 1. М.: Яуза, 2018. С. 253–260.

BA-MA. RH 2/2585. S. 29–31.

Напр., см.: Колтунов Г.А., Соловьев Б.Г. Курская битва. М.: Воениздат, 1970. С. 44.

Курская битва / Под ред. генерал-майора И.В. Паротькина. М.: Наука, 1970. С. 521, 522.

National Archives and Records Administration (Национальный архив США, далее – NARA USA).T. 312. R. 317. F. 7886043.

BA-MA. RH 2 /1979. S. 5, 6.

ЦАМО РФ. Ф. 148 а. Оп. 3763. Д. 139. Л. 181.

BA-MA. RH 2/1979. S. 19.

BA-MA. RH 2/1979. S. 20.

Ibidem.

BA-MA. RH 2/1979. S. 17.

BA-MA. RH 2 / 1979. S. 8—10.

BA-MA. RH 2 / 1979. S. 11.

BA-MA. RH 2 / 1979. S. 12.

BA-MA. RH 2 / 1979. S. 13.

BA-MA. RH 2 / 1979. S. 8.

BA-MA. RH 2 / 1979. S. 11.

Курская битва / Под ред. генерал-майора И.В. Паротькина. М.: Наука, 1970. С. 508, 513.

Замулин В.Н. Документ, отсрочивший битву под Курском // Военно-исторический журнал. 2018. № 7. С. 30–36.

Там же. С. 35, 36.

BA-MA. RH 2 / 1979. S. 14, 16.

Замулин В.Н. Как готовилась битва «титанов». Кн. 2. М.: Яуза, 2019. С. 318.

ЦАМО РФ. Ф. 16-А. Оп. 321. Д. 138. Л. без номера.

BA-MA. RH 2 / 1979. S. 17, 18.

Гудериан Г. Воспоминания немецкого генерала. Танковые войска Германии во Второй мировой войне.1939–1945. М.: Центрполиграф, 2009. С. 240.

Кросс Р. Операция «Цитадель». Смоленск: Русич, 2006. С. 133.

Типпельскирх К. фон. История Второй мировой войны. Крушение. М.: Вече, 2018. С. 102.

Гелен Р. Война разведок. Тайные операции спецслужб Германии 1942–1971. М.: Центрполиграф, 1999. С. 89.

BA-MA. RH 2/2585. S. 45.

Гелен Р. Война разведок. Тайные операции спецслужб германии 1942–1971. М.: Центрполиграф, 1999. С. 92, 93.

BA-MA. RH 2/2585. S. 38.

BA-MA. RH 2/2585. S. 38.

Великая Отечественная. Государственный комитет обороны. Т. 3 (январь – июнь 1943). М.: Военная академия Генерального штаба, 2017. С. 179.

BA-MA. RH 2/2585. S. 64, 65.

Военно-научное управление Генерального штаба. Боевой состав Советской армии. Ч. 3 (январь – декабрь 1943 г.). М.: Воениздат, 1972. С. 178.

Там же. С. 175–177.

Там же. С. 179.

Манштейн Э. фон. Утерянные победы. М.: Вече, 2016. С. 504.

Шелленберг В. В паутине СД. М.: Вече, 2021. С. 277.

В начале документа имеются штампы: «ВИО ГШ КА», «Вх. № 943с. 1.12.1943 г. Военно-исторический отдел Генерального штаба Красной армии», «Рассекречено» и пометка от руки: «Копия», «См. арх. № 2452».

ЦАМО РФ. Ф. 15. Оп. 11600. Д. 1475. Л. 4–7. Копия с подлинника.

Великая Отечественная война 1941–1945. Краткая история. М.: Воениздат, 1965. С. 244.

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. М.: Новости, 1969. С. 490, 491.

Военно-исторический журнал. 1992. № 3. С. 31.

История Второй мировой войны 1939–1945. Т. 7. М., 1976. С. 155.

NARA. T. 314. R. 988. F. 000148—000155; T. 314. R. 988. F. 000148—000155.

NARA.T. 315. R. 556. F. 000138.

NARA. T. 314. R. 493. F. 172260843.

Ibid. P. 186.

Zetterling N., Frankson A. Kursk 1943: a statistical analysis. London: Frank Сass, 2000. P. 186.

NARA.T. 313. R. 368. F. 8654350.

NARA. T. 312. R. 322. F. 7890973—7890975.

NARA. T. 314. R. 493. F. 172260843.

Письмо К.К. Рокоссовского впервые в открытой печати было опубликовано лишь в марте 1992 г.

Тактическая плотность – насыщенность определенного участка фронта войсками и боевой техникой, выражаемая количеством батальонов, танков, орудий и других видов боевой техники, приходящихся на 1 км фронта. (Краткий словарь оперативно-тактических и общевойсковых терминов. М.: Воениздат, 1958.)

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 426. Л. б/н.

Там же. Ф. 62. Оп. 321. Д. 138. Л. б/н.

Оперативная плотность – средняя плотность группировки войск на определенном операционном направлении (или в пределах оперативного объединения). (Краткий словарь оперативно-тактических и общевойсковых терминов. М.: Воениздат, 1958.)

Согласно плану Ставки ВГК, для удержания Курского выступа предполагалось возвести: 3 армейских полосы, 3 – фронтовых и один государственный рубеж обороны по р. Дон.

Гланц Д., Хауз Д. Курская битва. Решающий поворотный пункт Второй мировой войны. М., 2006. С. 389.

ЦАМО РФ. Ф. 335. Оп. 5113. Д. 235. Л. 6.

Там же. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 386. Л. 2.

Битва под Курском. От обороны к наступлению. М.: АСТ; Хранитель, 2006. С. 48.

Военно-исторический журнал. 1992. № 3. С. 31.

Военно-исторический журнал. 1992. № 3. С. 31.

Плотность обороны – степень насыщенности обороны войсками и боевой техникой. При её определении различают тактическую и оперативную плотность.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 425. Л. 48.

ЦАМО РФ. Ф. 62. Оп. 321. Д. 5. Л. 150.

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. Т. 3. М.: АПН, 1990. С. 20.

Курская битва / Под ред. И.В. Паротькина. М.: Наука, 1970. С. 520–522.

Колтунов Г.А., Соловьев Б.С. Курская битва. М.: Воениздат, 1970. С. 55.

Рассказывают командармы. Маршал Советского Союза К.С. Москаленко // Военно-исторический журнал. 1963. № 7. С. 72.

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. Т. 3. М.: Новости, 1990. С. 180.

Замулин В. Забытое сражение Огненной дуги. М.: Яуза, 2009. С. 24.

ЦАМО РФ. Ф. 426. Оп. 10753. Д. 410. Л. 17, 18.

Исаев А. 1943-й. От Харькова до Курска. М.: Вече, 2008. С. 193.

Гланц Д., Хауз Д. Курская битва. Решающий поворотный пункт Второй мировой войны. М., 2007. С. 390.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп 2843. Д. 426. Л. 134.

Курская битва / Под ред. И.В. Паротькина. М., 1970. С. 315.

Это изъятие было произведено 6–7.07.1943 г. для усиления сил 6 гв. А и 1 ТА на обоянском направлении.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 520. Л. 220.

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. Т. 3. М.: Новости, 1990. С. 37.

Кодовое наименование наступления германской армии в районе Курской дуги в июле 1943 г.

Смотри приказ НКО СССР № 0072 от 19.04.1943 г. (Русский архив: Великая Отечественная война: Приказы Народного комиссара обороны СССР (1943–1945). Т. 13 (2–3). М.: Терра, 1997. С. 127–129).

Лопуховский Л.Н. Прохоровка. Без грифа секретности. М.: Яуза; Эксмо, 2005; Замулин В. Курский излом. Решающая битва Отечественной войны. М.: Яуза; Эксмо, 2007; Он же. Забытое сражение Огненной дуги. М.: Яуза; Эксмо, 2009.

Колтунов Г.А., Соловьёв Б.С. Курская битва. М.: Воениздат, 1970. С. 47.

Великая Отечественная война 1941–1945. Кн. 2. Перелом. М.: Наука, 1998. С. 259.

Там же. С. 253, 254.

Лопуховский Л.Н. Прохоровка. Без грифа секретности. М.: Яуза; Эксмо, 2005. С. 27.

Огненная дуга. М.: Звонница-МГ, 2003. С. 596.

Военно-исторический журнал. 1968. № 6. С. 67.

Гланц Д., Хауз Д. Курская битва. Решающий поворотный пункт Второй мировой войны. М.: Астрель, 2006. С. 356.

