В Интернете на сайте «Фонтанка.ру» увидел заметку Ксении Клочковой «История его такая, что хоть фильм снимай. В Петербурге похоронили богатыря из ВДВ»[1]:

«Гвардии сержанта Георгия Авраменко хоронили на Серафимовском кладбище. Проводить пришли глава администрации Приморского района и городской депутат Андрей Горшечников. Пресс-служба губернатора о погибшем не сообщила по формальной причине – не прописан в Петербурге. А между тем он, безусловно, житель города, в который был влюблен и с которым его связывали последние годы 36‑летней жизни. На Валааме, где был послушником, Георгий дважды просил благословения на военную службу. В первый раз батюшка отказал со словами: “На смерть благословлять не буду”.

Георгий Авраменко родился в поселке Давыдовка Воронежской области. Земля трех Героев СССР: Андрей Кошелев, Виктор Ливенцев, Анатолий Филипченко родились здесь. Теперь у пятитысячной Давыдовки есть еще один герой. Историю жизни Георгия Авраменко “Фонтанке” рассказал близкий друг, земляк Антон Харитонов. Далее – с его слов.

…Мне сначала позвонил замглавы администрации и сказал, что ходят слухи, что Георгий погиб. Я позвонил нашему другу, который с ним служил, он примчался и сказал: “Это правда, его имя появилось в списках”. Я сказал своим брату, папе-инвалиду, матери, у всех – слёзы. Он ведь герой наш и легенда ВДВ, а история его такая, что хоть фильм снимай.

Отец Георгия был каменщиком, мать – заведующей парикмахерской. В школе занимался спортом, высокому подростку (а он был двухметрового роста) легко давались волейбол и баскетбол. Ездил с командой на всероссийские соревнования. После средней школы поступил в техникум, окончил его, ушёл в армию. Он попал в артиллерию – на комиссии выявили плоскостопие, а сам хотел в ВДВ. Уже в части увидел разведчиков, подошёл к офицерам и напросился к ним в роту. Служба была тяжёлой, он даже иногда говорил потом, что думал: “Зачем я туда пошёл?” Но характер у него стальной, он всё выдержал. Рассказывал, что несли они как-то плиту под тонну. Он говорит: “Я больше не могу”. Ему отвечают: “Ну, положи”. Он только положил, а его начали бить, еле отбился. Или вот в армии надо тянуть стодневку – дедам чай носить. К нему подошли и сказали, за кем он будет закреплён, а он отказался. Из всей роты один такой был.

Отец Георгия умер, когда тот еще был школьником, – сбил поезд. Мать с сестрой переехали в Уфу, когда он учился в техникуме. Поэтому, когда после армии Георгий вернулся в Давыдовку, в родном доме оставались только бабушка (она у него всю войну прошла, сама из пулемёта стреляла) и переехавший к ней жить второй сын. С дядей отношения не сложились. Были скандалы, милицию вызывали. А Георгия, когда в разведке служил, его офицер один заметил. Он предложил съездить в Кубинку, там – 45‑я отдельная гвардейская бригада специального назначения. Он смеялся ещё, говорил, что завербовали его. Ну а что делать: дома житья нет, он пошёл на контракт.

Гвардии сержант Авраменко

В 2012 году контракт закончился. За время службы Георгий накопил денег на жильё, купил квартиру в десяти километрах от Воронежа. Когда он на автобус опаздывал, то бежал эти двадцать километров по дороге – в туфлях, в обычной одежде. Он человек-машина, дали бы приказ бежать сто километров, побежал бы. Характер такой: не могу, но сделаю.

Через друзей устроился на вагоноремонтный завод, но через какое-то время ушёл оттуда, несмотря на хорошую зарплату. Сначала коллеги неприятно подшучивали, говорили “мазаный”, из-за того, что устроился через связи. А он любил всего добиваться сам. Потом решил, что от такой работы (на заводе) тупеет. Пошёл учиться в строительный институт, но после первой сессии бросил.

Именно тогда, в этот непростой для него период, Георгий пришел к Богу. Верующим был и раньше, но теперь стал относиться к религии серьезнее. К тому моменту сестра поступила учиться в Петербург, он приехал навестить и… влюбился. В разговорах все повторял: “Питер, Питер, Питер”. Не мог не говорить об этом. Стал каждый месяц туда ездить, останавливался при монастырях, ходил в церкви, любил очень Ксению Петербургскую. Перед едой начал читать молитвы, соблюдал посты. Стал связан с Богом настолько, что не стеснялся креститься на людях. В маршрутках по Воронежу ездил и крестился на храмы. В конце концов Георгий переехал в Петербург и устроился на завод. Платили из-за отсутствия прописки мало, но Георгий вёл очень аскетичный образ жизни.

В 2018‑м, в сотую годовщину расстрела семьи Романовых, в одном из храмов ему предложили принять участие в царском крестном ходе. Чтобы вы понимали, как это происходит, принцип крестного хода такой: прошли 10–20 километров, устали, садятся в автобус, проезжают 5 километров, отдыхают, потом меняются. И так – до населённого пункта, там встречают, кормят, размещают. Я потом тоже присоединился к ходу – мы неоднократно спали у алтаря в спальных мешках. Так вот Георгий, как из Питера вышел, ни разу в автобус не сел, ноги стёр в кровь, но не сел.

В один из переходов в день рождения Николая II Георгий прошёл 63 километра. Я присоединился к ходу в Удмуртии и сначала его не узнал – весь обросший, борода двадцать сантиметров. Во время одной из ночёвок как-то я включил ему песню Лешего, это исполнитель армейских песен, с которым он пересекался в одном полку. В ней поётся так: “Сирия, за тебя пророк Илия”. Он чуть не заплакал – по ВДВ у него была ностальгия. А ещё за пару лет до этого началась вся эта ситуация в Донбассе. В крестном ходу были люди оттуда. Они рассказывали, что фашисты там издеваются над женщинами. Я видел, как он заёрзал, когда услышал об этом, – он очень хотел Родину защищать.

По словам Антона, вернувшись из крестного хода, Георгий отправился на Валаам. В монастыре он подошёл к священнику и попросил у него благословения на то, чтобы подписать новый контракт. Батюшка сказал: “Я тебя на смерть благословлять не буду”. Он там ещё побыл немного и уехал. Ходил нервничал, поехал опять на Валаам, стал послушником, научился коров доить. Поработал немного и снова подошёл к этому батюшке. Второй раз тот его всё же благословил. Он продал квартиру в Воронеже, думал, что потом купит в Петербурге – очень хотел там жить. Начал проходить медкомиссию, прошёл во внутренние войска, что-то у него там не получилось, он поехал в 16‑ю бригаду ГРУ в Тамбове, но и там служил недолго, уволился и вернулся в 45‑ю бригаду, где уже служил. Начал там психолога проходить, его спросили: “Готов за Родину умереть?” Он ответил: “Конечно!”

Последний раз Георгий звонил в феврале, говорил, что они выдвигаются на учения, будет без связи. После 8 июня в Давыдовке пошли слухи о его гибели. Это день мученика Георгия, его день как раз».

2 августа 2022 года в поселке Давыдовка Лискинского района Воронежской области на здании местной школы открыли мемориальную доску погибшему в ходе спецоперации на Украине Георгию Авраменко.

На доске написано:

«В этой школе учился с 1993 по 2003 год гвардии сержант, разведчик 45‑й отдельной гвардейской орденов Кутузова и Александра Невского бригады специального назначения ВДВ Авраменко Георгий Валерьевич (29.03.1986—08.06.2022).

Героически погиб при исполнении воинского долга в ходе военной спецоперации на территории Украины. Участвовал в захвате и удержании аэродрома Гостомель под Киевом в первые недели спецоперации. До последней минуты жизни он защищал мирных жителей Донбасса. Награжден орденом Мужества».

Я связался с Давыдовской средней школой и мне сообщили телефон сестры Георгия.

В тот же день 14 сентября у меня состоялся разговор с сестрой.

– Лена, – обратился я к сестре. – Вот у вас брат Георгий (я сознательно не сказал «был»). Что это за человек?

Лена:

– Его все знали в Давыдовке. И когда я начала ходить на дискотеку, с кем-то знакомиться, скажу: «Алена». А спрашивают: «А кто такая?» – «Да Жорика сестра». – «А-а», и все понимали. Вот такой у меня брат, что меня знали как его сестру.

– А в каком году он родился?

– В 1986‑м. А я через три года…

– Выходит, взращен, можно сказать, Давыдовкой…

– Да.

– А что вам вспоминается о нем?

– Помню, что на дискотеку не пускал. У нас папа уже погиб в тот момент и он как глава семейства. Так и говорил маме: «Вот в девятый класс пойдет, тогда и будет дискотека»…

– Девчонки, ну как без танцев, – рассмеялся я.

Елена:

– А когда старше стала, у меня проблемы на работе. Ничего не говорила ему, а он как почувствовал. И денег мне дал…

Я понял: материальные трудности.

– Вы сказали: вся Давыдовка знала.

– Наверно, благодаря спорту. Ну и вообще он был общительный. Рассказывал всегда интересно, с юмором. Но все равно я как брата больше знаю. У нас что-нибудь поделить, что-нибудь отобрать. А вот, видимо, спорт. Мы как-то поехали на спартакиаду от школы, я играть в шахматы, а он поехал выступать: баскетбол и легкая атлетика была. Точно помню, бежал эстафету. Он то на одной точке защищает район, то на другой. И у района были успехи. Он бежал последним из наших школьников. А мы проигрывали, и все думали: наверно, не обгонит. А он взял и обогнал. Шансов вроде не было, а вот. И победили. В этом плане у него хорошие данные были. Богатырь. Он высокий, широкоплечий. Здоровый. У него всегда проблемы с обувью. Раньше же ездили на рынки одеваться, и вот помню, что все нам купили перед 1 сентября, а ходим ищем Жоре кроссовки. Ничего ему не налезает на ноги. Он же высокий был. У него друг тоже высокий. Такая компания в школе. И то ли он сам сказал: «Если кто будет обижать, скажи». И кто-то в школе ко мне докопался. И я пошла к брату, рассказала. И все. Помню, Жорка, с другом подошли к этому типу, что-то сказали: это моя сестра, больше не трогай. Заступался…

– Судя по биографии, его по жизни бросало. Хотя нас всех бросает в наше «дикое» время. Он же не сломался…

Елена:

– Знаете, у него всегда дело чести. Какие-то свои принципы. И вот когда были моменты, когда можно отступить от принципов и тебе будет полегче, он не отступал. Можно сказать, шел напролом: вот так вот должно быть и всё! По знакомству его устроили на завод с хорошей зарплатой, а его это не устраивало. Он должен был сам добиться всего. Образование: окончил железнодорожный техникум в Лисках. Причем поступил на платное отделение, но потом уже сам за счет спорта, за счет успехов в учебе перевелся на бюджет. То есть он сам. Потом решил поступать, хотел получить высшее образование. Он поступил, но первую сессию не сдал. Он хотел, чтобы все знал, сам понимал. Но, видимо, где-то знаний не хватало, и ему не хотелось: здесь спишу, там спишу, не хотелось. Ну и не получилось у него получить высшее образование. Видите, он со своими принципами… Он очень упертый. Вот он решил для себя, что вот так будет, он будет и дальше так делать.

А я подумал: принципиальный. Я знал вуз, в котором все решалось «мздой»: студенты целой группой скидывались и несли вместе с зачетками преподавателю и получали «свое». Видимо, в таких условиях мог оказаться Георгий, и, конечно, с его принципами он мог оказаться белой вороной, а то еще и попасть под горячую руку преподавателю-взяточнику.

С принципами жить труднее!

– Говорят, он к Богу шел…

Елена:

– Пришел, – сказала и спросила: – А откуда вы это знаете?

– А в Интернете есть рассказ его друга Антона. Вот «Ноги стёр в кровь, но в автобус не сел», – прочитал отрывок из рассказа друга.

– Вот это тоже к его «упёртости».

Я про себя поправил: принципиальности.

Георгий на крестном ходу

Елена:

– Вот он пришел к вере в какой-то момент. Вот были сложности и пришел к вере. У нас еще бабушка верующей была. Мы жили с ней. И она ходила причащала нас. То есть мы с детства ходили в храм.

– Когда подъезжаешь к Давыдовке, он в самом центре возвышается куполами.

– Вот именно в нем. А для детей он вообще огромный. В Давыдовке он один…

– И вот он пришел к армии… Как вы говорите, парень крепкий, непокорный, такой не всякого прапорщика послушает…

Елена:

– Да, не всякого послушает. Для него не каждый был авторитетом… Он выбирал для себя… По срочке в Наро-Фоминске служил. А потом перевелся в Кубинку в 45‑ю бригаду[2]. Вэдэвэшником везде был. Он участвовал в параде на Красной площади, в параде в Киеве. В 2010 году, тогда же отношения хорошие. Дружили. Вот наши, российские войска с украинскими… А в 45‑й уже в разведку пошел. Многие в то время косили от армии, у него такой даже мысли не было. И по срочке он попал на последний призыв, когда служили два года. И он, как мужчина, должен служить в армии.

– И вот началась Специальная военная операция на Украине…

Лена:

– Он пошел служить по контракту в ноябре 2021 года. Еще не было СВО. Никто и не мог предположить. И все. А мы же знали, какая часть, и понимали, поедет на Украину. Мама знала, что он поехал на учения. Ребятам позвонил, что на учения поехал. А когда все началось, поняли, что он там. Надеялись, что где-то там не в самом пекле. А все подробности узнали после гибели. На прощании ребята с его части рассказывали. Говорят, от веры не отступил. Взял с собой религиозные книги. Читал. И даже когда было его время ночью на посту быть, читал их при огне костра. А так с ребятами говорила, они: «В Жоре ничего не дрогнуло». Не струсил, не убежал. Все четко.

– Вот Антон в заметке рассказывает, что последний раз Георгий звонил в феврале. Что они выдвигаются на учения… 8 июня погиб. В этот промежуток времени с вами общался?

– Нет. Были с его просьбы звонки маме, говорили: «С вашим сыном все нормально». Потом пытались узнавать. Мама в часть звонила, тоже пыталась узнать. Никто никакой конкретной информации не выдавал, но говорили: «В плохих списках его нет». Самое главное.

– А про Гостомель? Ведь штурмовали 22 февраля и потом сколько держались…

Елена:

– Я вообще не представляю, как можно было организовать, провернуть такое!..

– Бои страшные…

Лена:

– Мальчишка приезжал на поминки, говорил: «Сухпаек был», и говорил: «Жора ведь запасливый. И у него полочка. На ней все сложено, уложено». Я говорила: Неужели в такой обстановке еще какой-то порядок организовывал». Что они там какой-то свой быт налаживали. Лучше о боях с Антоном. Они общались…

– Награжден орденом Мужества?

– Он знал об этом ордене, потому что им давали за Гостомель. И когда наши войска отходили, они же ушли в Белгородскую область. И он там встречался с другом. И он говорил про орден Мужества, какое-то построение было. Но тогда еще не вручили, но он знал про него.

– А как погиб?

Елена:

– Он погиб в ЛНР. В Первомайском. Артобстрел. Копали окопы. И был прилет. С тем, кто рядом был, не разговаривала, а с его слов рассказывали ребята. Все спокойно было. Минут за тридцать до этого Жора дал этому мальчишке водички попить. Все спокойно копали. И потом этот прилет, и сразу… Четверо вроде погибших было тогда. Но все-таки ребята дождались, когда стихнет обстрел, все равно всех вытащили оттуда. Никого не оставили… Вот получили извещение… «Разведчик (номер расчета) группы специального назначения отряда специального назначения войсковой части 28337… Авраменко погиб 8 июня 2022 года в г. Первомайске Луганской области».

В эти дни Первомайск нещадно обстреливали.

Читаю на сайте новостей ЛНР[3]:

«10.06.2022 в 18:15 г. Первомайск подвергся массированному обстрелу со стороны ВСУ. Обстрел производился предположительно с применением крупнокалиберной артиллерии. В результате при обстреле зафиксированы попадания по центральной площади В.И. Ленина города Первомайска. По предварительной информации повреждены следующие объекты: ГУДО ЛНР “Детская школа искусств г. Первомайска” – повреждено остекление и фасад здания; ГУ ЛНР “Городской центр культуры и досуга «Заря» г. Первомайска” – повреждено остекление и фасад здания; администрация города Первомайска ЛНР – повреждено остекление (22 окна), полностью повреждено остекление входа и фасад здания; здание продовольственного магазина № 40 – повреждено остекление 1–3 этажей; прямое попадание во второй этаж в кафе общественного питания “Ольвия”; частично разрушен постамент памятника В.И. Ленину; повреждена плитка площади…»

18 сентября мне удалось поговорить с мамой Георгия.

– Наталья Георгиевна, мне ваш телефон дала дочь Елена. Я хотел задать несколько вопросов о сыне.

– Да-да, она мне говорила, что Вы звонили…

– Ну, первый. Как я понимаю, он старшим ребенком в семье?

– Да, старший.

– А почему вы его Георгием назвали?

– У меня папа Георгий. И муж, глядя на моего отца: «Давай Георгием». Ну и решили – Георгий, Жора…

– Какой он, ваш сын?

– Давайте по порядку. Муж мой был очень своебразный человек: у него характер был. А мы с сыном даже характером похожи. А почему? Я вот вам расскажу. Дочь Лена учится во втором классе, сидит и решает задачку. Решает и говорит: «Я никак не пойму». Я ей объясняю, и она: «О, мам, я все поняла». Смотрю, решила задачу, а я бы по-другому, быстрее. Тут заходит муж. «Валер, реши задачу». Он решает так, как Лена. Заходит Георгий: «Жорик, а ты реши». Он решает так, как я. Представляете? Он вот такой. И многое в нем от отца. Такой целеустремленный, направленный. Если за что берется, он берется основательно и делает всегда хорошо. Вот у мужа была такая черта, если что делал, то не придраться. И в школе, они на права сдавали, там какие-то карты, так у нас ни машины, ничего, а Жорик один из первых сдал экзамен. Потом поступил в техникум, платно. Там два курса платно проучился, стал активно участвовать – что бы ни предлагали, он выполнял. Он исполнительный, если ему это нравится и когда к нему хорошее отношение и с ним находят общий язык, он все сделает. И на третьем курсе его перевели на бюджет. Вот такой ребенок. Таких ребят жалко… Это генофонд России. Всегда ему говорила: «Ты – генофонд России. Высокий, здоровый, крепкий, умный…» А в школе. Футбол, хоккей, волейбол и все остальное…

– А мальчишки, там на кулачках…

– Не скажу, что любил драться. А с учителями, – задумалась. – Вот черчение. В старших классах черчение вел мужчина. Я уже не помню, как звать, но это учитель такой мягкий. А этот стоит, на голову выше его, и уже Жорка диктовал свои условия. И вот тут уже был конфликт. Они ему на шею сели. Не хотят ничего делать. Жора уперся, что ли. И вызывали повлиять…

– Ну разве это конфликт?

– Да тут же десятый класс, сами понимаете, и девчонки…

– Да, себя надо показать…

– У него классная руководительница Наталья Анатольевна. Не скажу, что хулиганистый, но ребенок – мальчик.

В Интернете я прочитал, что на открытии мемориальной доски на школе в честь Георгия его классный руководитель Наталья Фрелина сказала[4]:

– Вы, наверное, ждете от меня слов: «Наш Жора с детства вел себя как герой». Нет, он был таким же непоседой, как и большинство детей его возраста. Даже маму в школу приходилось вызывать. Но он всегда был надежным другом. Помню, и спустя несколько лет после выпуска навещал меня в школе…

И теперь озвучил слова учителя маме.

Наталья Георгиевна:

– Да, да. Они понимали друг друга… А представляете, рост метр девяносто. А все эти девяностые годы, и как это с деньгами. Все это так было тяжело. А мы жили рядом со школой. Он утром и кашу геркулесовую поест, и чай попьет, придет в школу, урок-два просидит. Он есть-то хочет, его отпускают, он на перемене прибегал. А мы уже знали: быстрее-быстрее приготовим. В одиннадцатом классе он просто нас «съедал»…

– Растет мужичок!

Мама:

– Потому что он в постоянном движении, то у него футбол, то баскетбол. В спортивную школу ходил. И ездили по области, в волейбол играли. Но такого, чтобы злостного, никогда не было. И почему-то все равно его все любили. Есть же мальчишки хитренькие, подленькие, а этот нет. Открытый был. Я еще вспомнила, это Наталья Анатольевна была. В 9 классе заканчивается учебный год. У них в классе, что ли, урок был, и пошли на речку. Кажется, с учительницей. Ну и пошли на речку. Ну и ребята купили бутылочку, выпили. Те-то поумнее как-то… А этот же не умеет скрывать. У него все на виду. Учительница: «Иди сюда». Он же не умеет врать. Дело дошло до милиции. Меня вызвали. Там был Малахов Геннадий, наш участковый. Мы сели с сыном, разговариваем. Я: «Ну вот, сынок, видишь, где твои друзья. Пили все вместе, а в милиции ты один. Ты понимаешь или нет?» Думаю, у него это отложилось. Ну и покуривал. А потом всё. Шестнадцать лет, а он ни грамма, ни курить, повзрослел. И с тех пор не курил. Четко знал, как надо действовать в любой ситуации. И в армию пошел по контракту, у него все четко. Все грамотно. Когда по контракту служил, приехал в отпуск. Я приехала на вокзал его встречать. У него рюкзак размером с сахарный мешок. Они как, хоп, и через голову на плечи наденут. Пришли домой. Он на пол поставил. Не поднять, килограмм пятьдесят. Он его раскрывает, там вещи. Как учили в армии, все вещи уложены. Все плотно, все аккуратно. Все у него всегда было аккуратно. Он знал, где что лежит.

– А кличка у него какая-нибудь была? В школе…

– Нет, звали Жорик. Или Абрам, по фамилии Авраменко…

– А где он служил?

Мама:

– Его призвали в 2008 году. Он по срочке, это как раз последний призыв на два года. И служил в Москве. Писал письма: «Сижу в кубрике. У меня батон, масло, сейчас чай попью и пойду полы мыть. Как ребята старослужащие говорят: пока сколько-то километров полов не помоешь, служба не закончится». Его такая служба не прельщала, он пошел к командиру, высказал свое мнение.

– Что пошел служить, а не полы мыть…

– Да. А те ему: «Да успокойся…» А он свое. Тогда: «Ах, ты хочешь службу, мы тебе устроим». И перевели его в Наро-Фоминск. В десантную часть. Вот попал в часть, а там группа была дагестанцы. И вот говорит: «Что там было, там бои без правил». Вот почему, не знаю, он говорит. «Вот в умывальник зайдем туда». В общем, если попадались вместе, начиналась такая битва, что «раковины отлетали». А я говорю: «Что же офицеры?» – «А они убегали». Вот такая там служба была. Особо про срочку не могу сказать, телефонов не было… Вот через офицеров договорились, и его в 45‑ю бригаду в Кубинку. Вы в курсе, что это за бригада? Анатолий Лебедь, слышали, этот вэдэвэшник, знаменитый? Подполковник. Так Жора его знал. С ним служил…

– Анатолий Лебедь – яркий десантник. Прошел Балканы, чеченскую, войну с Грузией…

– Да. Там еще Паньков Вадим Иванович. Это такие легендарные личности. Вадим Иванович тоже в чеченской. Первой, второй. Когда Жору отпели, батюшка рассказывал. А он то ли бывший вэдэвэшник. В Чечне или где, Паньков сильное ранение получил. Думали, умер, отнесли в мешке в морг. Потом пришли в морг, а на мешке целлофан поднимается. Он дышит. Давай быстрее мешок снимать, – сказала и добавила: – У него даже челюсть из ребра сделана… Вот какие там, с кем Жорик служил…

Я не мог ничего сказать.

Мама:

– Жорик отслужил два года, пришел домой. Это 2012 год. Дома месяца два побыл, документы снова собрал и поехал в Кубинку. И там он сержант. Контрактник. В кубрике они жили. В то время можно было сержанту быть командиром отделения. В отделении девять или десять человек. И командиром у него был лейтенант. И много интересного рассказывал, как служба проходила. Потом этот лейтенант, это было года два назад, уже комбат. Полковник. И вот представляете, сколько бы они ни служили, у них сохранились очень добрые отношения. И когда у Жорки были трудные времена, когда денег у него не было, он занимал у одних, у других, вот он помогал. И Жорка рассказывал: «Появились у меня деньги. А тот в Москве учится. Звоню ему: “Давайте деньги отдам”. – “Где встретимся?”» Жора: «Мам, я подошел, он мне руку пожал, обнял…» Вот как.

– Отношения у вэдэвэшников!

– Да-да… Вот когда он служил первый контракт с 2009 по 2012 год, он был на параде Победы в Москве, еще на параде в Киеве…

– Вот, получается, на срочке получил уроки и в конце концов попал в нормальную воинскую часть. И там еще служил по контракту…

Мама:

– Действительно, тут в Кубинке и физическая подготовка на первом месте. Он мне говорит: «Мам, я в школе столько не писал, сколько я сейчас пишу. Сколько надо знать». Разведрота специального назначения… Уколы надо уметь делать. И оружие знал от и до. Потом же, когда в 2012 году контракт закончился, он в Воронеже работал на заводах, во время перерыва ему ребята: «Жор, расскажи». И он давай рассказывать, какое оружие, как устроено. Он умел рассказывать, его любили слушать. Рассказывал с чувством юмора, и смеялись, за животы хватались.

– А к вере как пришел?

– Бабушка – моя свекровь, она верующая. Она в церковь ходила, Жорика с собой брала.

– Мне Лена (сестра Жоры) говорила, как даже причащала…

Наталья Георгиевна:

– Да, она их причащала. Яйца ходили святили. Пасха у нас всегда была, как положено. Куличи. Куличи в пятницу испечем. Как сейчас: ой, мы уже в субботу съедим. Нет. У нас все до воскресенья, пока не встанем, не разговеемся, никто трогать пасху не может. У нас все было строго. Праздник был праздником.

– На крестные ходы ходил…

Георгий с бабушками и родителями

– Я вот не знаю, почему так получилось. Но к вере тоже по-разному можно прийти. Но вот он… Я вот не пойму, почему так? Вроде мы купили ему квартиру в Воронеже в Шилово. Живи. Молодой, красивый парень. Нет, что-то… Я не пойму. Раз так, то так должно быть. Вот он к девочкам: девочка обязательно должна… Не дай бог, что она будет курить. Он с ней даже разговаривать не будет. Чтоб была некрашеная, без маникюра, а настоящая русская девочка. И вот уже потом работал и: «Мам, ты знаешь, познакомишься с девушкой, а первый ее вопрос: “Где живешь и кем работаешь? ”» Но ему это тоже не нравилось. И вот как-то… Но, конечно, у него были в Давыдовке и все. Жили они вместе, но он: «Ну, никак не могу. И хорошая, но душа не лежит к ней…» И всё! Хоть он и на Валааме был раза три, наверно. Потом в Александро-Свирском монастыре раз или два. Это рядом с Петербургом. Близко, километров сто. Туда, в Карелии монастырь, чуть ли не в тайге, там и приходу мало, и народу мало.

– Трудником…

– Как к Богу пришел, просил называть его не Жорик, а Георгий. И мне трудно было первое время так называть его…

Привыкла.

– С гражданки он вернулся в армию. А почему?

Мама:

– Почему вернулся? Ну тут знаете, в армии и на гражданке – это разные вещи. Тем более он поступал на такие предприятия бюджетные. Вот один момент рассказывал: «Приду, работа, все есть. Но дают ее старикам, которые уже пенсионеры, а ты – молодой. Что тебе, у тебя детей нет, сиди и жди, пока работу дадут. А работа сдельная. Кто-то напортачит, а мне несут переделывать». У него получалось делать детали – гнуть железо. Он говорит: «Несут мне переделывать». Он такой человек, не терпел унижения. Говорит: «Вот сижу, идет мастер: “Иди, туалетную бумагу повесь в туалет”». Он: что это за такое. И: «Не пойду. Уборщица сидит вяжет, а я бумагу пойду вешать…» Ну как-то так.

– И как же он собрался?

– Ему весной в 20‑м году позвонили прямо на Валаам из Тамбова: «Не хотите у нас послужить?» Он сначала отказался. Вроде нет, а потом начал думать-думать и принял решение. Тут с медкомиссией что-то не получалось, но потом наладилось. Прошел медкомиссию, и служить в Тамбов. Как помню, 21 года 2 августа он поехал в Тамбов тоже служить. Ну мы созванивались. Я: «Че?» – «Оформляю документы». А потом: «Все, я не буду служить в Тамбове, поеду в Кубинку». – «Почему?» Ну он говорит: «Посмотрел, как там ребята относятся к службе». Они, как же он сказал: «Они не служат, а как на работу ходят. Все поженились, никому ничего не надо. Придут, штанги потягают, и все. А в Кубинке все по-другому». Вот.

– И он собрался в Кубинку?

– Да, договорился с начальством, его документы уже из Тамбова в Кубинку отправили, и поехал в Кубинку. Ну, приехал. Конечно, тридцать пять лет, а там ребята молодые. Вместе с ним контрактники – двадцать один год ребята. Он говорит: «Приехал, на меня так смотрят, мол, приехал дед такой». Вначале так. «Ну, – говорит. – Мне было тяжело». Звонит: «Молись за меня. Морально тяжело». Ну, вливание в коллектив. А потом через какой-то момент… Но у него физподготовка на первом месте. Стрельба, чтобы все знал и умел. И потом, когда началась подготовка в полную силу, он говорит: «Всё, мам, меня зауважали». И вот ребята приезжали, он же похоронен в Санкт-Петербурге, вы же знаете?

– Да.

– И приезжали на годовщину (8 июня 2023 года. – Примеч. авт.). И из Давыдовки приезжали. И двое мальчишек из его группы, глянули, слезы градом. С нами был мужчина взрослый: «Да, – говорит. – Молодые, худые, но дух есть». Как только они про него вспоминают, у них сразу глаза светятся. Вспоминали о нем. И вот еще ребята говорят: «Да, там они, – ну не знаю где. – Ночь. Палатка, ребята спят в палатке. Печка горит». А там же дежурят по очереди. И говорят: «Мы спим, а он сидит у печки и все время читал». Молитвослов, наверно. Псалтырь. И подкидывал дрова. Потом еще командир его отделения Сергей говорит: «Жор, да ложись же, отдыхай. Скажу, уйду, потом приду: опять читает. Постоянно читал и читал».

– А когда в феврале 22 года началось, он сразу туда попал?

– В январе же учения в Белоруссии, он мне 21 января звонит: «Всё, мам. Еду в командировку. Звонить не буду. Оттуда не звонят». Прямо так и сказал. А я-то думаю: какой мне надо быть глупой, бестолковой. Когда он еще собирался на контракт, я говорю: «Пусть он поезжает. Сейчас войны не будет. Кто сейчас, – думаю. – воевать будет. Жизнь такая хорошая. Кто сейчас будет воевать?» Я-то своим умом, мне пенсии, зарплаты хватает, мне больше ничего не надо. А оказывается, вот как… «Ну все, сынок, с Богом». Вот и всё… И тут 21 февраля присоединение этих республик, а я все работала. Прихожу после 23-го числа на работу, там в управлении железной дороги полы мыла, к ребятам. Там ребята умные. Спрашиваю: «Кирилл, что сейчас будет?» Он: «Тетя Наташа, да война началась». Я: «Мама дорогая!» Вот такие дела. И больше мы с ним, как в январе созвонились, больше не разговаривали. Единственное, на 8 Марта по телефону позвонил, поздравил кто-то – мальчишка-связист. Сказал: «Будет возможность, перезвонит». А еще его сослуживец. Жорик был командиром отделения, у него в отделении был Дима Богданов. Со Старого Оскола. Срочник. Они уже после Гостомеля в Валуйки приехали отдыхать. Я вот забыла, Пасха в 22-м году какого числа?

– 24 апреля 2022 года.

Георгий Авраменко (стоит) разминирует

Наталия Георгиевна:

– Они сидели в Валуйках. И Дима Богданов позвонил ему. Он: «Дим, так и так, если можешь, приезжай». Ну, Димка, конечно, на машину и в Валуйки приехал. Я: «Дим, ну что там, расскажи». – «Да что, по городу поехали, купили ему кипятильник…» Ему в определенное время уже нужно было быть у командира. «Если что, Пасха в воскресенье, приеду». Но Жорик больше не позвонил.

– А про Гостомель что рассказывал? Там же наши ребята держались…

– Вот среди них он и был. Орден Мужества как раз за Гостомель И с ними как раз был Паньков Вадим Иванович. Их командир бригады. А почему? Когда мы в Кубинке были на похоронах, батюшка сказал: «Он (Паньков) говорит: “Как я не поеду? Как я потом в глаза матерям буду смотреть”»… У Жоры был позывной «Пересвет». Пересвета ведь Сергий Радонежский благословил на Куликово поле биться с Челубеем. У сына иконка была Сергия Радонежского… Еще вот что, ребята, когда были, молодые, с кем в последнее время Жора служил, я одному говорю: «Сереж, ты знаешь, в Давыдовке мемориальную доску повесили и улицу в честь Георгия назвали». Он: «Мне кажется, Жорка был бы недоволен. Он не любил, когда на него внимание обращали»…

– Зато мы довольны… – произнес я.

– Да-да, а он смущался…

– Это в религии такие каноны: не выпячиваться…

На плечах таких скромных парней держится моя страна.

Мама Георгия дала мне телефон однополчанина сына, который после ранения лечился в госпитале.

20 сентября у меня состоялся с ним разговор.

– Сергей, когда вы с Георгием познакомились?

– С Жориком в ноябре 21 года.

– Когда он пришел служить по контракту?

– Да. Абсолютно верно.

– И какой он? Как вы его назвали?

Сергей:

– Мы его как только не называли, если честно. Изначально мы хотели ему дать американский позывной, грубо говоря, ну и он с ним ходил одно время. Позывной «Джордж». Он был «Джордж», ну где-то месяц, полтора. Потом ему что-то начало не нравиться. «Я – Пересвет, – говорит. – Я буду Пересветом». И все, взял себе позывной «Пересвет». Еще могу сказать: нечеловеческой силы человек. Прошу прощения за тавтологию. Очень сильный. Очень целеустремленный. Очень верующий человек. То есть у него каждый прием пищи был ритуалом. Любил он кушать очень много. Любил он кушать долго. Любил он кушать по церковным канонам. Я просто далек от церкви и особо не знаю, но подмечал всегда: вот, перед тем как попить водичку, он ее покрестит. Еду какую, перед тем как есть, перекрестит. Юморок у него был своеобразный. Мы с ним люди немножко разных поколений, ему тридцать шесть лет, а мне двадцать один, понимаете. И на войну я поехал в двадцать, и мы с ним немножко с разных планет, грубо говоря. Жорик, он консервативный человек, он очень запасливый, кстати, был. Это я в командировке подметил. Любил бокс, спорт. Для него бокс вообще одно из его увлечений. Я помню, как он показывал на двери, как «Тайсон» бьет. Это было на Гостомеле в Киевской области. Вот так…

– Мне мама рассказывала, что когда на срочке был, там выяснял отношения с дагестанцами…

– Я даже не удивлен, на самом деле…

– Вот видите, он огромный дяденька Гулливер, и тут вы. Он для вас папаша или брат?

– Скорее как брат. То есть мы с ним на дружеских отношениях. С ним хорошо общались, вот конкретно я. Потому что я сам по себе такой человек: либо нейтралитет, либо мы друзья. Никак иначе. То есть мы ни с кем не враждуем, кроме явных врагов, понятно, что да, он враг. А Жорик таким не был. Общались мы с ним очень хорошо, и я помню в самом начале, когда только-только познакомились, мы часа два с ним потратили. Ну, про футбол общались, как он раньше в футбол играл и все остальное. И не только про футбол. Но про спорт в основном.

– Мне мама рассказывала, что он фанатиком был, должен знать все про оружие. И по физподготовке, то есть не шланговал.

Сергей:

– Он все: «Я – спецназ. Я – спецназ». И все соответственно. А чтобы быть в спецназе, надо спецназу соответствовать. Жора соответствовал.

– А какие-то случаи расскажите… Ну, где Жора удивил, что ли…

– Ну это надо сидеть и лопатить всю командировку…

– Я сначала не придал значения Гостомелю, а когда вник: Отважные ребята там бились. Как назвали «Двести спартанцев»…

Сергей:

– Представляете, сколько там событий за день произошло, особенно на Гостомеле.

– За день! А еще вокруг… Можно испугаться, и боязнь какая-то. Мы же люди. Как такие события переносил Жора?

– Жора переносил спокойно. Это я точно помню. Спокойно. У него не было какой-то излишней суеты. Паники. Может, он это не показывал. Хотя все равно чужая душа – потемки. Но все вот эти тяготы, обстрелы, очень спокойно переживал.

– А, может, потому что в Бога верил?

– Возможно. Просто мы с ним на том направлении не плотно вместе работали. Мы в разных дозорах с ним, поэтому каждый дозор держал свой отведенный участок. А наши участки с ним не пересекались. Поэтому я особенно и не расскажу. Да, мы ходили на задачу, но тоже сильно не пересекались, потому что я в главном дозоре. Я группу веду, я хожу в голове группы. Ну, по названию понятно. Жора ходил, по-моему, в правом или в тыловом дозоре. Но это не значит, что он сзади где-то там отсиживался. В правом дозоре он ходил. Да, правый дозор. У нас вся группа, она мобильная. Вне зависимости левый ты дозор, правый дозор, он в любой момент может головным стать. Даже если ты тыл, даже если ядро, потому что в любой момент могут с любой стороны напасть, особенно со спецификой нашей работы.

– После Гостомеля он был в Первомайском, где и погиб. Вы с ним в тех боях участвовали?

– Нет, в этих боях я был не с ним. В эти моменты, особенно когда он погиб, он был в другой группе и в другом отряде. Такая история…

– Но бригада та же самая?

– Да, просто он был в другом отряде. И работал с ними. А в момент его гибели я уже был по ранению в госпитале.

– Скажите, вы же и пленных брали, в Гостомеле том же… Что можете сказать о них…

– Честно, я даже удивлялся, что у нас пленные слишком вальяжно себя чувствуют. И курит он сидит, и руки у него не связаны. И он лицом в пол не лежит. С ними такое бережное отношение, я даже удивлялся порой. Но тоже зависит от категории пленного. Если это просто дядечка, которого просто забрали в армию, соответственно, он будет дядечкой и в плену. Особой информации он не даст. Ничего особенного не сообщит. А если это человек, так скажем, нацистских наклонностей и мировоззрения, да, ему будет немножечко похуже. Как-то вот так…

– Скажите, вот названа улица в честь Георгия, мемориальная доска на школе, а у вас в части он как-то отмечен? Вот есть танковый батальон, он с Северного флота, с Печенги. Так у них сделали мемориал и там фото погибших…

Сергей:

– У нас было два мемориала, у нас и храм на территории части, в который Жора любил ходить, насколько я помню. Вокруг храма у нас аллея, где люди и в чеченскую… Короче, начиная с Чеченской кампании и до 2020 года – погибшие были. И они там отражены. А о новых, кто в этих событиях нас покинул, пока ничего не делали, но это сделают обязательно. У нас в бригаде ценят память о людях. У нас людей любят, ценят и берегут. Поэтому каждая потеря для нашей бригады – это очень больной удар. Память о наших пацанах священна. Поэтому у нас два мемориала: один вокруг храма, второй прямо на плацу. Большой гранитный памятник. Там, например, Герой России Анатолий Лебедь.

– Мне про него мама Георгия сказала. Яркий воин…

Сергей:

– В нашей бригаде был.

– Он погиб в 2012 году, а Георгий служил с 2009-го по 2012-й в бригаде. И видимо, знал его.

– Да, с ним пересекался…

– Но у вас и Вадим Иванович…

– Вадим Иванович Паньков. Это командир, которому любой человек нашей бригады хоть каждый день может говорить огромнейшее спасибо, и, мне кажется, один из самых уважаемых людей в стране.

– А почему «спасибо»? Это же великая вещь, когда такое говорят командиру… Обычно ведь: командир прошел, а на него косятся…

Сергей:

– У нас такого нет. У нас командиры все хорошие. У нас отбор в бригаду, у нас дураков нет. Ни среди солдат, ни среди командиров. Поэтому я всегда всем говорю, что бригада – это немножко отдельная планета по сравнению с другими войсками, другими частями. Даже если это те же ВДВ, все абсолютно по-другому. И благодаря Вадиму Ивановичу мы сейчас с вами разговариваем…

– И последний вопрос: вам вспоминается «Пересвет»?

– Могу так сказать: не так чтобы каждый день, но раз в неделю, точно бывает. Может, я какую-то фразочку его скажу. Вот, высшую степень чего-нибудь, он называл: «вощще». Что-нибудь случилось, он: «Ну это вощще». И он это мог десять раз подряд сказать за одно предложение… Частенько вспоминаю. А как я могу не вспоминать. С ним столько всего прошли, как не вспоминать…

– И все-таки еще вопрос: он похож на Илью Муромца?

– Илья Муромец был высокий и здоровый, а Жора был высокий, но не настолько здоровый…

Вот об этом воине с позывным «Пересвет» хотелось писать и писать.

Спецназовец Авраменко

21 сентября 2023 года в стране отмечали День победы русских полков на Куликовом поле, отмечал и я: окончил книгу о наших «Пересветах»[5] из современной России.

21 сентября 2023 года

Когда днем 26 января 2024 года я гулял с женой по улице, раздался звонок, на экране телефона высветилось: «Адвокат Слепченко».

И, нажимая на кнопку, я уже кричал:

– Юра, где ты?!

Почти месяц ждал с ним встречи и собирался выдать ему: «Куда пропал?», «Почему не звонил?», как из телефона раздалось:

– Да вы спутали, это не Юра. Это адвокат Коноплев, я вам звонил про Юру, номер давал…

Я еще не успел понять, почему номер адвоката внес в память под фамилией Слепченко, как прозвучало:

– Он погиб…

Меня как подкосило.

И качаясь:

– Как, я же с ним 3 января должен был встретиться…

С 3 января он уходил в отпуск и должен был объявиться.

И уже лезли мысли… Как? Когда с ним последний раз связывался, он был в Курской области… Но и ее кошмарят хохлы… А, может, снова за ленточкой?.. Или в отпуск не отпустили… Или… Эти «или» копились, как снежный ком. В висках стучало.

Жена, посмотрев на меня, спросила:

– Что с тобой?

– Да вот, да вот…

Не мог объяснить. И хотелось что-то делать, а что? Куда-то бежать, а куда? Выяснять, а где?

Взял себя в руки и рассказал жене:

– Я хотел с ним встретиться… Он должен был 3 января уйти в отпуск и приехать… Я хотел с ним поговорить…

– Он на СВО? – спросила жена.

– Да, ушел туда добровольцем…

– А где это случилось?

– Ничего не знаю… Ничего…

Еще не успел прийти в себя, как раздался другой звонок. Звонил боец, с которым познакомился перед концертом для раненых в Театре Российской армии полтора месяца назад.

И из него полилось:

– Моя рота понесла потери: брали Берестовое. Перед этим Крахмальное… 200‑е… 300‑е… Пошли без танков. Без огневой поддержки. Взяли такой ценой…

Что я мог сказать? Да ничего…

А он проходил лечение. Нужно к невропатологу, пришел в городскую поликлинику. У него спрашивают: «Вы с СВО?» – «Да». Он же не может обманывать. Ему: «Вам обращаться только в поликлинику Министерства обороны». И отослали. Он поехал в Лефортово, а там очередь: раненые, пенсионеры, курсанты. Четыре часа просидел, рассказал о проблемах со здоровьем, а ему разве что назначили повторное посещение 2 февраля.

И тут мне сказать было нечего.

Я теперь переживал и за раненого.

А в голове уже пульсировало: а не брал ли Юра Берестовое?

Полезли мысли. Пошли брать опорник. А на снегу как на ладони. Юра почти добрался. А ребят кого положили, кто откатился.

Перед Юрием встал вопрос: брать одному?

Сможет ли? Закидать гранатами? А их всего две…

И вот «птичка» полетела…

Сейчас увидят и накроют, как ни маскируйся, как ни зарывайся в снег.

Дотянуть до ночи, а потом ходу?

А у хохлов тепловизоры…

Или рвануть вперед и, даст Бог, захватить окоп…

– Ты что? – одернула жена, возвращая меня на бренную землю.

Дома сразу сел за компьютер.

В Интернете нашел[6]:

«Стало известно о гибели бывшего кандидата в губернаторы Воронежской области 49‑летнего Юрия Слепченко. Об этом сообщила газета “Новости Воронежа”. Юрий Николаевич принимал участие в Специальной военной операции. В 2018 году он баллотировался на выборах губернатора Воронежской области, но потом снял свою кандидатуру.

– Сегодня с прискорбием узнал, что при исполнении воинского долга в ходе Специальной военной операции погиб мой друг, одногруппник и единомышленник Юрий Слепченко, – сообщил в своем телеграмм-канале депутат Воронежской городской думы Артем Рымарь».

…Про то, куда уехал Слепченко, я узнал случайно. Адвокат Коноплев летом 2023 года при встрече обжег меня фразой:

– Юра Слепченко там, за «ленточкой»… Подался в казачество, есаул, а теперь ушел добровольцем на войну…

Юрий Слепченко

Кто-то намекал на финансовые проблемы у Юрия, отца трех детей, но он вряд ли поехал на войну только из-за денег. Если бы его волновал только денежный вопрос, он мог бы завербоваться на вахтовку на Север, а не соваться в самое пекло. Тогда то ли забыв фамилию Коноплева, то ли просто по ошибке вбил его номер под фамилией: «Адвокат Слепченко».

Потом Коноплев прислал мне номер сотового Юрия, и я внес его в память уже под настоящей фамилией.

27 октября я позвонил Слепченко.

Он не отвечал.

А когда я послал эсэмэску: «Юра, это Михаил Федоров», он мне прислал в ответ в Телеграмме:

«… 18:16 (время)

Миша, привет!»

Следом на мой звонок послышался хрип. Юра еле говорил, и я с трудом сумел понять, что он в Макеевке в Луганской области. И мне позвонит.

«…18:16

Я говорить пока не могу… голос сел…» – прислал эсэмэску и два своих фото.

Вместо красавца капитана милиции, преподавателя (он со мной работал в одном вузе) я увидел мужчину с утомленным, исполосованным глубокими морщинами лицом, а его черный волос отливал белизной.

Ему ответил:

«Не узнать Дядю Степу!»

Теперь мы переписывались. 29 октября в 10:0 °Cлепченко прислал фото рыжей собачонки на мешках и свое – в куртке с капюшоном и погонами сержанта.

Подпись под своим фото:

«Миша, я такой!!!»

«Да, выпало же тебе…» – я всматривался в складки на лице Юрия, а уходящие за ним вдаль поля говорили, что он где-то рядом, в степном краю.

Рассмотрев фото собачки, послал эсэмэску:

«… 10:35.

Это что за бобик?»

И потом:

«… 10:55. Загляни в Интернет, книга М. Федоров “Герои СВО. Символы российского мужества” и книга “Герои СВО. Воронежцы”».

Не дождавшись ответа, 30 октября в 19:19 снова послал:

«Что молчишь?»

1 ноября в 20:47 он ответил:

«Жулька…»

Теперь меня интересовала судьба собачонки.

Жулька

В 21:07 эсэмэску:

«Откуда она?»

В 21:08 получил ответ:

«Здесь на ВОПе была до меня…»

Я в 21:09 послал:

«Она живет в окопе?»

Он в 21:10 ответил:

«Спит в коридоре у входа в кубрик».

Я в 21:11:

«До передовой далеко?»

И следом в 21:14:

«Помогает?»

Юрий в 21:15:

«Сейчас это Суджанский район Курской области… 3 км от границы с Сумской областью Украины».

Выходило, теперь Юрий находился в России.

«По крайней мере, не на передовой», – с облегчением подумал я.

Юрий в 21:18:

«Меня снова перевели для натаскивания солдат-срочников».

«Сказался опыт педагога, кандидата юридических наук», – обрадовался я.

Еще в 21:18 он:

«Здесь боевые действия не ведутся…»

И слава Богу!

Еще в 21:18:

«Залетают БПЛА, ждем заходов ДРГ…

Но при мне таких случаев не было…»

Еще в 21:19:

«Я за ленточкой под Макеевкой Луганской области ДНР

(Краснолиманское направление) был с 3 августа по 14 октября…»

Я ему в 21:21:

«Дорогой, натаскивай! Обнимаю тебя и Жульку».

Слепченко в 21:22:

«Раньше у меня был 2‑й батальон 5‑я рота полка 252… Сейчас я командир 2‑го отделения 1‑го взвода 2‑й роты 15‑го батальона полка 252…»

В 21:23 прислал два фото и подпись:

«Шеврон бойца с позывным “Бес” и флаг полка 252».

Прочитав на шевроне и на флаге слово «Людоеды», в 21:29 я послал:

«А почему надпись “Людоеды”?»

Он в 21:32:

«Изначально хохлы назвали наш полк “людоедами”… А потом это прижилось».