Кроме того, 9 А имела в своем состава две охранных дивизии: 203-ю под командование генерал-лейтенанта Р. Пильца и 211-ю – генерал-лейтенанта Х. Лендля.

NARA. T. 312. R. 322. F. 7890947.

Группа названа по фамилии её командира генерал-лейтенанта Г.-К. фон Эзебека.

По этой дивизии документальный фонд скуден, на основе архивных источников пока удалось установить лишь её боевой состав на 4 июля 1943 г. – 4456 человек.

Группа названа по фамилии её командира полковника Г. фон Мантойфеля.

NARA. T. 312. R. 322. F. 7890924.

Хиви – «добровольные помощники вермахта», набирались (принудительно мобилизовывались) из местного населения советских оккупированных территорий и военнопленных. С октября 1942 г. в штате немецкой пехотной дивизии введено соотношение на 10 708 военнослужащих – 2005 хиви, через год хиви включены в стандартный штат пехотной дивизии.

Тыловая структура армии, сформированная на базе 47 тк.

NARА. T. 312. R. 322. F. 7890980, 7890981.

NARА. T. 314. R. 689. F. 000405.

Название этнических немцев до 1945 г., живших за пределами Германии.

Великая Отечественная война 1941–1945. Военно-исторические очерки. Кн. 2. Перелом. М.: Наука, 1998. С. 258.

Типпельскирх К. История Второй мировой войны. СПб.: Полигон, 1994. С. 23.

NARА. T. 312. R. 365. F. 8650576.

ЦАМО РФ. Ф. 361. Оп. 6081. Д. 53. Л. 343.

NARA. T. 312. R. 321. F. 7886129.

ЦАМО РФ. Ф. 361. Оп. 6081. Д. 54. Л. 19–21.

ЦАМО РФ. Ф. 361. Оп. 6081. Д. 53. Л. 343 об.

Манштейн Э. Утерянные победы. Смоленск: Русич, 2003. С. 522.

Военно-исторический журнал. 2003. № 8. С. 10, 12.

Учитывая, что 10 мд и 78 шд не имели танкового полка, при подсчёте они отнесены к пехотным соединениям.

Боевой состав – военнослужащие, непосредственно участвовавшие в боевых действиях.

NARА. T. 312. R. 322. F. 7891349.

Там же.

ЦАМО РФ. Ф. 62. Оп. 321. Д. 139. Л. 39.

Напр.: Колтунов Г.А., Соловьев Б.Г. Курская битва. М.: Воениздат, 1970. С. 47.

Великая Отечественная война 1941–1945. Военно-исторические очерки. Кн. 2. «Перелом». М.: Наука, 1998. С. 254.

Giantz D., House J. The Battle of Kursk. University Press of Kansas, 1999. P. 349.

NARA. T. 314. R. 689. F. 000383.

Zetterling N., Frankson А. Kursk 1943. A Statistical Analysis. London. Portland. Frank Сass, 2000.

Расчет сделан с учетом 13 танков 12 тд, переданных в 656-й противотанковый полк и 505-й отдельный тяжелый танковый батальон «тигров», то есть 88 машин.

Д – с длинноствольной пушкой, к – с короткоствольной.

NARA. T. 312. R. 317. F. 788136.

Таковым считался ремонт, требующий не более 14 часов.

NARA. T. 313. R. 368. F. 8654240.

Там же. F. 8654350.

NARA. T. 312. R. 322. F. 7890982.

Барятинский М. «Тигры» в бою. М.: Яуза; Эксмо, 2008. С. 143.

Там же. С. 146.

Коломиец М. «Тигры» на восточном фронте. (От Ростова до Курской дуги) // Фронтовая иллюстрация. 2005. № 6. С. 48.

На 24.6.1943 г. батальон имел всего 835 военнослужащих, в том числе 24 офицера, 7 служащих, 184 унтер-офицера и 620 рядовых. К боевому составу относились 374 человека, в том числе 19 офицеров, 100 унтер-офицеров и 255 рядовых.

Эти дивизии комплектовались по штату танковых.

Ньютон С. Курская битва. Немецкий взгляд. М.: Яуза; Эксмо, 2006. С. 472.

NARA. T. 312. R. 317. F. 7886050.

NARA. T. 312. R. 317. F. 7886119.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 487. Л. 58.

Замулин В. Забытое сражение Огненной дуги. М.: Яуза; Эксмо, 2009. С. 98.

Человеческие документы войны. Курск, 1998. С. 245.

Опыт советской медицины в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. Т. 26. М.: Медгиз, 1949. С. 20.

Army infomation digest. 1957, Jan. P. 30.

Донбасская наступательная операция, проводившаяся 17.07—2.08.1943 г. с целью сковать силы вермахта и не дать перебросить резервы из Донбасса в район Курской дуги.

Герасименко В.Ф. (28.04.1900—13.02.1961), генерал-лейтенант. С 12.1942 по 12. 1943 г. – командующий 28 А Южного фронта.

Толбухин Ф.И. (16.06.1894—17.10.1949), Маршал Советского Союза. С марта 1943 г. – командующий Южным фронтом (затем он был переименован в 4-й Украинский).

Симонов К. Глазами человека моего поколения. М.: АПН, 1988. С. 456, 457.

Манштейн Э. Утерянные победы. Смоленск: Русич, 2003. С. 524.

Рокоссовский К.К. Солдатский долг. М.: Воениздат, 1968. С. 267.

История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. Т. 3. М.: Воениздат, 1964. С. 257.

Джанджгава В.Н. Немерянные вёрсты войны. Записки командира дивизии. М.: Издательство ДОСААФ, 1979. С. 109–112.

Труд. 1985. 7 мая.

Так в годы войны на армейском жаргоне называли пленного, захваченного в обороне противника во время разведпоиска.

Ныне посёлок, расположенный в южной части Орловской области.

Манштейн Э. Утерянные победы. Смоленск: Русич, 2003. С. 530.

Песков В. Война и люди. Воронеж: Центрально-Чернозёмное издание, 1989. С. 97, 98.

ЦАМО РФ. Ф. 23 гв. ск. Оп.1. Д. 27. Л. 15.

Мелешников Иван Семенович (1921–1944). До призыва в Красную армию в 03.1941 г. работал слесарем в паровозном депо ст. Рязань. На фронтах Великой Отечественной войны сражался в составе разведроты 15 сд с 22.06.1941 г. К началу Курской битвы лейтенант, командир взвода 77-й отдельной разведроты 15 сд, был ранен и контужен, награждён орденом Красной Звезды и двумя медалями «За отвагу». Погиб под Варшавой (Польша).

NARA. Т. 315. R. 1928. F. 000160.

NARA. Т. 314. R. 1086. F. 000447.

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. Т. 3. М.: Новости, 1990. С. 46.

Надысев Г.С. На службе штабной. М.: Воениздат, 1976. С. 124.

ЦАМО РФ. Ф. 361. Оп. 6081. Д. 64. Л. 1. Подлинник. Машинописный текст.

Имеется в виду группа «Вайс», это кодовое наименование 9 А перед Курской битвой.

Ручной пулемёт.

Средство защиты от химического оружия.

Миронов Сергей Александрович (1910–1998), крупнейший специалист в области нидерландистики и немецкой диалектологии. Германистическое образование получил в Ленинградском университете. В 1940 г. защитил диссертацию по немецким диалектам и был назначен деканом факультета иностранных языков Горьковского (Нижегородского) государственного пединститута. С 10.1941 г. в действующей армии, переводчик разведотдела 13 А, а с 06.1943 г. был повышен в должности, становится начальником следственной части разведотдела 13 А Центрального фронта. В преддверии и в ходе Курской битвы лично вёл опросы военнопленных и готовил на их основании данные для руководства армии и фронта. Именно он первый допросил захваченного в ночь на 5.07.1943 г. сапёра Б. Формелла из 6 пд вермахта, который сообщил: немецкое наступление на Курск начнется в ближайшие часы. Как утверждал К.К. Рокоссовский, эта информация перед началом битвы имела важное значение. За профессионализм и личное мужество в годы войны награжден орденами Красной Звезды (1943), Отечественной войны 2-й ст. (1945) и медалью «За боевые заслуги» (1942). В 1945–1953 гг. возглавил нидерландистику в Военном институте иностранных языков в Москве, а в 1955 г. вернулся к исследовательской работе в АН СССР и работал в Московском государственном университете.

ЦАМО РФ. Ф. 361. Оп. 6081. Д. 64. Л. 2. Подлинник. Машинописный текст.

В действительности 6 пд сменила 86 пд.

В действительности 6 пд получила на усиление 904-й дивизион штурмовых орудий.

На немецком армейском жаргоне Курская дуга именовалась Курским балконом или Курским языком.

Время указано берлинское. С учётом декретного времени (принятое в СССР в 1934 г.) его разница с московским временем составляла плюс один час.

Каминский Алексей Ильич (1899–1992). С февраля по август 1943 г. – зам. начальника штаба Центрального фронта по разведке – начальник разведывательного отдела, полковник. За успешное решение задач командования в ходе подготовки и проведения Курской битвы награждён орденом «Отечественная война» 1-й ст.

ЦАМО РФ. Ф. 361А. Оп. 6081. Д. 64. Л. 3–4. Подлинник. Машинописный текст.

6 пд в это время командовал генерал-лейтенант Х. Гроссман. Дивизия входила в состав 41 тк 9 А.

Фамилия напечатана неразборчиво.

Военно-научное управление. Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Т. 4. М.: Воениздат, 1948. Документ 21.

ЦАМО РФ. НСБ. Инв. 9998. Л. 24.

История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945. Т. 3. М.: Воениздат, 1964. С. 257.

Василевский А.М. Дело всей жизни. Т. 2. М.: Политиздат, 1988. С. 26.

Рокоссовский К.К. Солдатский долг. М.: Воениздат, 1997. С. 267.

Напр.: Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. М.: АПН, 1971. С. 459.

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. М.: АПН, 1971. С. 459.

Колтунов Г.А., Соловьев Б.С. Курская битва. М.: Воениздат, 1970. С. 143, 144.

Там же. С. 151, 152.

ЦАМО РФ. Ф. 361. Оп. 6094. Д. 272. Л. 153.

Великая Отечественная война. Военно-исторические очерки. Т. 2. Перелом. М.: Наука, 1998. С. 261.

Военно-научное управление Генерального штаба. Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Т. 4. М.: Воениздат, 1948. Документ 21.

Военно-научное управление. Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Т. 4. М.: Воениздат, 1948. Документ 21.

Надысев Г.С. На службе штабной. М.: Воениздат, 1976. С. 122.

Напомню, в начале апреля 1943 г. фронт получил такое, даже для того времени, экзотическое средство борьбы с танками, как собаки-подрывники.

Прямой выстрел – тот, при котором высота траектории полёта снаряда не превышает высоту цели.

Надысев Г.С. На службе штабной. М.: Воениздат, 1976. С. 112.

ЦАМО РФ. Ф. 62. Оп. 321. Д. 96. Л. 167–168.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2845. Д. 227. Л. 19.

Надысев Г.С. На службе штабной. М.: Воениздат, 1976. С. 127.

В огне Курской битвы. Из воспоминаний участников боев. Курск: Курское книжное издательство,1963. С. 32.

Курская битва / Под ред. И.В. Паротькина. М.: Наука, 1970. С. 522.

NARA. T. 312. R. 317. F. 7886137.

NARA. T. 312. R. 317. F. 7886140.

ЦАМО РФ. Ф. 361. Оп. 6081. Д. 49. Л. 2.

ЦАМО РФ. Ф. 15. Оп. 11600. Д. 1539. Л. 11.

Буквопечатающий телеграфный аппарат.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 461. Л. 17.

Stadler S. Die Offensive gegen Kursk 1943. Coburg, 1998. S. 44.

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. М.: АПН, 1971. С. 459.

NARA. T. 314. R. 680. F. 000418.

NARA. T. 314. R. 1170. F. 000550.

Любомудров Павел Иванович (1903—19?), подполковник (1943). В Красной армии с 1920 г. На фронтах Великой Отечественной войны с 22.06.1941 г. Участник битвы под Москвой и Сталинградом. К 5.07.1943 г. 71 гв. сд находилась в первом эшелоне Воронежского фронта. В наиболее напряженный период, с 4 по 12.07.1943 г., он лично принимал участие в управлении войсками с передовых КП дивизии и полков. За успехи в ходе Курской битвы был награжден орденом Отечественной войны 2-й ст.

ЦАМО РФ. Ф. 1207. Оп. 1. Д. 64. Л. 35об.

NARA. T. 315. R. 1228. F. 000158.

Хорошилов Георгий Трифонович (1918–1996), полковник, кандидат военных наук, доцент. В Красной армии с августа 1936 г. Участник Великой Отечественной войны. В действующей армии с 08.1941 г. Сражался на Ленинградском, Волховском и 1-м Белорусском фронтах. Войну окончил в должности командира 416-го минометного полка 46-й минометной бригады, майор. Был дважды ранен, награждён орденами Красного Знамени, Красной Звезды, Отечественной войны и несколькими медалями. Во время участия в конференции являлся начальником отдела Института военной истории МО СССР.

Хорошилов Г.Т. Некоторые вопросы боевого применения артиллерии в Курской битве // Курская битва. М.: Наука, 1970. С. 232.

Хорошилов Г.Т. Некоторые вопросы боевого применения артиллерии в Курской битве // Курская битва. М.: Наука, 1970. С. 232.

Курская битва / Под ред. И.В. Паротькина. М.: Наука, 1970. С. 220, 221.

Напр.: Доманк А. На огневых рубежах: Артиллерия в Курской битве. Воронеж, 1984. С. 24, 25.

ЦАМО РФ. Ф. 15. Оп. 11600. Д. 1534. Л. 17.

NARA. T. 312. R. 22. F. 7891028.

Надысев Г.С. На службе штабной. М.: Воениздат, 1976. С. 124, 125.

ЦАМО РФ. НСБ. Инв. № 9989. Л. 28, 29.

ЦАМО РФ. Ф. 335. Оп. 5122. Д. 109. Л. 280.

ЦАМО РФ. Ф. 7 гв. А. Оп. 5330. Д. 60. Л. 140.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 426. Л. б/н за 5 июля 1943 г. 7 гв. А.

Колтунов Г.А., Соловьев Б.Г. Курская битва. М.: Воениздат, 1970. С. 71.

NARA. T. 314. R. 1170. F. 000555.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Л. 461. Л. 17.

Битва под Курском: От обороны к наступлению. М.: АСТ; Хранитель, 2006. С. 183.

NARA. T. 314. R. 1170. F. 000553.

ЦАМО РФ. Ф. 335. Оп. 5113. Д. 235. Л. 20.

Stadler S. Die Offensive gegen Kursk 1943. Coburg, 1998. S. 40.

ЦАМО РФ. Ф. 7 гв. А. Оп. 5330. Д. 60. Л. 143.

ЦАМО РФ. Ф. 7 гв. А. Оп. 5330. Д. 60. Л. 143.

NARA. T. 312. R. 54. F. 7569605.

ЦАМО РФ. НСБ. Инв. 9998. Л. 32, 25.

Данные из оперативной сводки полка № 142 (ЦАМО РФ. Ф. 97 гв. мп. Оп. 18715. Д. 5. Л. 248, 248об).

NARA. T. 314. R. 197. F. 001054.

ЦАМО РФ. Ф. 153 гв. ап. Оп. 1. Д. 4. Л. 38.

NARA. T. 314. R. 197. F. 001054.

ЦАМО РФ. Ф. 38 А. Оп. 9027. Д. 46. Л. 151, 151об.

ЦАМО РФ. 15. Оп. 11600. Д. 1534. Л. 19.

ЦАМО РФ. НСБ. Инв. № 9998. Л. 32.

ЦАМО РФ. Ф. 72 гв. сд. Оп. 1. Д. 60. Л. 23–28.

ЦАМО РФ. Ф. 7 гв. А. Оп. 5330. Д. 60. Л. 143.

ЦАМО РФ. Ф. 7 гв. А. Оп. 5330. Д. 60. Л. 143.

ЦАМО РФ. Ф. 153 гв. ап. Оп. 1. Д. 4. Л. 38об.

Битва под Курском: От обороны к наступлению. М.: АСТ; Хранитель, 2006. С. 186.

Чистяков И.М. Служим Отечеству. М., 1975. С. 144, 145.

Личный архив автора.

ЦАМО РФ. Ф. 72 гв. сд. Оп. 1. Д. 60. Л. 24.

Рокоссовский К.К. Солдатский долг. М., 1972. С. 215.

ЦАМО РФ. Ф. 316. Оп. 6079. Д. 233. Л. 12.

ЦАМО РФ. НСБ. Инв. 9998. Л. 25.

ЦАМО РФ. Ф. 316. Оп. 6079. Д. 233. Л. 13.

ЦАМО РФ. Ф. 13 А. Оп. 6094. Д. 62–63. Л. 87об.

ЦАМО РФ. Ф. 236. Оп. 2673. Д. 6. Л. 49.