«У страха глаза велики, – подумал я. – Значит, боятся, и это хорошо».

Юру знал как добрейшего, душевного парня, который скорее пригреет, чем оттолкнет, и то, что он назвал «флагом», воспринимал не более как страшилку для противника.

В Интернете наткнулся на песню:

Песня подтверждала слова: боятся и зовут так!

Тогда как парни ничего общего не имели с людоедами.

В тот же день 1 ноября Юрий в 21:35:

«Я тебе сейчас скину фотки сначала с передка… А потом Курск и Суджу. Дальше Богучар. Курск…»

Я в 21:45 Юрию:

«Жду фотки (видимо, не дошли)».

В 21:47:

«А кто такой “Бес”?»

В 21:56:

«А мне сказали, ты есаул».

Дядя Юра с бойцом

4 ноября в 01:23 он прислал:

«Я есаул по казачьей иерархии… Кошевой атаман хутора Северный… Капитан милиции, майор внутренней службы УИН (управления исполнения наказания. – Примеч. авт.), но для МО (Министерства обороны. – Примеч. авт.) я пока младший сержант… Офицера получу, когда будет госнаграда…»

«Когда ты ее получишь?» – пронеслось у меня в голове.

7 ноября в 1:50 прислал фото.

Я читал висевшее на крюке объявление:

«Внимание!

Сегодня 21 сентября 2023 года в блиндаже Кузнеца в 17:00 состоится лекция “Алкоголь и человек”.

Присутствие личного состава по усмотрению командиров взводов.

Доцент».

Юрий читал лекцию. Всем была известна людская слабость.

13 ноября он слал смайлики – сердечки, зубастиков, носатиков, а я пытался дозвониться, но безуспешно.

14 ноября в 16:46 получил сообщение:

«Миша, привет!»

Следом в 16:46:

«Проблемы со связью».

Я в 20:57:

«Когда я тебя увижу?»

Он в 23:14:

«С 3 по 18 января у меня отпуск»

И в 23:14:

«Найди меня в “Одноклассниках”…

У меня в друзьях там Посохов Виктор. Он тоже писатель… про меня уже что-то писал… и вообще, вы найдете общий язык… Его номер телефона 892020… Виктор Иванович Посохов».

Я в 23:29:

«Вот и увидимся»

16 ноября в 4:33 он прислал фотографию, на которой за столом обедал в кубрике. В миске рисовая каша, рядом ваза с печеньем, майонез, банки с овощами.

Скромная солдатская пища.

В 06:00 на мое письмо: «Вот и увидимся», прислал:

«Да».

Теперь в ушах у меня стояло: «3 января буду в отпуске и поговорим».

Я ждал 3 января, надеясь наконец-то уединиться с родственной мне душой и услышать правду-матку о житии-бытии наших бойцов.

Сдерживался, не звонил.

Но срывался.

19 декабря позвонил в 20:12…

20 декабря – в 10:32…

26 декабря, сгорая от нетерпения, в 14:28 послал эсэмэску:

«3 января приедешь?»

Перед Новым годом названивал: вдруг он приехал. Но никаких ответов не получал, отсутствие которых относил к особенностям службы Юрия.

С утра 3 января ждал, представляя, как придет бородач, мы усядемся на диван, наговоримся.

Но тщетно.

В 14:48 звонил: «Вдруг Юрий номер телефона забыл?», «Вдруг найти меня не может?».

Не дозвонившись, в 14:51 послал эсэмэску:

«Юра, ты в Воронеже?»

Теперь, что ни день, звонил, слал эсэмэски, которые оставались без ответа.

Сетовал: ведь написал же, поговорим!

Что ж не ответишь?

Оправдывал его: наверно, не отпустили. Отпуск отменили и снова за ленточкой в том же Берестовом. А может, все-таки на границе с Сумской областью тренирует бойцов.

Время шло. Обратил внимание на последний заход Юрия в телефон 17 января 2024 года. Значит, живой. И это успокаивало. Хотя спрашивалось: а он ли входил? Если кто-то другой? Неясность одолевала…

Ждал.

Теперь после известия Коноплева о гибели с определенностью мог сказать: лучше бы одолевала неясность, чем теперь убивала страшная ясность.

И мысли: когда? Как?..

А накануне 25 января под Белгородом сбили наш Ил-76. В Интернете увидел видео: лайнер летит все ниже и ниже, кренясь набок. Видимо, уходил от поселка в поле, где надеялся сесть… И тут вспышка: новое попадание, и самолет, горя, падает. Взметнулся купол взрыва.

Показывают черное облачко в небе после первого попадания в самолет. Передали: погиб наш экипаж и 65 пленных украинцев. Их везли на обмен. И уже бредовые мысли: а не оказался ли в самолете Юра? Хотя как, он не летчик. А может, сопровождал пленных… К ним цеплялись бои за Берестовое…

Адвокат Коноплев позвонил:

– Погиб в свой день рождения, 24 января…

– Два дня назад…

Версия с Ил-76 отпадала. Вечером другой адвокат прислал некролог адвокатской палаты.

Спросил у него:

– Что и как? Где и когда прощание?

– Видимо, в Белгородской области, где его родители… – услышал в ответ.

– Когда?

Не знает…

Зашел в телеграмм-канал в группу «Людоеды», в которую включил меня Слепченко.

26 ноября.

Хриплым голосом боец пел песню:

8 декабря в 11:09 Николай (некто)

с телефона номер 8904463…

«Ты где, Доцент???»

В 11:09 ответ:

«Всем привет, братья».

В 11:15 с телефона 8903401…

«Привет».

Николай:

«Банзай, ты береги себя, брат, ты нужен, и это факт. Жму 5».

Кто такой Банзай?

Почему береги?

Что, он за ленточкой?

27 декабря в 22:34 Николай:

«Как там Доцент?»

И перерыв…

Который как взорвали письма.

26 января в 22:58 Алексей

8929001..:

«200»

27 января в 9:28 Николай:

«?»

Днем 27 января сообщение от Рымаря:

«… сегодня мне позвонила супруга Юрия Слепченко Татьяна. Он сейчас в Ростове-на-Дону. Будем организовывать перевозку и прощание в понедельник…»

Выходило, повезут в Воронеж. А я уже купил билеты в Москву на мероприятие в понедельник, от которого отказаться не мог.

Вечером позвонил своему другу, заведующему юридической консультацией Фирсову:

– Юрий Михайлович, а вы не знали адвоката Слепченко?

– А я его хорошо знаю, – рассказал Фирсов. – Он работал одно время в моей консультации. Недолго. Начинал, кажется, у меня, потом уходил, возвращался. Он яркий человек. Не только как адвокат, но вдобавок коллекционировал головные уборы военных. Фуражки. Потом какие-то, в них казаки, башлыки – красный материал. Помимо этого, и морские. Много всяких… У меня они на даче лежат. Я их пересыпал от моли… Собирал шинели военных. Какого-то полковника. На даче штук пять – семь лежат у меня. Так что это потеря действительно большая. Я тоже под впечатлением от такого известия.

– Он и в милиции служил…

– Да, служил. Но он довольно давно в адвокатах. Он же кандидат юридических наук. Потом он то ли прекратил, то ли приостановил членство…

На сайте Адвокатской палаты Воронежской области я прочитал, что свой статус адвоката Юрий Слепченко приостановил.

Фирсов:

– Он очень активный. Например, записался в казаки. Какое-то время ходил в казачьем обличье. Папаха, соответственно, нагайка в сапоге. И даже в суд в таком виде ходил. Потом даже кандидатом был в губернаторы. Вот немножко авантюрного плана.

«Беспокойного», – подумал я.

Фирсов:

– Он легковозбудимый был… Сам он из Белгородской области. Отец пчелами занимался, Юра привозил нам мед не раз. Где-то из сельской местности. Мой сын ездил к нему на родину.

– И поехал на спецоперацию…

– Да, он звонил мне. Только не знаю, откуда именно. А что случилось, не знаю…

– Он добрый…

– Да, молодец! Вот у меня сын попал в тяжелейшую ситуацию, и вот именно он, единственный из друзей, помогал… А ездили с ним на рыбалку (Фирсов был заядлым рыбаком. – Примеч. авт.) дикарями в Астраханскую область. И вот он там проявил себя с очень хорошей стороны. Чего его ни попросишь, все сделает. Погреб там для хранения рыбы вырыл буквально за несколько часов. Он же крепкий, сильный. Как начал кидать – ему сказали, где копать, и он пошел, как экскаватор. Ну, держался нормально… Не то что с нами был один адвокат, так тот хлюпиком оказался. Топором рубил дрова и ногу поранил, после этого он от всего отказался и ничего не стал делать, а вдобавок в палатку, где он был, сунулся спать или отдыхать, а там змея. После этого он с палкой ходил и без нее вообще не выходил. Защищал себя этой палкой… А Юра нет, он другой… Тогда мы поймали сома на восемьдесят килограмм, Юра помогал его вытаскивать…

Потом звонил подполковнику Блашенцеву, который когда-то работал в институте МВД.

И тот:

– Да, двери наших кафедр друг на друга выходили. И я часто с ним пересекался… Добротный…

Юрий Слепченко – пчеловод

На сайте 36оn прочитал[7]:

«Я училась у него в институте МВД, он был очень честным преподавателем. И позже, когда закончила вуз, обращалась к нему как к адвокату, он всегда помогал. Поразило тогда, что он бесплатно консультировал малоимущих людей, попавших в сложную жизненную ситуацию, и помогал в судебных заседаниях за копейки, – рассказала нам бывшая студентка Юрия. – Ничуть не была удивлена, когда узнала, что он пошел служить добровольцем, ведь ещё в институте он пропагандировал патриотизм и всегда учил нас жить по совести, а не гнаться за наживой и кошельком».

Утром 28 января позвонил Посохову, с кем советовал поговорить Юра.

– Я уже знаю все (о гибели. – Примеч. авт.), – ответил Виктор Иванович. – Он из Вейделевки. Рядом с Валуйками. Здесь его родители живут. Сестра. Здесь средняя школа, он в ней учился. Он был чемпионом области по самбо, по дзюдо. Учился очень хорошо. А я учитель истории у него…

– Поэтому он и на юридический пошел? – Я заметил близость истории и юриспруденции.

– Не знаю. Но он выделялся. И речь поставлена. Подкован на язычок. И уехал в Воронеж учиться в юридический техникум. Потом юрфак…

– А папа, мама?

– Они простые. Труженики. Отец, по-моему, трактористом был. Две сестры младше его…

– Мне писал, что находился в Курской области. А вы пересекались с ним?

– Он с СВО мне пару раз звонил. Однажды: «Виктор Иванович, приключения со мной произошли». Там он попал в один переплет. В окоп к украинцам…

– Как в окоп?

– Ну послали его. Пошел и попал. Было темно. А он на украинском мог говорить. И пока с теми начал говорить, вырвался оттуда.

– А когда это случилось?

– Это его последний звонок был мне. Или перед Новым годом, или после в первых числах…

«В отпуск не поехал!» – теперь дошло до меня.

Учитель:

– Он пошел то ли за дровами. Там нужно топить дровами, чтобы тепло было. Пошел и в окоп. Залез, а они там сидят, – подробнее рассказывал Посохов. – Или азовцы, или бандеровцы. Он понял, что хохлы, и говорит: «Кто старший тут?» Начал резко с ними. Он умеет. «Кто старший? Доложите мне!» А один хохол вскакивает: «Ты що, не видишь, кто я такой?» В общем, на понты взял их. И он с ними, ну, по-хохлячьи говорил. У него мать хохлушка. И он из этого окопа правдами-неправдами, понял, кто здесь, и вырвался. И мне вот это рассказал…

– А как так, он же капитан милиции. Майор внутренней службы. А рядовым пошел воевать.

– Не знаю, не могу объяснить.

Так же кому-то трудно было объяснить поступок генерала Боташева, который под Луганском простым летчиком на самолете полетел выручать окруженных ополченцев и был сбит.

– Я хотел его расспросить, но теперь уже поздно… У него казачье звание. Не знаю, как погиб. Не знаю, в Воронеже будут хоронить или родители заберут сюда…

– А где это произошло, когда в окоп попал?

– Мне кажется, на Купянском, скорее всего, на Сватовском направлении… В сторону Краматорска…

Все больше убеждался в том, что Слепченко вместо отпуска поехал на передовую. Видимо, возникла такая необходимость. А неотгулянный отпуск мог присоединить к неотбытому, – вспомнил я заверения президента военным, – и Юрий дожидался двух отпусков сразу.

Когда прощались с Юрием Слепченко в Воронеже, я не смог присутствовать.

В переписке «людоедов» нашел:

30 января 12:41 с номера телефона 895171… kolyan прислал рисунок с человеком, у которого слезы текут ручьем.

Николай, друг Слепченко в 12:44:

«Что плачем?»

В 12:45:

«Мы живы и надо сделать то, что Юра желал.

Победы».

Алексей с номера 8952496… в 15:51:

«Пацарики, что, доцент 200?»

В 15:51:

«Как и когда?»

30 января Николай в 16:02:

«Да, сегодня похороны, и на прощании был. Я туда попал, уйдя из госпиталя».

Алексей с номера 8952496… в 16:05:

«А где похоронили?»

Николай в 16:13:

«Сегодня похороны. Повезли в Белгородскую область»

Алексей… в 16:14:

«Да, мои соболезнования, пацаны».

Алексей в 16:14:

«А он на передок снова уехал».

Алексей в 16:15:

«Мы в октябре вместе вышли оттуда».

Вернувшись домой, я продолжал поиски тех, у кого мог узнать о Юрии Слепченко.

Узнав по переписке, что в Воронеже в госпитале находился боец по имени Николай, и номер его телефона, я в пятницу 2 февраля набрал номер.

Николай не ответил, но через пару минут сам перезвонил. Я представился, сказал, что знаю Юру, что осенью договаривался с ним встретиться, что живу рядом с госпиталем, и предложил прийти к себе в гости, но Николай сказал, что ему не разрешат, и я сам могу подойти к проходной, и он ко мне выйдет.

Спустя час я направился к проходной госпиталя, через которую туда и обратно сновали военные в камуфляже.

Подходя к ней, набрал номер:

– Николай, я подхожу…

– А к какой проходной?

– Она, кажется, одна…

– Нет, на… – назвал улицу совсем в другой части города.

– Как?! На… – назвал улицу проходной. – В госпиталь…

– А нас перевели. Я в палаточном лагере…

Сначала не понял: договаривались ведь о проходной госпиталя, откуда Николай убегал на прощание, а выходило, нет. Мне трудно было объяснить слова Николая, а он уже говорил, что отпросится у ротного в увольнение и приедет.

Я вернулся домой и ждал его приезда, позванивал ему, но тот не отвечал. Но вот списались: выходит, я зря его ждал.

Он написал, что могу в воскресенье приехать к нему к воинской части.

Что ж…

Вот поехал на другой конец города, плутал по улицам, добрался до части, и на проходной ко мне вышел худощавый, со складками на лице, мужчина. Отходить далеко от ворот ему запретили, и мы говорили около поставленных друг на друга бетонных колец с амбразурой для стрелка.

Присутствие рядом военных мешало откровенному разговору. Но потихоньку я выяснял: мой собеседник Николай с фамилией русского академика Ломоносова родился в 1979 году в Ростовской области в Гуково. Когда-то отбывал срок, но потом биографию почистил, работал в ВПК (понятно, на оборонном заводе) в другой области, в июле 23 года поехал на СВО.

– Понял, что отсиживаться хватит… – говорил бесцветным голосом. – И с Юрой на СВО. На машинах из Воронежа в Рогово, на полигоне одиннадцать дней потренировались и сразу же уехали за «ленту» в Макеевку.

– У него какой позывной?

– «Доцент».

– А почему?

– Он же с образованием.

– Еще бы, кандидат юридических наук!

– Он у комбата вел документацию, очень грамотный человек.

– Мне он писал, что командир отделения.

– Было и такое.

– А ты молодец, из госпиталя на прощание вырвался…

– Да вот, еще ногу просветят, датчики снимут, – посмотрел на ляжку. – Может, в отпуск на месяц отправят, и к вам заеду. Вон машина стоит с черной крышей, – показал на иномарку среди других скопившихся на обочине машин. – И тогда за чашкой чаю…

– Хорошо бы… А когда тебя ранили?

– 16 октября.

– То есть ты с Юрой расстался.

– Да. А Юру вывозили на границу, он там побыл, потом его вернули опять под Макеевку. Потом его хотели засунуть в штурма́.

Как я понял, в штурмовики.

Николай:

– Комбат, пообщавшись с ним, сказал: «Нет». Это последнее, что я знал. И он отправился обратно…

– Мне его учитель Посохов из Вейделевки рассказал, что он звонил ему, и он от него узнал, как Юра в окоп к хохлам угодил. Но он по-украински знает и как-то выбрался оттуда.

– Я слышал такое… И по минному полю он гулял. Это я тоже лично сам знаю. Понимаете, он психологически… Картина весьма неприятная была. Прилетало везде. Крыли каждый день и не по разу. У каждого же свой психологический порог. Я подошел к комбату: «Отправьте его непосредственно в часть. Пускай пару дней побудет в цивилизации». Психологически тяжело. И его отодвинули от передка, потому что представьте, вон «газелька» стоит, – показал на машину в ста метрах. – Такое же еще расстояние, и там хохлы.

– Получается: ничего. Что стоит ночью добежать.

– Ничего не стоит…

– Нос к носу, будем так говорить…

– Они прекрасно знают, что мы здесь есть. И мы знаем, что они…

– А ты кто по должности?

– Солдат. И Юрий сначала был солдатом.

– Кстати, а почему вас «людоедами» прозвали?

– Потому что мы пленных не берем, так же, как они нас, – пошутил, а потом посерьезнел Ломоносов. – Мы «камикадзе». Вот пошли, вернемся не вернемся…

Я понимал, что Николай преувеличивает, но доля правды в его словах была.

– Мне Юрий прислал фото с объявлением: проводится собрание «Алкоголь и человек», будем так говорить.

Ломоносов:

– Проводил политзанятия с теми людьми, которые очень любят алкоголь. Собирал в блиндажах и говорил о вреде спиртного…

– Это было важно?

– Думаю, не особенно…

– Но все равно с юмором написано.

– А юмор должен быть. Юра разряжал ситуацию. Однозначно.

– А что в свободное время делали?

– Болтали. Пили медовуху. Сами ее делали… Все ведь живые люди…

– А Юра какой?

Николай:

– Я его знал как человека и как солдата, мы были в одном окопе. Заднего не было у него. А страх присущ всем нам. Как случится с нами, мы этого не поймем. Как вот, если ты ранен, а эвакуации нет. Вот это страшно осознавать…

– Сейчас зима собачья, минус 25.

– Тяжело…

– А у тебя позывной?

– «Седой»…

– В атаку приходилось ходить?

– Ну, если мы штурмовые подразделения…

– 252‑й мотострелковый полк…

– В каждом полку штурмовые…

Голос у Николая не повышался, не ослаблялся. Он говорил монотонно и приглушенно, словно приходилось разговаривать в окопе, чтобы не выдать голосом свое местонахождение.

– А Юрий?

– Он закрепом был. Вот, допустим, мы отбили опорник, все, закрепились, подержали несколько дней. Держим оборону. А так кроет и их артиллерия, и наша артиллерия, там никто не разбирается. Погнали в атаку, а у них там доты бетонные. Годами готовились. Из двадцати четырех человек, с которыми ехал из Воронежа, живых можно по пальцам пересчитать на одной руке, кто остался жив. Как будет, так будет. За Родину мы уже повоевали и повоюем, но за нее еще надо пожить. Вот это самое главное!

– У вас ранение куда? – спросил я.

– В левое бедро. Это три осколка. Все вытащили… Заштопали, сшили…

– От обстрела?

– Да, кассета… Мы крайнюю точку отбили, продвинулись на три километра восемьсот метров от линии обороны. В опорнике прилетело. А кассета, она вот такие стволы, – Николай посмотрел на сосновую рощу за дорогой, – кладет, как спички.

– И как ты?

– Сам хромал почти пять километров до ближайшего места эвакуации. Брел по открытой местности. Там все повалено. Ни промедол, ничего не делал. Понимал, что, сделав укол, я не дойду. А там «птички»…

– И думай, повезет – не повезет…

– Да. Там и эвакуация пятьдесят на пятьдесят. И на БТРе в полевой госпиталь. Там в лагерь. В Белгород. Потом в Рязань. С Рязани выписался, на реабилитацию поехал в Тюмень. Вот в госпиталь в Воронеже. И здесь…

– О чем Юрий мечтал?

– Чтобы война закончилась.

Николай обещал позвонить и приехать ко мне, если только не случится что-нибудь неординарное. Я ждал звонка, но тщетно. Он мне не отвечал ни на мои звонки, ни на мои эсэмэски. Видимо, как и Юрия, не отпустили и отправили на передок.

Нашел стихотворение Сергея Ефимова:

Время шло. Российская армия взяла Авдеевку, выбили вэсэушников с плацдарма на левом берегу Днепра в Крынках. 23 февраля СМИ сообщили об открытии штаба Московского военного округа, показав сдачу его министру обороны и в деталях рассказывая об устройстве, расположении помещений, даже показав кабинеты руководства, что меня крайне удивило: выставили на всеобщее обозрение секретнейший военный объект, чем облегчили работу разведке противника.

Время шло, и хватало всего.

24 февраля ровно через месяц после разговора с Виктором Посоховым я снова позвонил ему.

– Простились с Юрием у вас в Вейделевке?

Посохов:

– Да. К сожалению, я плохо себя чувствовал. И минут сорок был с его матерью. С отцом перед похоронами. Перед тем как его привезут. В церковь не пошел уже. Его похоронили на кладбище. У нас два кладбища. Даже три. Есть центральное, а это недалеко от их дома. Они решили поближе к себе. А так есть дальнее, там в основном вейделевцы. Возле больницы расположено.

– А что известно об обстоятельствах гибели?

– Когда с Юрой все это случилось, звонок к его родителям раздался. Звонил мужчина и говорит: «Он меня вытащил». Он же раненых вытаскивал из-под огня. «Он вытащил меня, и я в госпитале был». А потом узнал, что его нет, он рыдал в трубку. «Дядя Юра» его называл. Он же все-таки постарше. Парням по 25, по 30 лет, а ему все-таки под 50. В общем, накрыло их. И он от потери крови… Его в госпиталь привезли еще живого, но крови столько потерял, что не смогли спасти. Был большой наплыв раненых, которые были в сознании. То руки нет, то ноги, и медики не смогли ему помочь, крови много потерял… Я был на сорок дней на поминках Юры. Моя дочка его одноклассница. Человек пятьдесят было. Все родственники.

На сайте Адвокатской палаты Воронежской области прочитал[8]:

«В декабре, незадолго до Нового года, он (Слепченко. – Примеч. авт.) написал рапорт о переводе его на передовую и вновь был отправлен в эпицентр боевых событий. Там и оборвалась его жизнь… Случился налет. Один из бойцов был тяжело ранен. Юрий Николаевич бросился на помощь, хотел вытащить из-под обстрела и… сам получил смертельное ранение. Он вновь спешил на выручку другим, не думая о себе, как всегда делал в жизни… и погиб, не дожив девяти дней до своего 49‑летнего дня рождения»[9].

– А про память? – спросил Посохова.

– В районе будет отмечено. Парта будет в школе. Проект таблички сделали. А награду он заслуживает потому, что он людей спасал.

А потом я поговорил с дочерью Виктора Ивановича Натальей.

– Юра занимался бальными танцами, – рассказывала Наталья. – Мы с ним в районном конкурсе участвовали. У нас был районный конкурс, и у нас две пары вырвались в лидеры. Он мне сказал: «Наталья, не переживай! Я тебе сказал, мы будем первыми». Рядом с ним я не боялась ничего. И правда, два первых места. У нас был приз зрительских симпатий всего зала. Он и танцор был, и самбист, и дзюдоист был. Про самбо шутил: я пошел заниматься борьбой, потому что мой сосед прижимал. Жил рядом с ним его дружок. В школе любил учиться. Любил историю, правоведение. Его мальчишки зовут играть, а он нет, сидит на скамейке у дома, книжки по истории читает. А они во что только не играли. И в салочки. И в попа: это банки поставят и по ним палками. Как в лапту. Всегда ходил с дипломатом. Мы называли его между собой «профессором». Но оказался доцентом, а не профессором.

– И «Доцентом» на СВО, – вспомнил его позывной.

Наталья:

– Когда нужно было время на уроке потянуть, чтобы учителя не спрашивали, всегда просили его идти отвечать. Особенно по истории. И он мог отвечать тридцать минут.

– Прикрывал…

– Да, прикрывал всех. Общительный. То ли он предчувствовал что-то, у него последние годы: «Давайте встречу выпускников делать!», «Давайте встречу». Ему: «Юра, да вроде еще рано». – «Нет, давайте и все!» И последние года три: «Давайте собираться и все!» Собирались, и он самый главный закоперщик. На похороны его пришло даже больше, чем на встречу выпускников. – Наташа проглотила последние слова. Она плакала.

Потом продолжала:

– Потому что все его очень любили. Ну, светлый человек.

– А на Украину?

– Мы знали. Он мне сказал: «Добавь меня себе в группу. Я теперь под другим номером буду». Высылал фотографии с войны. Говорил, что воспитывает молодых: «Учу их всему». Прислал фото: корову он доил. Говорил: «Пошел раздобыть молока…» А то их (коров. – Примеч. авт.) гонял: зашли к ним…

– Он должен был 3 января пойти в отпуск и ко мне приехать…

– Да, мы все ждали его.

– А почему в отпуск не приехал?

– В отпуск он не приехал потому, что когда 30 декабря 2023 года атаковали Белгород, началась атака на всех фронтах. Поэтому всех их бросили… А как погиб, вы знаете… Когда Юры уже не было, звонил родителям боец: «Где Юра?» А ему: «Юры уже нет…» Миша, у него трое детей. Юра его вытаскивал…

Юрий Слепченко: «Миша, я здесь!»

Наташа прислала извещение, где написано: «…радиотелефонист мотострелкового отделения мотострелкового взвода мотострелковой роты мотострелкового батальона войсковой части… младший сержант Слепченко Юрий Николаевич… погиб 19.01.2024 г. в Луганской области, Сватовский район, село Макеевка…»

Выходило, по должности радиотелефонист, но, как писал мне, был за командира отделения, и это в условиях боевых действий, когда некогда писать приказы о переводах-назначениях, такое было допустимо.

Наташа прислала справку о смерти, где в графе «дата смерти» написано – 15 января 2024 года, а в графе «причина смерти» – острая массивная кровопотеря.

Потом в телефонном разговоре со мной Наташа пояснила, что Юра был ранен 15 января, находился без сознания в госпитале и умер 19 января.

Дата смерти уточнялась.

Выяснилось место, где был Юрий: Макеевка, хотя могло быть и Берестовое.

До звания армейского офицера капитан милиции, майор внутренней службы Юрий Слепченко не дослужил.

Награда?

У него есть главная награда: любовь знавших его…

Что с Жулькой?

Скулит ли она по хозяину, я не знаю.

Ну а я порой скулю…

Как и по многим моим соотечественникам…

Теперь я часто заглядывал в телефон, где выстроились в ряд присланные Юрием фото, и я общался с ним, с округой, которую он видел и в которой жил, с его однополчанами, живыми или нет, с бобиком.

Вот по усыпанному жухлой листвой леску идет Юра, под ногами хрустят сучья, он вдыхает свежие прелые запахи…

Вот грузовик привез баклажки воды…

Бойцы собрались около грузовика, ждут команду разгружать.

Юра с сигаретой во рту: надолго ли хватит?

Бойцы вышли на стрельбище. Лица нерадостные, но военным делом надо овладевать. Их тренировать будет кандидат наук с позывным «Доцент».

На опушке укреп с бээмпэшкой, шалашом и танком…

Танк спрятался в посадке.

Вспышка на конце дула.

Что это, выстрел?

Или шар заходящего солнца?

Юра в этот момент вспомнил свой дом в Вейделевке в лучах заката.

Вот охранник двух бронированных красавиц младший сержант Слепченко.

По этой дороге идет Юра…

Вот в бункер зашел.

Проверил «птичку», которую завтра нужно будет запустить над укрепом хохлов…

Выложили сушить боты…

Ночь…

При свете он вспоминает…

Нас?

Учеников?

Погибших ребят?

Командный пункт…

С его обитателем Юрием Слепченко…

Жулькой…

Урожай огурцов в поле…

И как эхо: «Юра, где ты?»

Откуда-то издалека: «Миша, я здесь…»

Словно он от меня никуда и не уходил.

И расстаемся до следующей встречи.

27 февраля 2024 года

P.S. Меня волновал вопрос о памяти. Зная, что Юра учился в Воронежском юридическом техникуме и Вейделевской средней школе, 28 февраля 2024 года я послал к ним письма:

Директору Воронежского юридического техникума

Волковой Л. В.

Уважаемая Лариса Владимировна!

Как стало известно, 15 января 2024 года на Специальной военной операции погиб бывший ученик техникума Юрий Николаевич Слепченко, сотрудник правоохранительных органов, преподаватель, адвокат.

Так как я пишу о нем очерк, убедительно просил бы вас сообщить, отражена ли память о Слепченко в техникуме (сделан ли в его честь уголок, готовится ли памятная доска и пр.). Если что-то делается, просил бы ответ и фотографии прислать на адрес моей эл. почты.

Прилагаю обложки некоторых моих книг.

Автор книг «Герои СВО. Символы российского мужества», «Герои СВО. Воронежцы», «Воины Новороссии. Подвиги народных героев»

Михаил Иванович Федоров.

Директору Вейделевской средней школы

Котовой Н.В.

Уважаемая Наталья Викторовна!

Как стало известно, 15 января 2024 года на Специальной военной операции погиб бывший ученик школы Юрий Николаевич Слепченко, бывший сотрудник правоохранительных органов, преподаватель, адвокат.

Так как я пишу о нем очерк, убедительно просил бы вас сообщить, отражена ли память о Слепченко в школе (сделан ли в его честь уголок, готовится ли памятная доска и пр.). Если что-то делается, просил бы ответ и фотографии прислать на адрес моей эл. почты.

Прилагаю обложки некоторых моих книг.

Автор книг «Герои СВО. Символы российского мужества», «Герои СВО. Воронежцы», «Воины Новороссии. Подвиги народных героев»

Михаил Иванович Федоров.

В тот же день Вейделевская школа мне ответила, что планируется открытие стенда героя и парты героя, посвященные выпускнику школы Юрию Слепченко. На данный момент идет обсуждение с родственниками и разработка макета.

А из Воронежского юридического техникума тишина.

Когда 9 ноября 2023 года я провел встречу со школьниками по книге «Герои СВО. Воронежцы» в верхнехавской районной библиотеке, мне рассказали, что в селе Углянец Верхнехавского района установили памятный камень в честь погибших воинов, и в том числе начальника штаба местных казаков Воронина Владимира Владимировича.

Дали телефон матери погибшего Татьяны Никаноровны Ворониной. Она жила под Воронежем в Хреновом (ударение на последний слог).

25 ноября я ей позвонил, представился, и она мне рассказала:

– Мой сын Володя родился 4 апреля 1974 года в Иркутской области…

– Моя мама с Большого Голоустного Иркутской области, – обрадовался я. Нас сближало место рождения. – На Байкале…

– А он в Чунском районе…

– Выходит, вы жили там?

– Да. Когда я окончила лесной техникум в Хреновом (поселение в Бобровском районе Воронежской области), у меня было туда направление.

– Что-то неожиданное: из Черноземья и в Сибирь.

– А я вообще хотела на Дальний Восток, но поехала в Иркутскую область. Поначалу на распределение шли лучшие и выбирали, куда ехать. А я среди лучших и выбрала себе, даже не знаю почему, но Сибирь.

«Девочки-выпускницы с романтической душой и с мечтой о лучшей жизни ехали в далекие края», – подумал я и спросил:

– А родители были против такого выбора?

– Папы давно не было, мама растила нас одна. Я ей сказала: «Уезжаю в Сибирь». Она не возражала. Я уехала туда в феврале 1972 года…

– Тогда государство заботилось о лесных богатствах, кругом были леспромхозы, лесхозы, – заметил я и снова спросил: – А ездили на столь большие расстояния?

– Вообще никогда. Это первый раз. Я поехала с двумя подругами. Мы ехали четверо суток и на пятые приехали в Иркутск. Там в управление приехали, мне предложили Чунский район. Сосновые Родники.

На карте БАМа нашел станцию с таким названием.

Татьяна Воронина:

– И там работала техником-лесоводом.

– А подруги?

– Они поехали в Братский район. А я в Чунский район. Места хорошие. Речка Чуна. Там в 1973 году вышла замуж. В 1974 родился сын Володя.

– И как жилось в Сибири?

– Понимаете, если по людям, то там люди намного лучше. Добрые, отзывчивые. Никаких сплетен. Вот живут, как бы друг друга не знают, а подходит Новый год, они: «Ой, вы где будете встречать? Давайте у нас…» А я их вообще впервые вижу. Такие вот. Никогда, чтобы про кого-то сплетни услышать, нет. Хорошо насчет этого. Всегда: «А чем вам помочь?» Молодцы.

У молодой кормящей мамы возникало много трудностей.

– И как долго там жили? – спросил.

Володя Воронин

– В 1974 году мужа взяли в армию, и я уехала оттуда, потому что сын рос. Вернулась на родину в Хреновое к маме. А муж, когда его из армии комиссовали, к нам в Хреновое. Здесь с нами жил, и в 1975 родился второй сын Василий. Но в Хреновом жили недолго – опять поехали туда же в Сибирь.

– А муж чунский?

– Из Сосновых Родников. А вообще-то в Забайкалье родился. Из Читы…

– И вот вы большой семьей с двумя мальчиками снова едете в Сибирь.

Татьяна Никаноровна:

– Но там климат младшему не подошел. Как туда приехали, постоянно больница, больница, и нам пришлось снова оттуда уезжать. Это 1976 год.

– Сколько тогда Володе?

– Два года…

– И вот с этой малышней куда поехали?

– Снова в Хреновое… Детей с бабушкой оставляла, а сама пошла работать в торговлю. А потом, когда ребята повзрослели, их папа от нас уехал в Сибирь. Мы остались здесь. Старшему Володе 14 лет, младшему Васе 13 лет. Володя хотел в мореходку, но куда? Пошел в тот же лесной техникум, который я оканчивала. А когда здесь в Хреновской школе учился, ходил в художку (художественную школу). Она только открылась – у него ее первый выпуск был. Ему не поставили все пятерки потому, что нельзя было, чтобы в первом выпуске все пятерки. И ему поставили одну четверку. Рисовал масляными красками на холсте. Я ему покупала краски, кисточки колонковые. Тогда дефицит был. А рисовал картины. Он, как и я в свое время, занимался конным спортом. У нас же конный завод. Ходил на бокс. Такой был, что его на все сразу хватало.

– А в техникуме сколько учился? – спросил я.

– Четыре года.

– Ему учеба нравилась?

– Ну, как вам сказать. Если честно сказать, то он практически не учил предметы. Потому что говорит: то, что я прослушаю, этого уже достаточно. Все запоминал. Учился хорошо. Поэтому легко доставалось. В техникуме был секретарем комсомольской организации, в школе – комсоргом. Везде принимал участие…

– Активный мальчик.

– Очень активный.

Я представил, сколько радости и надежд представлял для нее охочий до жизни ее сын.

Спросил:

– А по характеру?

– Мои сыновья были разные. Между ними год и два месяца разница, а разные. И по росту. Володя невысокий… Но справедливый.

Мама рассказывала, а потом заметила:

– Мог за себя постоять. Его один парень ударил, а он сдачи дал. Тот дружил с девочкой, она почему-то не пошла с ним, а пошла с Володиком, и тот вызвал его на драку. Но Володя с ним один на один…

– Мальчишки… И в каком возрасте заканчивает техникум?

– Поступил в пятнадцать, закончил почти в девятнадцать. В феврале он окончил техникум, а в апреле его забрали в армию. Послали служить в дивизию имени Дзержинского.

Дивизия относилась к внутренним войскам МВД.

Мама Владимира:

– Их было четыре мальчика из Хренового. Они и в школе учились в одном классе, в техникуме. И в дивизию вместе. Он закончил там учебку. После учебки – прапорщик. Занимался по строительству. Какая-то часть была. Все строительные работы на нем. Потом ему это надоело, захотел в артиллеристы. Он перешел, и его послали на учебу в Питер. Он там закончил высшее командное училище МВД. Дослужился до капитана. Ну и потом не стало моего младшего сына, он увидел это, что я осталась одна, и ушел со службы. Ушел из-за меня. Потом работал инспектором-криминалистом на транспорте.

– В транспортной милиции?

– Да. Имел допуски и по технической экспертизе, и по оружию, и по баллистике. Лет пятнадцать работал.

– В Чечне был?

– Нет, не был. Его посылали начальником аэропорта в Моздок, но он отказался, потому что жена должна была родить: «Пока не родится ребенок, я никуда не поеду». Дослужился до майора. Ему оставалось полгода до пенсии, и попал в ДТП. Там ничего страшного, бампер помял у другой машины, но уволили. Хотя у него награды и за армию, и за милицию четыре медали.

– Всякое в жизни бывает… А жил где?

– Он с женой жили в Придонском в Воронеже, потом купили дом в Углянце.

– И как дальше сложилась его судьба?

Эксперты-криминалисты

– Когда ушел из милиции, поступил в казачество в Углянце. Был начальником штаба у местных казаков. Там активное участие принимал. И попутно заключил контракт о пребывании в мобилизационном людском резерве. Какой-то «Барс». Это территориальная оборона. Он был начальником штаба батальона. Там подготовка, переподготовка. Ему надо было полгода доработать до пенсии. Он был мастером на все руки. И сварщиком мог – у него сварка была. И рисовал, и выжигал. Даже поесть мог сготовить – повар так не сготовит.

– И оказался на Специальной военной операции…

– Вы насчет Украины. Там было много таких ребят, которым оставался год, полгода до пенсии. Там заключали контракт, и он у них был начальником штаба. И все изъявили желание пойти на СВО. А его не брали, потому что возраст 48 лет. И он добивался. Звонил, писал в отдел кадров в Министерство обороны. Ребят, которые с ним служили, забрали раньше. И там у них подготовка месяц была. А он оставался уже один. И его в сентябре (2022 года) разрешили взять. Все мы здесь ему купили, снарядили. Поехал он в Мулино Нижегородской области. Туда приехал, а оказалось, отдел кадров переехал в другое место. Его посадили в эшелон, сказали: «Мы туда едем», – даже он ни контракт, ничего не подписывал и поехал. Сразу в Харьковскую область. Ольшан. Бросили в посадке какой-то. «Идите вон там в деревню и там домик снимайте». Они пошли снимать домик. А пришли, этого домика уже нет. Его разбомбили. Они там в погребе жили. Его ставили командиром роты, он отказался. «Пусть, молодые, им надо пробиваться». Он пошел командиром взвода.

– Он приезжал?

– Встречались. Это было осенью. Мы его искали, от него ничего не было. Потом он позвонил, что едут за гуманитаркой в Валуйки. И мы туда приехали. Это последняя наша встреча. Сидит и говорит: «Дайте хоть на вас посмотрю…»

Заплакала. Потом, перебарывая что-то внутри, продолжила:

– У него был позвоночник, грыжи, но он ничего никому не говорил. Ему надо было дома сидеть, не на войну идти.

– Что он говорил о том, как приходится воевать?

– «Ребята, – говорит, – неопытные. Молодые. Сбор. Один в тюрьме отсидевший. Они оружие кто держал, кто не держал». Я говорю: «Может, как-то по твоим болячкам уйти». Он говорит: «Как я их брошу? Они же ничего не умеют». Видео есть, как они в лесу делают блиндажи.

– И вот снова на передовую.

– Да. Километр друг от друга они были. Километр – и один взвод, потом километр – и второй, и километр – третий взвод. Но часть уже выводили. Уже один взвод вывели, осталось два вывести. Во взводе должно быть тридцать человек, а было десять. Одного или двух он отпустил. Он грамотный. Он все точки огневые (противника) передал куда надо… И потом, когда их окружили, он по рации успел позвонить и сообщить, что их окружили. Их семь человек окружили, эти украинцы и поляки. А им поддержки никакой. Не было ни минометов, ни танков. Чтобы эти точки пострелять. Где он их все указал. Поддержки у них не было. И патронов у них не хватило. Потому что оружие дали, автоматы такие, что затворы выскакивают. Ну, в общем…

– Это декабрь 22 года…

– Да, он погиб 24 декабря. Видео есть украинцев с поляками, когда их убили, он лежит около дерева, борода такая длинная. А они ходят – поляки с украинцами: ну это груз 200, это тоже груз 200, подходят к нему: «Вот, а говоришь, что своих не бросают». Про наших. Но этот украинец не прав. На самом деле на спасение ребят пошли наши штурмовики, но им тоже не повезло. Попали в засаду.

– Как помните, когда в Сирии турки сбили самолет с Пешковым, на спасение полетело два вертолета с морпехами, и один вертолет подбили. На втором удалось разве что эвакуировать морпехов с первого.

– Есть рассказ командира разведки, он хорошо его знал. Он опять ушел воевать. И написали, что отомстили за Володю. Прислали фото снаряда, на нем «За позицию Ворона». И пишут, что прошел уже год, а они помнят его как живого. А погиб под Кременной… Это Луганская область.

Заканчивая разговор, она сказала:

– У меня сохранилась выдержка из его сочинения в восьмом классе. Несколько строк. Его мне учительница отдала, – достала листок и прочитала: «Я хочу быть офицером по любой службе: военной, в милиции, все равно. Я хочу, чтобы я всегда был честным человеком и всю жизнь прожить честно».

На следующее утро 26 ноября я разговаривал с женой Владимира Воронина Еленой.

– Я познакомилась с Володей в 2004 году. Вы знаете, он с детства мечтал быть военным и этого добился. Призван в армию, служил в дивизии имени Дзержинского, потом закончил экстерном Санкт-Петербургское высшее командное училище, стал офицером. Командиром взвода. С 1993 по 1997 год там. Потом он уволился. Говорил, и зарплата маленькая, что-то в стране было туговато. Работал в инкассации, а параллельно – со своим партнером на пилораме. Но у партнера что-то случилось, пилораму закрыли. А тут брат погиб. Мама одна осталась. И он вернулся в Хреновое. Понемногу то в одном месте работал, то в другом. И в 2004 году его взяли в милицию, и он в ней до 2017 года. У него четыре медали. В армии крестом награжден.

Семья Владимира Воронина

Пока служил, учился, получал допуски на экспертизы. Но его уволили.

– Мама говорила, ДТП…

– Да, он очень сильно переживал. Понимаете, у него выслуга девятнадцать с половиной лет, и не хватало всего полгода до пенсии. Он всю жизнь военный, и вот такое случилось. Чтобы доработать полгода, его не принимали, и я вам могу сказать, он добровольцем пошел на войну.

– Когда ушел из милиции, к казачеству примкнул…

– Да, когда ушел в запас, он не сидел ни дня дома. Он ушел в казачество. С 2018 года. У них был начальником штаба. Казаки благотворительностью занимались. И гуманитарная помощь. Ездили в дома престарелых, где умственно отсталые. Казаки сделали у нас источник. Они близки к церкви. Близки к Богу… Он очень одаренный человек. Он окончил и художественную школу и выжигал по дереву, он во всем разбирался. Как муж для семьи неоценим. Все умел сделать своими руками…

– И, мама говорит, заключил контракт…

– Да, на три года. О пребывании в мобилизационном людском резерве. Там в запасе офицеры. И там он начальник штаба. Обучение, тренировки. Они выезжали. В год вызывали несколько раз. И оплачивали эти дни.

Мы говорили.

– И вот 2022 год, февраль… – перешел к цели разговора.

– Он решил идти на войну. Разорвал контракт в этом «Барсе»… С «Барса» туда человек двенадцать ушло. У кого что-то не хватало. Они раньше ушли. Это же через Министерство обороны добивался. Ушел командиром роты. Мы же ездили, встречались. Они за гуманитаркой приезжали. Они были в Харьковской области в Ольшанах. И когда виделись, он сказал, что командиром роты сначала был назначен, но отказался: «Пусть помоложе. Я уже побегал. Мне все-таки 48 лет». И его командиром взвода. И в конце ноября их отправили в Луганскую область. Это Кременная. Серебрянский лес. Сейчас там идут ожесточенные бои за эту Кременную, за этот Серебрянский лес. Конкретно в этом лесничестве его весь взвод и погиб. Вернее, двое в плен попали, один как-то выбрался. А были раненые еще до последнего боя. Они приезжали на похороны Володи, и один стоял и рассказывал: «Я ранен до этого боя. Если бы я в этом бою, то тоже погиб». Потому что там, ну, сами понимаете…

– Мама говорит, три взвода, и его взвод в окружение попал…

Лена:

– Да, там окружение. Там не одна позиция, а несколько. И у них расстояние где-то километр-полтора между друг другом.

– Далековато…

– А противник в полукилометре от них был. То есть они вот рядом были. И когда пошло на них наступление, они оказались как в котле. А другие смогли с их позиций уйти. Вышли. А Володин взвод оказался в котле… К ним шли штурмовики, но они не дошли. Мы этого не знали, а потом узнавали от сослуживцев. Они нам писали, звонили. Про мужа моего писали. Разведчик этого же 54‑го полка. Он сейчас ушел в «Ахмат». Вот он написал, можете прочитать. Получается, после того как они погибли, к ним прорваться было сложно. И он написал четырнадцать главок «Битва у высоты Ворона». И говорили, что после гибели ребят эту высоту назвали «Высотой Ворона». У него позывной «Ворон».

– Конечно, прочитаю.

Лена продолжала:

– Все это началось с того, что мы узнали от сослуживцев. Я с одним переписывалась. С его женой Олей созванивалась. Он, когда на связь выходил, говорил, что они с мужем были в Ольшанах на одной позиции. Он тоже командир взвода. Я потом Оле перезванивала: «Как они?» Она говорила, что они полтора километра друг от друга. Они по рации переговариваются. И потом он сказал, с чего и началось, почему я стала искать мужа, потому что он сказал, что они вышли из окружения. И тут у меня все как оборвалось. Она говорит: «Они вышли из окружения. А про других не знает». У каждого ведь своя позиция. Но они не говорили, хотя ведь изначально знали, что погибли. Что там их было десять человек. Даже меньше…

– Не говорили, потому что жалели…

Елена Воронина:

– Там много всего. И туда пройти не могли, потому что ее (позицию) заняли хохлы. Штурмовики шли… А то было бы обидно: неужели никто на помощь не мог прийти. А оказывается, шли. А что, это война. И сами попали в плен. И пленные с позиции мужа встретились с пленными штурмовиками и узнали, что они шли им на помощь и сами же попали в плен. И мы увидели на видео моего мужа. Дело в том, что он так лежал, что лицо все видно было. Хохлы, когда были на позиции, где мой муж погиб, все сняли на видео. И всех ребят. Раз, два, три, четыре, вот их четверо погибло. И сняли на видео и выложили в Интернет. И это пошло. А ребята с этого видео и узнали… А нам часть: они безвестно отсутствующие. А мы-то знали, видео распространено было. И что точно мой муж – на бронежилете написано «Ворон». И лицо узнаваемо. Он лежал, и видно – мой муж. И сослуживцы нам сказали: сто процентов он погиб. А мы все равно не верили. Мало ли, мы думали, что он не погиб. И мы стали везде-везде писать, звонить. Ну как это так, я знала, что он погиб, и я его не похоронила… Ну как-то так…

– А этих ребята, которые попали в плен, обменяли?

– Обменяли. И был парень, позывной «Кейдж», который оттуда выбрался. Он у нас был. И его в части опрашивали.

– У вас есть объяснение «Кейджа»?

– Да, я вам пришлю. А изначально мы его указали в заявлениях, так как не знали, как мужа найти. Где свидетели? Как это все поднять, чтобы доказать его гибель. И он сказал, что командир – мой муж погиб в первые минуты боя. Такой бой. Там их так начали обкладывать. Неравные силы были. Поляки шли стеной. И муж крикнул: «Мужики, не сдавайте позицию!» Кейдж сказал: «Командир погиб в начале боя». А муж говорил: «Командиры первыми погибают». – «Почему?» – «А потому, что командир идет впереди бойцов». Вот он и погиб первым… Потом ребята еще постояли, но их не прикрыли ни артом, ни минометами. Но стояли до последнего…

И вот Лена прислала объяснение «Кейджа»:

«Темиров Михаил Юрьевич… 1 февраля 2023 года пояснил:

… 27.09.2022 в составе подразделения убыл в зону проведения Специальной военной операции в н. п. Вильшаны (под Купянском).

27.11.2022 в составе группы из 10 военнослужащих в районе н.п. Кременное Луганская Народная Республика, выполняли задачи по удержанию позиции (дороги). Старшим нашей группы был капитан Воронин Владимир Владимирович (позывной “Ворон”).