ЦАМО РФ. Ф. 7 гв. А. Оп. 5330. Д. 60. Л. 144.

Zetterling N., Frankson А. Kursk: a statistical analysis. London, 2000. P. 188, 189.

Чистяков И.М. Служим Отечеству. М., 1975. С. 145.

Ошибка. В составе 332 пд полка с таким номером в то время не было.

ЦАМО РФ. НСБ. Инв. № 9989. Л. 31; Там же. Ф. 6 гв. А. Оп. 5122. Д. 109 (1). Л. 121.

ЦАМО РФ. Ф. 71 гв. сд. Оп. 1. Д. 200. Л. 41.

ЦАМО РФ. Ф. 6 гв. А. Оп. 5122. Д. 109 (1). Л. 121.

Zetterling N., Frankson А. Kursk: a statistical analysis. London, 2000. Р. 203, 207.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 421. Л. 32.

Там же.

Доманк А. На огненных рубежах: Артиллерия в Курской битве. Воронеж: Центр. – Черноземное кн. изд-во, 1984. С. 25.

Курская битва / Под ред. И.В. Паротькина. М.: Наука, 1970. С. 233.

Казаков В.И. «Артиллерия, огонь!». М.: ДОСААФ, 1972. С. 128.

ЦАМО РФ. Ф. 361. Оп. 6081. Д. 54. Л. 19–21.

См., напр.: Комсомольская правда. 1943. 15 июля. С. 3.

ЦАМО РФ. Ф. 361. Оп. 6081. Д. 54. Л. 21.

Там же. Л. 45.

Колтунов Г.А, Соловьёв Б.Г. Курская битва. М.: Воениздат, 1970. С. 104.

Колтунов Г.А. Некоторые особенности обороны на Курской дуге // Курская битва. М.: Наука, 1975. С. 118.

ЦАМО РФ. Ф. 13 А. Оп. 6094. Д. 62–63. Л. 88.

ЦАМО РФ. Ф. 361. Оп. 6081. Д. 54. Л. 1—73об.

NARA. T. 314. R. 689. F. 000383.

NARA. T. 315. R. 1928. F. 000160.

NARA. T. 315. R. 747. F. 000434.

NARА. T. 314. R. 688. F. 000722.

NARA. T. 315. R. 1928. F. 000158.

Шоуолтер Д. Броня и кровь. Битва на Курской дуге. М.: АСТ, 2013. С. 103.

Соколов Б.В. Георгий Жуков: триумф и падение. М.: АСТ-Пресс Книга, 2003. С. 360.

Курская битва / Под ред. И.В. Паротькина. М.: Наука, 1970. С. 51.

Курская битва / Под ред. И.В. Паротькина. М.: Наука, 1970. С. 221, 222.

Военно-исторический архив. 2004. № 9 (57). С. 46.

Курская битва / Под ред. И.В. Паротькина. М.: Наука, 1970. С. 222.

ЦАМО РФ. Ф. 3108. Оп. 1. Д. 7. Л. 103.

Полковник И.П. Сиваков назначен командиром 71 гв. сд с 28.04.1943 г., полковник В.Г. Чернов – 90 гв. сд с 30.04.1943 г., полковник И.М. Некрасов – 52 гв. сд с 17.05.1943 г., а полковник А.И. Баксов – 67 гв. сд с 30.06.1943 г. (ЦАМО РФ. УПК указанных офицеров).

Военно-исторический журнал. 2013. № 7. С. 26, 27.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 520. Л. 20.

Великая Отечественная: Комкоры. Военный биографический словарь. Т. 1. М.: Жуковский; Кучково поле, 2006. С. 113.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 341. Л. 210.

ЦАМО РФ. Ф. 1207. Оп. 1. Д. 138. Л. 150.

Гарт Л.Б. По другую сторону холма. М.: АСТ, 2014. С. 338, 339.

Гарт Л.Б. По другую сторону холма. М.: АСТ, 2014. С. 340.

ЦАМО РФ. Ф. 42 гв. сд. Оп. 1. Д. 76. Л. 237.

ЦАМО РФ. Ф. 335. Оп. 5113. Д. 235. Л. 53.

ЦАМО РФ. Ф. 1 гв. ТА. Оп. 3072. Д. 13. Л. 15.

ЦАМО РФ. Ф. 1 гв. ТА. Оп. 3070. Д. 4. Л. 19.

Семен Моисеевич Кривошеин (1899–1978), генерал-лейтенант (1943), Герой Советского Союза (1945). В Красной армии с 1918 г. Участник Гражданской и советско-финляндской войн. В 03.1941 г. назначен командиром 25 мк ХарВО. С 07.1941 г. корпус в составе 21 А действовал на центральном участке советско-германского фронта. 10.1941 г. назначен начальником управления боевой подготовки Главного автобронетанкового управления Красной армии. С 02.1943 г. – командир 3 мк 1 ТА Северо-Западного фронта, которая 28.04.1943 г. была передана Воронежскому фронту. На рассвете 6.07.1943 г. корпус Кривошеина занял оборону на второй армейской полосе 6 гв. А, оседлав Обоянское шоссе и принял удар сразу двух танковых соединений противника – 48 тк и корпуса СС. В течение последующих 10 суток его бригады упорно сдерживали превосходящего врага, не допустив прорыва дивизий ГА «Юг» на оперативный простор. За стойкость и мужество в боях на обоянском направлении все его бригады были награждены орденом Красного Знамени, а сам корпус был переформирован в 8-й гвардейский. Успешно действовало соединение под командованием С.М. Кривошеина и в ходе операции «Полководец Румянцев». За умелое управление войсками в Курской битве и проявленное при этом личное мужество 27.08.1943 г. был удостоен полководческого ордена Суворова 2-й ст. С 02.1944 г. и до конца войны – командир 1 мк. В послевоенный период командовал мехдивизией и БТ и МВ округа. С 1953 г. в запасе.

ЦАМО РФ. Ф. 8 гв. мк. Оп. 1. Д. 41. Л. 13.

ЦАМО РФ. Ф. 1207. Оп. 1. Д. 64. Л. 64.

Русский архив. Великая Отечественная война. № 23 (12—3). М.: Терра, 1999. С. 126.

Шульженко Пётр Иванович, подполковник (1943). Родился в 1910 г. В РККА с 1932 г. В 1938 г. окончил Орловскую бронетанковую школу. В действующей армии с 06.1941 г. В качестве начальника штаба отдельного разведбатальона, зам. командира танкового батальона 130 тбр, помощника начальника РО 1 тк, начальника РО 4 тк, старшего помощника по разведке начальника штаба 60 А, участвовал в боях на Юго-Западном, Брянском, Воронежском фронтах. С 02.1943 г. – начальник РО штаба БТ и МВ Воронежского фронта. В 03.1945 г. – слушатель ВА БТ и МВ. С 29.05.1945 г. – начальник РО штаба 23 тд 8 мк.

Маряхин Сергей Степанович, генерал-полковник (1964). Родился в 1911 г. В РККА с 1931 г. В 1941 г. окончил ВА им. Фрунзе. 07.1941 г. назначен командиром батальона 99 тп 50 тд. 09.1941 г. – зам. начштаба по оперработе, а с 01.1942 г. – начштаба 150 тбр. 22.04.1943 г. – переведён в штаб БТ и МВ РККА. 4.08.1942—20.11.1943 г. – начштаба БТ и МВ Воронежского фронта. 27.11.1943 г. – начоперотдела штаба 4 гв. ТА. 17.03.1945 г. – командир 93 отбр 4 гв. ТА, а 24.03.1945 г. – вновь начоперотдела штаба 4 гв. ТА. 20.06.1945 г. – командир 81 гв. ттп 10 гв. тд.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2851. Д. 22. Л. 232, 233.

Пункт срочных донесений.

ЦАМО РФ. Ф. 1 гв. ТА. Оп. 3109. Д. 5. Л. 28.

ЦАМО РФ. Ф. 1207. Оп. 1. Д. 138. Л. 150.

ЦАМО РФ. Ф. 1 гв. ТА. Оп. 3063. Д. 20. Л. 34, 35.

ЦАМО РФ. Ф. 7 гв. А. Оп. 5330. Д. 60. Д. 13.

ЦАМО РФ. Ф. 1 гв. ТА. Оп. 3063. Д. 20. Д. 34, 35.

ЦАМО РФ. Ф. 285 сп. Оп. 46981. Д. 1. Л. 132, 133.

ЦАМО РФ. Ф. 48 ск. Оп. 1. Д. 44. Л. 49.

ЦАМО РФ. Ф. 59 гв. тбр. Оп. 1. Д. 6. Л. 21, 22об.