24.12.2022 около 10 часов 30 минут на позицию, расположенную справа от нашей, начались обстрелы, в т. ч. танковый со стороны противника, огонь корректировался дроном (было видно, как он завис над их позицией). В процессе завязался бой, была слышна работа (ведение ответного огня) пулеметного расчета с соседней позиции.

Около 11 часов того же дня обстрелы прекратились, и старший – капитан Воронин Владимир Владимирович (позывной “Ворон”) – выдвинулся с нашей позиции вперед для того, чтобы оценить обстановку.

Вернувшись, “Ворон” сообщил, что никого не увидел, после чего через пару минут был убит огнем со стороны противника. Возобновились обстрелы, в результате которых погибла группа, я был контужен и находился какое-то время без сознания. При этом в ходе ведения нашей группой ответного огня был израсходован весь боекомплект.

Через некоторое время, придя в себя, я увидел, что лица с опознавательными знаками военнослужащих ВСУ ходили по нашей позиции и добивали (стреляли в голову) военнослужащих нашей группы, чтобы окончательно добить (убить).

Выбрав время и момент, смог отползти (перебраться) за холм, после чего через какое-то время к позиции подобралась наша группа поддержки, которая доставляла боекомплект, и эвакуировала меня.

Могу точно сказать, что видел, как в ходе указанных выше обстоятельств капитан Воронин Владимир Владимирович (позывной “Ворон”) погиб. Тела военнослужащих нашей группы в настоящий момент находятся на указанной позиции, в том числе “Ворона”, и ввиду активных боевых действий в указанном районе их тела не эвакуированы… Возможно, двое из нашей группы, позывные “Серый” и “Лис”, находятся в плену…»

Этот документ помог родным Воронина установить факт его гибели.

Супруге погибшего прислали извещение, где было написано:

«… капитан Воронин Владимир Владимирович… командир мотострелкового взвода мотострелковой роты 3‑го мотострелкового батальона войсковой части… погиб 24 декабря 2022 года…»

Лена мне прислала сайт, где размещен подробный рапорт «Кейджа»:

«…В 11 с копейками начался бой. Заходили через лес по фронту перед нами и вдоль дорог, поскольку из-за рельефа по дорогам стрелять неудобно.

С наших позиций работали с пулемёта, с автоматов. БК (боекомплект. – Примеч. авт.) за день… растащили по позициям и открыли. И на пулеметном расчете, и на землянках. Отстреливались до последнего патрона, поддерживая друг друга и те точки, которые пытались штурмануть. “Ворона” сняли первым, в первую минуту боя. Ребята, получив множественные ранения и не имея физической возможности откатиться с позиций, отстреливались до последнего патрона. Несколько раз, довольно эффективно работал “Грех” (видимо, позывной. – Примеч. авт.). Но мало. То, что нас сметут, было понятно минут через пять после начала.

Докладывали (неоднократно) по рации, что нужна помощь. Ежик, уже весь простреленный, просил поддержки. По обратной связи слышали, знали, что к нам идут группы, но они не дошли. Их жестко встретили.

Справа где-то на час, полвторого по нам работал танк, по землянкам и за них ложил (мины. – Примеч. авт.) миномет. Одним из разрывов меня откинуло и выключило. Придя в себя, лёжа быстро оценив обстановку, насколько это было возможно, видел, как один достреливает наших. Человек 5–6 на перешейке между дорогами в польской форме перевязывались. Чуть правее на съезде с правой дороги стоял танк и работал по позиции наших (“Монаху”). Танк не наш, меньше, динамическая броня только на башне. Рядом было разбросано несколько эфок (гранаты. – Примеч. авт.). Собрав их и проверив, что осталось (пригоршня патронов на АК (автомат. – Примеч. авт.), в подсумке), принял решение переместиться левее, за “хребет”, разделяющий левую дорогу и низину с нашими землянками.

Быстро переполз почти до пригорка соседнего с пулеметным расчётом со стороны дороги. Соображать нужно было быстро, поэтому, выдернув чеки из двух гранат, дождавшись выстрела из их танка, со словами “Кобзона” – “РПГ салам алейкум”, перекинул, что было сил, их в то место, где они перевязывались. Достал ещё одну гранату и, взявшись за чеку, выждал несколько секунд, слушая и смотря, откуда полезут. Не полезли. Тогда, собрав последние силы, перебежками, спотыкаясь, на четвереньках, оглядываясь, с пустым (без рожка), но с патроном в стволе автоматом под мышкой, начал откатываться в направлении между дорогой, уходящей в тыл, и дорогой, уходящей на наши позиции к “Монаху”. Дополз до первой низинки с замершим льдом, умылся, погрыз лёд, меня затошнило… Выключился. Пришёл в себя, выбрав направление, полз от низинки к низинке. На одном из подъёмов зашумела раздолбанная рация. Попробовал выйти на связь, безрезультатно. Я слышал с шипением. Меня – нет. Уходил дальше, ставил растяжки из шнурков, выдернутых из формы, раскладывая рядом пустые обоймы и окровавленные бинты. Одна растяжка сработала. Слышно было сильную стрелкотню со стороны “Саныча” и с позиций “Монаха”. На одной из сопок снова зашумела радейка, услышал “Старшину”… вызывал “Ворона”. Не с первого раза, но удалось выйти на связь, доложил обстановку, договорились что буду ползти на выстрелы. “Старшина” стрелял… я полз… терял сознание, приходил в себя, меня рвало. Выходил на связь, полз на выстрелы. Дополз до какой-то дороги, передвигался вдоль нее в сторону выстрелов. Навстречу выехали две машины без опознавательных знаков. Первый был уазик “бобик”, а вторая – бронированная “буханка”. Остановились в метрах тридцати от меня. Я несколько раз доложил “Старшине”, что вижу машины, повторяя: наши, нет? Наши, нет? Последнее, что услышал: от нас никаких машин не было.

Завалился на правый бок на обочине, левой рукой поднял вверх автомат без обоймы и положил его перед собой, а правой без палева начал лезть в подсумок с последней гранатой. Из “бобика” выбежал водитель и, пригибаясь, побежал ко мне. По мере приближения ко мне я разглядел еле заметную красную повязку в локтевом сгибе, и он со словами “Свои мы, свои, успокойся, успокойся” начал убирать мою руку, поднимать и тащить к машине. Погрузив меня, хотели забрать автомат, я не отдал. Попросил выйти на связь со “Старшиной” при мне. Это были люди “Москвы”, я так понял, и они подвозили на позицию “Монаха” БК и возвращались. “Старшина” во время разгрузки был на передке и просто не видел… короче, когда я понял, что всё, свои… поплыл…»

Мне Лена прислала ссылку, где на сайте Натальи Литвиненко был рапорт спасшегося бойца и комментарии к тому бою[10]:

«Прощальный крик воронежского “Ворона”…

– Мужики, не сдавайте позицию! – успел крикнуть бойцам комвзвода из Воронежа Владимир Воронин, перед тем как попасть под прямой огонь вражеского миномета.

…Даже спустя год многие сослуживцы капитана Воронина вспоминают о нем как о живом.

– Возвращаясь назад, туда, где мы все были живы, я до сих пор мучаюсь вопросом, – рассказывает младший сержант 8‑й роты с позывным “Сталкер”, – почему не были отработаны артой точки, откуда позже поперли бесы, координаты которых я заснял и передал “Ворону”? Точно знаю, что от него они пошли по назначению, в “улей”. До сих пор слышу уверенный и спокойный голос “Ворона”:

– Ну что там у тебя с пулеметной точкой, как думаешь, продержимся? Было у нас, конечно, особенно хреновое место, которое не мог пробить пулемет. Это тыл окопа, где небольшой холм прикрывал часть посадки и тропы. За нее в тот роковой день переживал наш опытный взводный, и неспроста! Не было у нас в том кровавом бою прикрытия артой, не подошли на помощь “тяжёлые коробочки”. И до сих пор за это никто не… Ну да Бог этим… судья!

Лишь бы живы были в памяти россиян наш легендарный командир и его героические ребята, выполнившие с честью свой воинский долг.

– “Ворон” был высокопрофессиональным офицером старой гвардии, – подтверждает слова “Сталкера” “Кейдж”, – внешне спокойный и уравновешенный, он никогда не ошибался в выборе огневых точек!»

Лена рассказала, что боец с позывным «Кейдж» бы ранен. У него в голове осколки, он прошел реабилитацию и опять ушел на войну. И те ребята, которые раненые, опять на войне. И присылают ей фото со снарядом, на котором выведено: «За позицию Ворона». А один боец прислал шеврон, где написано: «Ворон. Убитых не убьешь». И сказал: «Этот шеврон всегда будет со мной».

В Хреновом на школе, где учился Владимир, повесили мемориальную доску. Делают музей. В Углянце установили памятный камень около церкви. Не только ему одному Воронину. Орден Мужества Воронина вручили его родным на прощании…

Лена Воронина прислала рассказ разведчика о том, как шли спасать наших ребят на высоте Ворона.

Он так и называется «Битва у высоты Ворона»[11]:

«Каждый из нас смотрел хотя бы один раз в своей жизни военные фильмы. Отечественные или голливудские, неважно. Фильм вряд ли передаст весь ужас войны. И даже отдельно взятый эпизод того или иного сражения, реального боевого противостояния двух армий, никогда не будет показан в кино. Это невозможно.

На спецоперации

Мне же проще об этом рассказать, так как я прямой участник и свидетель этих событий. Самое страшное… в жизни нашего подразделения происходило с 26 по 30 декабря 2022 года. Между собой мы называем его (и в историю подразделения оно войдёт под таким же названием) “Битва у высоты Ворона”.

26 декабря 2022 года мы вернулись с обычного боевого задания. Встреча с вражеской разведкой, “стрелкотня”, артобработка от противника. Это уже стало серой рутиной. Из необычного разве что вертолет ВСУ, который сильно холодил нам кровь все последующие дни, но об этом позже.

Вернувшись с задания, мы разбрелись кто куда. Кто-то чистил оружие после боя, кто-то лениво лежал на спальнике, наблюдая за безумием на украинском ТВ, а я сидел на своем любимом кресле-качалке в одиночестве на улице.

Вообще, 90 % свободного времени я проводил на улице в тишине в своем любимом кресле-качалке. Периодически оттуда наблюдал прилёты арты противника за забором, даже пару раз забор пробивали пулями откуда-то из леса. Один раз хвостовиком снаряда мне чуть не снесло голову.

Там же я наблюдал за работой наших “градов”, авиации, артиллерии, за ребятами, гостями, посторонними визитерами, и в целом это был мой основной пункт дислокации. Можно сказать, я обитал в кресле-качалке во дворе дома. Прекрасное место, чтобы настроиться на задание, перестроиться после задания и просто побыть с собой наедине. Бойцы моего отряда даже никогда не занимали его, зная, что это место главного Мракоборца.

И вот, когда стрелка часов лениво перевалила за 20:00, к нам приехал один из вышестоящих командиров и сообщил, что позиция нашего брата по оружию прорвана и окоп больше не отвечает. По нашей информации, на позиции было 10 пехотинцев. Выбрался один, сильно раненный, контуженный, и сказал, что позиция мертва.

По другой информации, позиция ещё была жива, вела бой, держалась и просто осталась без связи. Туда была отправлена разведка соседнего полка, которая обслуживала этот квадрат, для выяснения обстоятельств. Но ребята наткнулись на засаду. Двоих убили сразу, а двое были ранены. В долгу ребята тоже не остались, нескольких противников прихватили с собой на тот свет и даже вытащили одного из своих убитых. Второго вытащить не смогли.

По тревоге подняли нас. Все подразделение разом. Это был первый случай, когда все группы были собраны вместе.

Задач было две:

1) Узнать судьбу позиции. Жива или мертва.

2) Если жива – усилить их. Если мертва – доложить.

Буквально за полчаса все группы оперативно собрались. Нас было чуть меньше 30 человек, командование предупредило, что мы можем провести там пару суток, но брать с собой спальные мешки, коврики, теплую одежду, сухпайки и воду не нужно, выйдем раньше, главное, боекомплект, гранаты, патроны и т. п.

Набившись до отвала оружием и боеприпасами, мы погрузились в Урал и отправились навстречу судьбе.

На часах было 21:00.

Через час мы были на предварительном “нуле” для захода в лесничество. Не успели осуществить высадку, как послышался звук ночной ведьмы (коптера) в небе. По инерции спрятались в разрушенные дома вокруг и стали ждать. Когда ведьма нас покинула, мы стали снова ждать, но уже провожатого в неизвестном нам квадрате.

Он прибыл через полчаса и пояснил, что есть две проблемы:

1) Посты десанта остались без связи и ночью стреляют во все, что движется.

2) Дорога, по которой мы пойдем, тянется два километра по жидкой и густой глине и хорошо пристрелена артой противника.

Общим решением командиров выступать нужно было в кромешной темноте плотной цепочкой. Тем более ночь была без звёзд и луны. Выждав несколько часов, когда стрелки перевалили за 03:00, мы двинулись по глиняной дороге.

Темнота была настолько плотной, что, казалось, ее можно было схватить. Тепловизоров было очень мало, буквально 3–4 на роту, а ночники не работали. Мы шли, держась друг за друга по возможности, чтобы не потеряться.

Шли, падали, вязли в глине, искали на ощупь упавшие магазины, монокли и, матерясь, вставали.

Марш длился дольше обычного, потому что мы потеряли двух бойцов по дороге и пришлось за ними возвращаться. Они просто пропустили поворот в кромешной темноте.

Забрав их, мы дошли до первой позиции и небольшими группами двинули мимо нервных десантников, стараясь не привлекать их внимание к себе.

Мы прошли под носом у мобилизованных и, собравшись, отправились по направлению к прорыву. Расстояние от места нашего захода до крайней позиции перед Вороном составляло пару километров.

Уставшие после преодоления глиняного препятствия, мы старались изо всех сил торопиться, пока не проснется арта противника.

Подойдя к последней позиции, я был крайне удивлен, что ее защищает всего семь человек. Большой минус организации позиций нашим командованием в том, что между позициями расстояние от 500 метров до полутора километров. Эта практика уже не первый раз становится роковой для наших воинов, увеличивая число потерь. При таком огромном расстоянии между позициями противник регулярно берет их в огневой мешок. Подкрепление просто оседало в боях с огневым мешком и не могло пробиться к позициям.

Мы зашли в окоп к пехоте и начали обсуждать свои дальнейшие действия по установлению истины происходящего на высоте Ворона.

Вариантов было два:

1. Поднять коптер и осмотреться, чтобы убедиться в том, что позиция мертва.

2. Идти на позицию напрямую и провести разведку боем.

Я настаивал на первом варианте, ибо по опыту наших коллег по цеху из соседнего подразделения, которые погибали, не дойдя до позиций, знал, что в разведке боем нет смысла.

Было решено поднимать коптер, чтобы подтвердить информацию. Сложность использования коптера была в том, что противник активно использует РЭБ и оператор должен маневрировать на низких высотах на уровне верхушек деревьев. А при таком способе разведки коптер можно сбить хорошей автоматной очередью.

Коптер взлетел и начал продвигаться между деревьями к позиции Ворона. Мы, задержав дыхание, наблюдали в экране телефона.

Через две минуты позиция была найдена, и коптер начали обстреливать из автоматов.

Мы увидели несколько противников на позиции, которые показывали нам пальцем на повязки и изображали руками кресты. Рядом с ними лежало тело одного из наших бойцов. Позиция была мертва.

Осложнилось все тем, что коптер не смог вернуться обратно и был принудительно посажен противником. Пока мы решали, какие действия нам предпринимать дальше, в рации раздался голос одного из бойцов:

– Наблюдаю противника. 6…7…10… человек.

Раздался первый выстрел, словно ознаменовавший начало противостояния и битвы за высоту Ворона.

Они шли спасать

Не знаю, кто первый из ребят вступил в бой, но следом за автоматной очередью потянулась длинная череда выстрелов из автоматов и пулеметов. Наша рота вступила в бой с вражеской разведкой. Всего их было около 12 человек.

Отдам должное противнику, который случайно наткнулся на наши позиции, – коллеги из ВСУ быстро сориентировались, заняли позиции и начали вести ответный огонь. Позиция у нас была намного лучше, ведь обороняться всегда проще, чем атаковать. У нас было три пулеметных расчета, которые активно отрабатывали сектор с разных концов окопа, но была и проблема: наш окоп не был рассчитан на такое количество вояк, и приходилось стрелять по очереди, чтобы не задеть впереди стоящего собрата.

Закончилось все так же внезапно, как и началось. Противник выпустил последнюю прощальную очередь и скрылся в глубине леса. Убили мы кого-то или нет – сложный вопрос. В таком тандеме хаоса и выстрелов было сложно оценить обстановку. Тем более при мне не было “Маруси”, и разглядеть поле битвы в оптику я не мог, так как взял с собой обычный АК-74, “муху” и полный рюкзак БК на них.

Последним гостем из разведки противника (а может, и не из разведки) был снайпер, который отрабатывал окоп.

Засечь его взглядом было крайне тяжело, в связи с чем я начал судорожно искать винтовку. Я помнил, что один из мобилизованных, который шел с нами на эту позицию, был с СВД.

Я сразу поинтересовался, заканчивал ли он снайперскую школу или просто служил срочку снайпером, на что получил безумно обидный ответ: школу не заканчивал, срочку вообще не служил, да и какой смысл обучаться. Взял в прицел и стреляй. Человек просто наплевал на мои 9 лет жизни, чем безумно оскорбил мою честь снайпера, и позже был наказан высшими силами, но в тот момент он ещё не успел ни разу выстрелить за весь ход боя. И я успешно отжал винтовку себе, выставил на скорую руку верхнюю планку на четыре, боковую – на единицу и, уже не надеясь, что оптика винтовки была выверена, начал искать вражеского снайпера.

Найти его проблем не составило, а вот сделать точный выстрел – очень даже. Слишком много деревьев, и стрельба из одной позиции в блиндаже могла стать для меня фатальной.

Мы перестреливались пару минут, любезно обмениваясь выстрелами, пока одна из пуль не легла над головой вражеского коллеги, и, подумав, что пора заканчивать, он у меня на глазах ретировался.

Наступило затишье, которое мы использовали для восполнения боеприпасов, восстановления оружия, которое безумно клинило из-за песка в окопе.

Трое наших отправились на поиски посаженного коптера, чудом не столкнувшись с вражеским поисковым отрядом, который его уносил, отлежались в низине и вернулись. Доложив руководству, что позиция мертва и нет смысла выяснять ее судьбу, мы получили безумный приказ: идти на нее.

Безумный он был тем, что буквально недавно мы вели сумасшедший бой с 12 бойцами вражеской разведки, на позиции было ещё около 4–5 противников, а значит, в лесу нас ждало не менее 30 человек. Это было задание, обрекающее нас на смерть. Мне сложно судить о приказах командования, но этот был… странным? Командир нашей роты сказал отобрать 10 человек и отправляться в путь.

Сам же он остался руководить на месте. Шли только добровольно, без принуждения и приказов. Самостоятельно идти вызвался я, Кузя и ребята из других взводов. Группу из 10 самоубийц набрать сразу не получилось. Когда я начал предлагать тому или иному бойцу следовать с нами, то столкнулся с животным и безумным страхом. Ранее я уже писал, что страх – заразное состояние. Очень опасное и пагубное. Он сковывает душу и сердце, парализует и может даже передаваться. Кто-то оправдывался, что плохо себя чувствует, кто-то просто молчал. Верхом странности была отговорка флюсом. Как флюс мешает нажимать на спусковой крючок автомата, не знаю, но факт остаётся фактом. Группу собрали очень тяжело…

Отдам должное некоторым бойцам, один из которых с дикой температурой под сорок вызвался добровольно идти туда. Повел нас на позиции наш будущий замполит, который в то время был обычным бойцом, рядовым, историк по образованию. Стоит отдельно подчеркнуть его отвагу и смелость, граничащую с безумием.

Наша небольшая группа выдвинулась в глубину леса и медленными шагами, соблюдая меры безопасности, аккуратно приближалась к позиции Ворона. Я и Историк шли первыми, при этом в руках я держал нелюбимую мной СВД и был одет в коричневую дубленку (результат удачного обмена с местными на пару пачек сигарет в холодную годину нашего длительного сидения в окопах) поверх своего снаряжения.

Подходя к позиции, мы наткнулись на труп нашего разведчика из соседнего подразделения. Именно они, перед тем как нас подняли по тревоге, отправились выяснять судьбу Ворона и попали в засаду, в которой двое погибли, а двое получили ранения. Разведчик лежал животом на земле с раскинутыми руками. Заминирован. Это было понятно сразу и всем. Как и факт засады на тело.

Доложив по рации о находке, мы получили приказ эвакуировать тело и продвигаться дальше. На помощь в эвакуации к нам отправилось ещё четверых бойцов с веревкой и “кошкой” во главе с Цыганом. Труп надо было сдергивать.

Я расположился недалеко от трупа и, задержав дыхание, начал вслушиваться.

Как-то я уже рассказывал, что для опытного снайпера мир вокруг – лучший помощник. Вы замечали, когда заходили в лес, как в первые секунды мир вокруг замолкает? Когда мы подошли к телу, лес уже молчал. Это означало лишь одно: нас ждали. Гнетущая тишина, разрывающая мою интуицию, птицы, улетающие в другом направлении от этого места, и еле уловимый звук веток и листьев под чьими-то ногами. Где-то там, впереди и сбоку. Я чувствовал, знал, слышал и ощущал чужое присутствие. Интуиция начала истерить. Пока Историк крутил “кошку”, чтобы набросить на тело, я успел развернуться и показать двумя пальцами на свои глаза и в сторону трем бойцам позади себя.

“За нами наблюдают”.

Они развернули автоматы в сторону, указанную мной, и стали ожидать.

Я же наблюдал за сектором в оптику, зная, что сейчас что-то случится. И вот веревка приземляется на тело, историк подцепляет труп, и пуля приземляется в нескольких сантиметрах от его головы в дерево. Он падает на землю, за выстрелом следует ещё три с глушителя с разных сторон, спереди начинает стрелять в наше направление пулемет, а с другой стороны полетели гранаты и автоматные очереди.

Мы попали в огневую подкову. Засада удалась.

…Соколу удалось отползти с линии ведения огня ближе ко мне, когда начался бой.

Огонь, вызванный двумя пулеметами, был настолько плотный, что нам на головы начали сыпаться ветви от деревьев. Пыль стояла столбом, и ко всему этому добавлялся постоянный огонь снайперской тройки с правого фланга, огонь автоматов и подствольные гранаты с левого.

Я дал Кузе жестом команду отходить. Молодой парень знал свою задачу. Отступить в тыл и начать прикрытие группы на отходе из пулемета.

Я же занялся поиском своих “коллег”, стараясь в этом хаосе боя вычислить их позиции. Бегло пробежавшись по правому флангу, не без труда, но все же засек три лежачих силуэта и одного скрывающегося за деревом автоматчика на прикрытии.

Могу сказать, что если бы это были опытные снайпера, моя группа осталась бы покоиться под позициями Ворона. Это же были “люди со снайперскими винтовками”, что является большой разницей.

Однако, произведя первый же выстрел, я невольно убрал глаз от оптики и проматерился про себя, поняв, что мобилизованный “снайпер” даже не выверил оптику, когда взял ее в руки. СВД давала сильный уход вправо, почти на метр, и больше “головы” на высоту.

Резко вскочив, чтобы сменить позицию, я начал отступать вслед за уходящей группой, пытаясь выверять оптику на ходу. Поправки внесены.

Упал, дал пробежать двум бойцам мимо себя и вновь произвел выстрел. Промах. 30–40 см вправо, 20 вверх.

Снайпера успели заметить мои тщетные попытки с ними постреляться и начали отрабатывать уже меня и уходящих в моем направлении бойцов. Я встал за дерево вместе с ещё одним бойцом, и оно моментально затрещало от попаданий пуль в ствол.

И вновь поправка. Я перебежал к соседнему дереву, встал на колено и, быстро поймав в оптику лежачего, произвел выстрел.

Противник отпустил руку с винтовки и откатился. Попал или нет – сложный вопрос. Если бы 7,62 зашла в плечо с такого ракурса, она бы пробила его лёгкое, и вызванный гемоторакс и пневмоторакс доделал бы все за меня. Вновь огонь по моей позиции, пытаюсь уйти резко вбок. Именно в этот момент я совершил ошибку, которая потом будет мучить меня больше недели. Я стрелял с колена, и моя нога увязла в черноземе. Стоило резко развернуться и попытаться уйти, как я почувствовал острую боль в правом колене. Стопа не смогла развернуться вслед за телом.

Я упал на левое колено и на миг прилёг под деревьями, чтобы перевести дух, пока мы находились под плотным огнем.

Пулемет Кузи все ещё молчал. Найдя его взглядом, я встал на ноги и, прихрамывая, пошел в его сторону, прячась за деревьями, по которым системно прилетало. Кузя отчаянно дрался с пулеметом, глаза его были уже практически на мокром месте. Пулемет заклинило из-за попадания песка.

– Страшно, Кузь? – Я подошел к нему.

Это был странный вопрос, но мне хотелось его подбодрить, так как казалось, что в клине пулемета парень винит себя.

– Очень!

– Ну беги к окопам, Кузь. Я тут полежу.

Мы поменялись позициями, и я начал хаотично простреливать позиции противника, чтобы дать группе отойти. Одним из последних шел тот самый боец с высокой температурой, который прямо за мной упал, не подавая признаков жизни. Посмотрев через плечо, помню, даже подумал, что сволочная пуля его все же нагнала.

Один из замыкающих на развороте выстрелил с РПГ в качестве прощального подарка, и после такого шума температурящий боец вдруг вскочил на ноги со словами: “Что было? ” – “Живой”, – понял я. Сколько таких живых вышло и какие у нас потери, я еще не знал.

Последними шли мы с гранатометчиком, Сокол и парень с температурой, который просто перегрелся от нагрузки и потерял сознание.

Все уже подбегали к окопу (кроме хромающего меня), когда мы услышали очень противный нам звук. Звук, который будет ещё три дня нас преследовать.

Это был звук вражеского вертолета, сопровождаемый криком в рацию: “В укрытие! Вражеская вертушка!” Послышались первые запуски ракет.

Услышав крик в рацию про вертолет и звук залпа ракет, я стиснул зубы и перешел на хромающий бег и, забив на боль, рванул к блиндажу. Едва успел запрыгнуть – земля содрогнулась.

Вражеский вертолет выпустил по нам весь запас ракет и заодно отработал пулеметом, скосив все деревья вблизи позиций.

Мы даже не успели проверить свои потери после провальной атаки, как пришлось спасаться от небесного гостя.

Убедившись, что залп прошел мимо, пересчитали бойцов.

К огромному удивлению, никто не погиб и даже не был ранен.

Сейчас, спустя уже довольно продолжительное время, я смотрю на расклад сил в лесу, их позиции и засаду и понимаю, что, будь мы на их месте, мы бы не выпустили противника без колоссальных потерь. Божья воля и чудо вывели нас из “подковы”.

Старший офицер доложил командованию о провальной атаке ввиду превосходящих сил противника, но получил приказ: позицию отбить. Повторяйте штурм. В подмогу идёт десять пехотинцев.

На лицах присутствующих моментально проступило отчаяние. И их можно понять. Разведчики хоть и элитные военнослужащие, с определённым и довольно серьезным уровнем подготовки, но никак не штурмовики. У них нет соответствующей экипировки, оружия и, главное, – нет боевого опыта. У большинства. Это и было главной причиной отчаяния. Битва у Ворона стала первым истинным испытанием для большинства бойцов с отряда, так как в корне отличалась от ежедневной “стрелкотни” с вражеской разведкой в лесу.

Я осмотрел свое колено и заметил начало активного отека. Ощупав и “пропальпировав” его, убедился, что это скорее сильное растяжение, чем разрыв мениска. Достав эластичный жгут и туго затянув колено, временно решил проблему ноющей боли, но знал, что это не панацея. В скором времени колено даст о себе знать.

После приказа командования ожидать подмогу в виде пехоты мы сели в окопы и оказались под сильным артогнем, на удивление точным из-за корректировки с “птицы”. Понимая, что приход подмоги откладывается, я притулился спиной к стенке окопа и под звуки разрыва снарядов вокруг задремал. Усталость начала брать свое.

Проведя в полудреме минут тридцать, я открыл глаза – меня разбудил радиопереговор в эфире. Пехота была в одной позиции от нас и ждала конца артобработки. Когда обработка закончилась, аккуратно, помогая себе автоматом (так как СВД вернул этому проклятому мобилизованному недоснайперу), я встал в окопе и вышел в ожидании подмоги.

После сна о себе начало напоминать чувство голода.

Скажу сразу, забегая вперед, в начале рассказа я пояснил, что мы не брали с собой еду, воду, спальники, даже лишнюю теплую одежду. В первую же ночь мы успели осознать ошибку, хоть и были под крышей в заброшенном доме. Приближение второй ночи начинало меня волновать. Рацион питания наших бойцов состоял из половины стакана воды в сутки. И все. Без преувеличения. Из-за активной артобработки противника подвезти нам что-либо было невозможно, и три дня мы провели без еды с половиной стакана воды на бойца в сутки. Это реалии войны. Их надо принимать такими, какие они есть.

Подмогу возглавлял молодой 23‑летний сержант, которому мы на песке нарисовали позиции противника, высоту Ворона, подкову и маршрут движения.

Отдам должное, несмотря на молодой возраст, парень был смышлёный, отдавал своим адекватные приказы и без лишних обсуждений предложил выдвигаться.

Мы переформировали группу под новое наступление, добавив туда группу замыкания, в которую в этот раз вошел и я – из-за травмы. В нашу задачу входило прикрытие группы наступления, прикрытие отхода при провале и эвакуация раненых и убитых.

Возглавил атаку вновь наш будущий ротный Сокол.

Группа наступления выдвинулась во главе с Соколом по нашему обреченному маршруту, а мы сосредоточились за ними, заняв позиции в ожидании.

И вновь лес молчал.

Группа продвигалась, пока последний из бойцов не скрылся в лесной чаще. Тревожные шесть минут мы лежали неподвижно, пока тишину не разорвал первый выстрел с глушителя. И завязался бой.

Битва за высоту Ворона вспыхнула вновь.

Стрельба шла по широкой линии фронта, и я потерялся в этом вихре звуков от автоматов, винтовок, пулеметов, шмелей, мух, подствольников и РПГ. Через минуту послышались крики пехоты и разведчиков, что нужно уходить.

Первым отступал тот самый мобилизованный снайпер, который был наказан высшими снайперскими силами при пробной попытке выстрелить и знатно разбил себе лицо в кровь, убегая с безумным взглядом.

“Мелочь, а приятно”, – подумал я, провожая его взглядом.

Часть людей начала отступать с другой стороны, что осложняло распознание по принципу “свой – чужой”. Я увидел первых отступающих и выдвинулся с группой им навстречу. Мы заняли позиции около деревьев и, когда бойцы пробежали, открыли огонь в направлении противника. Ответка не заставила себя долго ждать.

Один из мобилизованных пехотинцев бежал, зажав палец на спусковом крючке, волоча автомат дулом по земле. Это закончилось тем, что в ногу себе по касательной он все-таки выстрелил. И упал.

“Идиот!” – заорал я, махнул двум бойцам из прикрытия и рванул забрать этого горе-стрелка.

Схватив его и закинув на плечи, мы начали отходить к окопу. Я отстреливался, позволяя ребятам отойти подальше, а следом вставал и лёгким бегом отходил сам. На большее моя нога была не способна.

Мы нырнули в окоп, и кто-то начал оказывать первую помощь нашему горемыке. В это время остальной окоп пытался вычислить в этом адском свинцовом дожде противника.

Последним с линии атаки вышел Сокол и тот самый молодой командир пехоты. Атака вновь провалилась.

Ответка укропов не заставила себя долго ждать, и бой переместился уже на наши позиции. Мы начали вести переписку со смертью длинными автоматными очередями из окопов.

Когда от наших пулеметов повалились замертво первые вэсэушники, укропы также плавно отошли. Организованно, грамотно, без особых криков в лесу. Похвально.

Бой утих, и пыль начала оседать, а мы занялись оценкой своего БК. Хотелось есть. Шли третьи сутки.

Наш командир из рации вновь был недоволен провалом и приказал идти в атаку третий раз. Мы огрызнулись, ответив, что нам нужны патроны, сухпайки, вода. Была дана команда отступать к укрепрайону для возмещения потраченного БК, получения сухпайков и воды. Пехота оставалась на позиции ждать нашего возвращения.

Выбрав момент, мы всей ротой вышли на маршрут движения и начали быстро проходить участок в километр, чтобы попасть к укрепрайону. Однако стоило нам выйти на маршрут, как послышался множественный свист сверху, прижавший нас к земле. 82‑мм миномет начал нам объяснять, что это была плохая идея. Мы попали в артиллерийский мешок.

Минометы насыпали хаотично, и вперёд, и за “шиворот”.

Лёжа на земле, я первый раз увидел такие близкие разрывы и красивые оранжевые вспышки, которые несли смерть и увечье. Небольшими группами, кто куда, мы начали выходить из “мешка”, укрываясь деревьями, в брошенных окопах или за воронками от снарядов. Сколько по нам было выпущено мин – даже затрудняюсь ответить.

Костыль бежал впереди, и у меня на глазах один из осколков стукнул в его броню. Но он бежал дальше. Значит, не пробило.

Первые разведчики добежали до укрепа и упали без сил. Все передвижение заняло дополнительно почти сорок минут, пока мы наконец не соединились всей группой. Из потерь был эвакуированный нами самострел-пехотинец, один осколочный у нашего разведчика, и это чудо, что мы вообще не были уничтожены за этот марш-бросок.

Мы вышли на связь с командованием и сообщили, что выбрались, ждём БК. Нам приказали ждать окончания артобстрела. И мы разошлись по длинному окопу, где, лёжа прямо на голой земле, пытались хоть немного отдохнуть.

Ожидание становилось мучительным.

Шла очередная ночь противостояния в лесничестве.

БК, еду и воду нам так и не смогли подвезти. Был ли причиной тому артобстрел или какую-то часть унесла себе пехота на тыловые позиции, сейчас уже нет смысла обсуждать. Факт остаётся фактом. Рацион нашего взвода по-прежнему состоял из половины стакана воды. Максимум ребята смогли добыть себе пару галет.

Спали прямо так, на голой земле вдоль окопа – блиндажи просто не были рассчитаны на тридцать с лишним человек. Да и к тому же были заняты пехотой. Теплой одежды, спальников и прочего не было. Погода ухудшалась – начался противный дождь. Часть неба при этом была абсолютно ясной. Я лежал в трофейной дубленке, подложив под голову каску, и смотрел на прекрасное звёздное небо Незалежной. Колено напоминало о себе при каждом движении, поэтому старался не шевелиться. Ребята массово кашляли. Пневмония не заставила себя долго ждать. Я знал, что после этого выхода свалятся все. Вопрос лишь времени.

К слову, о звёздах – как житель мегаполиса, световое загрязнение в котором огромно, я редко могу насладиться красотой созерцания звёзд, поэтому усыпанное ими почти без пробелов небо здесь меня завораживало.

Оно было прекрасным. Ни звуки арты, ни кашель и радиопереговоры не мешали мне наслаждаться звёздами. А с другой стороны, я даже начал получать определенное тактильное удовольствие от крупных капель дождя, мягко падающих на лицо. Дождь, словно очищающий небесный душ, смывал с наших лиц весь ужас минувших дней. Бронежилет пришлось снять, так как пластины замёрзли и можно было застудить себе все внутренности.

Два бойца и вовсе бредили от температуры и тряслись от озноба, но никто не жаловался. Таковы издержки любого конфликта.

Через пару часов меня вызвал один из командиров. Попрощавшись со звездным небом, я встал и прихрамывая пошел в командирский блиндаж.

Была поставлена задача вернуться под покровом ночи на прошлую позицию и небольшой группой проползти к позиции Ворона при поддержке пехоты. И если мы не сможем ее взять, то хотя бы уничтожить гранатомётами. Уничтожение позиции создало бы для нас буферную серую зону, что являлось единственным правильным решением. Командование по рации требовало запрыгивать в окоп под прикрытием и вести ближний бой, но это физически было невозможно сделать.

Моя задача была прикрыть ребят, для чего мне вновь дали эту мобилизованную снайперскую винтовку. Оценив БК и забрав у части ребят их магазины, мы выдвинулись в ночь небольшой группой на выполнение задания. Кто-то ещё спал, кто-то бредил, кашлял, но остальные провожали нас братскими взглядами, пока наша небольшая группа не растворилась в темноте и дожде на враждебной земле.

Мы выдвинулись вперёд.

… Дождь сопровождал нас всю дорогу до крайней позиции, как будто пытаясь отговорить от нашей затеи. Погода не на шутку разгулялась. Моя трофейная дублёнка промокла насквозь и вместе с ледяными пластинами брони тянула к земле. Наша небольшая группа дошла до позиции, мы коротко переговорили с пехотой и отправились медленными шагами в сторону этой проклятой лесной просеки, где нашли свою смерть разведчики соседнего полка. И где мы уже несколько дней безуспешно решали “территориальный спор” с противником.

Темнота поглотила лес. Нам приходилось останавливаться почти каждую минуту, чтобы ориентироваться. Фактически мы шли на ощупь. Пока старший группы сверял ориентиры, мы распределялись по периметру и просматривали в тепловизоры возможного противника.

Дорога занимала очень много времени. Шли с риском нарваться на растяжку, мину, засаду или выстрел из темноты. Часть пути решено было пройти ползком, чтобы подобраться к более-менее удачной позиции для выстрелов из реактивных огнеметов, известных как “Шмель”. Мое колено заныло сильнее всего за сутки. Я понимал, что, если отстану от группы, мне придется спрятаться в лесу до утра.

Мы поползли. Звуки вокруг полностью перекрывались шумом дождя, что нам было только на руку, так как противник боялся темноты. Но и обзор был нулевой из-за кромешной тьмы и дождя, поэтому я не представлял, как ребята смогут произвести такой тяжёлый и точный выстрел в таких условиях. Все вокруг слилось в один поток, и ползти нам приходилось, как и до этого идти, – на ощупь. Вода стекала по шлемам и каскам, попадая на лицо и полностью закрывая обзор.

Мы остановились перевести дыхание. Я опрокинулся на спину, полностью покрытый грязью, глиной и листьями. Начал пробивать озноб, вызванный сильным холодом. Может, и температурой. Я уже не понимал, чем.

Смотря на этот водопад с небес, я пытался отогнать противную и скользкую мысль о какой-то обречённости. Стараясь перевести мысли на что-либо иное, я внезапно вспомнил роман “Дюна” и отрывок из него: “Мир держится на четырех ногах: знание мудрых, справедливость великих, молитвы праведных, доблесть храбрых”. Если первые две вещи и не были присущи нашему командованию и этому месту, то последние две – вполне.

Молитвы праведных, обращенные к Богу ежедневно, поддерживают нас, а лишать мир доблести храбрых я не имел права. Прогнав обречённость, я собрался с силами, и, дождавшись команды, мы поползли дальше, навстречу судьбе, кромешной темноте и неизвестности. Ведь мир держится на доблести храбрых.

Я криво улыбнулся сам себе и, сжав винтовку посильнее, присоединился к движению.

Мы ползли почти 30 минут в быстром темпе, когда старший группы жестом показал остановиться. Расслышать что-либо было невозможно из-за ливня, но это значило, что мы прибыли к нужной точке, отмеченной ранее на карте. Пару раз в ходе передвижения на остановках мы наблюдали в тепловизор относительно недалеко от нас разведдозоры противника, скрывающиеся в блиндажах. Погода им не нравилась, и они старались лучше спрятаться от нее, пренебрегая маскировкой.

Сейчас же вокруг было пусто. В тепловизор просматривались только позиция Ворона и укрывающиеся там одинокие противники.

Мне дали жест рукой: “Наблюдай”. Я кивнул и, подумав: “Легче сказать, чем сделать”, попытался стереть грязь с лица. Стало только хуже, она осела на ресницах. Подняв лицо к небу и дав дождю себя умыть, я тревожно всматривался в быстро садившийся тепловизор: рассмотреть что-либо в обычную оптику было невозможно. Стрелять я буду интуитивно, на вспышки, звук и предположения.

Со мной остался один из бойцов. Он нервно оглядывался по сторонам в ночник, пока остальные отползли чуть вперёд и приводили “Шмель” в боевое состояние. Я тревожно вслушивался в пространство вокруг, понимая, что тепловизор вот-вот сядет. Приходилось игнорировать озноб, пытаясь глубже дышать. Парень рядом со мной очень сильно трясся, отвлекая меня, и мне пришлось ударить его ногой. Он подуспокоился. Озноб доконал и его.

Раздались почти парные выстрелы из “Шмелей”, я резко посмотрел в тепловизор на позицию Ворона. С ее стороны послышались сдавленные хрипы умирающих противников. Один из снарядов попал по основанию окопа, а вот второй… второй выглядел настолько прекрасно в тепловизоре, что заворожил меня. Позиция вся светилась от прямого попадания в блиндаж. Выживших там быть не может.

Ребята отбросили дымящиеся трубы и подбежали ко мне:

– Уходим!

Я встал на ноги, и, спотыкаясь, мы быстрыми шагами начали уходить, так как бежать по этой трясине было невозможно. Мы падали, вставали, местами ползли на четвереньках.

Из глубины леса начали раздаваться приглушённые выстрелы из автоматов с глушителями. Нас обнаружили с другой позиции…

Бойцы

Понять, откуда по нам велся огонь, было невозможно из-за глушителей и проливного дождя. Я только мог судить по свистящим мимо пулям о примерном направлении. Иногда приходилось останавливаться, падать на землю и стрелять интуитивно, чтобы хоть как-то замедлить темп стрельбы противника.

Когда к перестрелке присоединился пулемет врага, пришлось передвигаться ползком в попытках уйти прочь с линии огня. Прилив адреналина позволил мне игнорировать боль в колене, и мы интенсивно уползали под шквальным огнем. Грязь налипла на лицо сплошной маской, приходилось грязным отворотом бушлата пытаться ее стереть, отчего делалось только хуже.

Выстрелы становились все реже, и мне стало казаться, что противник или решил преследовать нас, или вообще остался на наблюдательных пунктах. Двигаться в ночи они не любят. Когда выстрелы затихли окончательно, мы остановились передохнуть, и единственный из нас, у которого ещё не сел ночник, нервно оглядывался, пытаясь усмотреть хоть что-то. Но в условиях дождя ночник был почти бесполезен. Мы молча заняли круговую оборону, пытаясь рассмотреть возможный “хвост” противника.

Тишина.

Переведя дыхание, мы встали на ноги и продолжили движение, сильно пригнувшись. Впереди были два наблюдательных пункта оппонентов, которые мы ползком преодолели ранее, но теперь у нас было две проблемы:

Первая – мы не найдем их без тепляков, а значит, нас ждал прорыв с боем.

И вторая – их уже предупредили, и нас будут ждать.

Пройдя обратно примерно тем же маршрутом, мы легли и начали движение мимо наблюдательного пункта, который примерно помнили. Задержав дыхание, мы пытались аккуратно проползти мимо, словно не касаясь земли. Нам помогла радиостанция, которая сработала на НП противника. Услышав ее, мы взяли резко вправо, и стоило мне выдохнуть, как авангард нашей группы задел тонко натянутую нить, которую невозможно было рассмотреть в темноте.

Неприятный щелчок сдетонировал, и в воздух взмыла красная сигнальная ракета. Наш боец сорвал секретку.

– Твою мать… – прошептал я.

Раздался шквальный огонь с двух сторон…

– Бегом!

Наша небольшая группа самоубийц вскочила на ноги и побежала в темноту, которую разрывали вспышки выстрелов с разных сторон.

Иногда мы останавливались и отвечали одиночными выстрелами в направлении вспышек. Получался обмен любезности на любезность в виде шквального ответного огня. Пули ложились так близко, что противный пронзительный свист возникал буквально над ухом или зарывался в землю вокруг нас. После нескольких интуитивных выстрелов моя снайперская винтовка дала клин. Гильза упорно отказывалась выходить из канала ствола.

Поскользнувшись и выругавшись в очередной раз, я резким движением убрал винтовку за спину и достал болтающийся на бедре 6П9, известный в простонародье как ПБ (пистолет бесшумный. – Примеч. авт.). Стрелять из него, тем более на таком расстоянии, было бессмысленной тратой патронов. И я не понимал в целом, зачем он в руках под таким шквальным обстрелом, но бежать без оружия казалось мне тогда еще большей глупостью. Пару раз я начинал отставать от группы из-за боли в колене и впивался взглядом в тепловизор, который предательски показывал мне два процента заряда. Находя спины бойцов, я сжимал зубы и ускорялся, ибо разделиться сейчас в лесу, в темноте под дождем на позициях противников означало неминуемую гибель или плен.

Отбежав достаточно, группа остановилась перевести дыхание, я же просто рухнул рядом с ними, перевернулся на спину и, тяжело дыша, вновь посмотрел на небо.

Дождь предательски поливал нас, но мы так смертельно устали, что апатия перебила все прочие настроения.

– Мы правильно идём? – шепотом спросил один из бойцов.

– Наверное… – неуверенно ответил старший группы.

Место нашей стоянки напоминало какую-то воронку среди густых деревьев. Тепляки разрядились, а ночник был бесполезен, так как требовал искусственного освещения от луны и звёзд, которого просто не было.

Мы решили остаться в воронке под проливным дождем, пока не начнет хоть немного светать. Было понятно, что мы взяли немного не тот угол и могли углубиться в лес в направлении противника или просто наступить на мину.

Договорились, что двое будут дежурить, а трое – отдыхать. На перерыв определили три часа.

Я выбил гильзу из винтовки, но в такой кромешной темноте снайпер был бы бесполезен. Поэтому, взяв автомат у одного из бойцов, я заступил на дежурство. Задача дежурного заключалась в том, чтобы отползти подальше от воронки и предупредить, если я что-то замечу. Боец с другой стороны выполнял тот же функционал.

Температура начала давать о себе знать. Под дождем в ознобе мне начали мерещиться силуэты, голоса, шаги. Я не мог их услышать в реальности из-за дождя или увидеть в темноте, но воспалённое сознание упорно утверждало, что здесь кто-то есть. Периодически я отрубался на несколько секунд, и полусонный температурный бред мешался с явью: мне казалось, что я в расположении или общаюсь с каким-то знакомым. Отчаянная борьба сознания и подсознания длилась на протяжении всего моего дежурства, и, подойди противник даже на расстояние броска гранаты, я бы не отличил иллюзию сломленного разума от реальности.

Дождь уменьшил свой ритм, когда мы пошли меняться, но в состоянии угасающего сознания мне было уже все равно. Я подложил винтовку и руки под щеку и то ли провалился в сон, то ли просто потерял сознание.

Я не помню, как пролетели эти полтора часа. Бесконечный и скоростной поток образов, видений из, казалось бы, моей прошлой жизни лился горным водопадом, и я начал бредить. Меня разбудил старший группы. С огромным усилием, не без помощи товарищей, я встал. После пробуждения мир кажется таким расплывчатым. Нереальным.

Дождь уже успокоился, и мы шли, абсолютно не скрывая своего присутствия, в том направлении, где, как мы думали, находятся наши позиции.

Нам было уже все равно.

Я вновь держал в руке пистолет, который до этого несколько раз ронял и, наклонившись, лениво подбирал. Спустя сорок минут после начала движения мы вышли к тому самому окопу пехоты, из которого начали свою вылазку. Послышались крики поднять руки, и защелкали затворы автоматов. Мы подняли по одной руке, показав повязки, и пошли дальше, не выразив никаких эмоций. Мне казалось, что мы, живые и настоящие, так и остались в этом ночном лесу.

Пехота удивлённо нас рассматривала, а мы, игнорируя их вопросы, шли на дальний рубеж, где ожидала наша разведрота. Противник проснулся. Осадки из 82‑мм и 120‑мм минометов начали щедро сыпаться по нашим окопам. А мы шли. Шли пешком, не делая даже попыток побежать. Один из бойцов умудрился даже закурить, хотя мне казалось, что все сигареты уже безнадёжно испорчены после ночного потопа. Мы шли, не скрываясь ни от птиц, ни от снарядов, ни от кого. Всем своим видом мы проявляли безразличие к дальнейшим событиям, ибо наша усталость угробила нас настолько, что мы стояли на ногах по понятным только Богу причинам.

На позиции сказали, что разведрота окопалась в ночи восточнее и наткнулась на разведку врага. После боя враг откатился, а ребята усилили окоп и получили приказ выходить. Представил, как им пришлось рыть окоп в ночи, под ливнем, вступить в бой, углублять окоп, усилять его и потом выходить… И невольно проскользнула мысль, что, может, нам и повезло.

Мы встретились с остатками нашей роты, которые равнодушно, без малейших эмоций нам кивнули, и продолжили идти в направлении “нуля”, где нас ждал “Урал” для эвакуации.

Шли долго, но для тех, кто подсознательно “иссяк”, время течет иначе.

Как говорил Эйнштейн, время зависит от позиции наблюдателя.

А позиция у нас была потенциальных живых трупов. На последнем рывке закинув себя в кузов “Урала”, мы начали валиться вдоль железного кузова и сразу вырубаться.

Многих знобило, кто-то бредил, как я прошлой ночью, а те, кто был в сознании, выражали своим видом безразличие к миру вокруг.

Шел пятый день нашей битвы у высоты Ворона. Пятый и последний. Позицию мы сожгли, за Ворона отомстили, но заглядывая в глаза ребят вокруг, я понимал, что многие из нас оставили часть себя на этой позиции. Именно это испытание стало той точкой, где каждый четко осознал, где мы и чем мы рискуем. На что нам приходится идти в своем порыве защитить Родину.

Ехали молча. Никто ни разу не заговорил. Так же молча мы выпадали из кузова перед нашими домами и сразу шли пить воду. Много воды. Воды, которой в достатке здесь, на хозяйстве. Воды, которой нам так не хватало там.

Я выгреб все мыслимые и немыслимые медицинские препараты на стол. Мы заваривали себе пакеты с антигриппином или ему подобными средствами, пили аспирин и разбредались по комнатам. Стояние у высоты Ворона подошло к концу. Я упал на свой спальник, завернулся в бушлат, и усталость поглотила меня.

Ведь, закрывая глаза, мы закрываемся изнутри в темноте.

– Покойся с миром, Ворон.

Последняя мысль, которая промелькнула как крайняя точка моей опоры в реальности, и очень быстро ей на смену пришла тишина».

Вот такой бой прошел за высоту Ворона, как один из тысячи боев с тысячью тысяч испытаний наших бойцов в Серебрянском лесу, под Бахмутом, в Работино. И разве что вспоминались кадры из фильма «Они сражались за Родину» о тяжелых боях летом 1942 года, в котором последнюю свою роль солдата сыграл Василий Шукшин.

29 ноября 2023 года

Когда 2 ноября 2023 года в книжном магазине «Амиталь» в Воронеже проходила моя встреча с читателями и я рассказывал о книге «Герои СВО. Воронежцы», то обратил внимание на пожилую женщину, которая сидела в среднем ряду с мальчиком. Потом, когда она попросила подписать книги, а я спросил: «Кому?», она замялась и сказала: «Мне и вот внуку…» И как бы через силу добавила, что ее сын Андрей погиб там… Потом я узнал, что он служил в «СКИФе»[12], СОБРе[13], потом в «Вагнере» где-то за границей, а когда началась СВО, он освобождал Бахмут. У него много государственных, вагнеровских наград. И я трясущейся рукой выводил на книгах строки моих пожеланий матери Андрея: «Дорогой Елене Ивановне…» и – его сыну. Отдавая книги, спросил о встрече, хотел узнать об Андрее, на что она согласилась.

Мать и дети Андрея Воронина у баннера в его честь

Шло время. 19 января 2024 года беседа состоялась.

– Елена Ивановна, – обратился я к матери погибшего воина, – расскажите откуда вы? Где родился сын, как рос…

Она начала свой рассказ:

– Сама я воронежская, с мужем уехала «путешествовать» по Северу. И Андрей родился в Петрозаводске в Карелии, а потом мы жили в Мурманской области. В Африканде. Там стоял летный полк, а мой муж – военный техник…

– Надо же, за полярным кругом и – Африканда, – вырвалось из меня.

– Да. Существует несколько версий названия. По одной, здесь строили железную дорогу, и проектировщики в один из жарких дней сравнили это место с Африкой. По другой, здесь на железнодорожной станции смотрителем работал Африкан. По третьей, Никита Хрущев под полярным солнцем, вытирая пот с лица, воскликнул: «Африка…»

– Андрей когда родился?

– 26 сентября 1986 года…

– Еще при Советском Союзе…

– Да… Но мы, как семья военного, особо не ездили. Были в Кеми. Там тоже военный аэродром. И потом в Мурманской области. Город Полярные Зори, там атомная станция, в 12 километрах от нее – военный городок с таким интересным названием Африканда… Но у меня отпуск большой, и мы с Андреем каждое лето приезжали в Воронеж к моей бабушке в село Тишанка Таловского района.

– Тоже интересное место: там жили сектанты! – я знал этих отказников от советской жизни.

– Федоровцы[14], да… Но мы к ним не относились. В Тишанке корни с моей стороны – мои дедушки, прадедушки, бабушки, все оттуда. Андрей очень любил эти места… Когда началась перестройка, муж не захотел заключать контракт и уехал к своим родителям в Кемь. Мы с Андреем остались там. Не захотели уезжать. Африканда – это военный городок, а я работала в Полярных Зорях в школе. Я учитель географии, преподавала географию, биологию, были времена, что и историю, и даже немецкий язык приходилось вести. Андрей четыре класса учился в Африканде, их возили в школу на КамАЗах. А в 5-й класс стал со мной ездить в Полярные Зори. И учился со мной в Полярных Зорях до 11-го класса, а 11-й класс он заканчивал в Африканде. В Африкандской средней школе. И сын говорил: «В Африканде самые лучшие учителя…»

Учителя-то – жены военных или из семей военных.

Елена Ивановна:

– Андрей с 7-го класса занимался дзюдо. Был замечательный тренер. Раньше ведь все бесплатно. Тренер пришел в школу, предложил ребятам, и Андрей ходил на секцию. Выступал на соревнованиях, и довольно удачно. В 9-м классе он готовился на Всероссийские соревнования и на тренировке порвал мениск. И в 9, 10-м классах операции делали. А он мечтал поступить в Рязанское воздушно-десантное училище. Это мечта с раннего детства! Но так как дзюдо стало тяжеловато заниматься, он стал заниматься боксом.

Мама продолжала:

– В 2004 году он окончил 11-й класс, и мы приехали поступать в Рязань. Хирург увидел шрам на колене и забраковал. Медкомиссию он не прошел.

– Шрам на ноге помешал…

– Не получилось с Рязанью, мы приехали в Воронеж. И Андрей сказал: «Учиться и жить буду в Воронеже». Он хотел поступить в Институт физкультуры. Очень хотел, но на бесплатное мы уже никуда не попали. А моя-то мечта была, чтобы он стал врачом. И раз мы никуда не попали на бюджетное, то решили поступить в Воронежский медицинский колледж учиться на зубного техника. Он учится три года. Заканчивает медколледж и поступает на бюджет в Воронежский институт физкультуры сразу на третий курс. На лечебную физкультуру, на очное отделение. Какие-то предметы досдал и поступил. В это время он занимается боксом, рукопашным боем, сходится с казаками на Динамо (район в Воронеже. – Примеч. авт.). Его посвятили в казаки. Живет их жизнью. И в этот момент знакомится с Лахмитько Алексеем Васильевичем[15]. Он был заместителем командира отряда «СКИФ» Управления исполнения наказаний по Воронежской области. Андрей с ними общается. Год учится в институте и говорит: «Я перевожусь на заочное и уйду служить в армию. И после армии сразу ухожу к ребятам в “СКИФ”».

Десантник Андрей Воронин

Для поступления в отряд необходима служба в армии.

Елена Ивановна:

– И после третьего курса в институте уходит в армию. Служит в Коломне в ВДВ. Все-таки попал в ВДВ. Я к нему ездила на присягу в Коломну. Причем пошел служить с другом – они познакомились по спорту. Коля Сурков. Им предлагают в армии остаться, заключить контракт. Андрей как бы изъявляет желание заключить контракт, попадает в Кубинку, но в конце концов не стал заключать контракт и в 2008 году вернулся в Воронеж и поступил на службу в «СКИФ».

– К Лахмитько…

– Да, он ему очень помогал. Во всех планах. И по службе, и в быту. Алексей Васильевич подсказывал, как себя вести. Он и ипотеку в числе первых взял, тогда она только началась…

Мне про Лахмитько рассказывал мой друг полковник Калинин, служивший в системе Федеральной службы исполнения наказаний России: Лахмитько должны были назначить командиром «СКИФа», но пришло новое руководство в область и назначили другого, и Лахмитько ушел в отставку. Он пошел в «Вагнер». Отслужил полгода. После «мятежа» часть вагнеровцев ушла в Министерство обороны, а часть – через Белоруссию в Африку. 25 сентября 2023 года он погиб в Мали. Нашли его тело то ли в октябре… Дядя Лахмитько рассказал Калинину, что отговаривал племянника от поездки в Африку, но тот сказал: «Ну что, меня просят. Ребят много моих погибло, и мне надо заменить… На меня пуля еще не отлита…» А оказалось…

– Как служба у сына в «СКИФе»?

Елена Ивановна:

– Здесь стажировка, потом – в горах… Я-то в это время жила на Севере. Я приезжала, знала, что он по сменам работает, какие-то командировки. Он особо не рассказывал. «Все нормально». И все. В 2011 году женился на Юле. Молодая семья. И как раз сотрудникам повышают зарплату. Существенное повышение. Для сравнения: когда в СОБРе 50 тысяч рублей было, то в «СКИФе» – 25 тысяч… И ребята засобирались в СОБР. И в том числе Андрей.

Кто-то скажет: вот за длинным рублем погнался, но я бы такому возразил: семью содержать надо, а насчет длинного рубля – не такой уж он длинный. В правоохранительных органах сотрудников всегда держали на голодном пайке.

Елена Ивановна:

– Алексей Васильевич его не отпускал, с чем я была согласна. Он его долго убеждал, но… Вот с одним парнем в конце 2012 года они перешли в СОБР. В СОБРе тоже командировки… Я в это время переезжаю в Воронеж… А сын с декабря 2013 по июль 2014-го в Чечне полгода. После этого он уже «Ветеран боевых действий». Служба продолжается. Если сравнивать службу в «СКИФе» и в СОБРе, то Андрей вскользь говорил, что в «СКИФе» служить было лучше. Он всегда это отмечал. Может, проще, может, коллектив. Продолжал заниматься спортом, занимал призовые места… В 2015 году родился сын Яша. Жизнь шла… Когда он в Чечню уезжал, такого чувства, что не вернется, у меня не было. Я была всегда уверена, что вернется, что все будет хорошо. Конечно, были моменты, что могла вскочить ночью. Такое, знаете. Я не могу сказать, что это паническая атака, но какое-то чувство было, что я просто на иконы смотрела и молилась. Не так часто, но было такое состояние… Я ведь выросла в советском обществе, папа у меня коммунист, я честно скажу: в Бога не верила. Поверить в Бога – в этом заслуга Андрея. Это благодаря ему. Мы с ним много по этому поводу беседовали. А на него повлияло казачество. Он ходил в храм, который около Юбилейного (спорткомплекс), Пророка Самуила. Они там с Юлей венчались. Благодаря ему стала ходить в храм…

Мама в вере искала спасения сыну.

Елена Ивановна:

– Всегда была уверена, что он вернется.

– Когда начался 2014 год на Украине, он был готов ехать защищать Донбасс. Он объяснял мне, жене, что до хорошего Майдан не доведет. Он готов был ехать туда. Тогда же не говорили, что это фашизм. Говорил, к хорошему это не приведет. Оно так получилось… Он служит, у них же год за два, уходит в 2016 году на пенсию.

– А Лахмитько?

– Он служит на «Динамо». Андрею, конечно, можно было вернуться в «СКИФ», но не сложилось по ряду причин. Тут с Юлей расстались… Андрей сначала работал в охранной организации в Воронеже, потом стал ездить работать в Москву. Там были его ребята, также ушедшие на пенсию, его перетянули тоже в охранное предприятие. В Москве продолжает заниматься спортом, знакомится с бывшим офицером Димой, а у того друзья служат в «Вагнере», и Андрей попадает в «Вагнер».

– Когда это происходит?

– Весной 2021 года… Он приехал в Воронеж, делал загранпаспорт. Тогда мало знали о «Вагнере», но он мне объяснял, что они будут просто охранять предприятия. Говорит: «Звонить первый месяц не буду, ты не переживай…» Сначала две недели в Молькино (хутор в Краснодарском крае), там потренируются… Знаете, он всегда стремился защищать кого-то. Мы с Юлей (женой) убеждали: «Успокойся…» Мне даже его друзья говорили, что бывали драки среди ребят, и в общежитии, когда он жил, он за себя-то и не дрался никогда, может, пару раз, а так в основном за друзей. Защищал их…

– Хотел в «Вагнер»…

– Да. Вот попадает в «Вагнер», и 17 марта 2021 года они улетели. Две недели не было никаких известий от него. Потом позвонил его друг, сказал: «Елена Ивановна, не переживайте, Андрей в Ливии». Я: «Что там, как?» – «Они там охраняют». И сказал: «Купите сим-карту, только не на свое имя, а на любого другого человека. Желательно не на родственников тоже. Скажите мне номер, и на этот номер он будет вам звонить». Я купила симку, и мы общались. Потом Андрей позвонил: «Мам, это я. Все нормально, мы в Ливии». Он звонил нам через день, с детьми говорил. По видео мог позвонить. И когда он еще был в Ливии, я с его детьми (у Андрея было два сына Яша и Ваня) уехала в Тишанку. Поливала из шланга овощи, и звонок. Я детям: «Папа звонит, разговаривайте». Они по видео разговаривают. Он всегда был в маске. Головной убор и маска, одни глаза. По-моему, Яша спрашивает: «Папа, что ты делаешь?» Он: «Да мы сейчас шашлык ели». «А из чего шашлык?» – детей заинтересовало. Он: «Да верблюд на мине подорвался, и, чтобы мясо не пропало, мы зажарили». И меня, как током ударило, шланг выпал из рук. Мне дошло: хорошо, что верблюд подорвался, а не они… И в этот момент я поняла, что там не просто охранная деятельность… Я слышала, вот он общается с нами, и кто-то там его называл не Андреем, а позывным «Писарро»[16]. Как мне ребята сказали, он начитанный был, поэтому такой позывной и выбрал. Он говорил мне, им давали семь секунд выбрать позывной. Я почему-то думала, раз Воронин, будет «Ворон». Но он говорил: «Эти давно были заняты». Нужно за семь секунд сказать, какой позывной ты хочешь. Дают список, и ты можешь еще другой выбрать. В списке позывные, но не погибших. Позывные погибших они не берут.

Мама Андрея:

– Потом неделя, может, дней десять звонков не было. С другого номера звонок, и он: «Мама, нас перекинули в ЦАР» (Центрально-Африканскую Республику. – Примеч. авт.). Они ее называют «Царицыно». На языке бойцов. Я опять стала задавать вопросы: «Что вы там делаете?» Он: «Мама, мы обучаем местных военных». Как обучают, он об этом тоже не говорил. Это уже середина лета. И буквально каждый день в семь вечера звонок по видео. Он объяснял, что охраняет группу актеров, которые снимают фильм «Турист»[17]. Присылал фотографии. С артистами. Потом фото: стоит у памятника императору. Жили они в шатре, непосредственно с ними жил.

В фильме «Турист» показывали российских военных инструкторов, которые воевали с террористами в Центральной Африке.

В центре – А.Е. Воронин с артистами фильма «Турист»

Невольно подумалось: Андрей консультировал, советы давал киношникам. Может, ему предлагали роль, на которую он согласиться не мог ввиду «секретности» своего нахождения в этой части континента.

Елена Ивановна:

– Дети его: Ваня задумчивый, лишнего слова никогда не скажет. Сам в душе переживает, но не покажет свои эмоции, говорит коротко: вопрос – ответ. А Яша эмоциональный. И задавал вопросы папе в основном Яша. И когда Андрей прислал фотографию, где он стоит около статуи императора со своим пулеметом, а у него две гранаты. Я спросила: «А зачем тебе гранаты?» Он: «Так положено. У нас такая форма». А в разговоре с детьми я произносила: «Не дай бог попасть в плен». Яша это запомнил и задает вопрос Андрею: «Пап, а что будет, если ты в плен попадешь?» На что Андрей сказал: «Русские в плен не сдаются». Он все равно: «А если ты ранен и тебя в плен захватят?» И тогда он сыну говорит: «Для этого у нас и есть гранаты». И он объясняет сыновьям: «В плен нельзя сдаваться. Все равно, если ты живой, будут мучить, мучить. И все равно убьют, живым все равно не оставят».

Жесткие детали выпадали мальчикам.

Елена Ивановна:

– А гранаты, он, наверно, им объяснял, что вагнеровцы подрывают себя сами. Вот это он объяснял мальчикам. «В плен нельзя сдаваться. Вагнеровцы не сдаются в плен. Они подрывают себя». Вот для этого им и нужны гранаты…

– Вот съемки фильма «Турист» заканчиваются… И как дальше?

Елена Ивановна:

– Он дольше всего был в ЦАРе, и весной, где-то в апреле – мае их перебрасывают в Мали. По сравнению с ЦАР, вот был с ним разговор, в Мали было очень плохо. Как я поняла, боевые действия. В Мали они попали в засаду. Они говорят: «Выполнили работу». Произносят не «бой», а работа. Выполнили работу и попали в засаду. Он сказал: «Погибли ребята». Он говорит: «По нам стреляли из пулеметов. Я упал и лежу. Я даже не понял, – говорит, – я лежу с открытыми глазами, а пули летят над лицом. Мимо ушей. И ни одна пуля не задела». Он говорит: «Я понял, рядом ребята 200‑е. Я лежу и не понимаю… Будто в боевике каком-то…» А темнеет там рано. И он говорит: «Те постреляли. Рядом убитые лежат. И когда стемнело, я как отключился. Не осознавал, какое время, но понял, что уже темнеет. И нигде ничего не болит. Не ранен. И когда стемнело, я приподнял руку, потом зашевелился, потом понял, что никого нет. И пополз…» Причем засада была недалеко от базы. И он говорит: «Я один пришел на базу». Он особо не улыбался, а тут улыбнулся: «Как будто в боевике побывал…» Я не знаю, что было дальше. Но в засаду попал не весь отряд, а группа, они же группами ходят работать. Что было дальше, он не говорил, и я не знаю. Он в открытую не говорил, но от него всегда звучало: «Работы много».

Мама продолжала монолог.

– Нет звонка дня три.

А что творится на сердце у матери все эти три дня…

– Вот звонок: «Работали. Задачу выполнили». И когда был в Мали, я понимала: день нет звонка, и если не будет сутки, значит, они где-то там, не на базе. Он в Африке больше полутора лет и ни разу не болел малярией. А в Мали заболел. Ему капельницу ставили. И после этого он мне называл, какое лекарство нужно закупить, чтобы оно было всегда дома, когда он вернется… Да, вот еще момент. Может, через неделю, через две, как приехали в Мали, Андрей позвонил с другого номера. Он же не говорит, что они воюют с местными бандами, с французами. Он этого не говорил. Я понимала, но открыто это не звучало. Я: «Ты с другого номера». Он говорит: «Я купил новый телефон. И новый бронежилет». Я спрашиваю: «А что случилось?» – «Да так, просто разбился». Не разбился он, конечно, я поняла все. И я спрашиваю: «Как ты себя чувствуешь?» – «Да нормально».

– В каком-нибудь бою в бронежилет и попало… И телефон размозжило…

Мама:

– Детям постоянно слал фотки. «Вот какие игрушки у африканских детей. Покажи сыновьям». Машинка – дощечка. Консервная банка на колесиках… И дети-негритосики играют с этими машинами. Кто на веревочке, кто на палочке. Самодельные. Он с ними на русском языке, они смеются. Обезьянки в клетках. А я спрашиваю: «Почему держат в клетках?» Он: «Они их едят…» Сезон жары. Не было дождей. И по ребятам, не только по Андрею, пошел солнечный лишай – тело покрылось пятнами. Кружки. Андрей смугловатый был. Когда он загорал, становился как араб. И вот тело загоревшее, и по нему круглые пятна. Называется «солнечный лишай». Я еще спрашивала его: «А когда-нибудь он сойдет?» – «Ну, когда-нибудь, со временем. С годами. В России он сойдет». И у многих ребят вот так. И нехватка воды была. И он говорил: «Французов мы вытеснили». Он всегда радовался этим победам… У него награды есть за Африку…

Мама Андрея прислала мне фотографии наград.

– А я в конце июня (2022 год) упала на спину в Тишанке и сломала себе таз. После дождя ехала на велосипеде, поскользнулась и упала. Я еще не знаю, что у меня перелом, и с палочкой, с костылем как-то передвигаюсь. А уже идет Украина, и сын говорит: «Все рвутся на Донбасс» И: «Всех опытных бойцов отправляют на Украину». Я молилась, просила: «Лучше оставайся в Африке». Он: «Нет». В его отряде в «Вагнере» были ребята с Донбасса. И вот такой момент: зарплату в «Вагнере» всегда получают наличкой. Андрей прислал доверенность, и зарплату всегда получала я. И когда началась спецоперация, Андрей просил меня перевести деньги на один номер, на другой номер. Потому что жены ребят с Донбасса оказывались без денег. И он говорил: «Мы здесь сочтемся».

Елена Ивановна:

– Он собрался на Украину. Но самолетом вывезти оттуда было тяжело, вывозили частями. И он мне: «Все, нас привезли. Наверно, мы завтра улетаем. А пока ждем своих ребят, которые еще не подъехали». Потом опять звонок. И так раз пять, что их готовы вывезти из Мали, но то борт не прилетел, то по каким-то еще причинам. На пятый раз он сказал: «Все мои ребята улетели, а я остался. Мне не хватило места. Я тут один». И его перебрасывали из Мали в Сирию. В Сирии подтянулись ребята из других отрядов, и вместе прилетели… А я всегда читала молитву, утром часа в четыре, в пять, когда солнце всходит, могла встать и выходила во двор. Так же вечером: «Господи, спаси и сохрани…Матушка, Пресвятая Богородица, не оставь моих внуков без отца…» Читаю, глядя на восток, своими словами… Вечером со внуками. Я им говорила: «Просите Господа нашего и Пресвятую Богородицу, чтобы сохранили нашего папу».

Андрей шел к очередной поставленной цели.

Мама:

– И вот он побыл в Молькино, мы там его проведали, и он уехал на Украину… Первый раз позвонил через два месяца. Первое он всегда говорил: «Мама, это я. У меня все хорошо». Он: «Как ты?» И я ему сказала, что у меня перелом, мы вернулись, детей надо в школу отправлять. У Юли маленький ребенок родился (другая семья). И я ему говорю: «Когда же ты в отпуск приедешь? Уже два года в отпуске не был». Он: «Работы много. Не могу». И буквально вечером он позвонил: «Мам, мне дали отпуск». Я приезжаю. И 31 августа он утром приехал и 1 сентября провожал Яшу в первый класс. Он приехал. Уставший, лицо измученное. Вот мы сели обедать втроем: он, я, Ваня. Яша был у другой бабушки. Он очень уставший. Потом привезли Яшу. Они сходили игрушек купили, потом опять попили чай. Он ушел с Яшей в комнату, и вдруг Яша приходит и говорит мне на ухо: «Тихо, тихо. Папа уснул. Представляешь, он же с войны вернулся». И мы в тишине сидели…

Берегли покой.

Андрей с сыном Ваней

Елена Ивановна:

– 21 сентября (2022 года) началась мобилизация. И он засобирался опять, хотя мог не ходить. Ему предложили сразу СОБР. Я ему: «Не ходи, Андрей, я еще не совсем здорова. Дети». Волнение меня охватило. Даже когда в Молькино мы были, я не волновалась. Я была уверена, что ничего с ним не случится. А в этот раз во мне паника началась: «Нет». Он мне сказал: «Мам, людей мобилизуют, которые в принципе ничего не умеют. А я с моим опытом что, буду сидеть?» Я: «Ну, иди в СОБР, тебя приглашают. Возвращайся». Он: «А что в СОБРе, тоже поеду в командировку на Украину. Что ты волнуешься». Потом он съездил в Москву к ребятам. Он мне не сказал зачем. Я потом как-то догадалась. На Украине он уже был командиром. С ребятами, с которыми он был в отряде в Африке, все они там собрались. И он: «Мам, ну там мои ребята. Не могу я тут сидеть. Вот контракт еще заключу и все». И он еще мне сказал, что на четыре месяца. И потом уже по телефону я узнала, что на шесть. То есть с 17 октября 2022 года по 17 апреля 2023 года.

Андрея не отпускали человеческие узы, связавшие его по рукам и ногам.

Мама:

– А 16 февраля 2023 года он погиб…

Помолчав, Елена Ивановна как бы оправдывалась:

– Я просила не раз не ехать, а он: «Ну мам, ребята там мои». Как бы: «Ну что я буду тут расслабляться. Я в хорошей физической форме». У них в «Вагнере» есть подразделения и отряды. Еще в Африке он был командиром подразделения, потом зам. командира отряда. Званий у них нет. Мальчишки: «Папа, а какое у тебя звание?» – «У нас нет званий. Есть подразделение – командир. И есть – отряд». И вот там пока зам. командира отряда. А потом пришел и сказал: «Все. Командир мой погиб, я уезжаю. Я не оставлю ребят. Я командир». Потом я узнаю, что он в Бахмуте. Начинается бахмутская мясорубка. Он звонил. Всегда начинал так: «Мам, у меня все хорошо. Не переживай. Я командир, я не бываю часто на штурме». Он штурмовик. Но всегда: «Как ты?», «Как дети?». Учеба как, они же на борьбу ходят? И всегда: «Мам, у меня все хорошо». Воевал. Его друг из Москвы рассказывал, что просил Андрея взять в отряд одного мальчика, Николая. Ему 21 год был. Он приезжал с ребятами на похороны Андрея, и я разговаривала с ним. Он говорил, что Андрей его берег. Он если и брал его на задачу, то несложную. И при обстреле его ранило, и он попадает в госпиталь. Если происходит ранение, контракт прерывается, и он не возвращается. Он уже был в Москве. А был еще один Николай, ему тоже 21 год. Того тоже Андрей берег не берег, там особо-то не убережешь. И когда Николай узнал, что Андрей погиб, он рвался на задание, и при выполнении одного задания ему оторвало конечности. Это второй Николай. И был у них «Калмык». «Калмык» нес Николая, а по ним стрелял вражеский пулемет. Ни одна пуля не попала! Хотя открытая местность была. Он нес через поле до места, где была медпомощь, восемьсот метров. И не задела пуля никого! Николай все кричал: «Брось меня! Я не жилец». И «Калмык» донес эти восемьсот метров. В госпитале ему оказали первую помощь, но когда дальше привезли в Белгород, он умер, этот Николай. Они даже на фотографиях у меня есть, когда Андрей ездил в Москву…

Елена Ивановна говорила. И ее нельзя было прервать ни как мать Андрея, ни как мать командира Николая, одного и другого.

– А как Андрей погиб? – спросил я.

– Он нас с Рождеством поздравил. 15 февраля Сретение. Детей поздравляем. А до этого за неделю уже нет звонков. Я волновалась. Слушала Пригожина, где он выложил фотографию. Это было связано с дефицитом боеприпасов. Как раз в этот момент ребята погибли. Там лежат 200‑е (погибшие). Среди них я узнала Андрея. Он лежал боком, в одежде. Там разные лежали.

Страшное фото.

Елена Ивановна:

– Я эту фотографию отправила сестре. И говорю: «Это Андрей». Как-то с краю и лицо боком. Она: «Нет, нет. Ты путаешь, не выдумывай». Это все до 15 февраля. 15 февраля мы поздравляем его, – она остановилась, потом: – А как мы держали связь? Он командир и километров за сорок, за пятьдесят уезжал на совещание. Каждую неделю. Или он, или зам. командира. Если он, то звонил. Если зам, то он наговаривал ему и как там появлялась связь, нам пересылал. Звонки обычно по понедельникам или во вторник утром. И ни от Андрея, ни от зама нет звонка, и тут еще фотография. И я места, конечно, себе не находила. 23 февраля мы поздравляем его, а ответа нет. Сестра моя все: «Не волнуйся, берут Бахмут. Он просто не может звонить»… А последнее, он нас поздравил с Рождеством, потом еще был звонок. И я разговариваю с ним, он: «Мам, у меня все хорошо». Я: «Очень уставший голос у тебя». Но и до этого: «Очень». Он: «Мы не спим сутками. Работы очень много. Вот сейчас мы просто поспали два часа и опять уходим на задание». А он взял здесь участок строить дом, и я начинаю говорить: может, это купить (материал) на дом? И он мне: «Мам, какой дом… Тут бы…» И все. И замолчал. Пауза. А я-то продолжаю что-то говорить. А он: «Ладно, все хорошо. Потом. Приеду и будем говорить о доме». И только потом я смекнула, он хотел сказать: «Тут бы выжить…» «Обстрелы были, головы не поднять», – мне потом сказал Николай, который остался жив… А самый последний звонок был радостный, очень радостный. Он: «Мам, мы Соледар взяли. Соледар наш. А я – Восточный Бахмут». Его задача была взять Восточный Бахмут. Он: «Мы взяли. Мы взяли Восточный Бахмут. Остается только зачистку сделать». Я еще спрашиваю: «А какие дома там?» Он: «Да разные, и частные, и многоэтажки».

– То есть он взял…

– Они одновременно взяли. Он брал Восточный Бахмут, и Соледар был взят. А бои-то шли в южном Бахмуте, в Северо-Западном – до мая…

Мама Андрея:

– Вот и звонки прекратились. И 23 февраля праздники. Я верю в то, что связь между матерью и сыном есть. Я не находила себе места два месяца. Были праздничные дни, мы же отдыхали до 26 февраля. 27-го только выходили на учебу, на работу. Ваня был со мною. Он: «Бабушка, что с тобой?» Я не понимала, что со мной, не могла делом каким-нибудь заняться. И 27 февраля я проводила Ваню в школу во вторую смену, и мне с «Вагнера» позвонили. Звонок. Я поняла сразу все… Звонок такой: «Елена Ивановна?» Я говорю: «Да». – «Это представитель “Вагнера”… Воронин Андрей Евгеньевич знаете, где последнее время находился?» – «Знаю». И сказал: «Из Ростова тело везут в Воронеж сегодня». Я отключилась.

Мы снова молчали.

Елена Ивановна потом:

– Я позвонила Юле и сказала: «Андрей погиб…» Как похороны. В военкомат поехали на следующий день. Мы приехали, они оказали нам помощь. Все было организовано: оркестр, салют… Курсанты сопровождали. Военком сказал: «“Вагнер”, не “Вагнер”, Минобороны – это наши русские ребята. Они погибают за Россию, и все, что в наших силах, мы окажем помощь». Спасибо им большое… Похоронили на Левобережном кладбище. Был СОБР, «СКИФ». СОБР не все, а «СКИФ» все пришли. Все, кто смог. Отпевали в храме на Левобережном кладбище…

Елена Ивановна:

– Я, Юля долгое время пытались узнать, как Андрей погиб. Ребята, когда из Москвы приехали (на прощание), они заходили в морг. Я не ходила. Вскрывали, перекладывали (тело). Был Дима (друг Андрея), он же военный. Он сразу сказал: «Ранения такие (ранения были в щеку, в сонную артерию и в сердце. Осколок так и остался в сердце), как будто он выскочил навстречу снарядам, этим осколкам, с распростертыми руками». Вот такие ранения.

«Может, выскочил дать команду бойцам в укрытие», – пронеслось у меня в голове.

Андрей Воронин

Елена Ивановна:

– Он сразу сказал, что именно в бою Андрей погибнуть не мог. В бою равных ему не было, что в Африке, что на Украине. Он, вращаясь на 360 градусов, стрелял из пулемета в цель. Он сразу сказал: «Судя по ранениям, это не в бою». Он же боец опытный, и Чечня была, и Африка. Два месяца до отпуска и четыре после на Украине. В бою он не мог получить такие ранения». И мы пытались, искали. Я по группам писала. Звонила по телефонам, которые давал Андрей. Женам ребят. Никто не мог ответить. И вот пока на сорок дней мы не помянули Андрея, мне снился один и тот же сон: что я иду по полю в Тишанке и стоят много-много военных ребят. Все они в форме, лиц не вижу, но знаю – Андрей среди них. Я ищу его и не нахожу. И как на сорок дней помянули, мне этот сон перестал сниться. И я уже потом: «Господи, ну хоть бы приснилось, как он погиб». Я уже хотела куда-то ехать, разыскивать, и совсем недавно Дима мне наговорил в Ватсапе. Отряд Андрея – 73 человека. Но это все новые ребята. Из тех ребят, с кем был в Африке, он опять был их командир, когда в октябре уехал, к Новому году он остался один. Их уже не было. Ну, мне он не говорил этого, а после Нового года, когда я узнала из Интернета, что Пригожин вербует заключенных, я у него спросила: «Андрей, а у тебя в отряде и заключенные есть?» Он: «Есть». – «А ты их как-то обучаешь?» Ну, вот как он мне ответил: «Они сами обучаются в бою. Времени нет их обучать. Кто не сумел научиться, тот погиб. Кто научился, тот вернулся с работы»…

Подготовку, конечно, все проходили. Видимо, Андрей имел в виду другое: что самый надежный учитель все-таки на передовой.

Елена Ивановна:

– Дима мне наговорил: 73 человека. И когда как раз взяли Соледар, – мне же Андрей в последнем звонке говорил, что взяли Восточный Бахмут, – одного парня 15 февраля вечером отправили в Соледар. Он уезжал. А 16 февраля утром они были в гаражах, на отдыхе: кто-то спал, кто-то ел. В этих гаражах отдыхали. И в этот момент начался обстрел. Ну, он мне коротко рассказал. И все 72 человека одновременно погибли. В том числе и Андрей…

Мне представлялось, как кругом загрохотало от взрывов, как Андрей выскочил к ребятам, давал команду: «В укрытие!», и тут рвануло перед ним, и он осколки поймал своим телом: в щеку, в сонную артерию, в сердце… Он собой и закрывал ребят… Своей грудью…

Елена Ивановна:

– Откуда это узнал Дима? Оказывается, боец, которого отправили в Соледар, оказался, как и Дима, из Саратовской области. Они не с одной деревни, а по соседству. И как-то, видимо, сарафанное радио, ребята ведь общаются, этот боец узнал про Диму, а Дима узнал про него. И они в Москве встретились. И он Диме рассказал. То есть из отряда Андрея он один остался жив, потому что его отправили в Соледар 15 февраля вечером, а 16 февраля 72 человека погибли…

Дорогой ценой освобождался Донбасс.

Елена Ивановна:

– Я, конечно, спрашивала, почему именно удар в эти гаражи? Предполагать можно разное…

– Видимо, наводка была…

– Да, Дима такую же версию выдвинул… Скорее всего…

Невольно напрашивался вопрос: где же этот подонок, который навел? Вместо открытой борьбы предпочел подлый способ.

Мы говорили.

Потом я спросил:

– Какие-то были награды у Андрея за Донбасс?

– Много… Ордена Мужества… От Луганской Народной Республики медаль «За отвагу»… От «Вагнера» Черный крест[18]… Шкатулка вагнеровца с наградами…

Мама прислала и фото с внуками на соревнованиях в честь их отца.

Мне хотелось узнать, что стоит за каждой медалью, за каждым орденом и вообще за каждым днем пребывания Андрея Евгеньевича Воронина в Африке, на Донбассе…

Но, видимо, это уже узнают мои молодые последователи-искатели и сыновья этого героического скифовца-собровца-вагнеровца…

21 января 2024 года

Сухие сообщения СМИ о том, что капитан Максим Кузьминов 9 августа 2023 года угнал вертолет на Украину, задели. Да, предатель. Да, наши спецслужбы прохлопали. Да, да… Хотя чего не бывает. На память пришел угон самолета МиГ-25П с Дальнего Востока в Японию летчиком Беленко[19]. Об этом случае я писал в книге «Герои Сирии. Символы российского мужества». Дело в том, что в полку Беленко служил отец Героя России Марата Ахметшина Радик Вагизович, который мне рассказывал об этой истории.

Но этот угон выходил за все рамки. Если Беленко угонял самолет один, никого за собой в могилу не тянул, то этот капитан увез с собой двух членов экипажа, прекрасно зная, что их ждет, и тем самым обрек их на верную смерть.

Тела обоих вернули, и теперь они преданы земле.

25 сентября 2023 года на сайте «Комсомольской правды» появилась статья:

«“Искрился добротой и улыбкой”: в Барнауле пройдут похороны бортинженера вертолета».

В летной школе Барнаула рассказали о погибшем бортинженере Никите Кирьянове[20]:

«26 сентября в Барнауле состоится прощание с бортинженером Никитой Кирьяновым, который погиб из-за предательства сослуживца. Вместе с ним на борту оказались двое военных, которые ничего не знали о предательских планах главного пилота. Одним из них был бортинженер Никита Кирьянов из Барнаула, который впоследствии погиб».

Прощание с капитаном Турсуновым

6 октября 2023 года в Интернете в статье «“Бился за свой экипаж”: в Екатеринбурге простились с лётчиком-штурманом, погибшим при угоне вертолёта Ми-8» сообщали[21]:

«В Екатеринбурге родные и сослуживцы простились с 35‑летним штурманом Хушбахтом Турсуновым, погибшим из-за предательства лётчика Максима Кузьминова. Турсунов, как и другой погибший – бортовой техник, не знал о планах Кузьминова угнать вертолёт Ми-8. Когда машина приземлилась на территории Украины, штурман и техник не захотели сдаваться в плен ВСУ и были убиты. Как выяснил RT, Хушбахт Турсунов отказался от таджикского гражданства, чтобы служить в армии РФ, а с Кузьминовым летал уже не один год».

Решил посмотреть на этого горе-героя Кузьминова. В Интернете нашел видеоконференцию капитана Кузьминова. За столом вместе с украинскими военными сидел холеный, похожий на тюленя верзила с маленькими глазками и двойным подбородком и, что-то говоря об испытываемом им волнении, рассуждал о том, как он, пилот вертолета, с пяти лет хотел летать, внук заслуженного летчика, погибшего в 2013 году, как 24 февраля 2022 года у него полились слезы…

Отчего?

Оттого, что убивали людей в Донецке?

Жаль, он ответить мне на этот вопрос не мог.

Кузьминов:

– Был страх…

Отчего?

Оттого, что нужно выполнять воинский долг?

Кузьминов:

– Зачем любимой Родине такая война? Сходил в храм, поставил свечки…

А то, что восемь лет убивают людей на Донбассе?

Свечки в память об убиенных не хотел поставить?

Кузьминов:

– С одним желанием, чтобы все это скорее закончилось…

Но это желает каждый россиянин: чтобы скорее.

А как, если убийцы не перестают методично убивать?

Говорит, что ему было «интересно» понять, что послужило причиной спецоперации. Но тут любой мало-мальски следящий за событиями в мире, даже ребенок, понимал, что надо защищать людей.

Кузьминов:

– Я понял, что это зло…

Кузьминов на конференции

А с 2014 года по настоящее время бесконечные обстрелы, уничтожение людей в Новороссии – это не зло?

Кузьминов:

– И какая бы война ни была необходимая, нужная, это всегда преступление. Этому нет никаких оправданий.

Странно, а на кого ты учился в военном училище?

На кисейную барышню?

А если воевать с насильником?

И почему не задал этот вопрос сидящим рядом убийцам людей в Донецке, в Луганске: «Это не преступление? Этому есть оправдание?»

Кузьминов отвечал, облизывал языком сальные губки.

Рассказывал, что у него две квартиры, неплохая зарплата, почти пенсия, его многое удерживало в России, но он пожертвовал этим ради того, чтобы не участвовать в СВО.

Но теперь хочет служить в украинской армии и, значит, летать на фронте, воевать.

Вот как с этим: воевать не воевать?

Рассказал, как связался с украинской разведкой, как создал с ними секретный чат, как полгода они строили маршруты, думали, как лучше совершить угон, как безопаснее.

Но промолчал, за какую мзду продался, о чем потом сообщил глава разведки.

Поражало, как спокойно рассказывал об угоне:

– 9-го числа (августа) состоялся перелет. Была официальная заявка на вылет у меня. То есть я не просто угнал вертолет, я официально его перегнал с точки А в точку Б. Уже заранее был согласован маршрут, место посадки.

Странно, а неужели наша контрразведка ничего не знала?

Кузьминов:

– В 16:30 я выполнил взлет, взлет был с аэродрома Курск в Харьковскую область, примерно в двадцати километрах от границы. В районе населенного пункта Щебекино я летел на предельно малой высоте 5—10 метров в режиме радиомолчания.

Летел. А два других члена экипажа не следили за полетом?

Кузьминов:

– Далее при пересечении границы по мне начали вести огонь. Кто его вел, точно сказать не могу, но предполагаю, что российская сторона.

А члены экипажа не реагировали?

Кузьминов:

– И я был ранен в ногу со стрелкового оружия. Далее, я отлетел, совершил посадку в указанном месте.

А члены экипажа?

Взгляд у Кузьминова бегал из стороны в сторону.

– После выполнения посадки со мной было два члена экипажа, оружия у нас не было, летчики у нас летают без оружия. Никто мне не мог оказать никакого сопротивления ввиду того, что у штурмана нет навыков пилотирования вертолетом. Я ребят успокаивал, что все хорошо, здесь живут хорошие люди. Все будет замечательно. Но они начали как бы бояться, начали немножко агрессивно себя вести…

Сомнительно. «Немножко агрессивно» требовало расшифровки.

Кузьминов:

– И получается, выбежали из вертолета в сторону границы…

Вот!

Выбежали.

И куда?

В сторону границы.

Кузьминов:

– Дальнейшая судьба мне неизвестна, но, как следует из СМИ, возможно, что их ликвидировали, – произнес спокойно, на его лице не дрогнул ни один мускул, тем более не появилось ни одной слезинки, а разве что он сжал свои губки.

Вот и вся суть этого «капитана»: главное – я, а на остальных начхать!

О будущем?

Кузьминов:

– Хочу связать свою жизнь с авиацией, – говорил и поглядывал на соседа в форме украинского военного. – Поступило предложение остаться здесь. Это я рассмотрю обязательно. Возможно, что отвечу положительно, – сказал, вздохнул – Ну будем дальше смотреть.

А получится ли? – хотелось спросить.

Кузьминов:

– Со слезами на глазах выполнял задания на территории Украины. Но у меня только переброска войск и грузов…

Слезы-то вряд ли видели, иначе бы не сел за штурвал.

Кузьминов:

– Решение (о побеге) в декабре 2022 года… Оттуда и начался отсчет…

Даже журналисты сидели с недоуменными, задумчивыми лицами и с неприятием смотрели на Кузьминова.

Видимо, преследовали мысли: ты предал одних, и нужен ли ты такой здесь… И, может, кто-то и еще спрашивал: зачем ребят-то ради себя в могилу утащил…

Показали видео штурма вертолета: окружили автоматчики, которое не согласовывалось со словами Кузьминова: «И получается, выбежали из вертолета в сторону границы…»

Здесь бежать было бессмысленно.

Интервью пусть и вызывало восхищение операцией спецслужб Украины, но его захлестывало отвращение к предателю. Он продался за 30 сребреников, а новых хозяев мог продать и за один.

В Интернете[22]:

«Глава ГУР Минобороны Украины Кирилл Буданов заявлял, что угон вертолета был украинской спецоперацией “Синица”. Кузьминову пообещали за передачу техники $500 тыс. Кирьянов и Турсунов не знали о планах напарника, отказались сдаваться после приземления, оказали сопротивление и были убиты».

Вот почему ему надо было перелететь на вертолете.

А без вертолета он им был не нужен…

Стало понятным другое: украинская разведка переплюнула наши спецслужбы, что должно послужить сигналом и уроком нашим контрразведчикам.

Где они, современные смершевцы, которые переигрывали немцев в Великую Отечественную войну.

В Интернете на сайте[23] увидел заметку: «Вдова погибшего барнаульского бортмеханика рассказала о последних днях его жизни»:

«Супруга барнаульского бортмеханика Никиты Кирьянова, погибшего в августе этого года при угоне вертолета Ми-8 на Украину, рассказала, что всего за четыре дня до гибели он отдыхал с членами экипажа, и все было хорошо… Кирьянов поделился с женой видео совместного с товарищами отдыха, на котором он вместе с Максимом Кузьминовым и штурманом Хушбахтом Турсуновым вместе веселятся на природе. Никто из членов экипажа тогда даже не подозревал о намерениях Кузьминова.

Старший лейтенант Кирьянов

“Кузьминов, как я понимаю, психологически проработал ребят, если можно так сказать. Тот же штурман Хушбахт обнимал этого командира, говорил, что он мужик, и так далее. Максим просто втерся к ним в доверие. Вот они отдыхают, а через четыре дня он везет их на смерть”, – сказала супруга Никиты Кирьянова Наталия.

Во время последнего телефонного разговора с женой Кирьянов говорил, что экипаж готовится к полету на территории России. Тогда Кузьминов направил самолет в сторону Украины. Остальные члены экипажа не знали о его плане и отказались сдаваться.

О пропаже вертолета, со слов супруги погибшего, ей никто не сказал. Девушка заподозрила неладное после того, как не смогла дозвониться до мужа. Тогда сослуживцы парня заверили, что все в порядке, а через некоторое время знакомые поделились слухами о пропаже вертолета.

Пока велись поиски, жена Кирьянова связалась с супругой Хушбахта Фарзоной.

Показывать тела убитых членов экипажа женщинам не стали из-за сильных повреждений. Опознавать мужа вдове пришлось по родинкам и шрамам».

Ответ напрашивался сам собой.

Штурман и бортмеханик боролись.

Стоило мне закрыть глаза, и в них возникали картины: как вальяжный капитан «веселится» с однополчанами, клянется в вечной дружбе, как они втроем прошли в вертолет, как вертолет взлетел, как штурман и бортмеханик пошутили: чего низко летишь? Чего в режиме радиомолчания? Они не предполагали, какой зловещий план выполняет их командир.

Или что-то не так…

Как Кузьминов повернул к границе и до того, как их обстреляли, считали это продолжением шуток.

Или тут тоже не то…

Обстреляли ли?

А может, ранили в борьбе с ним…

Хотя Кузьминов и говорил, что их не вооружали, что сомнительно: военные на боевом задании – и без оружия.

Как над Украиной до штурмана и бортмеханика стало доходить. Тем более в вертолете летел более опытный, чем командир, штурман. Но они не могли и поверить в самое худшее.

Здесь что-то тоже не то: еще, когда снизился, перешел в режим радиомолчания, все должно было проясниться.

Заверения Кузьминова, что «все хорошо, здесь живут хорошие люди. Все будет замечательно», вряд ли могли возыметь силу.

Чувствовалась какая-то недоговоренность.

Понимая, что их просто везут в полон к врагу, они вряд ли стали «как бы бояться, начали немножко агрессивно себя вести».

Чувствовалась какая-то натяжка. Видимо, возникла борьба, а какая, можно было только предполагать.

Давило на мозги: хотя как бороться, когда случись что с пилотом, вертолет упадет.

И возникало: может, они в конце концов договорились? Кузьминов остается на Украине, а они уходят. Они же не знали, что их поджидают, а Кузьминов вряд ли об этом им говорил.

Но по тому, как если бы они побежали в сторону границы, их решение становилось очевидным.

А по тому, сколько телесных повреждений на них оказалось, следовало: они не сдавались.

Может, даже у поджидавших их вэсэушников не хватило сил, чтобы их задержать: приходилось стрелять в безоружных летчиков.

А если Кузьминов говорит правду насчет того, что не видел их ликвидации, это говорит о том, что дались укропам наши ребята нелегко.

И тут только можно отдаться воображению…

Как те бились…

Или повезло, убегали, но ранило одного, и второй бросить его не мог и тащил на себе и не до-та-щил…

Так ли это происходило?

Или все произошло еще в полете…

Кузьминова не затронули мысли о штурмане и бортмеханике, об их женах, их родителях, сыне штурмана. Он ведь обо всем с вэсэушниками договорился заранее. Видимо, и о ликвидации. И только ждал момента. И какие у этого недочеловека могут быть крокодильи слезы.

Возможно и другое, о чем умолчали угонщик и украинские спецы: Кузьминов оказался в вертолете с оружием, и те пулевые ранения на телах однополчан – следы его выстрелов.

Тогда непонятно, почему телесные на их телах.

Еще многое непонятно.

25 сентября 2023 года «Комсомолка» писала[24]:

«Искрился добротой и улыбкой»: в Барнауле пройдут похороны бортинженера вертолета. В летной школе Барнаула рассказали о погибшем бортинженере Никите Кирьянове:

“…Сегодня в Алтайской школе-интернате с первоначальной летной подготовкой имени Героя Советского Союза Павлюкова стоит портрет Никиты, рядом лампадка и цветы.

– Никита поступил к нам в 2011 году, когда был конкурс три человека на место, – рассказывает Юлия Белова, завуч летной школы. – Он хорошо учился и был очень целеустремленным. Его классным руководителем была Елена Житнева, мастер спорта международного класса по прыжкам с парашютом. Этого парнишку и она, и все мы помним жизнерадостным, веселым. Он искрился добротой и улыбкой всегда, у него было великолепное чувство юмора”.

По словам завуча, в характеристике, которую дают Никите друзья, первым делом звучит: “надежный товарищ”.

– Наши ребята воспитаны на большой любви к Родине, они готовы жизни за нее отдать, и, к сожалению, за эти полтора года несколько наших ребят погибло, – говорит Юлия Алексеевна, срываясь на плач…

Не сдерживает слез в эти дни и директор школы Сергей Акопян. Говорит, что ком в горле такой – ничего не может уже говорить…»

26 сентября 2023 года СМИ сообщили[25]: «В Барнауле состоялась церемония прощания с бортовым механиком Никитой Кирьяновым… Ему присвоен орден Мужества посмертно. Проститься с героем пришли сослуживцы, родные и учителя Кирьянова.