ЦАМО РФ. Ф. 38 А. Оп. 9027. Д. 50. Л. 375.

ЦАМО РФ. Ф. 8 гв. тк. Оп. 1. Д. 67. Д. 132.

Приказом НКО СССР № 284 от 19.09.1943 г. 2 тк в полном составе был переформирован в 8-й гвардейский танковый.

Яков Тимофеевич Кобзарь (1918–1943), старший лейтенант (1942). В Красной армии с 1938 г. В 1941 г. окончил курсы младших лейтенантов. На фронтах Великой Отечественной войны с июня 1941 г. В качестве командира роты 192 тб 200 тбр 6 тк отличился в ходе наступательной операции «Марс» и был награжден орденом Красной Звезды. Трижды ранен. В боях на Курской дуге участвовал с 6 июля 1943 г. 8 июля в районе с. Верхопенье (обоянское направление), по советским данным, рота под его командованием вывела из строя 28 вражеских танков, из которых 17 на счету экипажа его танка, а также 9 штурмовых орудий противника. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 4.10.1990 г. присвоено звание Героя Советского Союза (посмертно).

http://sovkub.narod.ru/kobsar.htm

ЦАМО РФ. Ф. 3400. Оп. 1. Д. 23. Л. 97; Д. 31. Л. 40.

ЦАМО РФ. Ф. 4 гв. тбр. Оп. 1. Д. 26. Л. 16.

ЦАМО РФ. Ф. 335. Оп. 5113. Д. 235. Л. 33.

Там же.

Там же.

Там же.

ЦАМО РФ. Ф. 426. Оп. 10753. Д. 65. Л. 15.

Там же. Л. 18.

ЦАМО РФ. Ф. 8 гв. тк. Оп. 1. Д. 233. Д. 13.

ЦАМО РФ. Ф. 59 гв. тбр. Оп. 1. Д. 6. Л. 22об, 23.

ЦАМО РФ. Ф. 48 ск. Оп. 3409. Д. 16. Л. 511.

ЦАМО РФ. Ф. 3415. Оп. 1. Д. 48. Л. 12.

Кузьмичев Иван Александрович (1907—19?). В Красной армии с 1931 г. Участник боёв на р. Халхин-Гол и советско-финляндской войны. Был награждён орденом Красной Звезды (1940) и медалью «За отвагу» (1939). На фронтах Великой Отечественной войны с 05.1942 г. За успехи в Курской битве был удостоен ордена Отечественной войны 2-й ст. Из представления старшего офицера Генштаба при штабе Воронежского фронта полковника Костина от 30.07.1943 г. к ордену: «В период июльской оборонительной операции войск Воронежского фронта 1943 г. тов. Кузьмичев проявил исключительно высокую инициативу и напористость в работе. Не считаясь с опасностью для жизни и временем, тов. Кузьмичев своевременно вскрывал недочеты в работе нашей авиации и своевременно ставил в известность командование 2 ВА и вышестоящие штабы, на месте, в войсках принимал решительные меры к устранению недочётов и тем самым помогал войскам наносить мощные воздушные удары по врагу».

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 342. Л. 181–184.

Напр.: Красовский С.А. Жизнь в авиации. М.: Воениздат, 1968. С. 174; Курская битва. Воспоминания, статьи. 2-е изд. Воронеж: Центрально-Чернозёмное издательство, 1973. С. 190.

ЦАМО РФ. Ф. 8 гв. мк. Оп. 1. Д. 41. Л. 14об,15об.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 489. Д. 61.

Там же.

Лебедев Виктор Григорьевич (1901–1979), генерал-майор танковых войск (1943). В Красной армии с 1919 г. Участник Гражданской и советско-финляндской войн. С марта 1941 г. – командир 49 тп 24 тд ЛенВО. В боях с первого месяца войны. С 11.1941 по 02.1942 г. командовал 107 отбр 8 А Ленинградского фронта, затем менее месяца – 87 отбр. С 03.1942 г. – командир 96 отбр им. Челябинского комсомола. С 04.1943 г. бригада Лебедева была передана 6 гв. А Воронежского фронта. Перед Курской битвой она занимала оборону на левом фланге армии, восточнее шоссе Белгород – Обоянь и с первого дня немецкого наступления участвовала в боях против 2 тк СС в районе р. Северский Донец. С 5 по 8.07.1943 г. обороняла переправы у сёл Шопино и Терновка. В последующие дни, особенно 8—12.07.1943 г., соединение отличилось в боях против 3 тк АГ «Кемпф» на корочанском направлении. 11.07.1943 г., прикрывая отход войск 69 А (между реками Северский Донец и Разумная), оно попало в окружение, но вырвалось из него. 15.07.1943 г. генерал-майор В.Г. Лебедев назначен зам. командира 6 тк 1 ТА. Участвовал в операции «Полководец Румянцев», координировал действия двух передовых бригад корпуса в боях в районе Харькова и южнее. Из-за трений с командованием БТ и МВ Воронежского фронта не был представлен к награде за участие в Курской битве. Однако в 1949 г. «по вновь открывшимся обстоятельствам» награждён орденом Красного Знамени. С 11.1943 г. по личной просьбе переведён в 7 тк, командиром 54 гв. тбр. После полученного в 01.1944 г. тяжелого ранения служил в инспекции Главного автомобильного управления РККА. С 11.1944 г. и до конца войны – командир 4-й автобригады Ставки ВГК. После войны на преподавательской работе. С 1953 г. в запасе.

ЦАМО РФ. Ф. 48 ск. Оп. 1. Д. 2. Л. 17.

Огненная дуга. Курская битва глазами Лубянки. М., 2003. С. 90, 91.

Гюнтер Блюментрит (1892–1967), генерал-лейтенант (1944). На военной службе с 1911 г. В 1914–1917 гг. – на фронте, лейтенант, адъютант батальона. В 1918 г. – ст. лейтенант, адъютант полка. Был ранен. С 10.1940 г. – начальник штаба 4 А. На советско-германском фронте с 22.06.1941 г. Участник сражений в Белоруссии и на московском направлении. За бои под Москвой был награждён Немецким золотым крестом. 01.1942 г. назначен зам. начальника штаба сухопутных сил. С 09.1942 г. и до конца войны служил в войсках на западном театре военных действий, командовал корпусом, армией, последняя должность командующий армейской группой «Блюментрит» (апрель—май 1945). Кавалер Рыцарского креста с дубовыми листьями. 1.06.1945—1.01.1948 г. – в британском плену.

Гарт Л.Б. По ту сторону холма. М.: АСТ, 2014. С. 343.

Колтунов Г.А., Соловьёв Б.Г. Курская битва. М., 1970. С. 42, 43.

BA-MA. RH. 21-2/V433. S. 11–13.

Подробнее см.: Замулин В.Н. Курск-43. Как готовилась битва «титанов». Кн. 1. М., 2018. С. 228–230.

«Совершенно секретно! Только для командования!». Стратегия фашистской Германии в войне против СССР. Документы и материалы. М., 1967. С. 499–502.

BA-MA. RH. 20-2/677. S. 14, 15.

BA-MA. RH. 20-2/677. S. 14, 15.

Там же.

Там же.

BA-MA. RH. 20-2/677. S. 16.

BA-MA. RH. 20-2/677. S. 91.

В том числе восемь французских старой модели.

BA-МА. RH. 20-2/677. S. 91.

Там же.

Там же.

Русский архив. Великая Отечественная. Т. 15 (4–4). М., 1997. С. 18.

ЦАМО РФ. Ф. 62. Оп. 325. Д. 4. Л. 103.

ЦАМО РФ. Ф. 445. Оп. 9005. Д. 108. Л. 13 об.

ЦАМО РФ. 203. Оп. 2870. Д. 37. Л. 303.

BA-MA. RH. 20-2/677. S. 104.

BA-MA. RH. 20-2/677. S. 104.

Там же.

BA-МА. RH. 20-2/677. S. 138, 139.

BA-МА. RH. 20-2/677. S. 138, 139.

Там же.

Там же. S. 140.

BA-МА. RH. 20-2/677. S. 141.

BA-МА. RH.20-2/677. S. 142.

Там же. S. 144.

BA-МА. RH. 20-2/677. S. 162.

BA-MA. RH. 20-2/677. Страница без пагинации.

BA-MA. RH. 20-2/677. S. 26 (карта).

Там же. S. 147.

Там же. S. 159.

BA-MA. RH. 20-2/677. S. 161А.

NARA.Т. 312. R. 1242. F. 583.

NARA. T. 312. R. 1242. F. 585.