Мечтал о небе.

Как выяснил RT, будущий военнослужащий рано определился с призванием: уже в подростковые годы он мечтал о небе и хотел летать, поэтому в старших классах поступил в Алтайскую школу-интернат с первоначальной лётной подготовкой. Его бывшие учителя вспоминают, что Кирьянов хорошо ладил с одноклассниками, был целеустремлённым учеником.

“Спокойный, весёлый, очень ответственный, – рассказала RT бывшая классная руководительница Кирьянова. – В коллективе он был на хорошем счету, его любили одноклассники, потому что он был улыбчивым и дружелюбным парнем”.

Учитель физики Татьяна Алексеевна, которая пришла попрощаться со своим учеником, добавила, что Никита был очень порядочным и честным человеком: “Очень переживал за своих друзей, за свой четвёртый взвод. Я бы сказала, что это была совесть взвода”.

После окончания школы в 2013 году Никита пытался поступить в Сызранское высшее военное авиационное училище лётчиков, но не прошёл медкомиссию из-за небольших проблем со зрением. Тогда Кирьянов поступил в Военно-воздушную академию им. Жуковского и Гагарина в Воронеже.

Товарищи по академии вспоминают, что он был жизнерадостным и всегда помогал друзьям.

“Я понимаю, что это общие слова, но он действительно был очень отзывчивым. Никита был у нас сержантом, командиром отделения, к нему всегда можно было обратиться за помощью. Например, если надо в увольнение уйти по личным причинам, он всегда как-то старался помочь в этом вопросе”, – с улыбкой вспоминает его однокурсник.

Во время учёбы в академии Никита влюбился в девушку из Воронежа и добился её, хотя родные сначала были против отношений молодых людей, говорят друзья Кирьянова: “Он очень долго её добивался. Родственники девушки запрещали с ним общаться. Они тайком виделись, он ради неё бегал в самоволку – такая история любви. В 2016‑м они поженились, свадьба весёлая была”.

Добился Кирьянов и того, чтобы служить в составе лётного экипажа и летать. После выпуска из академии подкорректировал зрение, прошёл врачебно-лётную комиссию и стал бортовым техником.

С будущим предателем Кузьминовым Никита Кирьянов летал всего несколько раз: он служил в составе другого штатного экипажа, но его временно прикомандировали к экипажу Ми-8, который выполнял задачи по транспортировке грузов.

“Сейчас трудно говорить, было ли у них (членов экипажа. – RT) личное оружие при себе во время того перелёта [когда Кузьминов угнал вертолёт]. Может быть, Кузьминов сказал оружие с собой не брать: он же командир, за свой экипаж несёт ответственность, и последнее слово за ним”, – рассказал RT близкий друг и сослуживец Кирьянова.

По его словам, ещё 1 августа он созванивался с Никитой по видеосвязи, и тот был, как всегда, в хорошем настроении.

“Даже если у него были проблемы какие-то, он всё равно о них говорил с улыбкой. У меня перед глазами тот Никита, с которым мы разговаривали, – до сих пор не могу поверить, что его больше нет”, – добавил друг погибшего.

Вместе с Кирьяновым погиб 35‑летний лётчик-штурман уроженец Таджикистана Хушбахт Турсунов.

Тела погибших передали в Россию в результате обмена с украинской стороной.

Отец Никиты Кирьянова ездил в Ростовскую область из Барнаула, чтобы опознать сына. Сослуживцы лётчика теперь поддерживают его семью – родителей и жену.

“Он очень хороший был человек, принципиальный. Всегда честно поступал, даже если это было против его личной выгоды. И его сослуживцы – целая эскадрилья – сразу оказали помощь семье, как только узнали, что с ним случилось”, – сказал боевой товарищ Кирьянова.

Уголовное дело по факту угона вертолёта Ми-8 сейчас расследует ФСБ. Военные следователи усмотрели в действиях лётчика-предателя признаки преступления, предусмотренного ст. 275 УК РФ (“Государственная измена”). Об этом RT ранее сообщили в Главном военном следственном управлении СКР».

И теперь напрашивались обстоятельства побега Кузьминова.

Когда он вышел на связь с разведкой Украины, ему четко дали понять: им голодранец-летчик не нужен.

Спросили, какая плата им будет за такой жест «вежливости».

Тот, видимо, удивился, а ему сказали: «Вертолет с собой можешь пригнать?»

Они поторговались и сошлись на 500 тысячах долларов.

Кузьминов согласился угнать Ми-8, а те – заплатить ему 500 тысяч долларов (эквивалентно 50 миллионам рублей).

Кузьминов понимал, что придется тащить на Украину однополчан (ведь один он вертолет не угонит!), что равносильно их гибели.

Приложил все усилия, чтобы скрыть свои намерения от членов экипажа, за четыре дня до побега устроив «отдых» на природе с клятвами в верности друг другу.

В Интернете прочитал: средняя стоимость вертолета Ми-8 – 250 миллионов рублей. А экспортный вариант – 15 миллионов долларов. Это где-то 1 миллиард 500 миллионов рублей.

Получается, и тут украинцы надули капитана Кузьминова…

Он с 50 миллионами продешевил.

Обули капитана хохлы.

Хотя неизвестно, отдадут ли они угонщику хотя бы и 1 тысячу долларов из 500 обещанных.

А теперь о штурмане капитане Турсунове.

В Интернете[26]:

«…На прощание пришли также около двадцати гражданских, в том числе вдова Турсунова Фарзона и его маленький сын, родственники и сослуживцы.

“Мы потеряли настоящего боевого офицера, товарища, близкого для нас всех человека огромной внутренней силы, отваги и мужества, погибшего на благо России. Низкий поклон”, – зачитали на церемонии обращение депутата Законодательного собрания Свердловской области Тараса Исакова.

Капитан Турсунов

Муфтий прочитал молитву над гробом…

Указом президента России Владимира Путина погибшему штурману был присвоен орден Мужества посмертно. Награду во время церемонии держал его восьмилетний сын».

6 октября прочитал в Интернете[27]:

«… “Мой муж был добрым, отзывчивым и простым человеком. Никогда не хвастался, делал своё дело и любил свою семью, своего сына. Пусть он упокоится с миром”, – сказала супруга погибшего.

В беседе с RT она отметила, что лично не была знакома с предателем Кузьминовым.

“Если Максим действительно так поступил, то, надеюсь, его найдут и убьют. Пусть он помучается в своей жизни, как мы мучаемся из-за него. Это всё, что я могу сказать на его счёт”, – добавила собеседница.

Хушбахт Турсунов вырос в Таджикистане, учился в лицее в городе Канибадам. Его родители много лет трудились дворниками в Санкт-Петербурге. После школы Хушбахт приехал в Россию и поступил в Высшее военное авиационное училище лётчиков в Сызрани как иностранный курсант.

Его бывшие однокурсники вспоминают, что тот был спокойным, выдержанным мужчиной, который никогда первым не лез в драку, но и “заднюю никогда не давал, если уж до драки доходило”.

После выпуска из училища Турсунов уехал в Таджикистан и служил там по контракту. В 2015 году он приехал в Россию и стал устраивать свою жизнь на гражданке, работая охранником, но быстро понял, что не может без авиации. Хушбахт отказался от таджикского гражданства и стал российским военнослужащим.

Несколько лет подряд он летал в одном экипаже с Максимом Кузьминовым, которого считал своим другом и боевым товарищем. При этом один из однокурсников Хушбахта рассказал RT, что тот подмечал слабый характер Кузьминова.

“Он с Максом летал постоянно и как-то так говорил, что тот побаивается в полётах, что есть у него такая слабость. То есть, грубо говоря, Макс трусил. Но Хушбахт так прямо не говорил, смягчал формулировку”, – вспоминал собеседник.

Сослуживец и родственник Турсунова добавил, что его как опытного лётчика специально поставили в один экипаж с Кузьминовым, который был начинающим командиром.

“Хушбахт на тот момент был уже опытным лётчиком-штурманом, а Кузьминов для командира экипажа был очень молодой, он ведь только в 2018 году выпустился из (авиационного. – RT) училища, – рассказал сослуживец Турсунова, тоже лётчик вертолёта в ВС РФ. – Я знаю, что Хушбахт всегда бился за свой экипаж: пробивал всю помощь, которая нужна была. Для своего командира – для этого Кузьминова – всё, что нужно было, доставал”.

По информации RT, Турсунов отслужил в российской армии больше пяти лет и подумывал о том, чтобы уйти в отставку, но отложил свои планы после начала спецоперации.

“Хушбахт приехал из другого государства, чтобы служить и защищать Россию: сколько ни просили родные не уходить на спецоперацию, он всё равно продолжил служить. Он патриот России. Он и меня выдернул на спецоперацию. (Когда началась СВО. – RT), я служил в МЧС, а Хушбахт мне сказал: “У тебя такой большой опыт полётов на боевом вертолёте, почему ты тут сидишь? Я воюю, и ты должен идти со мной и бок о бок выполнять все боевые задачи”. Так и произошло”, – рассказал родственник погибшего.

Он не сомневается, что после угона Кузьминовым вертолёта Хушбахт сопротивлялся врагу до конца.

…Семья лётчика не сразу узнала о его гибели: сначала им сообщили, что военнослужащий пропал. Только через несколько недель, когда информация об угоне подтвердилась, жене сообщили, что Хушбахт погиб.

“Знала его как мужественного человека, хорошего парня. Когда он приезжал в редкие дни в отпуск, он почти всё время проводил с сыном, старался воспитать его честным, справедливым мальчиком, чтобы тот всегда отстаивал правду”, – рассказала его тётя…»[28]

Читаем[29]: «Брат погибшего 35‑летнего штурмана Хушбахта Турсунова знал всех членов экипажа угнанного Ми-8 – он тоже служит в ВС РФ. На условиях анонимности он рассказал, как случилось, что штурман и борттехник не смогли помешать лётчику-предателю Кузьминову и почему версия об угоне вертолёта первоначально не рассматривалась.

– Если экипаж вертолёта совершает вылет за “ленточку”, то есть на территорию проведения СВО, то все члены экипажа, конечно, имеют при себе личное оружие. Как только вы пересекли “ленточку”, например вылетели дальше Таганрога, вы находитесь в зоне спецоперации. А если полёт выполняется по тылу России и вертолёт не залетает на территорию ДНР, ЛНР и других новых регионов, то личное оружие экипажу не нужно, оно им не выдаётся перед вылетом. Экипаж Кузьминова выполнял транспортно-десантные задачи, они как раз должны были совершить полёт по России. Конечной точкой у них был аэродром в Курске.

– Как заявила украинская сторона, Кузьминов связался с ВСУ задолго до побега и тщательно планировал угон вертолёта. Как получилось, что вертолёт смог незаметно пересечь российскую границу? И почему предположение о побеге появилось не сразу?

– По последним данным, вертолёт взлетел с курского аэродрома и появился на радарах уже около Шебекино – в приграничной зоне. Было видно, что он крутится в одном районе, а потом перелетает в сторону Харьковской области. И долгое время считали, что машина потеряла ориентировку. Дело в том, что на этой территории действует запрет связи. Там не работают никакие навигаторы, в том числе бортовые штатные навигационные установки вертолёта. В таких условиях экипаж ведёт машину не по приборам, а визуально – по ориентирам на местности, сверяясь с картой. Если экипаж теряет ориентировку, то он останавливает движение вперёд, занимает безопасную высоту и начинает крутить вертолёт примерно на одном месте, чтобы восстановить ориентировку, – таковы инструкции. Вот поэтому сначала и думали, что экипаж Кузьминова просто потерялся, пока сам предатель не выступил из Киева.

– Зная характер вашего брата, как вы считаете, что могло произойти на борту, когда Хушбахт и бортовой механик поняли, что Кузьминов намеренно сел в Харьковской области, чтобы сдаться ВСУ?

(Вопрос задавался исходя из версии, изложенной украинской стороной. – Примеч. авт.)

– Я точно знаю, что лётчик-штурман и бортовой механик всеми силами пытались не допустить того, чтобы вертолёт перешёл на другую сторону. Их обоих ликвидировали. И для меня как для военного человека сразу становится понятно, что пацаны бились до последнего, чтобы не сдаться врагу. Если бы они просто подняли руки и сказали, что сдаются, вэсэушники их не убили бы. Они могли получить информацию не от одного лётчика, а сразу от трёх военнослужащих – это уже хороший комплект информации. Поэтому убивать их было невыгодно для ВСУ. Но очевидно, что парни пошли до конца, сопротивлялись…»

Теперь немного о предателе Кузьминове.

Отец о Максиме Кузьминове[30].

В том, что случилось с сыном, он винит его мать:

«Она принимала такое участие в его воспитании, что финансы – это самое главное… Деньги, деньги и ещё раз деньги».

Отец лётчика-предателя Максима Кузьминова рассказал всю правду о сыне[31].

Предатель Кузьминов

Сам отец Кузьминова рассказал, что рос сиротой, воспитывался в детдоме. Потом вёл «аморальный образ жизни», в итоге в 1990‑х, незадолго до рождения сына, попал в тюрьму (за что конкретно, говорить не стал). После выхода на свободу с матерью Кузьминова расстался, с сыном виделся редко:

«Когда он уже был совершеннолетний, мы с ним встретились. Совершеннолетний уже такой, в годах! Уже учился там (в Сызранском авиационном училище). В 2014 году я видел его в последний раз и последний раз с ним разговаривал. После этого я его не слышал и не видел».

Отец также сообщил, что сразу после исчезновения вертолёта его опрашивали следователи.

Он считает, что его сын со своей матерью должны в первую очередь покаяться перед Богом «за все свои грехи».

3 октября «Россия-1» в «Вестях недели» сообщила, что тела погибших штурмана и бортмеханика переданы России спустя три недели, что назначено много экспертиз, но уже по первой становится ясно, что Кузьминов их застрелил.

О дистанции, с которой стреляли в наших летчиков, нельзя судить, так как в местах огнестрельных ран нет одежды, ее вырезали (скрывали следы!), о характере ранения – у каждого погибшего одно пулевое (то есть стреляли прицельно и один раз), стрелявший находился с левой стороны по отношению к потерпевшим (а Кузьминов так и сидел в кабине вертолета – справа от него бортинженер и штурман).

Взлетали…

Через несколько минут снизился и перевел рацию в режим радиомолчания…

Этого не заметить штурман и бортинженер не могли…

Журналист: вывод напрашивается сам собой: к этому моменту штурман и бортинженер были мертвы…

И все эти объяснения Кузьминова: «оружия у нас не было»… «никто мне не мог оказать никакого сопротивления ввиду того, что у штурмана нет навыков пилотирования вертолетом»… «Я ребят успокаивал, что все хорошо, здесь живут хорошие люди. Все будет замечательно. Но они начали, как бы бояться, начали немножко агрессивно себя вести…», «И получается, выбежали из вертолета в сторону границы…», «Дальнейшая судьба мне неизвестна, но, как следует из СМИ, возможно, что их ликвидировали», есть откровенное вранье…

Видимо, и ранение Кузьминов получил в процессе борьбы… Когда опешившие от подлости своего сослуживцы, может, до конца еще и не верившие в нее, пытались сопротивляться…

Меня там не было.

Что именно происходило в вертолете, не знаю.

Но картины борьбы в вертолете то и дело приходят мне и не дают покоя…

Почему?

Как и многие летчики, я жду возмездия…

Жду…

7 ноября 2023 года

P.S. 20 февраля 2024 года посыпались сообщения, что Кузьминов убит[32]:

«Перебежчик Максим Кузьминов, в августе прошлого года угнавший вертолет Ми-8 на территорию Украины, жил в испанском муниципалитете Вильяхойос всего несколько дней, сообщила в среду, 21 февраля, газета El Mundo, пообщавшаяся с соседями убитого» (РЕН ТВ).

«Соседи предполагают, что российский дезертир пробыл в этом районе всего несколько дней» (РИА «Новости»).

В Главном управлении разведки Минобороны Украины подтвердили факт смерти Максима Кузьминова (Smotrim.ru).

Однако командование гражданской гвардии в испанском Аликанте не подтвердило смерть бывшего российского пилота (Lenta.ru).

А вот на самом деле его не стало, или это привычная со стороны украинских спецслужб игра, оставалось вопросом. Но понятно было то, что жизнь предателя превратилась для него в пытку.

Когда 30 января 2024 года я разговаривал с мамой героини моей книги «Герои СВО. Воронежцы» Валентины Галатовой Ириной Александровной Дымель, она мне сказала:

– У нас тяжелое событие… Погиб наш сосед капитан Максим Евгеньевич Андреев… Мы с ними жили одной семьей…

Я вспомнил, как мама рассказывала о нем, участнике Специальной военной операции.

И добавила:

– Занимаемся прощанием… Завтра состоится отпевание и похороним на кладбище в Дмитриевке…

Я понял: где лежит и Валя.

– Погиб 24 января… Был обстрел полигона в Иловайске…

И попросил передать поклон этому бойцу и от меня.

Теперь мною владело желание разузнать побольше об Андрееве и тоже написать о нем.

Долго откладывался наш разговор с мамой Вали, но через месяц с небольшим 31 марта он состоялся.

– Ирина Александровна, не рано позвонил?

– Нет-нет, мы уже даже позавтракали.

Понял: с внуком Даней, сыном Вали Галатовой.

– Я по поводу капитана Андреева… Когда вас свела судьба с ним…

Ирина Александровна:

– С Максимом Евгеньевичем Андреевым мы познакомились, когда в 2015 году приехали покупать участок здесь в Дмитриевке (село Хохольского района Воронежской области). И он с его женой Ниной оказались нашими соседями. У них здесь как дача, а сами живут в Воронеже. Оказалось, мы близки по возрасту, и сложились отношения. Ребятишки у нас как двоюродные брат и сестра. Тоже близки по возрасту. У него дочка на два с половиной года старше нашего Даньки. Они постоянно вместе… Сам Максим Андреев на тот момент руководил бригадой электриков, они занимались электрификацией домов. Знаю, что одно время работал в администрации города, был главой поселка Тенистый. А еще раньше: после школы поступил в Оренбургское военное училище, окончил его и служил на Дальнем Востоке. В звании капитана уволился в запас. Уволился, потому что армия разваливалась.

Было время, когда к армии относились спустя рукава.

Ирина:

– То ее состояние его не устраивало. Всегда добивался порядка, справедливости. В деревне был заводилой. Когда приехали, на улице многие оказались родственниками между собой во втором, в третьем поколении. Двоюродные, троюродные братья. Сестры. Устраивали совместные праздники, посиделки. Когда Макс с Ниной сюда приехали, они стали заводилами. А мы с Ниной позже для ребятишек стали устраивать тематические, развивающие праздники. У Макса с Ниной двери всегда были открыты для всех, для соседей. Для друзей.

Когда мы только переехали в деревню, у нас дом еще был не достроен и газ не был проведен. Затянули с проведением газа. Мы-то думали: проведут, и переехали. Данька уже в школу пошел. То есть нам даже уехать нельзя. И вот начались холода, а ребенок в школу ходит. Так вот Максим с Ниной дали нам ключ от своего дома и говорят: «Переезжайте, живите у нас пока». Он через дом от нас. И мы жили как одной семьей. Они приезжали на выходные, а мы в нем жили неделю. Холодильник общий, готовили на всю семью. И потом постоянно к ним приходили. Кашу сварить, шашлыки сделать. Максим дома делал очень много. Гордился тем, что сделал: приводил в порядок участок. Для ребятишек костры устраивал с жаркой сосисок. Но это и у нас делал. И у них собирались все время. Очень активный, открытый и волевой. Если он сказал, спорить с ним было очень сложно. Практически невозможно, такой командир.

Когда стал вопрос, что здесь нужно улучшить дорогу, свет менять, проводить, долго все отнекивались, кто будет этим заниматься, Макс взвалил это на свои плечи, ездил, добивался. Правда, дорогу нам плохо сделали, тут у нас претензии к главе Гремяченского поселения (куда входит с. Дмитриевка), а вот электрику хорошо. Он добился.

– Вашу дочь Валю знал?

– Конечно. У нас отношения близкие. Он очень переживал и ругался из-за того, что она лезет «туда» (на Донбасс. – Примеч. авт.). Возмущался: «За чем она туда лезет? Ей ребенка нужно растить». Ругался сильно. «Она ведь не училась на военного». И когда началось (Специальная военная операция) и узнал, что Валя там, он не находил себе места, на кого она ребенка оставляет… Но когда с Валей произошло (погибла. – Примеч. авт.), они с Ниной были рядом. Макс прибежал и еще один наш сосед. Первыми прибежали, как только узнали. Буквально при них мне сообщали…

И еще в марте 22 года начал ходить в военкомат и добивался, чтобы его туда отправили. У него возраст, да и телосложение крупное, вес большой, и ему говорили: «Ну куда тебя? Молодых сейчас набирают. Куда ты лезешь?» Отказывали ему. Он полгода добивался, чтобы его туда отправили. Он ходил: «Я знаю, как воевать! Я этому учился». Но добился. Пошел добровольцем. Попало все на период мобилизации. Он уходил в октябре 22 года, мы его провожали. Признавался, что на самом деле техника ушла сильно вперед. Сейчас все по-новому. И согласился на более низшую должность, чем занимал в армии. «Потому что, – говорил, – я не потяну сейчас. Мне это надо осваивать». Когда уходил, прощались, провожали его всей деревней. Очень надеялись, что вернется. Все ему желали вернуться с победой. Он мне сказал: «Я за Валюшку отомщу». Я тогда подумала, – Ирина Александровна заплакала: «Не надо ничего мстить, лучше живым вернись». Сказала ему, конечно… Но там он занялся немножко другим. Он стал заниматься квадрокоптерами. Ну, беспилотниками. И как говорил его сослуживец, он много внес в грамотную организацию этой работы и создал в их части обучение по работе с квадрокоптерами. Очень большое дело сделал.

Он созванивался с родными. В прошлом 2023 году приезжал на день рождения дочери. У нее 27 января день рождения. Добился, чтобы ему дали отпуск. Там хоть и обещали, что раз в полгода будут отпускать в отпуск, но не отпускали. Никому еще не давали, но ему дали, чтобы на день рождения дочки приехать, потому что позже очень нужен будет. Мы все его встречали.

«Всей деревней провожали, всей деревней встречали».

Ирина Александровна:

– Хотя в отпуске занимался только тем, что чинил машину. У них в части была волонтерская, возить гумпомощь, выезжать на передовую. Но машины туда, как правило, приходят бэушные. Не в очень хорошем состоянии. И вот дней десять отпуска только ее ремонту и посвятил. И на ней приехал, и на ней же и уехал. День рождения, конечно, он отпраздновал, с дочкой пообщался, но все эти дни не отдыхал, а занимался починкой. И закупкой всего, что заказали. А Нина, жена его, постоянно занимается волонтерской деятельностью. Постоянно собирает посылки и отправляет на фронт. Когда Максим на СВО уехал, она думала, чем себя занять, чтобы отвлечься от грустных мыслей. И стала делать шоколад ручной работы. И она постоянно ребятам шоколадки свои, конфеты шоколадные отправляла на фронт и ему тоже. Ну и здесь в деревне собирали постоянно кто что. Заготовки разные. Полную машину загрузили и отправили Максу.

Он, конечно, созванивался. И они к нему ездили, когда он бывал в точках далеко от передовой. Где безопасно. Вот новый 2024 год наступал и на Новый год Нина с дочкой к нему поехали. Они находились недалеко от Мариуполя, но ближе к нашей границе. И он попросил привезти костюм Деда Мороза и Снегурочки. И вот бойцов поздравляли: он наряжался Дедом Морозом, а дочка его Снегурочкой. Она высокая, стройная. Ей 12 лет было. Напекли блинов для бойцов, и они дарили подарки и поздравляли в костюмах Деда Мороза и Снегурочки.

– Праздник и на фронте праздник…

Жизнь военных не отрывалась от мирской.

Ирина Дымель:

– У него очень много друзей, причем не только здесь, а в разных городах. Когда я Нине говорила: «Ты хоть привет от нас передай», она: «Ир, если я от всех буду приветы передавать, то минут сорок это займет…» Они всегда бросались всем помочь. Семья всем всегда шла на помощь. И сейчас это показательно, потому что столько людей Нине помогает, что она сначала была в шоке: все держалось на Максе в семье. Не то что она ничего не делает. Все мужские вопросы и принятие решений все было на Максе. Строительство, ремонт, машина, какие-то организационные. Она говорит: «Я могла себя чувствовать девочкой рядом с ним. Рядом со мной мужчина. Сейчас, – говорит, – я не знаю, как быть. Но при этом огромное количество друзей. И все бросаются на помощь по первому зову». И даже без просьб откликаются.

– И вот вы узнали о трагедии.

На отпевании

Ирина Александровна:

– Да, мы узнали, причем это произошло накануне дня рождения его дочери. То есть мы поехали поздравлять и выражать соболезнование… Погиб он 24 января, а привезли его через неделю после гибели. Опознан был сразу. Прощание в храме в Тенистом. Духовным отцом его был настоятель храма в Тенистом, он его провожал на фронт, и вот там было отпевание.

Потом привезли к нам в Дмитриевку и похоронили на кладбище недалеко от Валюшки. Наши соседи флаги поставили на Валюшкину могилу и на Макса. Но также хоронили всей деревней. Сами выкапывали могилу, сами хоронили. Очень много людей было. Курсанты. Почетный караул. Залпы…

Приехали сослуживцы. Один, который его непосредственно сопровождал. Вместе они служили. Еще несколько человек.

– Как погиб?

Ирина:

– Был на полигоне… Мне оценку сложно давать, но все однозначно говорят: как организаторы могли такое допустить?! Ни укрытий. Собрали на полигон с очень такой специальностью, которая сейчас самая востребованная. Приехали сами инструкторы, которые экзамены принимали. Приехало много людей сдавать экзамены по управлению квадрокоптерами. Макс привез своих бойцов, которых он обучал. И еще его друг там был. Он еще встретиться с другом поехал. Они созванивались за полчаса до обстрела. Выслали фотографии, что они встретились там. У него тоже остались жена и двое детей… Тот закончил курсы, поехал экзамены сдавать. А Макс своих бойцов привез. И обстреляли «хаймерсами» этот полигон. То есть собрано много народу, с востребованной специальностью…

Я слушал, а у меня переворачивалось все внутри.

Ирина Александровна:

– Много информации прошло, и там не первый раз эти экзамены проходили. Как можно допустить много человек с дефицитной специальностью в одном месте в одно время и никаких укрытий. И все открыто. Это такая лакомая цель для украинцев, что было бы глупо не обстрелять.

Я вздыхал.

Но что бы там ни было, родные должны знать правду, пусть и горькую.

Как хотелось, чтобы ошибок становилось меньше.

– В каком он звании был?

Ирина Александровна:

– Капитан. Он всегда говорил: «Я не за званиями туда поехал… Не за наградами…» Он не выбивал их, он занимался работой, четкой, слаженной. Знаю, что у него медаль участника СВО. Но там всех награждали. Про другие награды пока неизвестно. Я думаю, посмертно через какое-то время придет. Ведь Валюшку через год наградили.

Ирина Александровна мне рассказала про друга Максима Евгеньевича и прислала номер его телефона.

15 апреля 2024 года я разговаривал с ним.

– Павел, мне о вас говорили, что вы были знакомы с Максимом Андреевым…

Павел:

– Да, конечно. Еще как знакомы…

– А познакомились…

– Я уже был лейтенантом, а он мальчишкой. Я был его тренером по тхэквондо. Мы даже жили в одном подъезде, а потом я переехал в другой дом. Поэтому знаю его с детских пор. Видел его пацаном, который мне в какой-то степени может напомнить Гагарина. Я имею в виду в том плане, что человек был очень правильный. Каждый из нас, мальчишек, обладает какими-то возможностями, способностями. При этом мы любим подурачиться, сделать что-то не так, даже назло.

– Конечно, мы же пацаны…

– Да, у него было удивительное качество, он был очень правильный. Не в плане «отличник», и так далее, а в плане того, что рос он без отца, а таким стал. Отец-то был, но я не вдавался в подробности…

– Понятно, – я слышал много историй о безотцовщине и услышать еще одну не хотелось.

Павел:

– Мама у него была военной, прапорщиком. Служба, занятость. Думаю, ее для него было не так много, а из всех сестер, включая двоюродных, он был старшим. Поэтому он для них был как отец, как дядя, как брат. Когда на даче работал и так далее, то все выпадало на него. При этом мама очень волновалась, потому что он был парень крупный для своего возраста, боялась, что кому-нибудь где-нибудь съездит…

– Парень ведь…

– А учитывая, что полигон, на котором было много детей полковников, и так далее, в том числе в их классе, а тут он кому-то.

– А что за полигон? – перебил я. – Я сам на Байконуре жил…

– Эмба… Полигон зенитно-ракетных сухопутных войск. В Казахстане, Актюбинская область.

– Выходит, вы гарнизонный… Так вот вы лейтенант…

– Да, я лейтенант. У меня ситуация следующая: до военного училища занимался биатлоном. Потом мне начистили рыло, я пришел к одному парню, который биатлоном занимался, потом с тренером поссорился и ушел. Я пришел к нему: «Серега, обидели…» Он: «Разобраться нужно?» – «Нет, ты меня просто научи». И мы с ним по утрам бегали, две пары боксерских перчаток, ну и он меня гонял. Ну и потом, уже в училище, тренировались в бассейне, я с парнем столкнулся, у меня вылетела правая рука и потом стала постоянно вылетать. Ну и было, как это в юности бывает, пара схваток, и рука вылетает, и я как с пустым рукавом. Ну и когда я уже лейтенантом приехал, там был паренек с Украины, тренировал, тхэквондист, и взял нас, взрослых, начал рассказывать, учить, тянуть. Мы стали тренироваться. Потом развал Союза, он уехал на Украину, и взрослые все отвалили, а пришли дети. И я, не имея пояса, но опыт тренировок был, ведь лыжи, биатлон. И стал тренировать…

– Секцию повели…

– Ну да. А параллельно была другая секция по каратэ. И ребята приходят, еще ничего из себя не представляют, но начинают друг перед другом пыжиться: «Ваше карате – это говно, ваше тхэквондо – это дерьмо». А мы (секции) жили между собой нормально, конфликтов не было. У них (каратистов) группа была большая, потому что тренер, который приехал, пояс имел и набрал группу человек за тридцать. А я сказал: моего опыта недостаточно, поэтому больше десяти я не беру. У меня было восемь ребят, и я их тренировал. Ну и как-то раз пересекаемся, мне говорят: «Слушай, твои вчера некрасиво себя повели». Я: «В смысле?» – «Пришли на секцию, сели и давай ржать». Я сказал: «Хорошо, проведу беседу, такого больше не будет». А мы тренировались в разных залах, вот мои приходят, я их построил, говорю: «Ребята, такая история до меня дошла, что пришли, ржали. А когда люди работают, это хорошо? Вы думаете, вы красиво выглядите? Когда вы тренируетесь, у вас все правильно?» И в это время открывается дверь, заходят каратисты, заходят культурно и говорят: «А можно на вашей тренировке побудем?» Я говорю: «Конечно, да». Они садятся, я поднимаюсь наверх, потому что зал маленький. И говорю своим: «Вы у меня сейчас умрете».

– Тхэквондистам?

– Да. То есть я сейчас должен показать тем (каратистам), что мои не хуже. И при этом их еще надо наказать. Как потом Максим все это вспоминал, а я помню, что в конце заставлял держать ногу и выводить удар, так вот он говорит: «У меня не только нога тряслась, у меня рука тряслась». И вот мои выползают с тренировки без сил, а те (каратисты) ребята подходят и говорят: «А можно мы к вам будем ходить?» А я понимаю, разразится такой конфликт.

– Еще бы, каратисты к тхэквондистам сбежали…

– И я говорю: у вас своя школа, у нас своя. Тем более вы «японцы», мы «корейцы». Если у вас желание есть, у вас в неделю три раза тренировка – понедельник, среда, пятница, а у нас – пять. То есть, пожалуйста, во вторник, четверг приходите. А в остальные дни это ваша секция. Ну и вот они сдружились после этого: тхэквондисты и каратисты. Стали вместе ходить, дружить, и так далее… Я про Максима могу рассказывать часами. То есть когда он сражался, я ему кличку дал «Гладиатор». При этом я ему говорил: «Я тебе эту кличку даю не в положительном плане, а в отрицательном. Потому что ты выходишь на любого противника и работаешь просто на убой. Одно дело, когда мы выходим с тобой, ты видишь, что я работаю, чтобы быть выше каждого на чуть-чуть, чтобы он тянулся. Но я не сношу парня, который и легче меня…» А Максим уже был высокий, крепкий.

– На фото крупняк…

– Это в возрасте, а тогда крепкий, высокий, выше всех… То есть у него напролом. У него каждый бой был, как на фронте. И я долго не мог ему обратное доказать…

– Выкладывался…

– Да. Но что у него было прямо с самого детства, это порядочность. Абсолютно во всем. В мелочах. И мама боялась, как бы он, ну я вам уже сказал…

– Не дай бог, кого-то снесет…

– Да, она понимала, что даже до того, как мы стали тренироваться, он уже парень здоровый…

– Известно, что Максим пошел в военное училище. А почему?

– Тут как. Если у человека родители работают на заводе, он привел его, тот увидел, как металл плавят, трактор делается, и гордость уже оттуда. И он на завод. И здесь неважно, что отца нет. А у Максима мать прапорщик, здесь все вокруг военное, – произнес Павел и немного отвлекся: – Конечно, наш городок Эмбу с вашим Байконуром не сравнить…

Байконур (точнее, Ленинск) занимал куда большие территории.

– А я еще в Домбаровке жил, – подчеркнул свою осведомленность о военной жизни, – правда, недолго…

– Знаем. Прилетал туда, Среднюю Азию я вообще облетал вдоль и поперек… Так вот насчет училища. В Эмбе пацаны, а родители зенитчики-ракетчики… Военная форма кругом. Есть гражданские, но разница очевидная. В поведении, в образовании, в интеллекте. Понятно, что пацаны почти все мечтали о военной карьере. Кто об авиации, но здоровье не позволяло. Вот Максим первый раз не поступил в Оренбургское зенитное. У него были некоторые проблемы со здоровьем. А он скрывал. Но ты можешь скрыть здесь, тебе чуть помогли, а ты поехал на комиссию чуть выше, и на той комиссии тебе говорят: «Парень, у тебя…» И на следующий год он готовился уже в полном объеме. То есть здоровье подгонял, физика (физическая подготовка) у него и так нормальная была. И военную жилку привил себе сам… Когда был в училище, мы с ним пересеклись трижды. Первый раз случилось так. В Оренбурге был авиационный ремонтный завод, мы пригнали туда самолет на ремонт, пробыли там несколько дней, сдали его, а потом через несколько месяцев приехали его забирать. Так вот, когда пригнали, я с ним увиделся… Маленькое отступление. Когда он тренировался у меня мальчишкой, фамилия у Максима была Душкин. По отцу. А перед получением паспорта он принял решение взять фамилию матери, потому что она его воспитывала. Поэтому в училище я его искал как Андреева. А в Оренбург я приехал после Чечни. Поэтому для него я был героем. Уже потом я ему говорил: «Максим, ты пойми. Я летал на Ан-26. Я не бомбил. Как бойцы с автоматом по горам не бегал. Мы, конечно, в боевых действиях участвовали, пользу мы приносили, но это совсем не та романтика… Да, у нас разные ситуации были, но…» Ну вот, я приезжаю, он на первом курсе. Я прихожу в училище, в казарму: «Мне нужен курсант Андреев». Мне говорят: «Он в карауле». Я выхожу, жду. Подъезжает машина. Выходит он. А он сержант – командир отделения. Он увидел меня, ломанулся, а командир взвода: «Куда ты?!» Он кричит: «Брат приехал». Мы так друг друга и называли: братья. Я старший брат. Его мама всегда говорила мне: «Ты был старшим братом и отцом». Так вот нас трое. И есть младшенький. Максим моложе меня на восемь лет, а младшенький – младше его на восемь лет. И вот когда все случилось (Максим погиб), младшенький оказался реально мужчиной. Его помощь семье (Максима) была максимальной… Ну, а тогда я прихожу к командиру роты, говорю: «Слушай, отпусти парня с ночевой». Он: «Ты же понимаешь…» Я ему, мол, ну я не с фронта, но все равно. И мы с Максимом пусть не по крови родственники, а близкие люди, я тренером у него был, то есть гарантирую, что парень никуда не попадет и я его завтра верну. Командир пошел навстречу, я Максима забрал.

Курсант Андреев

Павел продолжал:

– Мы, естественно, после горбачевского сухого закона (1985–1987 годы) сначала посидели с моим экипажем, потом пошли в кабак, там выпили, и там я его научил третьему тосту, которому нас летчиков научила десантура. Мы с ней пересекались. В Вооруженных силах есть третий тост, он поднимается за тех, кого больше нет. Пошло это с Афгана. При этом во время Афгана и после Афгана были те, кто его в армии не признал. Моряки: «За тех, кто в море» – поднимали третий тост. Погранцы: «За тех, кто на границе»… Но со временем после конфликтов, которые были, все это пришло к одному, что третий тост везде стал единым. При нем не произносятся никакие речи, его выпивают молча и не чокаются. Поминают. Ну а десантура научила этот тост выпивать стоя. Мы как-то с полковой разведкой пересеклись, помянули. Выпили. И с тех пор у нас стало традицией… Вторая встреча с Максимом года через три, четыре. А, может, по телефону разговаривали, и он рассказал мне такую историю. «Помнишь, ты меня научил пить третий тост?» – «Конечно». – «Один раз очень помогло. Мы, курсанты, пошли в увольнение. А денег у нас впритык. Зашли в кабак, заказали бутылку водки на всех, понимая, что это каждому три рюмки. И закуски почти не было. А мы в гражданке все. Ну, выпили по рюмке, по второй и потом молча все встали и, не чокаясь, выпили по третьей. Ну и все, денег нет, надо уходить. А официантка подходит и: “Ребята, вам две бутылки водки передали”. – “Мы никого не знаем”. – “Передали”. Потом подходит: “Вам от другого стола закуска”. Мы поворачиваемся, не понимаем, а там седые мужики сидят: “Курсанты, это вам за то, что военную традицию чтите”».

За живое взяли.

Курсант Андреев с Павлом

Старший брат:

– Ну а потом был момент, когда я попал прямо на выпуск. Причем это произошло случайно. Он мне как-то сказал, что выпуск в такой-то месяц, такой-то день. Я ему сказал: «Максим, я не знаю, мы в Оренбург очень редко летаем». Ну и получилось, как будто кто-то сверху сказал. Я сидел, приходит экипаж, я проверяю готовность. Они говорят: «В Оренбург». Я понимаю, что такая возможность больше не подвернется. Ну и я штурману говорю: «Полечу с вами». Ну и полетел, увидел там маму Максима, сестру, ну, а на построении мне сказали, где он будет стоять. И он увидел меня в толпе приглашенных, родителей, зрителей, прямо напротив себя.

Вот радости у парня.

– Ну и потом получает распределение в Биробиджан, уезжает туда…

– А как распределение?

– Насколько помню, он не был среди отличников, которые выбирают. Поэтому в гарнизоны, скажем, «шоколадные» он понимал, что не попадет. Он беседовал с офицерами и информацию из первых рук получил. В Биробиджан не было дикой очереди, он поехал туда. Их часть ездила на полигон. Уже не в Эмбу, потому что Эмбу перевели в Россию, а на другой, в Ашалук, Астраханская область. И там они показали по сравнению со многими частями лучшие результаты. Он рассказывал, как посылали на мишень две ракеты притом, что первая, может, и собьет, но чтобы было гарантировано, то вторая. Он говорит: «Мы били по одной». То есть настолько были уверены в успехе, что для меня было удивительно. То есть я понимал, что вероятность поражения зенитно-ракетным комплексом не 100-процентная. Допустим, «Патриот», мы-то их изучали как противника, и я понимал, что примерно то же самое, 80 процентов. То есть 20 процентов, что даже если ты не маневрируешь, нет условий радиоэлектронной борьбы, и так далее, даже в этом случае 20 процентов, что не попадешь. А ребята были настолько уверены, что работали по одной ракете, понимая, что этого достаточно для поражения… Но это годы, когда идет развал армии. Макс, с одной стороны, я говорил, как Гагарин, правильный, он мог найти общий язык даже с бандюками. Даже в 90‑е годы он не мандражировал, он смотрел в глаза, он говорил спокойно. И это вызывало уважение не только у курсантов, но даже у криминальных типов… Ну, а в армии, когда человек настолько независим, не щелкает каблуками, это не всегда плюс для него. Поэтому, когда пошло сокращение армии, а оно как раз в эти годы шло, он оказался не совсем удобным.

– Это какой год?

– В 96-м поступил в Оренбургское училище. – Павел прикинул: – В 2001 году окончил. Лейтенант, старший лейтенант. Он уходил капитаном…

– При мебельщике (министре Сердюкове)?

– Да, когда пошла эта чехарда… Тогда рубили все подряд!

– А он все служит…

– Да, как начинал в Биробиджане, там и заканчивал. Когда с ним говорили, он рассказывал, что доходило до того, что подставляли сильно. То ли «зуб» на него был. В общем, получилась такая штука, где его сильно подставили… Помню, ему нужны были деньги, и он обращался к друзьям. Показательно, что в то время всем было тяжело, и он обратился ко многим, и, как я понимаю, никто практически не помог. И он обратился ко мне. Ему нужна была сумма, которая по тем временам была большой. Мы посмотрели: у нас это все, что есть, и я посоветовался с женой. Она говорит: «По-другому нельзя?» Я говорю: «Нет». И мы отправили деньги. Он слово сдержал. Вернул, ни дня опоздания, все абсолютно четко. И он такой во всем.

– Так что с увольнением?

– Идет сокращение. Какое-то количество нужно оставить, кого-то сократить. И он сказал: «Я меняться не буду, жопу лизать не буду никому…»

– Поэтому и попал…

– Ну, да. Как он говорил: «Уже ясно было, что мы не остаемся в армии. Сидели и спокойно ждали. И тут пуски в Ашалуке, и туда нужно поехать и отстреляться. Насчет тех, кого оставляют, понимал, что те в плане “жополизов” молодцы, но на стрельбах они не будут лучшими. Командир пришел к нам и говорит, если хорошо отстреляетесь, я всем выпишу премию». И Макс говорит: «Мы поехали, заняли первое место, а премию нам, конечно, не дали…»

– Я писал в книге «Герои Сирии. Символы российского мужества» про экипаж бомбардировщика, который всадил ракету прямо внутрь бункера боевиков. Обещали два ордена: командиру и штурману, а закончилось, что никому – ни летчику, ни штурману – не дали.

Павел:

– У нас же как в армии говорили еще со времен Отечественной войны:

– Конечно, это не система. Но я в отделе кадров областного управления милиции работал и знаю, кто себя в приказы на поощрения вписывал…

Павел:

– В Биробиджане Макс был с первой женой. Она закрытая, не такая открытая, как он. Макс рассказывал, что в ее семье командир – мама, папа мужик хороший, но бесхребетный. Ну, и естественно, каждый ребенок строит отношения на базе того, что видит. Первая жена пыталась Макса поломать, а поломать Макса, – Павел засмеялся, – невозможно. Его не смогли сломить ни бандюки в Оренбурге, ни папины сынки в Эмбе, ни командир в Биробиджане, ни тренер. Соответственно, он уехал, с собой позвал жену, а она сказала: «Ты никуда не денешься, ты вернешься», ну Макс, сами понимаете…

– И он оказался в Воронеже…

– Да.

– А как?

– Когда выводили из Эмбы, его мать получила квартиру в Богучаре.

– В Воронежской области.

– Да, там строился городок и получали. И он приехал к матери. Но мозгами понимая, что здесь ему работы не найти, рванул в ближайший город Воронеж. Он сказал: «Мам, я ничего не боюсь, руки у меня растут из нужного места, голова у меня на плечах, от работы я не бегаю, поэтому в любом месте себя найду, пробьюсь…»

– А как оказался в Дмитриевке?

– Он здесь второй раз женился. На Нине. Они купили в Дмитриевке домик. Он тогда уже мне говорил: «Вот вы приедете в деревню, увидите халупу, а когда узнаете, какие там живут люди, вы поймете, как там хорошо…» Сейчас, когда я в Дмитриевку приезжаю, я вижу, какие там хорошие люди, добрые, отзывчивые. Но Макс был тем стержнем, который всех их объединял. Он бросал клич, и делалась детская площадка. Делался навес, под которым собиралась вся деревня. Все собирались и садились независимо от того, дождь, снег, и отмечали праздник. Он провел электричество, поставил столбы. Свет появился. Вот мы едем, дорога разбита, при нем такого бы не было. Потом, когда он работал на разных должностях, одно время был главой Тенистого. Когда он стал, народ-то у нас всегда к руководителям относится предвзято. Особенно, если кто-то воровал или просто ничего не делал, щеки надувал. А Макс приехал туда, с одной стороны, с другой – людская агрессия. Ему высказывали: «Вы…», «Вы…» А потом я приезжал, через год, как он стал главой, отношение людей – ну небо и земля. Помню, когда мы хоронили Максима, подошла женщина: «Я директор школы»… И простые люди подходили, ну это не передашь. Но это было искренне, по-честному. Они были рады, вспоминая, что он делал. И потом еще был момент. Он приехал из Биробиджана, у него в то время не было никого. Я уже сказал, познакомился со своей будущей женой Ниной, а у нее квартира на улице Острогожской.

– Я на соседней улице живу…

– Так вот у нее такой старый дом, такая убитая квартира. Хозяйка как может создает уют. Но ты видишь старые розетки, электричество старое, гнилые трубы и так далее. Когда он был главой в Тенистом, что-то нужно было ему сделать. Он руководитель, и он обратился к ребятам: электрики, сантехники, нужно сделать. Они: «Ну конечно…» Они приехали делать, за плату, конечно, и вот когда они вернулись, по городку, по Тенистому пошла молва. Они стали говорить: «Когда мы приехали, обалдели. Мы думали, ведь глава, он ворует, а мы приехали: просто халупа. А сам он, ну не с голой задницей, а в условиях, ну, как Павел Корчагин…»

– Все для людей.

– Да. Вот тогда это пошло, люди стали относиться с уважением, и, когда я приезжал, это было видно.

Мы говорили.

Павел:

– Макс аккуратный человек… Вот у меня в машине бардак, на даче бардак. У меня жена очень аккуратная. Щепетильная. Не она, у меня бы был бардак во всем… У Макса же все четко… Я знаю многих людей, у которых все хорошо, но у Макса: у него мотоблок – он работал, у него инструмент, весь работал, при этом он сделал так, что все удобно, аккуратно. Чтобы ты ни искал, а знал, где что. Любой человек мог подойти к нему, при этом Макс не был легким человеком. Он Скорпион. Он жрет себя, он жрет других. С другой стороны, я слышал такое выражение и не думал, что это про Макса. Если у вас есть Скорпион, то у вас нет человека надежнее. Скорпион никогда не простит предательство. Надежнее человека у тебя не будет. Он порвет себя, во всем себе откажет, семье даже откажет, но другу поможет…

Мы все любим детей своих. Он над дочерью не просто трясся. Над каждым моментом, на мой взгляд, может, и банальным, над каждым ее маленьким движением. Он с ней практически никогда не сюсюкался. Он говорил с ней, как со взрослой, объяснял, как взрослой. И она была папина дочка. Она, понятное дело, маму любит, но правильно говорят: когда у мужчины рождается сын, он становится отцом, а когда рождается дочь, он становится папулей. Вот это тот самый случай. Вот он был папулей от первого дня и до последнего… Мы все люди, где-то берем хорошее, где-то плохое, и очень часто со временем мы становимся хуже. Ну, просто потому, что у нас есть какие-то юношеские принципы – это хорошо, а это плохо, – потом тебя жизнь ставит и ты, какая-то приграничная полоса, а она очень размытая, ты понимаешь, что в плохую сторону сделал полшага, ничего страшного, и человек часто делает один такой маленький шажок, потом второй, мы становимся более меркантильными, у нас своя рубашка ближе к телу… Вот у Макса, всю свою жизнь оставался не просто порядочным, а у него это было даже какой-то болезнью. То есть если он где-то видел что-то непорядочное, то он мимо этого не пройдет, обязательно скажет независимо от того, какая должность у человека, какой возраст, какие даже в прошлом заслуги. В этом отношении он был правильный, как Павел Корчагин… И понятно, что он был душой компании. Он умел рассказывать, он умел говорить, он умел какие-то вещи вспоминать. И это подавалось настолько сочно, что каждый видел, даже чувствовал запах того, о чем он говорит.

– И вот он на гражданке на многих работах, и Тенистый, и электрику провел…

– Когда он ушел с градоначальников Тенистого, люди, конечно, были недовольны…

– А причина ухода?