Там же. F. 586.

NARA. T. 312. R. 1242. F. 585, 588.

Zetterling N., Frankson А. Kursk 1943: statistical аnalуsis. L.: Portland, 2000. Тabl. A6.4–6.6. Р. 187, 188.

NARA. Т. 313. R. 369. F. 8655664.

Ньютон С. Курская битва. Немецкий взгляд. М., 2006. С. 247.

Там же.

NARA. T. 313. R. 369. F. 8655663.

NARA. T. 312. R. 1242. F. 587, 588.

NARA. T. 312. R. 1242. F. 588, 589.

NARA. T. 312. R. 1242. F. 598.

NARA. Т. 313. R. 369. F. 8655669.

ЦАМО РФ. Ф. 335. Оп. 5113. Д. 208. Л.131.

ЦАМО РФ. Ф. 445. Оп. 9005. Д. 108. Л. 31 об.

Цуканов Ф.И. Манёвр Воронежского фронта в оборонительной операции под Курском // Курская битва. М., 1970. С. 315.

NARA. T. 312. R. 1242. F. 594.

Цуканов Ф.И. Указ. соч. С. 315.

Замулин В.Н. Курский излом. М., 2020. С. 941, 944.

NARA. T. 312. R. 1242. F. 592, 593.

BA-MA. RH. 20-2/677. S. 22.

Великая Отечественная война 1941–1945. Краткая история. М., 1965. С. 244.

Жуков Г.К. На Курской дуге // Военно-исторический журнал. 1967. № 9. С. 90. Впоследствии эти слова привели к полемике маршалов Жукова и Рокоссовского, написавшего письмо главному редактору журнала В.А. Мацуленко о численности немецких формирований, противостоявших Центральному и Воронежскому фронтам. См.: Военно-исторический журнал. 1992. № 3. С. 31.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2777. Д. 75. Л. 121.

Подробнее см.: Замулин В.Н. Забытое сражение Огненной дуги. М., 2009. С. 51–54.

Исаев А. 1943-й. От Харькова до Курска. М., 2008. С.193.

ЦАМО РФ. Ф. 15. Оп. 11600. Д. 1475. Л. 4–7 об.

Там же. Л. 6.

Разведотдел штаба Воронежского фронта едва ли мог чем-то помочь командующему, так как до начала Курской битвы находился в тяжёлом состоянии: из-за неукомплектованности и низкой профессиональной подготовки личного состава в работе допускались ошибки, информации поступало мало, а её качество не отвечало минимальным требованиям. 29 июня, по требованию Ватутина, начальника фронтовой разведки отозвали в Москву, а на его место прислали нового офицера (Зданович А.А. Состояние органов разведки штабов фронтов и армий в период подготовки к Курской битве (апрель – июнь 1943 г.) // Право и образование. 2022. № 2. С. 88–98).

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 520. Л. 220.

Newton S.H. Kursk. The german view. DA CAPO PRESS, 2000. P. 71–73.

ЦАМО РФ. Ф. 335. Оп. 5113. Д. 208. Л. 131.

Колтунов Г.А., Соловьев Б.Г. Курская битва. М.: Воениздат, 1970. С. 156, 157.

ЦАМО РФ. Ф. 38 А. Оп. 9027. Д. 50. Л. 375.

Катуков М.Е. На острие главного удара. М.: Воениздат, 1974. С. 232.

Zetterling N., Frankson A. Kursk 1943: a statistical analysis. Frank Cass. London: Portland, 2000. P. 185, 186.

NARA. T. 313. R. 368. F. 8654337.

Например, в распоряжении 18 тк 5 гв. ТА от 11.07.1943 г. (ЦАМО РФ. Ф. 18 тк. Оп. 1. Д. 23. Л. 9).

Stadler S. Die Offensive gegen Kursk 1943 11 SS – Panzerkorps als Stoskeil im Groskampf. NATION EUROPA Verlag GmbH. COBURG,1998. S. 81, 82.

Замулин В.Н. Засекреченная Курская битва. Документы свидетельствуют. М., 2007. С. 61.

Stadler S. Die Offensive geden Kursk 1943 2 SS – Panzerkorps als Stoskeil im Groskampf. Coburg,1998. S. 87, 88.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2777. Д. 86. Л. 273.

Жадов А.С. Четыре года войны. М.: Воениздат, 1978. С. 91.

ЦАМО РФ. Ф. 18 тк. Оп. 1. Д. 93. Л. 122.

ЦАМО РФ. Ф. 29 тк. Оп. 1. Д. 36. Л. 28.

NARA. T. 354. R. 605. F. 162, 167, 169, 171.

Stadler S. Die Offensive gegen Kursk 1943.2 SS Panzerkorps als Stoskeil im Grоskampf. NATION EUROPA Verlag GmbH, COBURG. 1998. S. 79, 80.

Там же. S. 92.

NARA. T. 314. R. 1170. Kriegstagebuch 48 Pz. Kps. 10.7.1943. S. 48.

Stadler S. Die Offensive gegen Kursk 1943.2 SS Panzerkorps als Stoskeil im Grоskampf. NATION EUROPA Verlag GmbH, COBURG, 1998. S. 99.

The Leibstandarte 111. R. Lehmann. Winnipeg: J.J. Fedorowicz, 1993. S. 224–226.

Замулин В.Н. Прохоровка. Неизвестные подробности об известном сражении. М.: Вече, 2013. С. 238.

Ротмистров П.А. Стальная гвардия. М.: Воениздат, 1984. С. 187.

Бахаров Борис Сергеевич (1902–1944), генерал-майор танковых войск (1942). В Красной армии с 1919 г. Участник Гражданской войны. 11.05.1941 г. назначен командиром 50 тд 25 мк ХарВО. С началом Великой Отечественной войны дивизия участвовала в боях на Западном, Центральном и Брянском фронтах. В 09.1941 г. соединение было переформировано в 150 тбр. С 07.1942 г. он назначается сначала начальником штаба, затем, с 20.07, командиром 17 тк 60 А Воронежского фронта, а с 7.09.1942 г. становится командиром 18 отк, которым командовал до своей трагической гибели. В 03.1943 г. корпус был выведен в резерв Ставки (в Степной ВО), где находился до начала Курской битвы. 6.07.1943 г. он был передан в 5 гв. ТА и, совершив 200-километровый марш, вечером 9.07 сосредоточился на Воронежском фронте, в 25 км восточнее ст. Прохоровка. 12.07.1943 г. его войска нанесли удар вдоль р. Псёл (на стыке мд СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер» и «Мёртвая голова») и продвинулись на 5 км, создав угрозу переправам мд СС «Мертвая голова» на р. Псёл и левому флангу мд СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер», но попали в полуокружение. Б.С. Бахаров был вынужден приостановить дальнейшее наступление и отдать приказ о закреплении местности. Однако командование 5 гв. ТА расценило это как пассивность при выполнении приказа. Комиссия ГКО («комиссия Маленкова»), которая прибыла на Воронежский фронт для выяснения причин больших потерь 5 гв. ТА под Прохоровкой, эту точку зрения поддержала. Хотя решение комкора было продиктовано объективными причинами. 25.07.1943 г. генерал-майор Б.С. Бахаров был снят с должности как не справившийся с командованием и назначен с понижением – заместителем командира 9 тк Центрального фронта. По сути, на него была возложена ответственность за провал контрудара 12.07.1943 г. всей 5 гв. ТА, так как лишь он один лишился своей должности после Прохоровского сражения. О том, что это решение было несправедливым, свидетельствуют дальнейшие события. Уже 9.09.1943 г. он становится командиром 9 тк, а 15.09.1943 г. за успешное руководство войсками командование 60 А награждает его орденом Красного Знамени. Погиб в бою 16.07.1944 г. в районе г. Бобруйска.

ЦАМО РФ. Ф. 18 тк. Оп. 1. Д. 27. Л. 123.

Ротмистров П.А. Стальная гвардия. М.: Воениздат, 1984. С. 192.

Там же. С. 186.

Ивановский Е.Ф. Атаку начинали танкисты. М.: Воениздат. С. 131.

По данным, требующим дополнительной проверки, эти танки попали на наше минное поле.

ЦАМО РФ. Ф. 5 гв. А. Оп. 4855. Д. 20. Л. 4.

Zetterling N., Frankson A. Kursk 1943: a statistical analysis. London, 2000. Тabl. А. 6.4, А 6.5, А 6.6.

См.: Главное автобронетанковое управление. Люди, события с факты в документах 1940–1942 гг. Кн. 2. М.: ГАБТУ МО РФ, 2005. С. 376–380.