– У него что-то с его руководством… Он же правдоруб! Вот он в Тенистом, значит, в Тенистом должно быть все лучшее. А у нас не любят таких. Вот ему нужно заниматься электрикой, он пошел рядовым электриком, обучился, потом когда начали работать бригадой, возникают моменты – нужно решить какие-то вопросы, он решает, и ему: «Не надо электриком, ты езжай туда, пробивай смету», «Пробивай нам работу»… И благодаря пробивной способности многое делалось… У нас в авиации есть дальнобойная бомба. Я говорил: «Макс, ты по своей пробиваемости сильнее дальнобойной бомбы»…

– Таких бы побольше градоначальников…

– Я присутствовал на похоронах много раз. Разных людей. Хороших людей, очень хороших людей. Вот такого, как у Макса, чтобы самые разные люди говорили не по написанному, не то, что надо сказать, а произносили то, что было на душе, я такого не помню. И другое, когда люди могли говорить, но они не смогли…

– Чувства переполняли…

– И вот Донбасс… Вы обсуждали с ним, что там?

– Конечно, мы как родственники. Мое мнение для него тоже было важно. Несмотря на возраст, на свой опыт, но он живо интересовался. Вот Олимпиада.

– Которая в Сочи в 2014‑м?

– Он говорит: «Я не смотрю. Это деньги, отобранные у моего ребенка». И отношение к власти, к Путину было нехорошее. Я говорю: «Остановись, Максим. У тебя хлещут эмоции, ты кого-то наслушался. Вот посмотри, когда Путин пришел, страна была не просто разваленная, а на коленях. Ее можно было брать голыми руками».

– Да, вот Чечня… Боевики пошли на Дагестан…

– Да, Чечня первая, и Чечня вторая, я там и там был и могу сказать: это небо и земля. Первую мы были с голой жопой просто, а во вторую мы что-то из себя представляли. Конечно, возьми колхоз разрушенный и попробуй его восстанови. Ты возьми страну, в которой все прогнило, все куплено, везде американцы, Запад. И настал момент, мы спорили, но каждый оставался при своем мнении. А потом у меня и жена Ирина впряглась, говорит: «Послушай, Максим, страна завоевала определенный авторитет, второе – построены стадионы и прочее, чем могут пользоваться те же дети. Чего не было в нашей стране. Значит, это все тоже не зря?» И вот потом приезжаем, а он: «Ты знаешь, я поменял свою точку зрения».

– Ведь переживал за Россию…

Павел:

– И он говорит: «Действительно, ты прав». И потом прошло еще время, и я уже не помню, это перед СВО или когда началось, он приезжал к нам и: «Знаешь, я задумался над тем, для чего это Путин еще тогда делал». То есть он поменял свою точку зрения. Ну, а когда вернули Крым, мы все поддерживали. А когда объявили СВО, то здесь мы, не могу сказать, кто был первый, по-моему, я: «Я хочу восстановиться в армии».

Выходило, Павел тоже уволился.

Павел:

– Он: «Я тоже». Проходит время, я приезжаю: «Меня не берут». Он: «Меня тоже не берут». Макс пытался. А у него связей полно. Он знал военкомов. Ему: «Вали отсюда, я тебе ничего не дам». (В смысле – никакую должность в армии). Он пытается туда-сюда. Ему что-то обещают, но не делают. В общем, это продолжалось не месяц, не два и не три. И потом он находит своего однокашника по военному училищу, который был военкомом в Орске.

– Я там жил под Орском в Домбаровке. Там военный городок.

Павел:

– Он призван не из Воронежа, а из Орска.

– А как из Орска? Он же не жил там…

– Вот так!

– Дальнобойная бомба! – восхитился Андреевым.

Павел:

– Макс – хороший пэвэошник. Причем пэвэошник на С-300. Когда решение приняли, ему пообещали, что его возьмут, мы с ним разговариваем, он говорит: «У нас мужики поехали, где-то на «Буках» были, уже погибшие есть». Несмотря на это, едет туда. Там формируется их бригада. Он приезжает, а его документы утеряны. Его, как пэвэошника никто не берет. В конечном итоге ему говорят: «Слушай, вот есть место в артиллерии, пойдешь?» – «Пойду». То есть он оказался не там, он ничего не учил, точно так же, как я в артиллерии, что свинья в апельсинах.

– Недавно писал про офицера: его послали на должность в штаб батальона, он приезжает в часть, а ему: «Есть только должность взводного», и он пошел на взвод…

Нас переполняла гордость за наших бойцов.

Павел:

– Потом мы начинаем потихоньку переписываться. Меньше полгода прошло, Макс приезжает на день рождения дочери. И мы приехали тоже. Мы пересекаемся, с ним разговариваем, естественно, по-мужски выпиваем, как положено, не одну рюмку «чая». И я говорю: «Макс, что у тебя самое сложное там, на фронте?» Он говорит: «Синька».

– Что?

– «Синька. Бухают все». Я говорю: «И чего?» Он: «Ты не поверишь. Там большей частью мужики, как ты, вырвались от мамок, жен и бухают по-черному. Ни должности, ни звания, все по барабану. Двое бухали, взрыв. Мы прибегаем, то ли один другого, то ли сами игрались, лимонку взорвали… Погибли. Дошло до того, что я начал морды бить. Потом, я понимаю, что остановить так словами невозможно, поехал, навел отношения с военной полицией, взял у них резиновую дубинку, взял наручники и…» Его боялись. Даже вот видео с ним смотришь, он Дедом Морозом поздравляет. Видно, что он держал всех в ежовых рукавицах.

– Молодец! – вылетело из меня.

Служа в милиции, я начинал с должности заместителя начальника медицинского вытрезвителя и знал, какое это хлопотное дело.

Павел:

– В свой части он смог это сломать. Потом он приезжал, я спрашивал, а он: «Очень тяжело. Ломается очень медленно». Потому что когда весь организм заражен этой гадостью, трудно. Говорит: «Привожу врача. Врач рассказывает: если вы напьетесь и вас ранило, у вас кровь не будет сворачиваться, открытое кровотечение и вы умрете от потери…» Не пронять.

– Но нашел действенный способ… – вспомнил я дубинку и комплекцию Андреева.

– Ну, мы родственники, друзья пытаемся помочь, потому что с ним разговариваем, им нужен транспорт. У него была машина УАЗ «Патриот», которую списали, и она должна быть утилизирована. Ее местные механики как-то там восстановили. Он на ней ездил. На ней приезжал на день рождения дочери. Ну и потом я с ним разговаривал, он говорит: «Все, УАЗ умер. Я на этом УАЗе от танка уходил. Восстановлению не подлежит». Я говорю: «И как ты теперь?» – «Ну как? Когда надо, на КамАЗе еду. Надеюсь, что как-нибудь восстановим этот УАЗ».

– Он с квадрокоптерами-беспилотниками работал…

Павел:

– Тоже как это получилось. Я пытался восстановиться в Вооруженных силах в авиации, потому что понимаю, что от меня в пехоте толку мало. Что подводники, что мы летчики, ну, наверно, еще ракетчики стратегические, мы…

– Для других родов войск непригодны.

Павел:

– Если ребята, пехота и в лагерях жили, в палатках, то мы изнежены, избалованы. У нас другое. Но как мне сказали ни раз, не два и не десять, я решил попытаться на беспилотники. Я Максу все это рассказывал, и он: «Ты знаешь, я тоже не понимаю. Мы читаем, наши артиллерийские системы западным-то уступают. В контрбатарейной борьбе мы проигрываем. У них дальность больше, чем у наших…» И он говорит: «У меня в один день из трех командиров батарей два 200‑х (погибли) и один 300‑й (ранен)». И он поднял речь о том, что нужны беспилотники-квадрокоптеры. И ему сказали: «Раз ты это сказал, ты этим и занимайся». Он сказал: «Не вопрос».

– А что он о результативности беспилотников рассказывал?

– Да не успел. Он ребят обучил, и они под удар попали. И они практически все погибли. А уже ребята, которые приезжали на похороны, мы с ними познакомились, они работают. Когда они уезжали с поминок, я подошел к ним и говорю: «Слушайте, мы с Максом, когда говорили, он сказал, что нужен беспилотник, желательно тепловизоры». Они говорят: «Нужны». – «По-прежнему?» Дали координаты. Я: «Доставим». Вот в воскресенье собрали деньги, купили. Теперь отправим. То есть дело Максима продолжаем.

– Пьянку поборол! – в очередной раз я восхитился капитаном Андреевым.

– В армии есть хорошая поговорка «Мягким х… порядок не наведешь». А когда тут настолько поражено, по-другому было просто нельзя.

– Он как Илья Муромец…

– Как ледокол…

– На ком держалась часть.

– А как с гуманитаркой? – спросил я.

– Я сказал, у него был раздолбанный УАЗ «Патриот». Потом мы купили «Ниву» и ему отдавали прямо в Луганске. Мы приехали с его женой, а он с двумя ребятами. Я был со своим механиком, который машину гнал, а он со своим. У нас механики, как родные души. Мы стояли, а они вцепились друг в друга… И вот мы вернулись домой, а буквально пару дней прошло, я позвонил, и он говорит: его механика убило осколком… Потом «Нива» тоже полетела. И мы сели выбирать, какую машину купить, и я говорю: «Мужики, давайте “Ниву”. Она самая проходимая». На охоте с охотниками разговариваю. Они говорят: «Какую “Ниву”?» – «Трехдверку». – «Почему трехдверку?» – «Она самая проходимая». А они: «Он один будет ездить?» – «Не знаю». – «А вот представь себе: он взял двух пассажиров. Они едут, обстрел начался, водитель выскочил, а те, что на заднем сиденье?» – «В западне…» И потом: «Берем пятидверку». Начинаю разговаривать, а мужики, кто соображает: «Ты коробку поменяй на ней». – «Почему?» – «Потому что “Нива” пятидверка сделана для рыбаков. Ты едешь 80 процентов по шоссе, и только 20 процентов по какому-то бездорожью. И как будешь по бездорожью? Коробка пятиступенчатая убивается очень быстро. Убьется коробка, летит все. Поэтому убирай пятиступенчатую коробку, ставь четверку. Она будет служить дольше»». Мы еще металл снизу наварили на случай взрыва, чтобы защита какая-то была. Машина была почти на тонну тяжелее.

– «Нива» сейчас бегает, помогает?

– Вышла из строя. Мы в декабре (2023 года) отвезли туда новую коробку и все запчасти, которые они сказали. В декабре мы привезли, а в январе он погиб… А в это время уже сделали новую машину, у него была новая «Нива». Но я вдову спрашивал: «“Нива” что?» Она говорит: «Бегает». Работает до сих пор.

– Конечно, ему техника была нужна: выехать, квадрокоптер запустить… А когда собрали деньги на «Ниву», кто-то жался?

– Конечно, люди разные. Вообще, скажем так, среди военных все по-другому все равно. У меня одноклассница тоже собирает деньги, но она: «Люди так инертны». Я: «Но мне проще. Все-таки военные…» Есть кто-то, кто промолчал, но у нас таких мало. В том году я бросал клич и мы три машины отправили. Одну мы «киа риа» брали, она умерла почти сразу. Туда нельзя брать кроссоверы. И брали уазик, «буханку». Наши затраты были вообще минимальные, она была в идеальном состоянии. Просто провода крысы перегрызли. Проводку поменяли и все. «Буханка» десантуре пошла. И еще одну артиллеристам, но она месяц не проездила…

Капитан Андреев

– А награды? – спросил напоследок.

– Была за СВО. Что-то типа как участнику…

– Но я к этому отношусь спокойно, ведь не у всех награды… А позывной у него?

– «Амур-2».

– А почему «Амур»?

– Служил, где протекает река Амур.

– А «2»?

– Потому что у командира «Амур», а у него «Амур-2».

Мы еще долго говорили, не желая прекращать разговор о мальчишке с полигона Эмба, пэвэошнике, любимце взрослых и детей, капитане Максиме Евгеньевиче Андрееве.

29 апреля 2024 года

В заметке «Сбивать всё взлетающее. Потери лётчиков 24 июня 2023 года» на сайте в Интернете читаем[33]:

«Во время мятежа группы “Вагнер” Воздушно-космические силы России потеряли шесть вертолётов и один самолёт. Погибли двадцать пять лётчиков и членов экипажей, обороноспособности страны был нанесён серьёзный ущерб. Минобороны о потерях авиатехники в результате действий ЧВК не сообщало.

Огнём средств ПВО вагнеровцы сбили три вертолёта РЭБ Ми-8МТПР (экипаж три человека), транспортный Ми-8 (экипаж три человека), ударный Ка-52 (два человека), транспортно-боевой Ми-35М (два человека) и воздушный пункт управления Ил-22 (десять человек).

Президент России Путин во время своего выступления 27 июня 2023 года на крыльце Грановитой палаты в Кремле объявил минуту молчания в память о погибших лётчиках.

Губернатор Псковской области Ведерников сообщил имена двух военных лётчиков из Псковского территориального гарнизона. По его словам, они входили в экипаж сбитого вертолёта Ка-52.

Обращает на себя внимание тот факт, что из семи потерянных бортов боевыми были только два вертолёта: Ми-35М и Ка-52. Остальные не имели ударных функций и предназначались для других задач. В частности, самолёт Ил-22 – это воздушный пункт управления и постановщик помех, никакой угрозы бойцам ЧВК “Вагнер” он не представлял»[34].

В своем телеграмм-канале губернатор Псковской области Ведерников говорит: «…беда прошла мимо, но жертвы всё же были – те самые герои-лётчики, о которых… говорил в своём обращении президент. Среди них были и военнослужащие Псковского территориального гарнизона: экипаж Ка-52: подполковник Алексей Ворожцов и лейтенант Денис Олейников. Верные присяге, они сделали всё, чтобы уберечь нашу страну от разрушительных последствий бездумных действий мятежников. Что бы ни происходило в России, в ключевые моменты истории мистическим образом появляются герои, которые встают на защиту своей страны и своего народа и защищают его – иногда ценой своей жизни»[35].

Когда организатора военного мятежа Пригожина в штабе Южного военного округа спросили: зачем было сбивать этот самолёт, ведь он не наносит ударов, а выполняет другие функции, он переложил вину на одного из бойцов «Вагнера», заявив, что «дурак-пэвэошник в колонне всё взлетающее сбивал…» – рассказала корреспондент Первого канала Ирина Куксенкова.

Летчики Ворожцов и Олейников. Фото из соцсетей

ГТРК Воронеж 30 июня 2023 года в заметке «Там уже установили поклонный крест» сообщало:

«На месте гибели экипажа вертолёта Ка-52 в Таловском районе установили поклонный крест в пятницу, 30 июня. Инициаторами стали жители посёлка Коминтерн, на территории которого упала боевая машина. Псковские лётчики – командир Алексей Ворожцов и штурман Денис Олейников погибли при выполнении боевого задания, останавливая колонну мятежников.

Лётчики, рассказывают жители, смогли увести Ка-52 от жилых домов, вертолёт упал неподалеку от местной фермы и загорелся. Боекомплект не взорвался при падении, серьёзных последствий удалось избежать. Селяне несут к этому месту цветы и благодарят лётчиков за мужество.

– Лётчики поступили правильно и грамотно, они развернулись и увели летающий аппарат от населения, ушли за реку и там совершили свой последний полёт, последнюю посадку. Спасибо им, молодцы ребята, – говорит житель посёлка Коминтерн Сергей Герасименко.

– Мы обустроим эту территорию и выложим плиткой, поставим памятный знак, подведём сюда дорогу для того, чтобы люди могли сюда приезжать. Мы должны помнить о героях, – говорит глава администрации Таловского района Виктор Бурдин».

На сайте администрации Таловского района Воронежской области 30 июня 2023 года разместили информацию о митинге на месте гибели вертолета.

«Сегодня в преддверии Дня памяти и скорби ветеранов боевых действий (1 июля – День ветеранов боевых действий. – Примеч. авт.) в Таловском районе почтили память погибших лётчиков… установили Поклонный крест, чтобы все желающие могли принести цветы и почтить память героев. Во время митинга представители администрации и местные жители вспомнили еще раз это трагическое событие, которое навсегда останется в сердцах таловчан, возложили цветы и поклонились памятному кресту с фотографией героев-летчиков. Глава района Виктор Бурдин выразил глубочайшие соболезнования родным и близким, друзьям, сослуживцам Алексея и Дениса.

В конце митинга память погибших почтили минутой молчания. В ближайшее время планируется установить на этом месте “Памятный знак” и обустроить прилегающую территорию».

Газета «Марийская правда» 24 октября 2023 года в статье «Подполковник Ворожцов из Марий Эл погиб, сдерживая поход вагнеровцев на Москву»[36] писала:

«В далекой Воронежской области открыли мемориал памяти погибшего летчика Алексея Ворожцова и лейтенанта Дениса Олейникова. Четыре месяца назад случилась трагедия. День 24 июня 2023 года, как к этому ни относись, вошел в историю России. Вся страна, не понимая, что происходит, следила за походом вагнеровцев на Москву. Мятеж закончился быстро, но не бескровно. Там, верный воинскому долгу, погиб уроженец Марий Эл подполковник Алексей Ворожцов.

– Мое материнское сердце не почуяло беды, – рассказывает мама офицера Нина Дмитриевна, – в тот день я написала Леше, поздравила – у его сына Артема был выпускной в академии имени Жуковского. Смотрели по ТВ репортажи о марше вагнеровцев, а вечером страшный звонок: “Леши больше нет”. Радость за внука, который стал офицером, обернулась горем.

Нет, не зря судьбу называют злодейкой. В тот день Алексей Михайлович вообще был не на службе – собирался на выпускной вечер Артема, который окончил академию. Отправился в Воронеж, но не добрался – дороги уже были перекрыты. А ведь на часок пораньше – и все могло сложиться по-другому.

Подполковник Ворожцов

Но историю не перепишешь. Пришлось вернуться обратно и сразу в часть – поступил приказ поднять вертушки в небо. Он успел позвонить жене Галине: сидите дома, никуда не выходите, если со мной что-то случится, береги детей.

Видимо, у боевого офицера, прошедшего Сирию и принимавшего участие в событиях на Украине, было недоброе предчувствие. На своем Ка-52, в народе “аллигатор”, они вылетели со штурманом, совсем молодым парнем – лейтенант Денис Олейников только в прошлом году окончил военное училище.

И тут в небе их борт под номером 72, который сопровождал колонну, нашла ракета, пущенная кем-то из вагнеровцев. Как потом заявил Евгений Пригожин, дурак пэвэошник палил во все подряд. Прямое попадание, шансов выжить у ребят не было. На часах Алексея стрелки остановились на отметке 16:09. Подполковнику было 47 лет, лейтенанту 23 года.

Офицеры погибли, выполняя приказ, верные воинскому долгу.

Тела сильно обгорели, пришлось проводить генетическую экспертизу, поэтому история с похоронами затянулась. Погребен офицер на своей родине в поселке Куженер. Посмертно награжден орденом Мужества.

Леша был надежным другом, хорошо учился, увлекался моделированием и картингом, дома помощник во всех делах, вспоминают его одноклассники, а также родители Нина Дмитриевна и Михаил Павлович. Рано повзрослел – в старших классах в летние каникулы уже работал на стройке. С малых лет мечтал стать летчиком. Мама пыталась его отговорить, хотела, чтобы сын выбрал мирную профессию, агронома или зоотехника, например, но он настоял на своем. Пришлось смириться… Правда, как выяснилось на медицинской комиссии, по причине неправильного прикуса дорога в летчики парню заказана – из-за этого дефекта он не может надевать загубник кислородной маски. Тогда он решил поступать в Сызранское вертолетное училище – тоже небо, только пониже.

– Увез я их в Сызрань вместе со школьным товарищем Лешей Лебедевым, – вспоминает Михаил Павлович, – конкурс был серьезный, в основном дети офицеров, но наши ребята поступили.

И вот в 1998 году на погонах появились две долгожданные лейтенантские звездочки. Однако в армии развал, офицеры не нужны – даже не всех выпускников распределяли в части, – идите на все четыре стороны. Леше повезло, и он получил назначение в Казахстан – там стояла российская радиолокационная часть. В небо почти не поднимались – нет керосина, из трех вертолетов исправный только один, в случае поломки снимали запчасти с других вертушек. И зарплату толком не платили – чтобы прожить, офицеры ловили рыбу на озере Балхаш, которое находилось по соседству. А у Алексея уже семья, дети-погодки: Артем и Василиса, супруга Галина – военный хирург. Потом все потихоньку наладилось. Служба шла, звездочек на погонах становилось больше и сами они крупнее. Тут Алексея Михайловича направили на учебу в академию имени Можайского, откуда он вышел подполковником и получил назначение в Псковскую область командиром эскадрильи. Казахстанский период жизни семьи остался позади, документы детям пришлось менять – они были оформлены на двух языках.

Еще была годичная командировка в Сирию. Расспрашивать его о службе совершенно бесполезно, признаются родители, ответ один – вы же знаете, что я не могу об этом рассказывать. Он уже планировал жизнь на гражданке, строил дом на родине жены в Ставропольском крае, где планировали осесть.

Но в 2022 году, когда начались события на Украине, Алексея срочно перевели в Воронежскую область. Родители конечно переживали, понимали, что за работу им там приходится делать, куда летать. Часто звонили, в ответ “у меня все нормально” и “берегите себя”. Пока не пришел тот самый день 24 июня, который перевернул жизнь семьи.

С тех пор прошло четыре месяца. Артем служит в Московской области, Василиса учится в медицинском институте, уже работает. Сейчас Нина Дмитриевна и Михаил Павлович ждут их в гости.

А недавно Ворожцовы вместе с родственниками побывали в Воронежской области на месте гибели сына – сбитый вертолет рухнул возле поселка Коминтерн Таловского района. Местные власти и общественность поставили здесь гранитный памятный знак. Он был открыт в торжественной обстановке спустя ровно три месяца после гибели офицеров»[37].

Сбитый под Воронежем во время мятежа «Вагнера» самолет Ил-22 базировался в Ивановской области. Об этом сообщили власти региона. Губернатор Ивановской области Воскресенский поручил помочь семьям погибших лётчиков и назвал их имена[38]:

«1. Замначальника 610‑го ЦБП и ПЛС (АП ВТА) ПО ВПР подполковник Артём Михайлович Милованов.

2. Командир ВС капитан Артём Юрьевич Шароглазов.

3. Штурман ВС (старший инструктор-штурман) майор Геннадий Михайлович Белякин.

4. Бортинженер капитан Виктор Сергеевич Попов.

5. Борттехник капитан Игорь Иванович Волочилов.

6. Старший воздушный радист старший прапорщик Сергей Николаевич Старушок.

7. Старший воздушный радист старший сержант Виктор Николаевич Подрепный.

8. Старший бортмеханик старший сержант Алексей Александрович Скрыков».

Сердце обливается кровью, когда думаешь о том, к чему приводят мятежи, которые то и дело потрясают Россию. Тем более когда они являются следствием разборок между бойцами, которые стали на защиту Русского мира. И спрашивается, неужели не нашлось умных голов, которые помогли бы его избежать.

Их сбили, но они спаслись…

В заметке «Летчиков доставили к медикам» сообщили[39]:

«Авиационные экипажи совершили экстренную посадку в Воронежской области в день попытки мятежа “Вагнера”. Экстренную посадку пришлось совершить авиационным экипажам в Павловском районе. Об этом рассказали в администрации района.

По данным властей, при содействии военного комиссара и силовых структур лётчиков доставили к медикам. Их накормили, предоставили им ночлег и создали условия для ведения служебной деятельности. Помощь с ремонтом техники оказали сотрудники пожарной части № 48 и администрации района. После этого экипажи убыли к месту службы.

О какой именно технике говорят чиновники, не уточняется. Возможно, речь идёт о жёсткой посадке вертолёта Ми-8 в Павловске, о которой 24 июня сообщали РИА “Новости”».

Сбитый вертолет

Дорого обходятся стране смуты, приносящие горе и страдания. Мятеж «Вагнера» длился несколько дней и, к счастью, нашел свое мирное разрешение. Столкновения при подъезде к Москве удалось избежать.

Но тех, кто в такой напряженный для страны момент стал на пути мятежников, мы обязаны помнить и чтить. Они вступились за наш покой и благополучие невзирая ни на кого и ни на что.

17 марта 2024 года

Однажды я выступал перед студентами Воронежского педагогического университета с презентацией книг и мне показали университетскую газету с заметкой заведующей музеем университета Татьяны Николаевны Чернобаевой «Он прожил недолгую, но яркую жизнь…» о выпускнике факультета физической культуры Вадиме Рожкове. С фотографии на меня смотрел десантник в берете. И значилось: погиб 8 июня 2022 года. Когда я заговорил о нем с Татьяной Николаевной, она сказала: «Да, наш студент… У нас он не один погиб…» И дала мне номер телефона его супруги Анны.

Вадим с Анной

30 апреля 2024 года я позвонил Ане, представился и попросил:

– Если можете, расскажите о Вадиме… Он же не из тех, кто сбежал в Казахстан, в Грузию, чтобы скрыться от армии…

– Конечно, расскажу…

– Откуда он? Когда родился?

– Он из Белгородской области, село Советское. Это Алексеевский район. А родился 4 октября 1995 года…

– Моя Алексеевка, там десятки раз бывал… А как познакомились с ним?

– Я приезжала к бабушке на каникулы в соседнюю деревню. Он футболист. Играл в футбол, и там познакомились. На тот момент он учился на втором курсе педагогического университета, если не ошибаюсь. На учителя физкультуры.

– А как получилось, что познакомились…

Мол, почему.

– Вот так и получилось… Мы дружили до армии три года…

За словами Ани чувствовался огромный пласт эмоций, чувств, переживаний, которые привели ее к Вадиму.

– А года познакомились? – спросил.

– В 2016‑м…

Аня помнила все до малейшей детали.

– Он учился очно, заочно?

– Очно… Пять лет с 2013-го по 2018‑й.

– А почему пошел на учителя физкультуры? Это ведь тоже призвание.

– Не знаю, на тот момент, видимо, ему нужно было высшее образование, и он по баллам проходил. Ему учиться нравилось. Он попал на баскетбол, но больше любил футбол. Жил в общежитии. А за институт он держался. Понимал, что образование ему нужно будет.

Видимо, Вадима больше тянуло к спорту, почему и пошел на факультет физвоспитания, а не на исторический, математический или какой-нибудь другой.

– А у него папа, мама?

Анна:

– У папы с мамой нет высшего образования. Мама обычная доярка. Папа без образования.

– Трудовые люди… У них образование – жизнь…

– Вот он учится. А надо думать о будущем.

Анна:

– У него был план: после окончания педуниверситета пойти служить в армию. Сначала был на срочной. Призывался в Алексеевке.

– Вы провожали его в армию?

– Конечно.

– Выходит, с желанием шел служить?

– Да еще с каким! Он хотел попасть в 45‑ю десантную бригаду, в нее и попал.

– А что это за бригада?

– 45‑я бригада имени Кутузова – это спецназ ВДВ. Ему туда хотелось. Она в Кубинке, Одинцовский район.

Вот и получил ответ, почему Вадим Рожков пошел учиться на факультет физической культуры: он уже тогда готовил себя для службы в войсках элиты российской армии.

– А как он попал, ведь не просто оказаться там, где хочешь…

– Не знаю, но приезжают из частей, отбирают, и вот его отобрали…

Вот здесь и сыграло свою роль образование.

Перед прыжком. Рожков – в первом ряду в центре

Мне Аня прислала статью о Вадиме в журнале спецназа, где я прочитал:

«На военную службу призван 22 ноября 2018 года… Военную присягу принял 21 декабря 2018 года в 45 отдельной гвардейской бригаде специального назначения ВДВ. После принятия присяги был назначен на должность разведчика-пулеметчика группы специального назначения».

– Вот вы сельский человек и попадаете в Кубинку…

– А Кубинка не скажу, что город. Это военный городок, как деревня.

Я рассмеялся.

Аня точно подметила важнейшую особенность, что военные городки большей своей частью находились в глубинке России, а значит, и близки к деревне, из которых, что бы ни говорили, складывается матушка-Русь.

Аня:

– Все друг друга знают…

Она подметила и другую особенность живущих в военных городках людей: там на самом деле все друг друга знают, друг другу помогают, что нельзя сказать о больших городах, где сосед соседа не замечает.

– А вы в Кубинке были? – спросил.

– Да, мы там жили…

– И как Вадиму служба?

– Ему нравилось. Он совершал прыжки. Он сначала был рядовым, потом ефрейтором, после того как после срочной подписал контракт, он стал младшим сержантом, стал командиром отделения. Контракт подписал в ноябре 2020 года. Его назначили командиром потому, что он зарекомендовал себя с хорошей стороны. А после того как произошло расформирование, стал разведчиком. Был старшим радиотелеграфистом-разведчиком.

В спецназовском журнале:

«По окончании службы по призыву он подписал контракт о прохождении военной службы.

Гвардии младший сержант Рожков зарекомендовал себя дисциплинированным, ответственным солдатом. Проблем по физической подготовке не было, все нормативы сдавал на отлично. Овладел штатным оружием и умело им пользовался. Уверенно совершал прыжки на парашютной системе специального назначения типа “Арбалет-2”. За высокие показатели по службе был назначен на должность командира отделения группы специального назначения батальона специального назначения. В данной должности был требователен к личному составу, умело их обучал. На него всегда можно было положиться, в помощи товарищам никогда не отказывал.

После переформирования батальона в отряд гвардии младший сержант Рожков продолжил службу в должности старшего разведчика-радиотелеграфиста, был прикреплен радистом к разведывательной группе специального назначения, где считался хорошим специалистом».

Аня:

– И он был старшим радиотелеграфистом-разведчиком…

– А вот с парашютом прыгал, что он рассказывал?

– Первый раз было страшно. То есть внутри все переворачивается. А потом уже прыгал… Не было прежнего страха. Были у них учения. Есть парашютная система «Арбалет», если не ошибаюсь. Ночные прыжки совершал… Быстро освоил…

– Как понимаю, жили в Кубинке.

– Да, я окончила институт и переехала туда. Была пандемия в апреле 2020 года, когда все начиналось, и я поехала туда.

– А вы где учились?

– В Воронежском лесотехническом институте…

– Получается, вы недалеко друг от друга…

Педагогический университет и лесотехнический институт находились в паре-тройке километров.

– А на кого в лесотехническом учились…

– Инженер лесного дела…

– Райская профессия… Лес, природа…

– Как вам жилось в Кубинке? – спрашивал я.

– Я почти его не видела.

– Жена военного… А трудности… У него…

– Я не скажу, что какие-то трудности. Конечно, бывали моменты, что ему вроде все надоело, все, буду бросать, а на следующее утро вставал и с удовольствием шел на работу. Ему, и правда, это нравилось. У него дедушка был военный, наверно, хотел быть, как он.

– А какие планы у Вадима были? В военное училище? В академию хотел поступать?

– Насколько я знаю, второе высшее образование нельзя было получать, ну, бюджетное. Вот он отучился на бюджетном, и, конечно, хотел отучиться на офицера, но нельзя было получить второе высшее. А платного военного нет.

– Но все равно он командир…

– Да, командиром отделения был. Младший сержант.

– А после окончания педуниверситета выпускники встречались?

– Отпуск у нас был раз в год, это было лето. И в основном мы ездили то к нему, то ко мне.

– И все-таки Кубинка. Вы молодая жена. Трудности какие…

– Ну и что, что молодая. Я не видела трудностей. Какие трудности…

Вот бы слова Анны услышать девушкам, которые перед тем, как приехать в гарнизон к мужу, льют крокодиловы слезы.

Анна:

– Первое время, да, когда никого не знаешь, да. А потом познакомились и все. У него и товарищи, и друзья. Все наладилось.

– А вы чем занимались?

– Первые полгода я работала, а потом оказалась в положении, родила сына, занималась им…

– И в Москву на электричке мотались…

– Ну да. Ездили…

– И как началась для него спецоперация?

Анна:

– А я об этом не знала. Наверно, на тот момент им сказали об этом никому не говорить. Он уехал на учения в Белоруссию. Он уехал 12 февраля (2022 года), а 23 февраля он мне последний раз написал. 24-го с ним пропала связь и месяц мы были без связи. Первый раз он вышел 30 марта на связь. Он позвонил и сказал, что их войскам с Киева сказали уйти, и он тогда вышел на связь. Но перед этим письма передавал командир. И так передавали, что все хорошо.

– И вам удалось его увидеть?

– По видеосвязи.

– Изменился?

– Он не подавал виду, что пережил что-то страшное. Он звонил всегда с улыбкой нас лице. Он интересовался нами… Сынишкой…

– Он вышел по видеосвязи, вы обрадовались…

– Конечно. Он был в Белоруссии как раз в марте первую неделю, а потом их направили на Белгород, я хотела туда приехать. Я была на тот момент у мамы в Воронеже. Но он сказал, что не надо. Зачем? То есть опасно, и я сейчас понимаю, на тот момент мы приехали и ему было бы тяжелее. А так как он хотел увидеться, видеосвязь была. И письма. Посылки передавали часто. Три посылки, большие коробки, я передавала. Сладости, носки, аптечку, все такое самое необходимое.

– И как дальше складывалось?

– Я знала, что они уходили – три дня на задание, три дня отдыхают. То есть в мае он был на связи постоянно, каждый день мы общались. Ну а потом 26 мая они начали выходить, когда были в Луганской области. Он начал выходить на задания. То есть три дня на задании, три дня возвращался.

– А какой у него позывной?

– «Шрек». Его так ребята назвали.

– Я в своей книге «Воины Новороссии. Подвиги народных героев» писал про сержанта Авраменко, он тоже из 45-й бригады. Он был в Гостомеле…

– Вадим не был в Гостомеле. Они были в пути. Одни, получается, держали (аэродром), а другие и Вадим ехали туда.

– Понятно, на подмогу.

– Я еще помню, рассказывали, у них в бригаде потрясающий командир…

– Да, он с ними везде. И сейчас с ними. Он своих не бросает.

– Когда такие командиры, легче становится на душе…

Аня рассказывала:

– И получается, 5 июня он вышел на связь, мы разговаривали, мы готовились ко дню рождения сына, выбирали торт, шарики, подарок, и 5 июня он вышел на связь вечером и потом пропал. Он должен был быть на связи, но 8 июня он погиб за два дня до дня рождения сына, 10 июня у сына день рождения, 8 июня он погиб. – Аня замолчала, потом произнесла: – Нам не говорили, а 13 июня позвонил замполит и сказал: он погиб…

Я спросил:

– Где это случилось?

– Луганская область, Первомайск.

Авраменко тоже погиб в Первомайске 8 июня 2022 года.

Выходило, были с Рожковым вместе?

Но я спрашивал:

– И что рассказали?

– Как это все получилось? Он старший радиотелеграфист-разведчик. Последние слова были: «Мене нужно кончать связь».

– Налаживал связь…

– Был обстрел. Они были возле опорного пункта. Командир был ранен. Вадим побежал командиру помогать. Эвакуировал командира, а после пошел связь «качать». Ну, передавать. То есть нашим ребятам, которые идут, нельзя туда идти, где они находились. И когда передавал, осколком ему попало.

– Командир тоже погиб?

– Да.

– То есть он спасал, там вместе с ним и остались.

– Я вам послала журнал, там, как все это рассказывали.

Там прочитал:

«Гвардии младший сержант Рожков принимал участие в Специальной военной операции на территории Украины с самого ее начала. В июне 2022 года гвардии младший сержант Рожков в составе группы выполнял боевые задачи у н.п. Берестовое. 5 июня 2022 года группа, в составе которой был Вадим Рожков, заняла высоту рядом с солевым карьером. В течение 8 дней разведчики, находясь под артиллерийским огнем, удерживали данную высоту. Расстояние до опорного пункта противника составляло 300 метров. Помимо артиллерии работали танки и авиация противника.

Младший сержант Рожков

8 июня 2022 года, находясь под артиллерийским обстрелом противника, группа вела наблюдение и корректировку огня артиллерии. Когда появились раненые, гвардии младший сержант Рожков сначала оказал помощь боевому товарищу, потом участвовал в эвакуации раненого командира, после чего в группе дозора он продолжил выполнять поставленную задачу, которая заключалась в прикрытии подразделений, заходящих на опорный пункт. Связь с центром была неустойчивая, и гвардии младший сержант Рожков вызвался идти в первой двойке для восстановления связи. Последними его словами были: “Мне надо качнуть связь”. Поднимаясь на высоту, гвардии младший сержант Рожков героически погиб, выполняя поставленную задачу…»

Анна:

– Прощание было… Сначала в части. Командир бригады, конечно, был на Украине, был его зам. Потом в Советском. Приехали ребята, его друзья, знакомые. Кого я известила, они знали, они приехали. Отпевали в церкви, потом домой привезли. Он похоронен 22 июня 2022 года там, где и родился. В селе Советском, на обычном сельском кладбище, рядом с дедушкой. То есть похоронен дома…

– Откуда ушел, туда и вернулся.

Мы молчали.

– А вопрос памяти…

– Награжден орденом Мужества. Двумя медалями… Мемориальная доска на школе в Советском. 4 октября 2022 года в день его рождения открыта. Приезжали также ребята с части… В школе парта Героя… В Алексеевке открыт зал бокса его имени. В краеведческом музее уголок. В бригаде скоро юбилей, там готовят книгу обо всех ребятах. На Алтае в храме повесили табличку с именами погибших… Ребята с отряда, где служил Вадим, когда отпуск, приезжают на кладбище к мужу…

Память о Вадиме Рожкове бежала по стране, которую он вызвался защищать.

1 мая 2024 года

P.S. После разговора с Аней я написал ей письмо, хотел поинтересоваться, знали ли друг друга сержант Авраменко и младший сержант Рожков, погибшие в один день в одном населенном пункте. В совпадении этих событий просматривалась невидимая связь, как и между всеми, кто не сбежал за границу, а поехал сражаться.

Когда 16 апреля 2024 года я рассказывал студентам Воронежского технологического института про мои книги об СВО и потом дарил ребятам журналы, ко мне подошел молодой человек, вид у которого мне показался очень грустным. И собираясь подписать ему журнал, посмотрел на него и спросил:

– У тебя что-то случилось?

Тот приглушенным голосом ответил:

– Отец погиб…

Оказалось, еще в октябре 2023 года.

И когда стал уточнять, что с ним и как, он:

– В поле лежит… Без вести пропавший…

Звали этого студента Даниил. Он долго не выходил из моей памяти. Я тогда записал номер его телефона и обещал поговорить и накануне Первомая позвонил. И вот 1 мая 2024 года он пришел ко мне, и я услышал нерадостную историю.

Его отец Романов Сергей Николаевич родился 28 июня 1978 года, жил в Воронеже, у него 24 сентября 2002 года на свет появился и он – Даниил.

– Родители жили в Отрожке (район в Воронеже), – рассказывал юноша. – У отца две сестры и два брата. Их родители – мои дедушка и бабушка по отцу адвентисты 7 дня…

– За ними, наверно, чекисты бегали…

– За ними, может, и бегали, а за мной нет.

Вспомнил, как до горбачевской перестройки шла борьба с религией.

Даниил:

– По маминой линии никаких религиозных не было. Но у них случилось одно горе, и это отразилось на моей матери. И вот отец оказался в нужный момент рядом с ней, и они стали мужем и женой. Жили, конечно, не ахти как. В квартире тесно, но жили. Вскоре родители отца переехали в Липецк. И мы с ними. И теперь жили в частном доме. Мы, сестры, братья папы, его родители.

– А с адвентистами?

– Меня всячески тянули туда, но я никак…

– Когда тянут, тогда и обратная реакция…

– Ну там как, я грудной ребенок, у меня под подушкой крестик, ведь меня крестили. А они берут и вытаскивают крестик. А мама с этим боролась, она вообще бойкая.

– А отец?

– Он тоже как вероотступник. В отличие от его родителей. Он не адвентист. Но человек идейный. В 90‑х он грезил о своем деле. Где бы он ни был – в Воронеже, в Липецке, он пытался открыть свое дело…

– Тогда многие пытались…

– Да, то мебелью… Но везде подкашивала ему дорогу известная страсть к напиткам…

– Тоже распространенное явление. Кстати, я ведь начинал службу в милиции в должности заместителя начальника медицинского вытрезвителя и мне эта черта очень знакома…

Сергей Николаевич Романов

Даниил Романов:

– И вот живут в Липецке, какие-то склоки, и, в общем, брак у них с мамой распался. Мама уезжает в Воронеж со мной, и мы живем в Отрожке. Мама выходит замуж за мужчину, он мне отчим. Он меня воспитал. И про моего родного отца я на протяжении долгого времени ничего не слышал. Может, раза два-три меня забирали в Липецк. На детский ум какие отблески есть, какие-то зоопарки, и все. Мне семь лет, начинается моя более-менее сознательная жизнь. Первый класс, школа, что я помню. Потом у меня сестра появилась у мамы от второго брака. В 12–13 лет в обиходе появляется компьютер, и на меня вышел отец. Он хотел пообщаться со мной. Созваниваемся по скайпу. У него за это время тоже появилась семья. Тоже родился сын. И первое общение с отцом: я узнавал, что он за человек, чем дышит, чем грезит. И он до последнего всегда о чем-то задумывался, что-то хотел сделать, что-то изобрести. Он вот такой: что-то придумать. Открыть свое предприятие…

– А по образованию он кто?

– У него среднее специальное, насколько я помню, и он, по-моему, автомеханик… И складывалось такое впечатление, что отец хотел мною похвастаться. Что у него есть такой сын, что он такой образованный. Потому что мама мной очень занималась. Она развивала меня. Все мои заслуги, все вещи, которыми я интересуюсь, какие я знаю, всему я обязан маме.

– А она что оканчивала…

– По образованию воспитатель. Окончила педучилище и курсы повышения квалификации. Она занималась проблемными детьми. В школах, в интернатах. Когда я маленький был, там три, четыре года, она работала на заводе, ну а потом все-таки устроилась в детский садик и занималась своим делом… И постепенно это общение с отцом происходило. В старших классах у меня была, скажем так, мечта идиота: я очень хотел поступить в медицинский университет.

– Прекрасная мечта…

Даниил Сергеевич:

– И вот я мечтал и выбрал два университета в Питере.

– Как здорово!

– Вообще-то метался, хотел и юристом.

– Все мы мечемся. Я до сих пор мечусь.

Даниил Романов:

– А потом мама мне сказала, куда. Я прекрасно знал химию, потому что с детства букашки-таракашки. Все подряд. Я единственный окончил школу с благодарственным письмом за отличие в учебе по химии. Я единственный человек из школы, который досконально знал химию.

– Это многого стоит, – вспомнил я, как все мы «плавали» по этому предмету.

– И я выбрал два вуза. Первый – военно-медицинская академия.

– Есть такая в Питере.

– А второй: Первый Санкт-Петербургский медицинский университет.

– А в Воронеж?

– В Воронежский медицинский решил не рисковать…

– Там стоит финансовый вопрос.

– Да, там либо обязательно репетиторы, на которых у нас денег не было, либо…

Даниил с мамой и младшим братом

О трудностях поступления для мальчиков в мединститут был наслышан. А смогла ли нанять репетиторов сыну воспитательница детского сада, рассказывать не надо было.

Даниил:

– А я грезил этой мечтой. Поехал в Питер, сдал экзамены и мне не хватило пять баллов.

– А куда ты сдал документы, сразу в два?

– Нет, только в Первый Санкт-Петербургский… А от академии меня преподаватель школы по химии в последний момент отговорила. «Это дело хорошее, дело бравое, но сам понимаешь, любой военный конфликт, и ты поедешь туда в первую очередь».

– То есть в военную академию документы не подавал? Или подал и забрал?

– Я подал и забрал.

– А что значит, ты недобрал пять баллов? Одно дело – не добрал пять до десяти, а другое…

– Я набрал двести сорок пять баллов…

– И не хватило крохи…

Я вздохнул: у скольких, влюбленных в какую-то профессию, эта профессия уходила прямо из-под рук.

Даниил:

– Моя учитель по химии меня надоумила поступить в техноложку (Воронежский технологический институт). Вышку надо ведь получать. И я поступил безо всяких проблем.

– На какой факультет?

– На технологический… Пивоварение. Ликероводочное отделение…

– Массандровские вина! Шампанское брют…

Даниил рассмеялся.

– Поступаешь в каком году?

– В 2020‑м…

– И как батя относился к твоей мечте?

– Он очень мною гордился. Он верил, что я поступлю, потому что я не просто хотел поступить, а грезил медициной. Хотел стать нейрохирургом. И ему было очень приятно.

– Еще бы, вот он сам страдает одной пагубной страстью, а смотрите, сын-то какой!

– Да. Вот мне шестнадцать лет, я приехал в Липецк. Он мне позвонил, типа: приезжай. На пасеке поможешь дедушке. Да и с сестрами пообщаешься. Я действительно вспомнил, что у меня в Липецке есть двоюродные сестры, надо приехать. Надо знаться с родней. Я приехал, у нас прекрасное общение, а тут конфликты происходили.

– На Донбассе.

Даниил:

– И я спрашивал: как вы относитесь? И они в основном давали однозначный ответ. Отец очень кардинален. И вот сдружился с сестрами, с отцом. Отец позвал меня: «Пойдем на машине…» Я первый раз за руль садился…

– В общем, проникся к отцу…

– Да. Поступил я в техноложку, мне мои родные: вот тебе подарок. Мне оплатили курсы на водительские права. Я сдал на права сам, без переплат. И я стал зарабатывать деньги на машину.

– А учеба?

– Я ходил на работу, а занятия пропускал. Купил первую машину, затем вторую. А деньги зарабатывал. Где только я не работал. Я работал и кассиром, и проводником пассажирского вагона, и электромонтажником, и на пивзаводе, на шиномонтажке, где только не работал. И в фирме по ремонту холодильников, кондиционеров. Такую нишу занял, и она позволяет мне и сейчас зарабатывать.

– А как с учебой? – снова спросил юношу.

– А учебу забросил. Почему? Потому что, когда я пришел учиться, у меня были такие ожидания! Когда ты нацелен на серьезный вуз, из которого легко вылететь, и тому подобное. Что ты придешь на занятия, у тебя будет забита голова, у тебя не будет ни на что другое времени. А я пришел и почувствовал халтуру. Мне преподавали те знания, которые я знал в школе.

Мне такая ситуация была знакома по себе, когда после спецшколы при МГУ мне первые курсы в чекистском вузе пришлось бить баклуши.

Даниил:

– Это были знания 8, 9, 10-го класса, но я их уже знал. И я спрашивал себя: а что я здесь сижу? Мне нужны деньги, а я просиживаю время. Из-за этого я пошел работать. Я работал. На работу даже приходил, говорил: обучаюсь там-то там, но пропускать не буду… А в университете у меня вопрос простой, подхожу, кладу… и иду дальше…

Даниил с отцом

Как решали свои вопросы прогульщики, мне рассказывать не надо было. Слушая Даниила, у меня не поворачивался язык его осудить: он тратил время не на развлечения, а на дело. А число полученных профессий, которые он освоил, поражало: парень на самом деле был незаурядным, и набери он те пять баллов, которые ему не хватило, из него бы, вне всякого сомнения, вышел прекрасный нейрохирург.

Романов Даниил:

– К этому, конечно, отрицательно относились родные. Мама волновалась… И наступает 5 декабря 2022 года… А перед этим происходит следующее. За полтора года до этого летом 2021 года, в августе, я съездил в Липецк, опять повидал двоюродных сестер, пообщались хорошо, и поскольку я уехал, через два дня мне звонит брат отца дядя Саша и говорит, что бабушки и дедушки больше нет. Это отец и мать моего отца. А отец, так как он был самым старшим в семье, он жил с родителями и все там было на нем: он и по дому строительством занимался, пасеку делал и на этом фоне сорвался…

– Понятно…

– Моей маме стало его жалко. На самом деле он человек хороший. Если в чем виноват, обязательно разберется, извинится. Он рукастый. Здоровый. В плане здоровья, наверно, ко мне перешло…

– Но слабинка…

– И маме стало его жалко, и она раза два или три звонила и просила его выйти из этого состояния. Потому что его никто не мог остановить. И я злился, но не мог ничего сказать: ему родителей не вернешь. И мама вытащила его из этого состояния. Диалогами, этим всем. Он перестал пить. Но из-за того, что он пил, он потерял работу. А работал по шабашкам. Часто приезжал в Воронеж по каким-то работам. Строил «Магниты», «Пятерки»… И возвращаюсь к 5 декабря 2022 года.

Даниил глубоко вздохнул и продолжил:

– Вечер, я возвращаюсь с работы. Шел какой-то фильм. Смотрю фильм. Жили уже в частном доме, купили частный дом. Семья большая. Надо больше места, больше площадь. И слышу по шагам, идет мама, она дверь открывает: «Ложись спать. Тебе завтра на работу». – «Счас, мам. Фильм досмотрю». Слышу, дошла до своей комнаты. А потом шаги отца (отчима): «Скорую вызывай…» Скорая ехала сорок минут, матери уже ничего не помогло… Было ей сорок лет. Как врачи сказали: острая коронарная недостаточность. Все это скинули на ковид, которым она переболела. Что обострение пошло. Этот день отпечатался в моей памяти очень надолго. На всю жизнь. И было что-то страшное. И когда врачи вальяжной походкой заходят. Мне 20 лет. Вальяжной походкой заходят врачи, а ты их торопишь, а они и так ехали сорок минут, а у меня надежда: все-таки вот сейчас, вот сейчас… У нее, бывало, сердце прихватит. И у меня всегда завет был: маму нельзя волновать.