ЦАМО РФ. Ф. 5 гв. ТА. Оп. 4948. Д. 80. Л. 7.

ЦАМО РФ. Ф. 3386. Оп. 1. Д. 2. Л. 45.

ЦАМО РФ. Ф. 3420. Оп. 2. Д. 98. Л. 79–88.

ЦАМО РФ. Ф. 8 гв. мк. Оп. 1. Д. 49. Л. 26.

ЦАМО РФ. Ф. 5 гв. ТА. Оп. 4952. Д. 7. Л. 7.

Zetterling N., Frankson А. Kursk 1943: a statistical analysis. Frank Cass. London, 2000. Р. 207.

Brand D. Vor 60 Jahren Prohorowka.(Teil 2). Osterreichische Militerische Zeitschrift. Ausgabe, 6/2003 (Ausfall Heeresgruppe Sud, stand 12.7.43, (Bl. 48) BA-MA: RH, zitiert nach Friser,Weltkritg, Bd.8, (Entwurf). S. 72).

Подробнее см.: Замулин В. Прохоровка. Неизвестное сражение великой войны. М.: Эксмо, 2005. С. 621.

См., напр.: Лопуховский Л.Н. Прохоровка. Битва стальных гигантов. М.: Яуза, 2005.

ЦАМО РФ. Ф. 48 ск. Оп. 1. Д. 2. Л. 17.

ЦАМО РФ. Ф. 332 ск. Оп. 4948. Д. 70. Л. 136; ЦАМО РФ. Ф. 95 гв. сд. Оп. 1. Д. 25. Л. 105 об.; ЦАМО РФ. Ф. 3400. Оп. 1. Д. 31. Л. 77.

Жадов А.С. Четыре года войны. М.: Воениздат, 1978. С. 97, 98.

Симонова-Гудзенко Е., Жданов В. Генерал А.С. Жадов: Прохоровка в моей судьбе // Патриот Отечества. 2013. № 8. С. 16, 17.

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. М.: Новости, 1969. С. 489.

Stadler S. Die Offensive gegen Kursk 1943. II. SS-Panzerkorps als Stosskeil im Grosskampf. Munin Verlag GmbH. Osnabruck, 1980. S. 113.

NARA. Т. 313. R. 366. F. 597.

ЦАМО РФ. Ф. 69 А. Оп. 10757. Д. 8. Л. 90, 90 обр.

ЦАМО РФ. Ф. 48 ск. Оп. 1. Д. 2. Л. 21.

Огненная дуга. Курская битва глазами Лубянки. М., 2003. С. 61.

Огненная дуга. Курская битва глазами Лубянки. М., 2003. С. 61.

Zetterling N., Frankson A. Kursk 1943: a statistic analysis. London, 2000. Р. 187.

Замулин В.Н. Засекреченная Курская битва. М.: Яуза, 2008. С. 773.

Stadler S. Die Offensive gegen Kursk 1943. II. SS-Panzerkorps als Stosskeil im Grosskampf. Munin Verlag GmbH. Osnabruck, 1980. S. 118.

Zetterling N., Frankson A. Kursk 1943: a statistic analysis. London, 2000. Р. 189, 190.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2777. Д. 75. Л. 414, 415.

ЦАМО РФ. Ф. 53 гв. отп. Оп. 354813с. Д. 1. Л. 21.

ЦАМО РФ. Ф. 81 гв. сд. Оп. 1. Д. 5. Л. 284.

ЦАМО РФ. Ф. 48 ск. Оп. 1. Д. 17. Л. 36.

ЦАМО РФ. Ф. 69 А. Оп. 107753. Д. 390. Л. 32–33.

Личный архив автора.

Замулин В.Н. Прохоровка. Неизвестные подробности об известном сражении. М.: Вече, 2013. Табл. 31.

http://obd-memorial.ru/html/info.htm?id=4639479&page=1#

Замулин В.Н. Прохоровка. Неизвестные подробности об известном сражении. М.: Вече, 2013. Табл. 31.

Выступление К.Х. Фризера на Военно-исторической конференции, посвященной 50-летию Курской битвы 12.7.1993 г. Материалы конференции. М.: Институт военной истории, 1993. С. 15.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2777. Д. 75. Л. 437.

ЦАМО РФ. Ф. 33. Оп. 686044. Ед. хр. 2713.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 51360. Д. 5. Л. 103, 105.

KTB/OKW Bd. 111. Hb. 11. S. 769.

Выступление К.Х. Фризера на Военно-исторической конференции, посвященной 50-летию Курской битвы 12.7.1993 г. Материалы конференции. М.: Институт военной истории, 1993. С. 15. (Klink. Das Gesetz des Handels. Stuttgart, 1966. S. 243; Janusz Piekalkiewich. Unternehmen Zitadelle. Bergisch Gladbach, 1983. S. 201.)

Манштейн Э. Утерянные победы. Смоленск: Русич, 2003. С. 538.

Например, диаметрально противоположные оценки дают авторы следующих книг: Колтунов Г.А., Соловьев Б.Г. Курская битва. М.: Воениздат, 1970; Рязанский А.П. В огне танковых сражений. М.: Наука, 1975; Лопуховский Л.Н. Прохоровка без грифа секретности. М.: Эксмо; Яуза, 2012; Соколов Б. Все мифы Второй мировой: «Неизвестная война». М.: Яуза-Пресс, 2013.

Катукова Е.С. Памятное. М., 2000. С. 193.

Катуков М.Е. На острие главного удара. М.: Воениздат, 1974. С. 259.

ЦАМО РФ. Учетно-послужная карточка генерал-полковника Катукова Михаила Ефимовича. Л. 2.

Ротмистров П.А. Стальная гвардия. М.: Воениздат, 1984. С. 17.

Катуков М.Е. На острие главного удара. М.: Воениздат, 1974. С. 266.

Эта информация обнаружена в учётно-послужной карточке М.Е. Катукова, хотя в книге мемуаров он указывает, что с должности начальника штаба 45 мк его перевели на должность командира 134-й танковой бригады. В книге также не указано и его недолгое командование 38 лтбр.

Крупченко И. Развитие танковых войск между Первой и Второй мировыми войнами // Военно-исторический журнал. 1968. № 5. С. 44.

Там же. С. 45.

Например, в ноябре 1941 г., во время боёв за Москву, совершил самоубийство командир 58 тд генерал-майор А.А. Котляров.

Площадь в Москве, где располагался Центральный комитет ВКП(б).

Это высокое звание было присвоено одним приказом и П.А. Ротмистрову, и Я.Н. Федоренко.

Ротмистров П.А. Стальная гвардия. М.: Воениздат, 1984. С. 40.

Мильбах В.С. Особая Краснознамённая Дальневосточная армия (Краснознамённый Дальневосточный округ). Политические репрессии командно-начальствующего состава, 1937–1938 гг. СПб.: Издательство Санкт-Петербургского университета, 2007. С. 99.

Соколов Б.В. Разведка. Тайны Второй мировой войны. М.: АСТ-Пресс; Книга, 2001. С. 332–338.

ЦАМО РФ. Учётно-послужная карточка П.А. Ротмистрова.

Эта дата указана в его УПК, а в мемуарах П.А. Ротмистров упоминает другую – конец мая 1941 г.

ЦАМО РФ. Ф. 131. Оп. 12980. Д. 3. Л. 200–205.

Комсомольская правда. 1943. 23 июля. С. 2.

Гарт Б.Л. По другую сторону холма. М.: АСТ, 2014. С. 334.

Катуков М.Е. На острие главного удара. М.: Воениздат, 1974. С. 22, 23.

Там же. С. 252.

Катуков М.Е. На направлении главного удара. М.: Воениздат, 1974. С. 57–59.

Там же. С. 66.

Ротмистров П.А. Стальная гвардия. М.: Воениздат, 1984. С. 55.

Там же. С. 58.

Бывший город Тверь.

Егоров А. Танковый полк в боях под Калинином и Клином // Военно-исторический журнал. 1971. № 4. С. 59–62.

ЦАМО РФ. Ф. 3 гв. тбр. Оп. 1. Д. 5. Л. 36–37.

Там же. Л. 47–48.

ЦАМО РФ. Ф. 213. Оп. 202. Д. 5. Д. 33.

В феврале 1943 г. 29 тк под командованием генерал-майора И.Ф. Кириченко будет подчинён 5 гв. ТА генерал-лейтенанта П.А. Ротмистрова и в её составе примет участие в знаменитом Прохоровском сражении.

ЦАМО РФ. УПК генерал-лейтенанта И.Ф. Кириченко. Л. 1.

М.Е. Катуков был назначен на должность 31.03.1942 г., а приказ НКО по П.А. Ротмистрову подписан 19.04.1942 г.

Катукова Е.С. Памятное. М., 2000. С. 49, 50.

Член Военого совета 1 ТА.

Прудников В. Стальной ураган. М.: Яуза; Эксмо, 2008. С. 284.

Там же. С. 8.

Ротмистров П.А. Стальная гвардия. М.: Воениздат, 1984. С. 114.

ЦАМО РФ. Ф. 202. Оп. 5. Д. 238. Л. 464.

Сдвижко И.Ю. Тайна гибели генерала Лизюкова. М.: Вече, 2011. С. 414.

ЦАМО РФ. Ф. 206. Оп. 262. Д. 5. Л. 54.

Сталинградская эпопея. М.: Звонница-МГ, 2000. С. 167.

ЦАМО РФ. Ф. 3401. Оп. 1. Д. 7. Л. 91.

Там же. Л. 90.

Там же. Л. 91.

ЦАМО РФ. Ф. 3401. Оп. 1. Д. 7. Л. 94, 95.

Там же. Л. 91.

ЦАМО РФ. Ф. 3401. Оп. 1. Д. 7. Л. 87.

Там же. Л. 89.

После первого боя корпус пополнения не получил, 52 танка были восстановлены ремонтными службами.

ЦАМО РФ. Ф. 3401. Оп. 1. Д. 7. Л. 92.

См., напр.: «Выписку из донесения офицера Генштаба РККА при 2 тк о действиях корпуса с 23 по 31.08.1942 г.» от 20.09.1942 г., «Выписку из донесения офицера Генштаба при 28 тк о действиях корпуса с 5 по 9 августа 1942 г.» от 20.09.1942 г. и «Докладную записку зам начальника ГАБТУ начальнику Генштаба Красной армии о фактах неправильного использования танковых корпусов в боевых действиях на фронтах» от 26.09.1942 г. (Главное автобронетанковое управление. Люди, события, факты в документах. М.: ГАБТУ МО РФ, 2005. С. 363–368.)

ЦАМО РФ. Ф. 220. Оп. 220. Д. 18. Л. 316–318.

В телеграмме 9.09.1942 г. Г.К. Жукову, находившемуся на Сталинградском фронте, И.В. Сталин писал: «Восстановление 4-го и 16-го тк считаю нецелесообразным. Командиры танковых корпусов Повёлкин и Мишулин не соответствуют своему назначению. Считаю необходимым эти корпуса оттянуть в район Москвы, а 8 танковых бригад пополнить в районе Саратова и направить на Сталинградский фронт. Эти танковые бригады будут готовы к 20 сентября. Есть ли у Вас возражения?» (Библиотека Конгресса США, фонд генерала Д. Волкогонова). В октябре 1942 г. генерал-лейтенант В.А. Мишулин «за ослабление руководства частями» был снят с должности командира корпуса и назначен командиром 173 тбр. В это же время был отстранён от должности и генерал-майор М.И. Повёлкин.

Ротмистров П.А. Стальная гвардия. М.: Воениздат, 1984. С. 128, 129.

Самсонов А.М. Сталинградская битва. М.: Наука, 1989. С. 460.

Великая Отечественная война. События. Люди. Документы. Краткий исторический справочник. М., 1990. С. 95.

Катуков М.Е. На острие главного удара М.: Воениздат, 1974. С. 59, 60.

ЦАМО РФ. Ф. 202. Оп. 36. Д. 132. Л. 51.

Прудников В. Стальной ураган. М.: Яуза; Эксмо, 2008. С. 280.

Бирюков Н.И. Танки – фронту! Записки советского генерала. Смоленск: Русич, 2005. С. 204.

Согласно информации из его УПК, хранящейся в ЦАМО РФ, М.Е. Катуков был назначен на эту должность приказом НКО № 05943 18.09.1942 г.

Катуков М.Е. На острие главного удара. М.: Воениздат, 1974. С. 176.

На тот момент это был высший полководческий орден, которым награждались командующие фронтами и армиями, их заместители и начальники штабов за большие успехи в боях с оккупантами.

Ротмистров П.А. Танковое сражение под Прохоровкой. М.: Воениздат, 1960. С. 10.

Ru.wikisource.org/wiki/ Журнал_посещений_Сталина/1943

ЦАМО РФ. Ф. 48а. Оп. 3409. Д. 13. Л. 231.

Катуков М.Е. На острие главного удара. М.: Воениздат, 1974. С. 189.

Ru.wikisource.org/wiki/ Журнал_посещений_Сталина/1943

Чуть позже её передадут в 6 тк, а на её место армия получит 100 тбр.

Директива Ставки ВГК № 46021 от 30.01.1943 г. (Русский архив: Великая Отечественная. Т. 16—5 (3). М.: Терра, 1999. С. 47–48).

Катуков М.Е. На острие главного удара. М.: Воениздат, 1974. С. 194.

Там же. С. 213.

Русский архив. Великая Отечественная. Т. 16—5(3). М.: Терра, 1999. С. 101.

ЦАМО РФ. Ф. 16-А. Оп. 1720. Д. 14. Л. 23.

Катуков М.Е. На острие главного удара. М.: Воениздат, 1974. С. 204, 205.

ЦАМО РФ. Ф. 48а. Оп. 3409. Д. 15. Л. 63, 203.

ЦАМО РФ. Ф. 148а. Оп. 3763. Д. 143. Л. 81.

Микоян А.И. Так было. Размышление о минувшем. М.: Центрполиграф, 2014. С. 495.

Катуков М.Е. На острие главного удара. М., 1974. С. 240.

Напр.: Ротмистров П.А. Танковое сражение под Прохоровкой. М., 1960. С. 69.

Катуков М.Е. На острие главного удара. М., 1974. С. 239.

Zetterling N., Frankson A. Kursk 1943: a statistical analysis. London, 2000. P. 188, 189, tabl. 3. 32.

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. М.: Новости, 1990. С. 57.

Замулин В. Горькая правда о Прохоровке: «Величайшее танковое сражение или танковое побоище». М.: Яуза, 2013. С. 770. Табл. № 8.

Свердлов Ф.Д. Неизвестное о советских полководцах. М., 1995. С. 56.

Там же. С. 56.

Ротмистров П.А. Стальная гвардия. М.: Воениздат, 1984.

Там же. С. 228.

ЦАМО РФ. Ф. 38. Оп. 11353. Д. 33. Л. 277–278.

Ротмистров П.А. Стальная гвардия. М.: Воениздат, 1984. С. 180.

Там же. С. 180.

Катуков М.Е. На острие главного удара. М.: Военидат, 1975. С. 220, 221.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 4849. Д. 480. Л. 65.

Приказ Военого совета 5 гв. ТА № 92/н от 28.11.1943 г. ЦАМО РФ. Ф. 33. Оп. 686044.

ЦАМО РФ. Ф. 33. Оп. 686044. Ед. хр. 4396.

Ротмистров П.А. Стальная гвардия. М.: Воениздат, 1984. С. 230.

Великая Отечественная война 1941–1945. Энциклопедия / Под ред. генерала армии М.М. Козлова. М., 1985. С. 370.

Оно соответствовало званию генерала армии.

Русский архив: Великая Отечественная. Ставка Верховного Главнокомандования: Документы и материалы. 1943 год. Т. 16 (5–3). С. 122.

Город в Воронежской области, в районе которого располагались главные силы армии во время её формирования.

Родина. 2005. № 5. С. 15.

Свердлов Ф.Д. Неизвестное о советских полководцах. М., 1995. С. 58, 59.

Русский архив: Великая Отечественная. Ставка ВГК: Документы и материалы 1944–1945. Т. 16 (5–4). М.: Терра, 1999. С. 100.

Катукова Е.С. Памятное. М., 2000. С. 324.

Орлов Н.Г. На пути к Победе. М.: Воениздат, 2010. С. 153, 154.

Бирюков Н.И. Танки – фронту! Записки советского генерала. Смоленск: Русич, 2005. С. 416.

Катукова Е.С. Памятное. М., 2000. С. 208, 209.

Герои Советского Союза. Краткий биографический словарь. Т. 1. М.: Воениздат, 1987. С. 638.

Катукова Е.С. Памятное. М., 2000. С. 307.

Ротмистров П.А. Танковое сражение под Прохоровкой. М., 1960. С. 102.

Герой Советского Союза. Краткий биографический словарь. Т. 2. М.: Воениздат, 1988. С. 374.

Коммунист. 1973. 1 марта. С. 2.

Коммунист. 1973. 11 июня. С. 2, 3.