– Тем более в молодости с психикой…

– Было такое. И у нее последние роды были очень тяжелые. Но получается, первые трупные признаки… Врачи посмотрели. У нее померили пульс, посмотрели на нас с отцом, сказали: «Сейчас». Врач ушел, пошел за электрокардиостимулятором, его не было пять минут, и я уже выбежал ему помогать. Думаю, может, что-то тяжелое, донести надо, может, что-то открыть. Он приходит, мне отец: «Иди». И потом слышу разряды. И потом отец говорит: они электрокардиостимулятор подпитывали от розетки. Был разряжен. Выходит врач и говорит: «Первые трупные признаки налицо». И в этот момент у меня в голове так – раз! и закопошилось… И зиму я ту не помню. Она пролетела для меня, потому что я был то на кладбище, то… Пока все происходило, что происходило с родным отцом, трудно сказать. Потому что она была для него, наверно, одна-единственная любовь. Есть такое произведение «Письмо к женщине» у Сергея Есенина.

Невольно вспомнилось:

В голове еще долетали строки стихотворения Есенина, а Даниил:

– Он ее действительно сильно любил. Именно она была для него настолько близкий человек, что именно разговорами она его из запоя вытащила. И я с ним начал разговаривать, но мне плохо было. Он меня как-то наставлял, наставлял. Звонил мне, рассказывал, как у него в жизни не сложилось с матерью.

«Куда несет нас рок событий».

Даниил Сергеевич:

– И где-то март 2023 года, он мне звонит: «Ты знаешь, я что-то так подумал, я, наверно, запишусь в добровольцы».

– А он в армии служил?

– Служил в ракетных войсках, но был поближе к кухне.

– Все равно служил…

Даниил:

– Если выпьет, любил подраться. Побуянить. Но на своих руку не поднимал. И он: «Я, наверно, пойду». – «А чего ты решил, Родину защищать?» – «Да не только». И говорил, что в какую-то роту уйдет, машины ремонтировать. У него есть знакомые и его определят. Я ему: «Ты не шути, зачем тебе это нужно? Живешь и живи». Он: «Я запишусь, я запишусь». Ну я его брату дяде Саше звоню: так и так, «Ты знаешь?» – «Да, знаю. Мы его отговариваем, а он хочет». Вроде бравирует. А он продолжает: «Я запишусь…» И потом: «Меня забирают». – «А куда тебя забирают?» – «В учебку». – «Здорово. А где учиться?» – «В Воронеже. Если хочешь, давай вместе съездим». А он ведь на пьяную лавочку мне столько всякого наговорил, и думаю: ехать не ехать? А потом мысль: а кто у него еще есть, кроме меня? Никого. Поехал. Нашел его часть. В полях, полигон, – назвал место под Воронежем. – Его встретил, он похудел. Высох. Мы с ним пообщались. Он захотел газировки и колбасы.

– А туда ты на такси приехал? В поля же городской автобус не ходит.

Рядовой Романов в лесу

Даниил:

– Я на машине доехал, а отец же у меня тех времен, просто назвал адрес. А эта точка в поле.

– Там, говорят, от шлагбаума пока до части доберешься…

Романов Даниил:

– Вот именно. Я по этим полям ездил, там макеты (военной техники. – Примеч. авт.) стоят. Думаю: нельзя залезать, еще рванет где. Или с неба ракетой. Ездил по этим полям на своей семерке, потом развернулся, в поселке как-то с кем-то договорился, а у меня сел телефон, я до него не могу дозвониться. Узнать где он, что он. И в итоге не знаю, может свыше, мне подсказали, как ехать. И я нашел это место. Я прямо туда приехал в часть, встретил, мы поговорили с ним. Он говорит: «А, все быстро закончится теперь…» Эти военные действия… «Я к февралю вернусь, все закончится, все военные действия…»

– Он ушел когда?

– В августе 2023 года… Он говорит: «На пару месяцев буквально». Я: «Ты так решил?» – «Ты еще услышишь обо мне». – «Ну, ну». – «На пару месяцев». И пока стояли с ним, я спрашиваю: «Куда ты собрался на старости лет?» Он: «Надо, надо, надо. Я хочу, чтобы мои сыновья мной гордились». Я и мой брат от его второго брака. «Я поеду». Напоследок я его спросил: «А в какие войска?» Он: «Я рядовым обычным». – «Понятно, что рядовым. А ты где, в окопе будешь сидеть?» – «В окопе». – «А чем ты будешь заниматься, ведь профессия, по-любому, есть». Он говорит: «Пулеметчиком буду». Я говорю: «Ты с ума сошел!» Он на меня смотрит: «Ты чего так?» Я говорю: «Но ты логически подумай, ты же цель номер один. При любом раскладе. Тебя первым заглушить надо. Первым подбить, не подбить. Что угодно». – «Не волнуйся, я ребят сзади буду прикрывать». Я: «Ну, ну». Получается, он мне потом звонил и говорил: «Я в Херсоне». В Херсонской области в учебке он находился. Я спрашиваю: «На месяц?». – «Нет, здесь быстро. На две недели». – «Ну, ну». И потом уже связь пропала, не дописаться, не дозвониться. Сентябрь, от него ни духу, ни слуху. И раз он вышел на связь. Написал: все хорошо, все в порядке. И меня начинают добавлять в разные страницы Ватсапа, Телеграмма, отряда «Шторм», в котором он находился. Беседы в телефоне: Ватсап, Телеграмм. Меня нашли и пригласили. Там семьи участников общаются, переписываются, чтобы информацию хоть какую-нибудь получить. И я знал, что происходит там.

– Читаешь в страничках…

– Да. Вот вышел на связь, я успокоился. Потом смотрю, люди пишут, такой-то позывной жив. Такой-то позывной жив. А он мне перед этим написал: ты поймешь, какой у меня позывной. Позывной у него был «Ракета».

– Значит, быстрый…

– Эхо 90‑х.

– Когда-то был ракетчиком.

– Да-да. И я смотрю, все хорошо. А как-то зашел, смотрю, что происходит. Люди пишут: «Нет связи», «Никто не звонит, никто не пишет». Глухо абсолютно. То сообщения появляются от кого-либо. А тут вообще ни от кого. И потом люди начинают писать, так-то, так-то. Кто 200‑й, кто 300‑й. И «Ракета» погиб…

Мы помолчали, Даниил:

– С этого момента начинается поиск информации: как, что, почему. В итоге обнаруживается, писали люди, которые непосредственно там были в тот момент: держали позицию и у них, получается, менялся один отряд на другой. И у них поменялся командир. И тот командир говорил: «Мы держим позицию, нам никуда рваться не нужно». А поменяли на другого командира, молоденького. Так он всех поднял и повел в бой. И все пошли. И остались единицы. Потому что пошли какие-то бои. В ходе которых обнаружилось, что один из своих испугался. Побежал обратно, а у него связь была навести минометный огонь. И он навел минометный огонь не на противника, а на своих. Вследствие чего люди писали, что «Ракета» попал под минометный обстрел. А потом, когда все выяснилось, сказали, что сначала «Ракета» держал позицию. И в него попала пуля, скорее всего, снайпер выстрелом попал в голову. И «Ракета» скончался. Кровь не остановили. И я до сих пор не похоронил отца. И не предал земле…

Романов Даниил:

– Его объявили без вести пропавшим. А как там, что происходит? Должно пройти полгода. А полгода с какого момента? С момента, как мы получили бумажку, или с того момента, как бой произошел. Вот с момента, как он пропал, уже полгода прошло. А с момента получения бумажки, – нет. А сейчас еще другая бумажка пришла. Буквально недавно приходит другая бумага от такого-то апреля, что минометный обстрел. А в первой бумаге сказали, что там написано по мнению очевидца.

– А что это за бумаги?

– Выписки из приказа. Об объявлении без вести пропавшим… Не могут тело найти. Дело в том, что люди, у которых родственники были на том же направлении, они уже тела получили, они уже их похоронили. Наши зашли и достали. А моего нет…

– А когда наши зашли?

– Бой был в октябре, а сообщение получил в декабре. Видимо, до декабря.

– И по папе больше никаких…

– Больше никаких…

– Что поехал туда – великая вещь. Что сказал: чтобы сыновья гордились – тоже. Что получил пулю в горло – значит, не прятался.

– А я ему: зачем тебе пулеметчиком? Ведь можешь снайпером. У него проблем со зрением не было. Он говорит: «Что, я буду лежать в поле и выжидать… Нет, я лучше ребят буду прикрывать. Они молоденькие». И все, вот так и пошло…

– А бои где?

– Купянское направление, Лиман-1.

– Очевидцы?

– Оставался один, который видел…

– А есть его объяснение?

– Вот… – заглянул в сотовый, где на экране открылась страничка с текстом: – Вот «Выписка из приказа командира войсковой части 02511 от 23.02.2023 № 2045 “О признании военнослужащего войсковой части 02511 гвардии рядового Романова Сергея Николаевича, участвующего в Специальной военной операции на территории Украины, Донецкой и Луганской народных республик без вести пропавшим”:

Так, 15 декабря 2023 года поступил доклад от временно исполняющего обязанности начальника отделения комплектования гвардии старшего сержанта Шестерова Антона Владимировича, что гвардии рядовой Романов Сергей Николаевич числится без вести пропавшим военнослужащим с 15 октября 2023 года в населенном пункте Лиман-1 Харьковской области…

Из объяснения Федерова Александра Вячеславовича стало известно, что вблизи н.п. Лиман-1 Харьковской области 15.10.2023 г. Романов Сергей Николаевич и Федеров Александр Вячеславович в составе одного подразделения штурмовали позиции противника. Романов Сергей Николаевич получил пулевое ранение в шею и скончался в результате обильной кровопотери. Документы погибшего были переданы командиру взвода, эвакуировать тело погибшего не представилось возможным».

Даниил остановился, а потом:

– Насчет без вести… – произнес и читал: – «До признания в установленном законом порядке безвестно отсутствующим или объявленным умершим, признать без вести пропавшим…»

– Все понятно… Нужно время и решение суда, – я понимал это как юрист.

Даниил Романов:

– Это первая бумага, с рассказом очевидца, который непосредственно видел.

– А обстрел? – Даниил снова заглянул в сотовый: – Вторая бумага, недавно пришла. Вот «Выписка из приказа командира войсковой части 02511 от 04.04.2024 № 868 “О признании… Романова Сергея Николаевича… без вести пропавшим”:

Так, 30 марта 2024 года поступил доклад от временно исполняющего обязанности начальника отделения комплектования гвардии капитана Шапкина Дмитрия Федоровича, что гвардии рядовой Романов Сергей Николаевич числится без вести пропавшим военнослужащим с 15 октября 2023 года в населенном пункте Лиман-1 Харьковской области…

Из объяснения Плотникова Сергея Ивановича стало известно, что вблизи н.п. Лиман-1 Харьковской области 15 октября 2023 года в ходе минометного обстрела один из снарядов противника взорвался рядом с гвардии рядовым Романовым Сергеем Николаевичем, вследствие полученных ранений гвардии рядовой Романов Сергей Николаевич предположительно скончался. Эвакуировать тело погибшего не представилось возможности… До признания в установленном законом порядке безвестно отсутствующим или объявленным умершим, признать без вести пропавшим…»

– А где его воинская часть?

– Каменка, Ленинградская область. В Выборгском районе…

– Тогда надо писать в часть… Чтобы разобрались, что на самом деле произошло… Да, может, и снайпер, и минометный обстрел…

Рядовой с позывным «Ракета»

Потом из Даниила вылетело:

– Я сирота, у меня на попечении теперь брат и сестра…

Уходившего Даниила спросил:

– Как с учебой?

– Все нормально. Я же должен окончить вуз. Так хотели мама и папа…

4 мая 2024 года

Когда 15 сентября 2023 года я был в санатории Горького, где бывшие и действующие сотрудники МВД давали концерт, я обратил внимание на худощавого, крепенького, маленького парня, который пришел на концерт, подволакивая ногу и опираясь на палочку. Я знал, что в санатории наряду с отдыхающими по путевкам живут беженцы с Донбасса, и те, кто ранен там в боях и проходит здесь реабилитацию. Узнав, что он вагнеровец, подошел к нему. Удивился, что тот не стал отнекиваться и даже что-то успел рассказать до начала концерта, а полный разговор состоялся после, когда мы присели на скамью под лечебным корпусом.

И тут уж я дал волю вопросам.

Мужичок охотно отвечал, но что-то и скрывал.

Курил, а я узнавал: крепышом оказался вагнеровец Николай.

– Я воронежец. Родился в 1988 году. Родители мои выпивали, и их лишили родительских прав. И мальчишкой со второго класса попал в интернат в Богучаре…

– Там учился лет чуть более ста назад Михаил Шолохов, – вспомнил я это мощное для села здание в пойме реки Богучарки.

Ассоциация с Шолоховым невольно напоминала об испытаниях страны, которые повторялись.

– После седьмого класса в 2002 году моя тетя Алла Щербакова оформила надо мной опекунство, – говорил Николай. – И я стал жить у нее в Митрофановке. Хотелось есть, сладостей, а тетя Алла не могла это купить, вот я и лазил по магазинам. Кончилось тем, что меня судили по 158-й статье за кражу, и я по малолетке попал в Бобровскую воспитательную колонию.

– В начале 80‑х туда я ездил с Гавриилом Николаевичем Троепольским в эту колонию. Воспитанникам показали фильм «Белый Бим Черное ухо». Помню, как они окружили Троепольского и не отпускали, а на обратной дороге он повторял: «Беда, беда»… Мол, это не дело, когда дети попадают за решетку…

– Вот вам и беда… – вздохнул Николай. – Там я пробыл с 2003 по 2006 год. А как исполнилось восемнадцать лет и мне оставалось отбыть девять месяцев, меня перевели во взрослую колонию в Борисоглебск.

Николай говорил спокойно, без бравады, которая порой присутствовала у парней с «биографиями».

А я думал: эх, молодость!

– В 2007‑м освободился из колонии, – продолжал Николай, – и вернулся к тете в Митрофановку. Сорок три дня провел, как в пьяном угаре, случилось убийство. С подельником завалили одного. К тому же я снял с убитого куртку и отдал подельнику надеть. У него куртка была вся в крови. И у меня получилось две статьи: убийство и разбой. За разбой (ведь снял куртку) и убийство мне дали 17 лет колонии, а подельнику 9 лет и 6 месяцев. После этого я шестнадцать лет не выпивал и не выпиваю! С учетом последнего срока должен был сидеть вплоть да 2024 года. Я постоянно находился в контрах с сотрудниками колонии. Не вылезал из ЕКПТ (единое помещение камерного типа – камера с жестким содержанием осужденных).

Он не хвастался этим, разве что менял одну сигарету за другой.

А во мне клокотало: что ж не налаживались отношения, тем более у парня, которого с детства била жизнь.

Николай:

– Меня переводили из одной колонии строгого режима в другую. В Воронежской области я побывал и в Россоши, и в Борисоглебске, и в Перелешино, и в Семилуках. По ходу у меня на год скостили срок: изменилось законодательство.

Говорил, но не чувствовалось ни ненависти, ни озлобления, что, часто бывает, встречается у людей с поломанной судьбой.

Николай:

– В сентябре 2022 года, когда я находился в колонии в Семилуках, к нам приехал глава частной военной компании «Вагнер» Пригожин. Приехал не один, с другими командирами. Нас приглашали в отдельные комнаты и разговаривали. Со мной говорил и сам Пригожин. Он мне сказал: «Нужны штурмовики. Духовитые пацаны, которые во имя Родины готовы идти в бой…» Сказал, что будет и помилование, если буду участвовать в боях. Выплаты. Многие, кто со мной сидел, согласились идти в «Вагнер», и я согласился. Дело в том, что в колонии был батюшка. Я говорил ему: «Как о войне подумаю, на душе радость». Батюшка и сказал мне: «Поступай, как сердце подсказывает. Я благословляю». Так с верою в сердце я пошел в ЧВК «Вагнер». Начальство колонии вздохнуло: с плеч «свалился» такой груз. А все остальные удивились: мне оставалось восемь месяцев до окончания срока и я бы вышел, а я вместо того, чтобы досидеть и освободиться, пошел рисковать жизнью! Ладно бы пять, шесть лет оставалось, а то всего ничего…

Видимо, в этом и заключалась загадка этого парня: ему главное было защищать.

– Через десять дней я вышел из колонии и стал вагнеровцем. Нас еще называют «музыкантами», по композитору Вагнеру, музыканту. Прибыл в ЛНР. В учебке прошел подготовку. Там хорошо обучали. Со всех видов оружия учили стрелять. Пистолетов, автоматов, пулеметов, гранатометов. И все с боевыми патронами, боевыми гранатами. Все наяву. По семь километров гору «штурмовали». С нагрузкой 20 килограмм и вперед. Все пригодилось». После учебки попал в штурмовую группу. Хохлы воевать умеют. У них арта хорошо работала. Тепловизоры. У нас с этим хуже. А тепловизоры в основном трофейные. Вот пока шли на позиции, страшно было, а как зашли, страх улетучился. Вскоре пошли в «накат» и взяли их позицию. Прошло крещение, у командования заслужили уважение.

– А как насчет: первый раз убил…

– Особых терзаний не было. Видимо, сказалось и прошлое.

– Что случилось в 2007‑м.

– Наверно, да. Да и я понимал: перед тобой враг и придется убивать.

– А что вспоминается, не выходит из памяти?

– Да всякое. Был случай, мы шли в разведку. Могли засветиться, а впереди окоп. Так пришлось работать ножами. Их было восемь, нас шесть. Мы их одолели…

– А что-нибудь из другой серии…

– Хорошо. Смешной эпизод. Мы заняли окоп. Нам не могли принести еду, и мы четыре дня голодали. Был приказ сидеть, и мы сидели. Разговорились: у украинцев ведь есть сгущенка. И пошли, заняли четыре окопа. Еды набрали. Правда, нас назад выдавили, но с «уловом».

Солнце спускалось к кромке леса, а мы говорили.

– А как ранили? – спросил я.

– Пошли на штурм укрепрайона. А у нас с ними была негласная договоренность: тех, кто эвакуирует, не трогать. То есть видишь, он без броника, без автомата, трехсотых, двухсотых собирает, не трогаешь. Потом «пидоры» стали наших расстреливать. И вот как я сказал, мы пошли, меня ранили в ногу. Нас в живых тогда осталось только двое: я и еще один, у него якобы ранение в руку. Я ему говорю: «Забери меня». А он убежал. Бросил меня. Пришлось мне самому выползать, так как эвакуация не могла дойти до меня. Все обстреливается, а договоренность о вывозе раненых и убитых уже была нарушена. Забинтовал рану, пополз. Я ведь в разведку ходил и знал район. Залез в наш окоп. Там ребята сидели. Ночь и день прождал, сам перебинтовался. Пластырь наложил. На следующий день укроповский танчик разбомбил этот окоп. Все, кто там был, погибли. Смерть шла у меня по пятам. А кто в соседних был, те попали в плен. А я прополз километра полтора. Оказался в «кармане»: укропы с трех сторон, слева, справа и спереди. А там дорога. Когда до укропов оставалось метров пятьсот, переполз дорогу, там наш окоп. Залез туда. Просидел в нем ночь, день, вечером хотел выползти, но крови много потерял. Залез назад. Достал две гранаты и говорю парням: «Пидоры пойдут на нас, как воин, я вам не помощник. Но в плен я никому не дам попасть». У нас предписано не сдаваться и как можно больше забрать с собой врагов. Это по кодексу чести. Двое поняли, а третий испугался. Но случилось чудо. Я взмолился Богу, попросил эвакуацию, и она пришла. Меня вынесли. Попал в штаб. Рассказал, что произошло, как сбежал от меня, и мне сказали: его накажут. Сами понимаете, теперь к нему отношение как к обиженному. А меня в Светлодарск, потом в Свердловск, в Луганскую областную больницу. Оттуда в Анапу. Там аппарат Илизарова поставили. И так по больницам. И вот в Воронеже. – Николай отбросил сигарету, поднял штанину, и я увидел на ноге две синие вмятины. – Пуля сюда вошла, отсюда вышла. Кость раздробила…

Я понимал, что не всякого наградят, хотя он это и заслужил, но все равно осторожно спросил:

– А медали?

– Есть. Одна «За отвагу», другая «За взятие Бахмута», подписана Суровикиным, «Бахмутская мясорубка»… Всего пять… Меня ни в чем в «Вагнере» не обманули. Все, что обещал Пригожин, выполнили. Помиловка, все выплаты копейка в копейку…

Николай показал свое фото с медалями на груди.

Мы еще говорили.

Напоследок Николай сказал:

– Чувствую себя отлично. На войну тянет. Спать ложусь: а мысль о войне. Хочу туда… Вот благословение у батюшки получу и в Курск, там наши «музыканты» на границе… ДРГ буду ловить…

Я уходил в сумерках. Николай пошел в корпус, где жил, а я в горку через лес к остановке ехать домой. Шел и желал здоровья этому парню, который пошел Родину защищать, и низкий поклон его тете, которая приняла его – бесхозного, и тем, кто протянул ему руку, несмотря ни на что. А ведь без помощи таких людей жить нам было бы тяжелее.

16 сентября 2023 года

Я увидел его, когда в Россоши открывали музей милиции-полиции, вернее, его переносили из отдела внутренних дел в краеведческий музей. И тогда на митинге выступал плечистый ветеран с орденами и медалями на груди.

Сергей Львов с мамой Александрой Ивановной и отцом Виктором Михайловичем. 1990 г.

После этого созванивался с ним, и вот 26 июля 2023 года мы говорили.

Сергей Викторович Львов рассказывал:

– Я родился в городе Краснодаре, но всю свою сознательную жизнь прожил в Воронежской области. Меня привезли сюда, когда я маленький был. В село Архиповка Россошанского района. Там в свое время был колхоз-миллионер «Дружба». Мой отец Виктор Михайлович всю жизнь проработал механизатором, а мама Александра Ивановна – колхозница. Я в Архиповке пошел в школу и окончил десять классов…

– А что это за село – Архиповка?

– Прекрасное село. На трассе Россошь – Белгород. Речка Черная Калитва. В ней и купались, и рыбу ловили. У нас большой стадион, где мы играли в футбол. Когда наступала зима – катались на коньках. Клюшки сами делали, тогда же дефицит. А когда повзрослели, председатель колхоза распорядился, и нам закупили форму, и мы выступали командой.

– Какие мечты у школьника?

– У меня было желание поступить в военное училище и стать офицером. К этой цели я стремился, занимался физической подготовкой. Знал, что туда берут только физически крепких ребят. Так что готовился… А летом с 7-го класса и до окончания школы работал помощником комбайнера…

– Я сам помощником лето протрубил… – вспомнил я свою работу в Институте математики ВГУ, где работал с 1976 по 1979 год и нас посылали в колхоз.

Львов:

– Туда брали после 8-го класса, а я пришел с товарищем, с соседом. Он потом не захотел работать, но меня подбил: «Пойдем, пойдем». Он 8 классов окончил, а я – 7. Пришел в отдел кадров, хотя все там друг друга знают – это же село. Когда мне 1 сентября вручали почетную грамоту за то, что участвовал в уборке, часы именные вручали, ко мне кадровичка подходит: «Да, Сереж, как же ты меня смог обмануть. Ты приписал себе один год. Но как ты мог. Вот я это упустила. Думала, ты 8 классов кончил, а ты 7…»

Мне невольно вспомнились мальчишки, которые приписывали себе годы, чтобы раньше пойти работать и служить.

Львов:

– Кадровичка: «Зато все нормально. Почетную грамоту заработал…» И потом я каждое лето работал помощником… И у меня заканчивался сезон рабочий, никогда не забуду, 25 августа… Потому что после проведения уборки меня еще просили остаться на посевную… То есть 25 августа я заканчивал работу, несколько дней отдыхал и шел в школу. Вот такая веселая жизнь!

«Хорошая жизнь у паренька!» – подумал я и сказал:

– В общем, перед глазами поля, поля, родной край…

– Конечно…

– И вот окончание школы, в училище?

Сергей Львов:

– В школе при прохождении комиссии в военкомате я заявил, что желаю поступить в военное училище. Я уже определился с училищем, куда буду поступать. Собрал все документы, но вызова из военного училища я так и не получил. Как потом оказалось, на область было выделено всего два места и попали другие. Я не стал отчаиваться…

– А что это за училище?

– Рязанское десантное…

– Ну, вы планку себе выбрали… Чтобы туда поступить, нужно горы свернуть…

– Да нет. Я же к чему веду наш разговор: это же призыв в вооруженные силы. И на призывной комиссии мне попался хороший человек, капитан, который, прочитав мою характеристику, говорит: «Ты же поступал?» – «Да, но не поступил». – «Желание не пропало?» – «Нет, не пропало». – «Хорошо, будет у нас команда набираться чисто парашютистов для службы в ВДВ, и мы тебя включим в эту команду». И нас, воронежцев, было 28 человек, у 27 были прыжки, мы всей этой командой попали служить в Германию. Группа советских войск в Германии. И на пересыльном пункте тоже мы стояли, и там десантники появились, и подполковник спрашивает: «Кто хочет?..» А меня сзади толкают. Я выхожу: «Я». Он: «Ко мне». И так я попал служить в Нойтименскую бригаду спецназа. Гвардейская бригада.

Рядовой Львов

– Мечта стать десантником начала сбываться…

Львов:

– Когда с командиром батальона общался, сказал, что поступал, но документы не дошли до училища. Не смог поступить. На что он мне ответил: «Желание есть?» – «Есть». – «Когда подойдет время, подадите рапорт». И я, как подошло время, подал рапорт…

– Поступать в Рязанское…

– Да…

– Вот служба. Первый прыжок… Страшно не страшно…

Львов:

– Вот первый прыжок – вообще не страшно. Вот когда мы приземлились… Ну как, мне же приходилось немножко привирать. Там же как сделали. Мы прыгали с вертолета Ми-6, а должны с Ан-12. Но Ан-12 заняты, тогда проходил вывод наших войск из Германии. 1989 год. Поэтому военно-транспортная авиация – вертолеты Ми-6. Это транспортные вертолеты. Их сейчас «коровы» называют, Ми-26. Ми-6, Ми-8 у нас были вертолеты, которые были задействованы. Я-то служил в спецназе ГРУ. Это разведка. Нас малыми группами десантировали. Мы были предназначены не для прямого столкновения. Это ВДВ, они предназначены для лобового удара, рассчитанного на несколько часов боя. А у нас задача – глубокая разведка и обнаружение баз противника и уничтожение их. Мы совершали прыжки. А к чему я веду речь? Там кто-то говорит: «Я три прыжка совершил на гражданке в Воронеже». На меня смотрят: «А ты?» Я: «Тоже три». – «А ты с чего прыгал?» Елки-палки. Но я-то слушал, ну и все… А потом первый прыжок. Чувство такое, когда приземлился, что я у командира роты попросил: «Дайте мне еще один парашют. Можно я еще раз прыгну? Прямо сейчас!» Он: «Подожди, сынок, у тебя еще все впереди…» Потом очередные. А потом стало доходить до того… У нас начальник парашютно-десантной подготовки полковник – герой Афгана, все прошел со своими группами, везде все. И там же накопители прыжков были, и он зачитывал, где кто погиб. И причина гибели. И вот ты услышал, где, в каком военном округе у кого парашют не раскрылся, у кого еще что-нибудь, и думаешь: «Елки-палки, а у тебя все будет нормально?» Но ничего, слава богу, все нормально. Отпрыгали.

– Когда был у вас первый прыжок?

– В 1989 году…

– И вот служите. И собрались в училище…

– Да, пришло время… У меня все нормально было, все хорошо. Командир роты меня оставлял: «Давай пиши рапорт, и мы тебя направляем в школу прапорщиков. Полгода, и ты готовый прапорщик». Но мое желание носить офицерские погоны было превыше. Поэтому было желание быть офицером, оно и осталось. Я написал рапорт в училище и ждал, когда меня вызовут. Весной 1990 года мы уехали поступать в Рязанское десантное училище. И в 1990 году, сдав успешно вступительные экзамены, я поступил в Рязанку…

– Ну и как там? Там юнцы, а вы «матерый» десантник…

– Прочитав мою характеристику и рекомендации, которые были, меня сразу назначили на должность заместителя командира взвода. И полтора года я был на должности заместителя командира взвода.

Сергей Львов (слева) в Рязанском десантном училище. 1990 г.

Львов говорил и:

– Но по семейным обстоятельствам мне со второго курса пришлось оставить службу. У меня мама получила тяжелую травму, и мне пришлось вернуться домой…

– Жизнь непредсказуема.

То, что ради матери сын пошел на такой поступок, говорило о многом.

Львов:

– Вернулся в Архиповку.

Понятно, заботился о матери.

Львов:

– Потом женился. Переехал работать в город Россошь. Сначала устроился сантехником, чтобы получить комнату в общежитии. После свадьбы предложили комнату в общежитии, с родителями ведь жить надо отдельно.

– Молодые.

– Да, предложили, и я пошел работать сантехником.

Не побрезговал.

То, что Львов не чурался любой работы, даже самой черновой, тоже говорило о многом.

– Поработал сантехником, – Сергей Викторович продолжал: – Мне комнату дали. Начальник ЖКХ посмотрел мои документы и посылал меня на те участки, где отказывались работать другие: «Сергей, надо помочь…» А я: «Можете всегда на меня рассчитывать». Через 2–3 месяца вызвал меня к себе, видит, парень нормальный, мне говорит: «А не желаешь пойти в нашу россошанскую пожарную охрану служить?» – «С большим удовольствием». И я пошел. Меня приняли в пожарную охрану. Так как я ушел из армии старшиной, мне после прохождения первоначальной подготовки присвоили звание «прапорщик». И я четыре года служил в пожарной охране СВПЧ-25 города Россоши на должности командира отделения пожарного расчета.

– Выезды…

– Много выездов. Считай, каждый выезд сопряжен с вопросом жизни. Мы выносили и погибших на пожарах. Тушили пожары. Работа была очень бурная, нервная, потому что каждый раз риск. Потому что иногда звонят и говорят: «Горит квартира. В квартире может быть ребенок». Когда мы подходили двумя звеньями к кроватке – все в дыму. И вот смотрим друг на друга, там же ни рации нету, ничего… Противогаз, и друг на друга смотришь: кто первый будет ребенка доставать. Потом оказалось, ребенка вынесла мать, она ушла и забрала ребенка. А потом случился пожар… И вот когда ты подходишь, а кроватка пустая – руки опускаешь, и такое облегчение.

– Его забрали…

Львов:

– Были и серьезные пожары, где были и погибшие. Все пришлось пройти, и после четырех лет снова изменения в судьбе. Мы как пожарные дежурили с сотрудниками милиции, мы же тогда были единое целое (пожарные входили в систему МВД). Это потом началась дележка на МЧС, МВД… Мы вместе с ними в рейд ходили. И вот после одного из дежурств, мы задерживали хулиганов, пьяных, мне предложили перейти в МВД на офицерскую должность. Я согласился и продолжил свою службу в МВД, начав с младшего лейтенанта. Одним словом, я стал офицером. Мечта моя носить офицерские погоны сбылась.

– В какой должности начали службу в милиции?

– Участковым инспектором милиции…

– Ого! Самая хлопотливая работа…

– Служил участковым, а потом переведен на должность оперуполномоченного уголовного розыска…

«Ого! То одна должность, где нет покоя ни днем, ни ночью, то другая – опера вообще с работы не уходят…» – восхитился я Львовым и произнес:

– Не каждого уговоришь в участковые, а тем более еще в опера…

– Да… Перешел на разыскную работу…

Я знал, как многие мои коллеги по милиции всеми правдами-неправдами отбивались от того, чтобы не попасть в участковые, а тем более – в опера, а Львов шел туда, где труднее!

Львов:

– 1999 год. Была у нас командировка в составе сводного отряда воронежской милиции в Москву после серии взрывов. Мы выдвигались на усиление. Там мы свою работу провели. И в 1999 году, только вернулся из этой командировки, как началась вторая война на Северном Кавказе. И начальник уголовного розыска, придя после совещания, сказал: «Ребята, нужно тянуть спички. От уголовного розыска один сотрудник должен поехать в Чеченскую Республику». На что я сказал: «Ребята, не надо тянуть никакие спички, в командировку поеду я. Это мое решение». Все согласились И в 1999 году я отправился в командировку во временный отдел внутренних дел в Ачхой-Мартан. Наш первый начальник был полковник Маслов.

– Мне Маслов рассказывал, как отдел обстреливали. И не знаешь, живой завтра, не живой…

– Да, вот-вот. Как раз я был. А Ачхой-Мартан имел свои населенные пункты в районе. И помню первый выезд. Военные немножко некорректно поступили с местным населением, и надо было урегулировать эту конфликтную ситуацию. И я, как старший экипажа, у нас машина была, у меня было четыре человека в подчинении: водитель, два участковых и помощник участкового, был направлен в Самашки. А в дальнейшем за мной закрепили это село. Это самое осиное гнездо и этот «знаменитый» самашкинский лес. Вот я каждое утро туда выдвигался, встречался со старейшинами, общался с главой администрации. Решали все насущные проблемы, которые там появлялись. На окраине Самашек стоял сводный отряд Черноземье – наши, липецкие, тамбовские собровцы. Потом я ехал туда. Общался. Решали там вопросы… Вот мы выехали из Самашек, у нас была милицейская «буханка» – металлический уазик. Милицейский. Пять человек. И два с половинойкилометра по этому лесу едешь. То есть могут обстреливать, но, как мне потом объясняли: «Наверно, ты все-таки нашел подход к чеченским старейшинам…» Там же как? Не только боевики сами решают. Но там многое зависит и от старейшин. Если бы дали команду, меня бы уничтожили в один миг. Меня и мою группу. Но нам везло. Вы знаете, с этими старейшинами мы нашли общий язык.

Львов:

– 7 января 2000 года я получил тяжелое ранение и контузию на Сунженском перевале за селом Самашки… В составе оперативной группы занимался розыском членов чеченских бандформирований. И 7 января после зачистки населенного пункта Катар-Юрт мы получили информацию, что за селом Самашки в районе Сунженского перевала есть кошара, и туда зашли боевики, и среди них заложники. А я уже знал эту местность хорошо, потому что мы все уже обследовали, и вот в составе этой оперативной группы – я знал, где находится кошара, знал, как к ней подойти, подъехать, – мы выдвинулись туда. На подъезде на посту внутренних войск нас предупредили, что где-то блуждают бандиты. Они вырвались из Грозного, был штурм. Два КамАЗа с боевиками. И где-то здесь могут появиться. При выдвижении по нам сработали два наших вертолета, не разобравшись и расстреляв наш «Урал». И мы с этой группой попали под этих боевиков на двух КамАЗах, которые по рации нам кричали: «Вертолеты ваши, а пилоты наши».

Львов в Чечне

– Эх…

Все знали о неувязках в работе армии и милиционеров.

Львов:

– Они видели, как нас расстреливали, а им надо было прорваться в самашкинский лес. А мы как раз были на пути этих боевиков. Завязался бой. Нас было пятнадцать человек. В том бою я получил ранение, но, хоть боль была, терпел. Потом, когда бой закончился, подошли внутренние войска на помощь. Боевики, видя, что не смогут через нас пройти и к нам выдвигается помощь снизу, ушли снова в сторону Грозного. И вот меня тогда вывезли на БМП – было тяжелое ранение в ногу, контузия… Это случилось 7 января 2000 года на Рождество Христово… Ребята слышали, что там творится, по рации. Это боевой канал. Говорили: «Мы думали, вас всех привезут двухсотыми»… А у нас из пятнадцати только двое были трехсотыми (ранеными), – вздохнул майор Львов. – День очень удачный для нас. Меня вывезли потом домой. Операции были по удалению осколков. Кость была повреждена осколком, голень разорвана. Осколков было немерено.

Сергей Викторович рассказывал, а я не мог позволить себе его прервать.

Львов:

– Но рвался назад, к ребятам в Чечню. Не пускали меня. Но в 2001 году как раз перед заменой, когда у воронежских была последняя командировка, а их должны были менять кемеровские, начальник моего райотдела Нефедов Сергей Леонидович был назначен командиром сводного отряда. Я к нему подошел: «Хочу с вами ехать». А он говорит: «Врачи тебя не пропустят». – «А если пропустят?» – «Я не буду возражать». И вот я обхитрил врачей, в 2001 году я снова вернулся в Чеченскую Республику. И снова в Самашки. Там был поселковый отдел милиции на базе батальона внутренних войск. Там батальон стоял, и на его базе отдел. Но так как я был оперуполномоченным, уже был в командировке, знаю местность, знаю обычаи, командир батальона предложил мне выдвинуться – там ротный опорный пункт на Сунженском перевале, и на верху Сунженского перевала был образован ротный опорный пункт. То есть перекрывали единственную бетонную дорогу. Контроль, передвижение, и, чтобы исключить случаи мародерства, он попросил, чтобы я присутствовал как сотрудник МВД. Чтобы исключить случаи мародерства со стороны военнослужащих, чтобы не обижали местных жителей. На войне же всегда были случаи мародерства, и вот я выдвинулся туда. Там была рота так называемая. Но там роты (полноценной. – Примеч. авт.) не было, потому что вместе со мной на перевале стояло пятьдесят человек. Сорок семь военнослужащих, два офицера – командир заставы и его заместитель, – и я. Офицер, оперуполномоченный уголовного розыска. И у меня была задача смотреть. Там шлагбаум. Остановка транспортных средств. И снова я встречался со старейшинами, с которыми до этого встречался. Снова я встретил тех людей, с которыми мы взаимодействовали. И здесь на перевале, когда мы исключали случаи мародерства, у нас не было такого, чтобы какую-то мзду требовали. Я понимаю: война. Люди и так озлобленные. У кого не было средств для существования, и я еще буду их обижать? Поэтому я всегда…

– Что ж, работа такая…

Майор Львов:

– У нас случай был. Там раз в неделю ходил автобус на Назрань. Ехал через нас, потом спускался и уходил на трассу и на Ингушетию. Там дорога была с обратной стороны перевала. И вот он раз в неделю ездил и через день он возвращался. А тут утром я встал, выхожу: елки-палки, по колено снега выпало на перевале. По колено! Ну, выпал и выпал. А там с обратной стороны от нас подъем на перевал серпантином. С нашей-то стороны ровнее. Сижу, машин очень мало было, из-за того, что снег выпал. Там же дороги никто не чистит. Вечереет, уже начинает сереть. Смотрю, идут женщина с ребенком. Я: так, не понял. Подходят. Я: «Что случилось?» – «У нас полный автобус не может выехать на перевал. Буксует». А там же опасно и можно в ущелье улететь. Ну, что делать? Сереет. Или же это подстава, или там засада или что, но я подошел к командиру: «Ну, что будем делать?» Он: «Какое решение?» Я говорю: «Вы меня прикрываете, – а у нас была боевая разведывательная машина десанта на гусеницах без башни. – Дайте мне десять солдат, я их на броню посажу, вы займете позиции, если вдруг какая-то бойня, то вы нас поддержите…»

– Если подстава.

– Да, вдруг если подстава… И вот тогда мы построили заставу. Я сказал: «Кто хочет со мной, десять человек – шаг вперед». Ну работали мы там хорошо, жили одной семьей…

– Братство.

– И они сразу: «Командир, мы с вами».

– И вот они вышли. Я брал в основном старослужащих. Молодежь не брал. И вот мы выдвинулись туда. Потихонечку, потихонечку. Да, действительно, стоит автобус. Уже наступает ночь. Там была и беременная женщина, и старики… И все. Мы автобус подцепили, и потихонечку мы вытянули и помогли автобусу спуститься вниз…

– Об этом стало известно населению…

– Конечно, уже через два дня, когда снег начал таять, к нам приехал старейшина со словами благодарности: «Ребята, спасибо, что не бросили. Они бы там ночью…» Дров нету, греться нечем. У автобуса насколько бы бензина хватило? А идти до ближайшего пункта далеко. То есть зима, и мы не дали людям пропасть… Молва пошла. Они останавливались, они подходили, здоровались. Пожилые. Открывает багажник, а я: «Бать, давайте так. Я старшее поколение уважаю». А у нас было требование: открыть багажник, салон, дабы исключить перевозку оружия, боеприпасов, проверка документов… Но когда ехал старейшина, вот он выходит. Но я же их знаю. И вот идет открывать багажник. Я ему: «Но вы извините». – «А вдруг я…» – «Пусть это будет на вашей совести»…

– Во!

– «Пусть это будет на вашей совести». То есть применяли тонкую тактику…

– Человеческую…

Львов при въезде в Грозный. 2008 г.

Львов:

– И вот все, они проезжали… На нас несколько раз в ночное время выходили шайтаны, пытались сбить наш ротный опорный пункт…

– Шайтаны – боевики…

– Да, боевики. У нас было не менее четырех боестолкновений в ночное время, они нас пытались… И фугасы подкладывали под ротный опорный пункт, чтобы… У них ничего не получилось… У нас солдат заболел на нервной почве. Ну, после ночных боев. Мы сообщили на базу, что есть заболевший. Приехал БТР, и, когда спускался с военнослужащим, там попали на засаду. То есть их обстреляли. Ну, все остались живы, оперативно прикрыли их. Снизу минометчики поддержали. Мы сверху передали координаты, где засели боевики. Они отработали. И БТР ушел без потерь. Все нормально. Но после этого к нам в течение десяти – двенадцати дней колонна не приходила, а вода-то была завозная. И все. Но нашлись мои друзья-чечены. Вот там в автобусе была беременная, жена чеченца. А я знал его брата. Сразу приехали: «Командир, какие тут вопросы?» Я: «Ребята, нет воды. Тяжело с водой». – «Хорошо». Развернулся, уехал. Часа через два смотрю – «москвич» летит, а это его старший брат. Как узнал, что воды нет, он прилетел на перевал, открыл багажник, салон, а там бидоны с водой стоят. Он: «Командир, забирайте воду». И: «Дайте мне кружку», – со всех бидонов набрал, выпил.

– Что не отравлено…

– Да. «А меньший брат будет ехать, мы там в лесу вам дровишек наготовили. На КамАЗе будет ехать и скинет вам дров». Вот такое у нас было взаимодействие с населением… За нашу доброту, что честно выполняли свой долг, не наглели, никого не обижали, и люди к нам повернулись лицом, а не спиной…

– Вы маленький островок на отрыве, вас могли размазать только так, а благодаря налаженным человеческим отношениям вы и…

– Да.

– А не дубиной…

– Надо и кнутом, и пряником. Где надо – там и кнутом, где можно – мы и пряником. Вот нормально. И когда я уходил, мы уезжали после очередной командировки, люди просто…

– Значит, вы налаживали отношения со старейшинами…

– Да, и с главой администрации. Это человек! Он потом к нам сюда приезжал в Воронеж. Самашки были побратимом с городом Россошью. Приезжал и первым делом встречался со мной. Приятно было и посидеть, поговорить, вспомнить.

– Тогда чеченская милиция начала создаваться.

– В 2001 году уже пошло формирование отделов, хотя начали еще в 2000‑м. Вот в селе Самашки был участковый Хусейн, который тоже прошел и Афганистан, служил тогда. Потом он вернулся на должность участкового. Но, к сожалению, когда я уже дома был, мне сообщили, что Хусейн погиб… Расстреляли его. Не простили ему то, что он надел милицейскую форму…

Львов:

– В 2001 году я снова приехал из командировки, ранение начало давать о себе знать, снова операции, снова больницы, снова госпиталь, снова служба. Но в 2006 году я снова обхитрил врачей и снова вернулся в Чечню. Но тогда командировки были у нас три месяца, а тут стали командировки по полгода. И вот я вернулся в командировку уже на полгода. 2006–2007 год. И снова там. Теперь я находился в самом Ачхой-Мартане, но мы выезжали и в Самашки. Теперь у меня должность была не оперуполномоченный, потому что когда я в 2001 году вернулся, ранение дало осложнение и начальник принял решение перевести меня на более спокойную должность – сначала я был дежурным в приемнике-распределителе горрайотдела, а потом стал начальником. И вот вернулся в Чечню – сначала специалист по связи, обеспечение связи в отделе и при проведении мероприятий. Поддержка связи с группами…

– Это какая по счету Чечня у вас?

– Третья…

– И вот вы там.

– Год там служил. Выполнял свои обязанности. Многое было. Был у нас четвероногий друг, собачка. Ее подобрали. Видимо, от наших ребят где-то отстала или что. Потому что натаскана на обнаружение, видно, наше воспитание… Ее брали с собой. И она помогала. Раз мы ехали, нас обстреляли. Мы выскочили, заняли позицию, так она встал и показала направление, где были чечены. И верно показала.

– А как звали?

– Да мы долго гадали, как назвать. Ведь имя-то уже было. А командир: «Была у меня собака Грей». Во, Грей! Так и назвали… Мы ее никому не отдали, а командир потом забрал ее с собой… Есть фото: повесили Грею на шею автомат, я ей на голову свою кепку надел…

– Чем не милиционер!

Мы смеялись.

Львов:

– Она как талисман. На любой выезд, куда бы мы ни собирались, первый, кто сидел в машине, – это наш Грей. Куда бы мы ни приезжали, где возникала какая-то угроза, она чуяла это все и нам показывала. Вот выехали, она почувствовала, что здесь кто-то присутствует, она своим видом показывает: к уазику. Давайте, ребята, собираемся и отъезжаем отсюда. Как только мы уехали, буквально через два часа там вояки попали под обстрел. В том месте, где мы были. Этот пес чувствовал опасность и всегда показывал, что, ребята, неспокойно… Даже вот выезжали, останавливались, его выпускаешь: «Грей, ищи». И она уходила, бегала, осматривала территорию, и если где-то что-то, слышим лай. Приготовились: значит, Грей кого-то там… То есть предупреждает своим видом. Вот это для нас…

– Талисман…

– А дальше жизнь шла. В 2008 году опять обхитрил врачей – опять вернулся в очередную командировку.

– В четвертую…

– Да, 2008 год. У меня уже была крайняя командировка. Там тоже всего хватало… Вот рано утром нас подняли по тревоге. Была информация, что в населенный пункт зашли боевики. Количество их не было установлено. И вот личный состав, который подняли по тревоге, выдвинулся к населенному пункту. Военнослужащие были подняты. Там и сотрудники милиции местного Ачхой-Мартановского отдела внутренних дел. Мы развеяли боевиков и заблокировали недалеко от населенного пункта. Они отошли в сады. До рассвета не было никаких действий: ждали, что с их стороны. Неизвестно количество боевиков. Потом информация прошла, что боевики все-таки где-то проскочили. Но, возможно, под видом мирных жителей. Рассосались. И при обследовании территории был обнаружен схрон с оружием, боеприпасами, снарядами для подрыва. Готовые к применению. Но боевики ушли. А чем запомнилась эта командировка, это были ежедневные передвижки у нас. Проверка, выявление лиц, находящихся в розыске. Изъятие оружия. Но боестолкновений, как в 2000‑м, 2001 году, не было. Есть фото, где мы ведем ответный огонь из-за УАЗа. Он бронированный. И прикрываемся им…

Львов:

– И после того, как вернулся из Чечни, во мне начали сильно шевелиться осколки. Ну, у меня больше десяти операций. Из меня достали много инородных тел. И я дослужил до 2010 года, и так как и двигаться было трудно, ранение давало свои последствия, меня направили на военно-врачебную комиссию и на ВВК меня подчистую списали.

– По состоянию здоровья…

– Да. Пришел к начальнику медотдела с обходным листом, он: «Ну что, слышал, тебя списали?» – «Так точно, товарищ полковник». – «Вот видишь, одной командировки не хватило тебе…» Я говорю: «Никак нет, еще одна командировка». Он понял, что я проскочил врачей, у меня этих командировок столько и: «Как тебя могли пропустить?!» Я: «Сейчас ни к чему эти разборки, но я возвращался туда снова и снова… Была и вторая контузия. Поэтому ничего страшного. Это наша мужская работа…» Вот так оно было по жизни.

– А увольняли с какой должности?

– С должности начальника отделения милиции. Меня перевели на эту должность перед тем, как отправить на пенсию. Спасибо руководству ГУВД, узнали, что меня «списывают», и перевели в Кантемировский РОВД, а там отделение милиции в Митрофановке, и туда я начальником.

– Известная вещь, так многих перекидывали… В каком звании вы уходили?

– Майор милиции. Должен был получать подполковника, но так как меня списали…

А из меня вырвалось:

– Настоящий майор!

И я спросил:

– Увольнял Володя Швецов? – Я вспомнил своего коллегу по УВД, ставшего заместителем начальника ГУВД по кадрам.

– Да. Он сам россошанский, у него жена архиповская, а я ее отца хорошо знал. Тот был механизатором… И вот в 2010 году я был со службы уволен…

– С какой выслугой?

– У меня служба со всеми льготными двадцать два года…

– Но каких! Все, как говорят теперь, «на передке».

– Конечно, я расстроился из-за того, что службу прекратил. Вовсе не из-за подполковника… Было огромное желание и дальше служить, но здоровье подкачало. Столько операций. А при последней операции прямо на операционном столе меня накрыл инфаркт…

– И вот вы уходите из воронежской милиции… Это случилось?

– 22 июня…

– В день начала войны…

Я помолчал: Львов ушел, а к нам снова пришла война.

Спросил:

– И как дальше судьба распорядилась?

– Я поддерживал с ребятами связь, у нас ветеранское движение. Его у нас поднял Владимир Иванович Будаев. Он бывший следователь.

– Сказалось следовательское начало: во всем дойти до сути…

– С его приходом ветеранское дело закипело. Ну, а у меня тесные отношения и с афганцами, и с десантниками, и с пограничниками, одно время даже был заместителем председателя совета ветеранов труда, войны и правоохранительных органов. Болезнь, травма, врачи ограничивали движение во всем. Хотели ногу отнимать, но боролись. Ампутировать по колено. Но появилась опухоль и ушла в бедро, и не знают, от чего это. Каждые полгода ложусь в больницу, там чистят, режут, лечат.

Слева – Львов с внучкой Ариной

Досталось же майору.

Он:

– Но это не отменяет основного. Мы и до этого ходили в школы, в другие учебные заведения. Проводили Уроки мужества. Стараемся молодому поколению передать то, что нам в свое время передавали ветераны войны, которых мы застали, которых видели, слушали… В какую бы школу я ни шел, где бы ни было возложение, всегда беру со мной внучку Арину…

Она растет патриотом, как ее дед.

Я спросил:

– На открытии музея в Россоши видел на груди у вас… – хотел сказать: медали, ордена, но решил, что и так понятно.

Львов:

– Орден Мужества…

– Это когда?

– В 2000 году…

Я понял: за Чечню.

– 2008 год. Медаль «За отличие в охране общественного порядка».

– Это чья награда?

– Госнаграда. Указ Президент России прописывал. «За доблесть в службе» – это наша, МВД. 2007 год. Медаль «За боевое содружество». Тоже МВД. 2008 год. Знаете, их семнадцать штук, куда их там перечислять…

Я вспомнил одного своего коллегу по МВД, полковника, у которого вся грудь, как иконостас, а когда я попросил его: «Покажи хоть одну боевую», то удивился: ни одной. Майор же Львов не смог толком перечислить свои боевые награды.

Львов:

– Но, знаете, после возвращения в 2008 году мне вручили автомобиль ВАЗ-2107.

– Автомобиль пригодился?

– Очень. Очень. Для передвижения. Вы знаете, нога больная, а здесь вручили новый автомобиль. Из 137 сотрудников МВД, которых награждали, только мне одному подарили автомобиль…

– А когда это?

– Мы вернулись из командировки, и получил ключи от машины…

– Молодцы, заботились…

Разговор не прекращался.

– А насчет СВО, здесь вы…

Львов:

– Мы сейчас тесно взаимодействуем с администрацией нашего города Россоши и Россошанского района. В январе провели выезд в зону СВО. В Луганскую республику. Практически на передовую мы ездили с художественным коллективом для поддержки наших бойцов. Коллектив – это четыре музыканта. С нами с Исторического общества. Он рассказывал о возникновении конфликта. Я – от старшего поколения ветеранов боевых действий. Мы выступали. Выступали не только в закрытых помещениях, как Дом культуры. Там был маленький, сельский.

Фото на память. СВО. 2023 г.

«Там ведь обстрелы, а майор Львов ехал туда».

Львов:

– Выезжали непосредственно на полигоны, где ребята проходят подготовку. Выступали там.

«Молодцы», – повторял я про себя.

Львов:

– Знаете, письма школьников им привозим. Они их на стенах развешивают. Носят с собой. А я потом школьникам: «Ребята, вы молодцы. Не верьте, что ваши письма выкидывают… Они у бойцов рядом с сердцем»…

Майор продолжал:

– Взяли под свое крыло госпиталь, туда ребят привозят для прохождения реабилитации. Они передают пожелания, стараемся их выполнять. Исполнять…

– Ведь там ребята уже хлебнули на войне…

Львов:

– Вы знаете, даже когда приезжали в Луганскую Республику на передовую и подходили там и офицеры: «Ну, что приехали… Что вы можете рассказать… О чем вы будете с ними разговаривать… Мол, ребята и так озлоблены… Песни? Они могут и не понять, тут перед вами приезжали одни – они их освистали…» Я говорю: «Товарищи полковники, давайте не будем впереди паровоза. Сначала дело, а потом будем обсуждать». А мы, когда только выехали, нам: «Концерт не дадите? Ребята на передовую выезжают!» Мы: «Конечно, выступим. Сейчас все сделаем». Ну и достали аппаратуру, все там. Я выступил, потом…

Я перебил:

– А что вы сказали?

Львов:

– Я как ветеран боевых действий…

Понял: Сергею Викторовичу с его опытом было что сказать.

Львов:

– Политолог о событиях, приведших к СВО. Ребята дали мини-концерт. И, вы знаете, когда ко мне стали подходить, жать руку, обниматься. Просто, знаете, я смотрю на этих полковников. Они потом подходят: «А вы извините, мы не так хотели сказать…» Я говорю: «Ребята, поймите, для нас, будь мы моложе, они постарше, они братья. Это общение, тем более когда скоро они уйдут на передовую…» И к нам подходят: «Командир, а можно с вами сфотографироваться?» Я: «Мужики, хоть тысячу раз!» И вот мы общались, практически в районе передовой. И ни один из них не сказал: «Все, надоело. Я готов все бросить и уйти…» Ни один!

– А в чем секрет, что не сказал?

– Я им рассказал о своем боевом опыте. И для них это стимул в общении с нами. Вот я рассказал, как нам приходилось на блокпосту на перевале… И ко мне подошли разведчики: «Давай сфоткаемся».

Побратимы. СВО. 2023 г.

И сфотографировались.

– И когда мы с Будаевым приезжаем в госпиталь, везем подарки для бойцов. Тесное взаимодействие с врачом в госпитале, со старшей медсестрой. Они озвучивают, какие проблемы. Вот простая вещь: нет телевизора, и мы – ветераны – скинулись и купили за свои деньги телевизор и повесили ребятам. Помимо того что везем подарки, художественные коллективы, они озвучивают: «Ребятам охота рыбки жареной». Вопросов нет. Мы едем, договариваемся, вкладываемся, спонсоров подключаем. Всем, чем можем, обеспечиваем ребят в этом госпитале. То есть в любой момент нам поступает заявка, тушенка им надоела, хотелось мяса, и мы едем, решаем эти вопросы.

Я слушал.

Львов продолжал:

– И при выступлении мне с ними легко. Да, есть, кто поначалу косо на нас смотрит: «Мы в окопах, а вы…» Но пять минут общения: «Ребята, я, как и вы, прошел…И жил в землянках, и вшей там подхватывал, также ранение, и продолжаю лечение…» И смотришь, они после концерта походят и: «Командир…» А для нас это как? Им хорошо и нам хорошо, мы ребят поддержали… Я же с ними: «Ребята, я такой же как и вы…Только я это все прошел немножко пораньше…» Из меня двенадцать осколков вытянули, из меня до сих извлекают эти осколки… Для меня только одно тяготит: да, я – здесь, а они – там… И ни один из них, что в госпитале, что на передовой, ни один не подошел и не сказал: «Мне тяжело. Я брошу». Все сказали: «Мы дойдем до конца, только лишь бы дали». И на душе, знаете, возвращаюсь, жена: «Ну что, как дома побывал?» – «Да, дома побывал»…

Львов:

– Если понадобятся наши навыки, мне собраться три минуты…

– Вот вы в госпиталь… Но там же и вагнеровцы… Бывшие судимые, а тут пришел милиционер…

– Я вот вам приведу живой пример. 9 Мая возложение у братской могилы в городе Россошь. Мы туда приходим каждый год. Это наш долг. Память наших дедов. Я прихожу, стоит мужчина с бородой. Когда человек бороду отрастит, можешь его не признать. Он на меня смотрит, я на него посмотрел. Все: вагнер…

– Вагнеровец?

– Да. У него медаль вагнеровская. И он смотрит-смотрит, потом подходит: «Сергей Викторович, вы меня узнали?» Я присмотрелся, а вижу: он неоднократно был судим. По молодости начал, и пошло. И он: «Спасибо, что вы в свое время меня…» Ну, по-мужски воспитывал. Когда по кражам, вы давали мне подзатыльники. Тумаки. «Вот видите, а я вас увидел, когда вы пришли из Чечни. И когда у меня подвернулась возможность, я тоже ушел на войну. Вот видите, я вас не опозорил». И вот вы знаете, это же как на душу. «Спасибо, что учителя по жизни». Я: «А я тебя сразу не признал». Он: «Я с вас взял пример». Ушел на СВО. И ему спасибо за теплые слова… Вы знаете, когда мы встречаемся с «Вагнером», даже вот последнее посещение госпиталя: там вагнеровцы. И когда сказали: «Бывшие милиционеры придут. Ветераны», некоторые, знаете, на их лице сначала была злость.

Бывший разведчик Львов с нынешними разведчиками. СВО. 2023 г.

– Еще бы! Милиционеры приехали…

– Но потом, когда мы пообщались, концерт там, потом, когда они подходили, – лица совсем другие. Они подходили: «Командир, спасибо, спасибо за поддержку». А для нас это самое главное. Они сами понимают, что милиция. Кто-то где-то оступился, но на данный момент все делают одно единое большое дело. Кто там, кто не может – здесь, в тылу. Я им всегда говорю: «Ребята, если бы мы могли, мы бы были там вместе с вами. Но так как нас таких не берут в “космонавты”, мы делаем наше общее дело здесь. Поддерживаем вас в тылу. Занимаемся патриотическим воспитанием молодежи, чтобы молодежь знала своих героев, знала, за что вы воюете. И против кого вы воюете. Чтобы завтра не пришли сюда эти… и не переманили молодежь на свою сторону. Мы занимаемся здесь в тылу». – «Спасибо, командир, вам». Бывает, малость употребит: «Да я, за вас». Я: «Сынок, тебе сколько лет?» Столько-то. «Вот отними двадцать три года. Тебе сколько тогда было?» – «Семь». – «Вот когда тебе было семь лет, ты с мамой. А мы были уже там (в Чечне). Мы теряли своих ребят. Теряли свое здоровье, но стояли стеной, чтобы никто не пришел на нашу землю и не обидел и ни тебя, ни твою маму, ни твоих родных, ни твоих близких. А теперь, когда мы немножко постарели, потеряли свое здоровье, пришла твоя пора нас защитить. Поэтому, ребята, никогда не надо этим козырять, что вы там в окопах, а кто-то здесь в тылу. Никогда нельзя этим кичиться». И они, знаете: «Командир, я понял, извини». Я говорю: «Не надо. Мы вас уважаем, ценим, дорожим. И горе, когда ребят привозят в гробах, хоронят. Это горе для родных и близких. Но сейчас мы делаем общее дело. Не надо, кто где находится. Можно сказать, все находятся на передовой. Кто крысы, те давно с корабля сбежали. А те, кто в России живет, все занимаются, мол, кто-то по магазинам ходит и улыбается, мол, в стороне. Нет. Вы обращаетесь: надо то-то и то-то. И весь народ готов последнее отдать, помочь вам… Я в таком ракурсе разговариваю… И никогда, вот вагнеры там, судимые, находишь подход. Там же все кто-то с одной биографией, кто-то с другой, но когда общее дело, и все нормально…

– Вот ваша жизнь, многое было… Кого бы вы хотели поблагодарить по жизни, что вам что-то сделал, помог так прожить?

Львов:

– В первую очередь родителей за то, что они привили качества: если начал работу, ты должен довести ее до конца и сделать так, чтобы люди не были на тебя обижены. Спасибо отцу. Он всегда воспитывал. Прилетишь со школы, тебя там отец: «Сынок, учись давать сдачи. Учись!» Огромное спасибо преподавателю НВП (начальной военной подготовки). У меня был такой преподаватель Архипенко Иван Алексеевич, он капитан-танкист. Мы выросли на его рассказах, на его делах. Он нас наставлял: «Ребята, делайте так… Так…» Это были первые азы военного. Скорее всего, глядя на него, я и захотел стать офицером. Он фронтовик, была последняя волна призыва, и он попал туда. Когда я поступил на службу, спасибо руководителям, которые поддерживали меня. Не дали сломаться тогда, когда после ранений меня охватила безнадега… Поддержка родных, близких, друзей. Боевых товарищей. Вот это и дало мне толчок к дальнейшей жизни. Тому, чем я и сейчас продолжаю заниматься. Это мое любимое дело. Ребят воспитывать. Оказывать помощь бойцам на СВО… Но в первую очередь родителям и моей семье, которые и сейчас меня поддерживают. И моя жена, которая рядом со мной тридцать три года. Бок о бок со мной. «Что ж с тобой поделаешь», – сказала, когда я собрался на Украину. «Ну, ты куда? Тебе Чечни не хватило?..» Я: «Надо. Ты же жена офицера и знаешь…» И она: «Ничего с тобой не поделаешь. Раз ты решил – это твое решение. А мы поддержим». Это очень дорогого стоит. В этой жизни поддержка…

– Видимо, и ваше окружение. Сельское…

– Естественно. Когда и помощником комбайнера, у меня наставник комбайнер. Председатель колхоза. Жители… Это дорогого стоит. Вот на этом мы и выросли, стали такими, какие есть.

– Что снится? Поется на душе…

– Снится часто война. Очень часто. До сих пор еще… Проснешься ночью, а я-то не курил и не курю. Может, другой бы сигаретку пошел закурил, а я встану, выйду на балкон, посмотрю, вспомню ребят… Ничего, нормально все. Спасибо, что мы живы. А все остальное, как говорится, прорвемся.

Вот именно прорвемся!

16 августа 2023 года

P.S. Когда 25 января 2024 года я позвонил Сергею Викторовичу по сотовому, чтобы сообщить о выходе моей книги «Воины Новороссии. Подвиги народных героев»[40], он оказался в пути.

– Сергей Викторович, говорить можете? – спросил.

– Конечно…

– Мы с вами последний раз говорили летом, а сейчас середина зимы. В Воронеже температура опускается за минус двадцать. Как там нашим ребятам на передовой?

– Вы знаете, и тяжело, и снег, и ноги, бывает, отмораживают. Тяжелая пора, когда ни отопления, ничего нет. Конечно, в таких условиях тяжеловато. Но держатся. Вот мы приезжаем и пытаемся их поддержать. Привозим теплые вещи… Помимо этого направления, мы продолжаем шефствовать над ранеными в госпитале. Детишек везем, они перед бойцами выступают. В течение часа-полутора дают полную концертную программу от и до. Вот я как раз сегодня возил школьников: они перед ранеными выступили. И когда закончили выступать, каждому бойцу вручили конвертик – треугольничком письмо, и подарочек, который подготовили сами дети: «Письмо солдату от школьника». Взрослые мужики, видя детей, вспоминают своих. Свою семью. Это, знаете, очень и очень…

На концерте в госпитале

– За душу берет…

– Да, вот поступили раненые, а перед ними дети… Ведем открытые уроки для школьников. Уже к ним привозим ребят из числа раненых. Со школьниками живое общение…

– Взаимное проникновение… Раненые – детям… Дети – раненым…

– Я бойцам говорю: «Письма получаете, отвечайте детям». И записываем ролики.

Мне прислали ролики. В одном из них воин идет по коридору госпиталя, увешанного листочками с детскими надписями, рисунками, и комментирует содержимое этих посланий.

Львов мне рассказывал:

– Чтобы раненые были чем-то заняты, материю привозим. Они шьют маскировочные сети. Привозили девушек, которые занимаются плетением сеток, и сегодня, когда я туда приехал, меня позвали и сказали: «Смотрите, как мы научили их…» Приятно. Вот ребята выписывались, им вручили маскхалаты «грязный снег». В пятнах. На мокрую погоду…

– А материя откуда?

– Несут даже свадебные платья.

Вот народ! То, что составляет самое ценное в семье, отдают ради спасения бойцов.

– А на передовой когда были? – спросил я.

– Полмесяца назад…

– В самый разгар морозов и метелей. И снег по колено… Как у них с пропитанием? Им-то из окопа не выбраться…

– Да, сейчас коптеры, контрбатарейная борьба. Ребята выбирают момент. Когда уходят на боевые задания, стараются больше взять запас воды, еды, чтобы там продержаться. Потому что понимают: могут и не принести. Их меняют там. Но как? Ребята рассказывают: нас сменили, мы стали уходить, а тех начали долбить. Мы отходим, видимо, где-то коптер был, и по нам пошло лупить. Хорошо, что по звуку определяешь, – свист, падаешь, бабах метрах в пятидесяти – шестидесяти, ага, значит, временной промежуток есть, и дальше бежать. Слышат, свистит, упали, снова промазали. И такими перебежками выбираются. Рассказывают: ночью слышим украинскую речь недалеко от нас. А утром их попытались штурмануть, выбить с опорника. Но они-то знали, что хохлы рядом, и отбили атаку… А с одним общался, он шесть часов на СВО побыл. Их привезли, даже еще оружие не дали, и сказали: «Идите через лес». Его нагрузили питьевой водой для бойцов, а оружие, сказали, там дадут. Только они пошли, тут по ним начали работать минометы, кассетные снаряды. Они, где смогли, укрылись, а он получил ранение в ногу. Для него война закончилась. А мы узнали, у парня день рождения: девятнадцать лет! Поехали, купили торт, свечки. Зажгли свечи, зашли с тортом в палату. Он не ожидал. Радости…

Сергей Викторович ехал проводить очередную встречу с ранеными, и я желал удачи не стареющему душой и телом ветерану моей милиции.

И смотрел ролики…

В одном из них боец стоит у стены, обклеенной письмами, и говорит:

«Как ты думаешь, что рисуют дети в своих рисунках, в своих письмах к солдату? – и отвечает: – Они рисуют мир через белых птиц».

Следом другой боец показывает на рисунки с парящими на фоне солнца винтокрылыми машинами:

«Через вертолеты, которые летят домой».

Третий показывает картинки с держащимися за руки папами, мамами и детьми.

«В детских рисунках мир – это дом. Это вся семья в сборе».

Четвертый:

«Конечно, каждый ребенок желает возвращения домой живым и здоровым…»

Еще боец держит двух белоснежных птиц:

«Дети в большинстве своих рисунков рисуют мир на земле и птицу над головой. Эту птичку зовут Грета, – посмотрел на одну пернатую, потом на другую. – А ее друг, который сидит рядом, – Ричард. Почему же названы нерусскими именами? Так как у нас многонациональная страна и нет ненависти к другим народам, даже там, где их правительства учат ненавидеть Россию».

И лейтмотивом звучит:

«Дружить намного приятнее, чем испытывать чувство ненависти».

Мне яснее стал майор, который воевал с боевиками и мирил враждующие стороны в Чечне и сохранил с той поры неистребимое желание мира, которое нес в очередную военную годину.

25 декабря 2024 года

Когда 8 марта я встал пораньше и собирался с мыслями, кого поздравить с Женским днем, раздался звонок. Звонил глава воронежских ветеранов милиции-полиции генерал Тройнин:

– Миша, целая драма разворачивается! Думаю, тебя заинтересует. Молодой человек из Питера. Изъявил желание участвовать в СВО. Его отправляют в Воронеж на краткосрочные курсы. Проходит срочные курсы и ему объявляют: вас выдвигают в Краснодар для дальнейшего прохождения службы. Вместо Краснодара их сразу бросают на передовую. А они ничего не знают. На передовой он находится два месяца и получает ранение и контузию. После ранения его направляют в госпиталь в Архангельск. Везут в Архангельск под Плесецк в город Мирный. Привозят туда и его лечат несколько месяцев. Он становится инвалидом, ему дают группу. Он астматик. Ну, короче, пропадает человек. А в это время, пока он лечился, его документы оказываются в Ростовской области. Его в госпитале комиссуют, дают старшего лейтенанта, он без сопровождения не может. Но никто толком не разобрался куда, а ввиду того, что из Ленинграда его направили в Воронеж, его везут в комендатуру. Привозят в Воронеж в комендатуру, а ему плохо, он почти умирает. У него документов нет, а у старшего лейтенанта командировка только до Воронежа. И он зависает в Воронеже. В комендатуре ему говорят: «Выйди отсюда, мы тебя не знаем». Что делать, неизвестно. А ему плохо.

– Нет чтобы по факсу запросить документы, – вырвалось у меня.

Тройнин:

– С ним мой знакомый казак, он к милиции не имеет отношения, но в нашей ветеранской организации. Обращаются ко мне. Я нахожу полковника в академии. Он звонит в комендатуру и говорит: «Ну что, человеку пропадать?» А дежурный говорит: «Я не знаю, но коменданта нет». Тогда находят коменданта, он где-то на выезде, уговаривают его, и комендант дает указание написать бумажку в воронежский госпиталь. Привозят его в госпиталь, в госпитале смотрят и говорят: он не наш, и до свидания. Время уже двенадцать часов ночи. Сопровождающий его говорит: «Пишите отказ, что вы его не принимаете». Тогда они вызывают психиатра, тот дежурил, и тот пишет, что он дурак, и направляет его в Орловку (психбольница в Воронеже. – Примеч. авт.). Это контуженного, эсвэошника!

– Обалдеть!

Тройнин:

– Ночью в час ночи привозят в Орловку. В Орловке врач выходит, посмотрел и говорит: «Да вы что?! Мы не принимаем его. Он нормальный человек, это вас обманули. Он не псих. А он умирает, потому что он астматик». Он задыхается. Тогда им говорят: «Пишите отказ». В Орловке пишут отказ. Этого несчастного контуженного везут опять в госпиталь. Привозят в Воронеж снова в госпиталь. Это все на такси. В госпитале врач выходит и говорит: «Вы опять тут, давайте отсюда!» А ему говорят: «Человек же умирает. Смотрите, что творится». Звонят в комитет матерей защитников-эсвэошников. В комитете говорят: давайте утром будем заниматься, сейчас ночь… Я вот вчера этим занимался до часу ночи. Это кошмар!

– Жуть!

– Старший лейтенант уезжает в Плесецк и бросает его. Тогда наши берут его, а он ничейный, и помещают в гостиницу, чтобы он не замерз. Короче, находят гостиницу, помещают. И вот утром мне звонят: что делать?.. Ну, чего? А у него бабушка, она работает в Питере в каком-то полпредстве от Москвы. Ей 78 лет. Она идет к своим, те звонят куда-то в Москву, и никто ничего не может сделать. И этот контуженный раненый эсвэошник зависает. Я прошу знакомого депутата позвонить прокурору воронежского гарнизона на это безобразие. Он звонит прокурору, а прокурор говорит: «Да у нас нет никакого заявления. Мы только по заявлениям работаем». Да как по заявлениям, когда пропадает человек?!

– Ему устного недостаточно… – кипело у меня на душе.

Тройнин:

– Ну, смех да слезы! Ну, в тупике… Сейчас он в гостинице, и куда бежать, что делать, никто ничего не знает…

– Подождите, я вчера где-то в 11 вечера гулял, – вспомнил я. – Каждый вечер гуляю, и проходил мимо госпиталя. На проходной стоял казак в кубанке, потом на улице паренек с рюкзаком на спине, еще мужик и машина, иномарка. Я еще хотел спросить, что и как, но прошел мимо.

Тройнин:

– Как раз, может, они и в госпитале были. А привезли с Орловки его опять в госпиталь, и привозит офицер какого-то другого офицера: тот ходить не может, у него свело спину. Врач выходит, офицер ему говорит: «Ну сделайте что-нибудь. Видите, согнулся и не разогнется». Врач: «Лечитесь собственными средствами, потому что у нас нет невропатолога. Он отдыхает в выходные».

– Если нет, вызывайте!

Сказал об элементарном, когда сотрудника в случае необходимости вызывали.

Тройнин:

– И все это вместе: парень умирает от астмы. У этого спина. И я послушал, а сегодня опять они мне звонили… Вот, говорю, какие у нас «герои»! Вот…

– Конечно, надо написать о таких безобразиях! Мне координаты парня дайте…

– Да, может, по телефону с бедолагой поговоришь… А я думаю выйти на прокурора в Москве…

– Конечно! Свинское отношение… Надо по башке таким идиотам заехать…

– Это драма! Драма…

– А я занят чем: на Луганщине хозяин енотов и волка бросил, и наши поехали их спасать…

Тройнин:

– Вот енотов и волка поехали спасать, а контуженного бросили на одиннадцатиградусный мороз, и он никому не нужен.

Когда Тройнин прислал номер телефона знакомого, я позвонил ему:

– Мне Виктор Ильич дал ваш номер… А этот боец в какой гостинице?

– Сейчас в «Бенефис Плаза». Забираю и отправляю в Санкт-Петербург. Военно-медицинская академия его принимает… – сказал знакомый генерала и продолжил: – Можете приехать на Придачу (вокзал в Воронеже. – Примеч. авт.) и взять интервью… Поезд в 10:40…

– Хорошо… А я вчера в 11 вечера мимо госпиталя проходил, и там мужик на проходной в кубанке стоял…

– Это я был…

Выходило, бойца сопровождал казак.

И тот следом:

– Давайте подъезжайте… Это вопиющий случай. Контуженного отправляют на фронт. Это слов нет… И главное, от этих ребят все открещиваются… А они там свою жизнь кладут…

– Всё, я еду на Придачу…

– Да, приезжайте…

Я мигом собрался, кинул в портфель книгу «Герои СВО…», думая ее подарить бойцу, и в 9:10 я уже выскочил из дома и пулей несся за подъезжающим на остановку автобусом, но тот ушел прямо из-под носа. И я несся на другой угол перекрестка, видя, как к другой остановке подъезжает еще один автобус (с нее тоже можно было ехать в сторону вокзала). И, уже задыхаясь, впрыгнул в заднюю закрывающуюся дверь.

Только плюхнулся на сиденье, как раздался звонок казака:

– Вы где? Мы едем по проспекту Труда…

– А я к цирку, а там на вокзал…

– Может, мы закажем вам такси?

– Зачем? У цирка можно пересечься, и доеду с вами…

Теперь казак звонил: «Мы подъехали», «Мы на углу», «Мы у Дома быта (так назывался высотный дом. – Примеч. авт.). Машина “шкода”, номер 66…» А когда я выскочил из автобуса и бежал к Дому быта, раздался снова звонок, что я уже чуть не выругался: да что названиваешь?! Я – вот! А там: «Михаил Иванович, звонили из комендатуры и сказали никаких интервью журналистам не давать. Так что…» У меня перехватило в груди: какая комендатура, какое интервью (я хотел поговорить), какой журналист (к журналистам себя не относил). Только проговорил: «Я же с ним о жизни только хотел поговорить…», но казак отключил телефон. Я забегал около Дома быта, надеясь найти «шкоду» с номером 66… Но ни около Дома быта, ни на ближайшем перекрестке «шкоды» с номером 66… не нашел.

Набирал номер телефона казака, тот не отвечал, а говорил автоответчик. Я туда наговаривал: «Дайте я хоть книгу бойцу подарю…» В какую-то секунду казак отозвался, и я ему: «Я вас не пойму… Вы за кого?..», и: «Я не собираюсь лезть в секреты…» Прыгнул в ближайшую маршрутку и мчал на Придачу. Доехал до авиазавода, а на оставшемся километре бегом, а где и трусцой, чередуя ее с пешим ходом, спешил к вокзалу. Проходил стоянки с машинами и даже не подумал посмотреть, есть ли «шкода…», и в них заглянуть: там ли боец? Уверенный, что тот на вокзале ждет отправки поезда. Тот отходил через сорок минут.

Но, пройдя по перрону, не заметив никого в камуфляжной одежде эсвэошника, зашел в кассовый зал, где в буфете увидел двух военных: «Вы не на питерский поезд?» Они: «На нижегородский…» Потом в зале отдыха: «Вы?» А мне в ответ: «Мы вообще на юг…» Даже прицепился к военному патрулю: вот ищу парня, он ночью куковал, его гнали из госпиталя, комендатуры, а он больной, теперь вроде в Питер… Но патруль ничего вразумительного сказать не мог.

На станции Придача

Уточнив у дежурной время прибытия: 10:45, теперь метался по вокзалу и его закоулкам в надежде найти бойца. И представлял, как выскажу казаку: «Раз вы так, я не задам ни одного вопроса о его ночных мытарствах… Только о жизни…» И в голове крутились филиппики[41] в адрес казака: «Ты за комендатуру, а я за людей… Вот этому парню повезло, генерал нашелся, а другому, у которого нет такого генерала, как…» Что казак ответит?.. И: «Ты не патриот, ты…»

На путях гудели поезда. Подходил то один состав, то другой. Из них выходили люди, шли по подземному переходу к вокзалу, на площадке перед которым метался я.

Время катило к 10:15, и я решил пройти на перрон, куда обычно приходили поезда: «Может, он там?» Стал спускаться в подземный переход идти на платформу, как на лестнице увидел паренька, у которого на спине висел рюкзак, и он поднимался по лестнице, переставляя костыли, вместо левой ноги у него болтался подвязанный шлейф штанины.

– Вы… – заговорил, думая помочь, и проскочило. – Иду на питерский…

И от того услышал:

– А я с питерского…

Понял: приехал на поезде из Санкт-Петербурга.

И выплыло:

– Ищу воинскую часть…

– Я бывший милиционер, знаю Воронеж…

– Она… – назвал номер.

Но мне номер ни о чем не говорил.

Поднявшись, я усадил парня на скамью:

– Сейчас найдем патруль, у них и узнаем.

Посмотрел: патрульных не увидел, и присел, ожидая, пока появятся.

Мы немного разговорились.

– Ты сам из каких мест?

– С Забайкальского края. Пгт Первомайский. От Читы двести пятьдесят километров…

– А у меня мама с Большого Голоустного на Байкале, – обрадовался я.

Вот я встал, подошел к милицейскому патрулю:

– Ребята, я ваш бывший коллега. Вон парень сидит, он без ноги. Надо военный патруль найти: он не знает, где его часть. А ему надо туда…

И те:

– Хорошо.

Я вернулся, смотрел на проходящих, ругал казака и думал: меня не перехитришь! Боец все равно пройдет на поезд мимо меня, и я его обязательно перехвачу.

И говорил с пареньком.

– Нога… – я посмотрел на обрубок ноги.

– Да меня ранило, – отвечал тот. – Все убежали, я остался один. Вот осколок попал сюда, – показал на верхнюю часть бедра ближе к паху. – Если бы эвакуация была, я бы остался с ногой. А я выходил пятнадцать часов. И шел, и полз. «Птички» на меня пятнадцать сбросов. Я от них убегал. За деревьями прятался. Я тематику их понял. Она, когда скидывает гранату, щелчок, и только через три секунды взрыв. Я щелчок услышал, отпрыгнул. А на «птичке» две гранаты. Уворачиваюсь от второй. И так дальше. У меня рация была. Только стемнело, и рация начала светиться. И они меня увидели. А если у человека есть рация, значит, он не просто солдат. Вот они за мной и охотились.

– А ты кто по званию?

– Рядовой, но меня отправили с рацией, чтобы БК (боекомплект. – Примеч. авт.) доставить.

– А ты на чем доставлял?

– На ногах. С двумя рюкзаками. В каждом рюкзаке по три снаряда. Килограмм пятьдесят в двух.

– А далеко?

– Расстояние небольшое, километра полтора, наверно.

– А как ты шел… Снег небось.

– Да на Новый год снега не было, а тут выпал…

– А когда тебя ранило?

– 10 января, в три дня… Выбирался до семи утра…

– За пятнадцать часов всего полтора километра?

– Да, сначала три часа пролежал. А потом я просто дезориентировался. И дорогу обратно не понимал. Знал, куда идти, а там везде тропинки. Тем более когда они сбрасывают. То сюда падаешь. То туда. А встаешь уже потерял ориентацию. Не понимаешь, откуда шел.

Федоров и Юргатов

Боясь упустить поезд на Санкт-Петербург, спросил проходящего мужчину:

– Сколько время?

Тот посмотрел на часы:

– 10:27…

«Еще поговорю», – решил я.

– Пятнадцать часов… – вернулся к теме разговора. – Крови небось потерял…

– Конечно… Под утро встретил группу, которая выносила людей, и они меня проводили до блиндажа, где оказывают первую помощь. Там посмотрели, затампонировали, перебинтовали, отправили дальше. В другой блиндаж. Там тоже посмотрели, два часа поспал, еще прошли километра два, приехал уазик, увезли в деревню. Там тоже осмотрели, и потом уже в Россию. В один госпиталь в Белгород. Мы вечером приехали, потом меня увезли в другой госпиталь, тоже в Белгороде. Там ногу ампутировали. Там полежал, и в Санкт-Петербург…

– Ты сказал: «все убежали…»

– Да, я носил не один, с дедком… Когда меня ранило, он и ходу…

– А ты про него рассказал?

– Когда меня раненого привезли, мне сказали: «Молодец, мы слышали тебя по рации. А деда еще не видели». Такие вещи там так не оставляют… Бросил, не помог… Найдут, «поговорят» с ним…

– А позывной у тебя?

– «Ярый». По имени Ярослав, – и назвал фамилию: – Юргатов.

Совсем не похож: паренек выглядел мягким, беззлобным.

Еще несколько раз набрал номер казака, но тот не ответил.

«Скрывается».

Узнавал у паренька: он родился в 1999 году, учился в Первомайском в школе, поступил в ПТУ там же в Первомайском учиться на тракториста-машиниста, в армию ушел в 2017 году, служил в Забайкальском крае в мотострелковой части. Женат, есть ребенок.

Юргатов в армии

– А как получилось, что поехал на СВО? – спросил я.

– С самого детства я чувствовал какой-то патриотизм. Я 23 декабря 2023 года подписал контракт, а через пять дней после подписания, 28 я уже был на Украине в Луганской области. Нас в Воронеже собрали, мы там побыли буквально два дня, и отправили. Обитали в Марковке. 25‑я штурмовая бригада. Никакой подготовки. Повезло, что я служил срочную службу. Какое-то представление имел, как автомат в руках держать.

– Безусые парни, и уже штурмовики… И куда попал?

– 6 января поехало два «Урала», нас пятьдесят человек загрузили и туда, на передок. На Купянское направление. Из пятидесяти нас шесть вышло, кто 200‑е, кто 300‑е, кто убежал, пропал без вести… На передке вообще не было никакого вооружения (я понял: артиллерии, минометов и пр.). У нас РПГ и танк у противника. У нас один дрон. А у них один собьешь, прилетят еще три. А у нас один и тот разведчик. Он меня вел, когда я туда ракеты нес. Надо мной висела наша «птичка» и говорила, куда идти, куда повернуть. А там мужики в окопах сидели с РПГ.

– И ты тащил на передок…

– Да…

– Это твоя обязанность?

– Я был караванщиком. Носить тем, кто впереди сидит в окопах, еду, сигареты, воду. Боеприпасы.

– Ты караванщиком ракеты для РПГ понес.

– Да, но я еще ни разу не бегал караванщиком. Меня как-то берегли. Я недавно приехал. Пока привыкну. А тут мы готовились к штурму. Отправили двоих снаряды носить. Одного затрёхсотило и второго тоже. Снайпер в каску ему попал, он живой, но контузило, а у второго в ногу ранение. И командир, позывной «Мерседес», забежал: «У кого есть жгут?» И я уже сам вызвался. Хватит сидеть. Я говорю: «У меня три жгута, и я знаю медицину и могу оказать им помощь». Он говорит: «Ну все, бери рацию, беги туда. Оказываешь им помощь. Берешь эти ракеты и уносишь дальше». Вот я тому, кому в ногу ранение, жгут наложил и отнес, положил его в ямку. А контуженный сидел в норе. Человек пять сидело, и он там. А я рюкзаки забрал. Еще мне деда дали, и вот мы с ним эти рюкзаки и туда поперли. Мы донесли… А наших укроповский танк кошмарил. Наши из РПГ его и подбили. Нам с дедом задача там сохраниться. Мы залегли. Начался обстрел. Клали, чем только можно. Артиллерия, минометы. И снайпер еще у них работал.

– Мстили за подбитый танк?

– Огорчились. Мы час прождали и решили выбираться. А когда меня ранило, я уже говорил, дед испугался и убежал. А я часа три лежал. И трое парней с нашего полтинника (пятидесяти человек. – Примеч. авт.) шли на передок в окопы. Они мимо проходили, и я одному сказал: «По рации передайте, что я здесь лежу». Меня-то по рации запрашивают: «Где ты?», «Где ты?», я им отвечаю, а рацию-то засыпало песком. Они меня не слышат. Вот эти парни, когда проходили, я им: «Передайте по рации, что я здесь». Они: «В блиндаж залезем и передадим». Они только в блиндаж залезли, и туда прилетело: два 200‑х и один 300‑й… Я сказал, из пятидесяти человек шесть вышло. Остальные 200‑е, 300‑е, кто сбежал, кто пропал…

«Упредили наш штурм», – понял я.

Спохватился:

– 10:35… Ладно, если тебя больше не увижу… – пожал руку. – Удачи…

Бегом в подземный переход. Сбежал по ступеням, пробежав его, выбежал на платформу и налево: нет никого в камуфляже? Нет. Направо: нет. А тут объявили прибытие поезда на Петербург, и я теперь смотрел на повалившую из перехода толпу. Разглядывал проходящих мимо мужчин и женщин, парней, особо обращая внимание на тех, кто был в военной одежде… И то к одному, а он: «Ты уже меня спрашивал», к другому. Они все уже прошли через мои руки… И ждал, ждал, вот поднимется из перехода боец с рюкзаком и с ним мужик в кубанке…

Вот появился состав. Я подался ближе к выходу из перехода: сейчас выйдут. Но поднялись мужики с чемоданами, и паренька с рюкзаком и казака в кубанке с ним не видел…

Вот повалили пассажиры с поезда, а я туда-сюда.

Вот отъезжающие стали садиться и перрон стал пустеть, а я все рыскал, готовый кинуться к пареньку…

И держал в руке книгу…

Но…

Вот поднялись в тамбуры проводники, вот свернула красный флажок проводница крайнего вагона, я напрягся, готовый к рывку и на секундное общение: только сунуть книгу и сказать пару слов, вот проводники захлопнули двери, раздался свисток, и состав пополз. А я еще стоял на перроне, думая, вот если вбежит.

Оставшись один на платформе, спустился в переход, прошел пятидесятиметровое подземелье, поднялся по лестнице и увидел Ярослава. Рядом с ним сидел капитан, и они куда-то названивали.

– А что же комендатура? Неужели не могут отвезти? – я упрекнул капитана.

– В комендатуре есть машина, но она постоянно занята. Не повезет… – оправдывался тот.

Оказалось, воинская часть Юргатова за городом, а как туда ехать, толком никто не знал. Не могли помочь и при заказе такси: требовали точный адрес. А какой адрес, если часть в палаточном городке в поле?

Теперь я озаботился другой проблемой и успокаивал Ярослава:

– Не волнуйся, тебя довезу. В крайнем случае поедем ко мне домой, а оттуда уже будем выбираться.

И вот кое-что выяснили: село… Там СНТ… Там, там…

Я знал это место. Когда мои сыновья учились в военном училище, мы с женой ездили туда по полям проведывать их, курсантов. Но теперь ехать, когда снег, там же может быть занос и не проедешь. И ладно бы парень был ходячим, а он на костылях. Далеко по полю не пройдет. Да еще заснеженному.

Казалось, тупик…

И вот все же заказал такси. Все-таки решили ехать на свой страх и риск, а там добираться… Но приходил один поезд за другим, и заказ на такси принимали, но потом снимали: нет возможности. Понятно, сколько желающих вываливало с поездов…

Снова заказал такси…

Снова: такси обождите…

Я смотрел на паренька:

– Не холодно?

Сам кутался в меховой куртке.

А тот:

– Нет, я же с Байкала…

Закаленный.

Вот с капитаном стали ловить частников…

Уговаривать…

И когда я почти уговорил одного частника-кавказца, оказалось, Ярослав уже сел в машину к другому водителю.

И, подбегая к легковой, собирался подсесть к нему на заднее сиденье, как он:

– Спасибо, я сам доберусь… Сам…

А водитель:

– Я его довезу до самой проходной…

И у меня отлегло: довезут, и моя помощь уже не понадобится.

И разве что успел сунуть книгу:

– Ярослав, это мой тебе подарок…

Не стал объяснять, что он предназначался другому.

Хотел заехать в зоопарк глянуть на волка и енотов, которых привезли туда ночью, но директор на мою просьбу сказал: «Сейчас карантин… Ветеринары… Так что попозже…»

Сел в маршрутку, доехал до цирка, а там шел, проветриваясь и приходя в себя после растянувшейся на полдня беготни с бойцом-астматиком.

И невольно поминал казака: что ж, как тебе понадобилось, всех на ноги поднял, генерала, меня, а потом кинул…

И думалось, что казак с бойцом не доехали до Придачи: иначе бы я их увидел.

Но зато я не потратил время зря: помог рядовому Юргатову.

Когда поднимался по лестнице домой, позвонил Тройнин:

– Миш, да там как? Ведь в Питер его собрались везти, там кто-то вышел на питерскую прокуратуру, позвонили сюда, в общем, сказали: не надо никаких интервью…

«А, задело вояк», – понял я.

– Ему сказали: ты же в армии служишь… – продолжал генерал.

– А вы хотели звонить в Москву прокурору…

– Да нет, там и так обошлось.

– Так где он?

– Отправили питерским поездом…

– Как, а я дождался отправления и его не увидел… – сказал, а потом: —А я бойцу книгу хотел подарить…

«Вот что значит казак: не счел мне нужным даже сообщить, не отвечал по телефону, – подумал о знакомом генерала: – Как возмущался…»

– Они не захотели, чтобы писали…

– Ладно, с этим утряслось, испугались, а если с другим такое? – не соглашался я.

– Это, конечно, безобразие…

– Вот в этой ситуации генерал Тройнин нашелся, писателем припугнули, а у другого такого генерала…

Мне стало горьковато, что генерала использовали, а вот по-человечески не подошли, на мои звонки не отвечали, даже лишили книги паренька! А как лично ко мне… Видимо, спрятались в машине, я ведь весь вокзал обошел трижды, всех эсвэошников порасспросил: «Вы не на питерский (поезд)?» Все военные патрули замучил: «Видели ли такого…?»

«Бессовестный казак. Сам раскочегарил и бросил…»

Он генерала и меня использовал для того, чтобы нагнать страху, а когда это удалось, просто отбросил, как использованную тряпку.

Из дома позвонил бойцу:

– Ярослав, ну как?

– Доехали до КПП. Все нормально…

Я с облегчением вздохнул.

Когда на следующий день позвонил, чтобы узнать, как он устроился в части:

– Ярослав, ну как ты?

Он ответил:

– В часть вчера я не попал.

– Да ты что?! Ты же сказал: он тебя довез…

– Час простояли у КПП, никто не приехал, чтобы дальше меня провезти на военной машине.

«Ну, бараны!» – я снова не находил себе места.

– Где ты сейчас?

– Квартиру снял.

– А ты же сказал, что у КПП…

– Да, мы час там простояли, никто не приехал, и уехали…

– А где снял?

– У госпиталя…

– Я же рядом живу… А в каком доме?

– На пятнадцатом этаже…

– Тебе надо отметиться в комендатуре, иначе прицепятся…

– Да нет, у меня в запасе десять дней… Я завтра еще раз поеду. И если что, на костылях пойду.

– Ты с ума сошел! А в снегу замерзнешь?

– Будем прорываться.

– Я к тебе приду…

– Приходите…

Он назвал адрес, а я запомнил его как «Краснознаменная, дом 52а…»

Мне пришлось покружить. Сначала на Краснознаменной я долго искал дом 52а, высотку… Такой не нашел. После звонков Ярославу понял, что ищу не на той улице, и вот перешел на Чапаева. Найдя дом 52а, кружил вокруг него, не зная к какому подъезду подойти, а потом ожидал Ярослава, который обещал спуститься и встретить.

После кружений все-таки дождался бойца.

Он стоял на костылях на тротуаре.

– Скользко, – заметил я.

– Да, к другу в госпиталь пришлось ехать на такси…

Мы поднялись на лифте на пятнадцатый этаж и расположились в однушке: я сел на диван, он – на кровать.

– На всякий случай, если и завтра не получится, скажи, в какой ты части…

Думал подключаться.

– …

– У тебя какая должность?

– Я старший механик-водитель по военному билету…

– Я посмотрел: Первомайский… Там у вас комбинат был… Посмотрел: кварталы, добротные дома, а сейчас все сдохло…

– Да, как и везде…

Последствия горе-приватизации давали о себе знать в любом уголке страны.

– Вот ты на передовой. В окопах, холод до минус 25. Как ты там?

– На адреналине тепло… – улыбнулся Ярослав.

– В блиндажах…

– Там тепло. Свечки окопные. Спим в спальниках. Рядом друг с другом…

«Как собачки», – вспомнил живущих в соседнем дворе четвероногих.

– Вот ты в полях: снег. Овраги. Вас привезли…

Юргатов:

– Да, и сказали: идите. Мы шли до передка километра три. Тащили товарищей… Ну, пенсионеров, которые идти не могут. Он сам по себе идти не может, а на него еще надели бронежилет, дали автомат, каску, и иди. Вот мы и несли и его, и бронежилет, и его каску…

– Вы на смену пришли?

– Да…

– До окопов противника какое расстояние?

– Как сказать…

– Ну не сто же метров?

– Побольше…

– Они же могут сунуться…

– Над нами летала «птичка», – рассказывал Ярослав: – Человек в туалет пошел, «птичка» сбросила гранату, перелом ноги…

– Страшно было?

– Конечно… Но я как-то старался отключить все эмоции. Так было проще. Страшно-то все равно было. Больше опирался на то, что если суждено мне вернуться домой – я вернусь, а если нет, то я здесь и останусь. Вот такое успокаивает.

– Ну, а кто-то срывался, наверно?

– Да, и убегали. И найти не могли. Вот со мной был товарищ-башкир, ему тридцать два года. Все нормально было, а как только его на задание послали на эвакуацию выносить, обстрел начался и больше его никто не видел. По рации: «Где ты?», «Где ты?». Так и не нашли. Куда-то убежал.

– Ты сказал: в штурмовой бригаде. А приходилось окопы противника брать?

– Нет…

– А они на ваш окоп?

– Тоже нет… Я с какой целью ехал, где-то в глубине души понимал, что зачем-то я нужен помочь, но цели убивать людей у меня не было. Есть же такие парни, которые едут: вот мы всех их положим… У меня такой цели не было.

Рядовой Юргатов

– Но если бой, когда если не ты, то он тебя убьет… Помню рассказ одного еще по Афгану. Он не мог стрелять, а командир его в пинки, и вот видишь, а там моджахед нашему парню горло перерезал… Тот сразу очухался и стал бойцом. Когда драка, тогда…

– Да…

– Получается, ты пробыл на передовой несколько дней, с 6 по 10 января, и ранен.

– Да, вот так получилось…

– Извини, ты без ноги…Как тут?

Вспомнили фигуриста Костомарова, которому ампутировали конечности, а он все равно встал на коньки. Летчика Маресьева. Инока Киприана. Они жили с протезами.

Ярослав:

– Я лежал в Питере в госпитале. Там много всяких. Без ног, без рук… Все на что-то надеются, держатся…

– Помогает вера… Что-то все-таки есть…

– Да, когда я раненый лежал в поле, утро, мне бабушка привиделась и говорит мне: «Ярослав, вставай!» И потом мама рассказывает, что в это время ей мой дедушка: «Разбуди Ярослава…»

– Вот на расстоянии… Поднимайся, иди, иначе…

Ярослав:

– Я в Воронеже встретился с таджиком. Он мусульманин. Мне рассказывал про веру, про Бога, про Аллаха. Мне это было так интересно. Мог слушать его часами. Но его увезли раньше. Мне потом так хотелось его на передке увидеть. Так я его и не встретил. В Белгороде, когда я там оказался, открыл глаза, а он стоит около меня и держит меня за руку. Я даже не сдержался, расплакался…

– А он что?

– Тоже раненый, с рукой.

Мы говорили, а я потом:

– А какие планы?

– Я контракт не буду расторгать. Я с этим контрактом в военкомат.

Ярослав Юргатов с губернатором Осиповым

Поняв, что он хочет продолжить служить, рассказал:

– У меня коллега в Чечне две ноги потерял. Но его оставили в органах. Он у нас в УВД руководил службой кинологов… Я слышал, что раненых офицеров отправляют дослуживать в военкоматы.

– И я планирую…

– А там и в училище военное.

– Да. Наш читинский губернатор прилетал к нам и сказал: обучение, бесплатное высшее образование, с работой поможем, с квартирой…

Дай бог, чтобы помогли…

Вечером 10 марта позвонил Ярославу с намерением узнать, как, добрался или нет, но тот не ответил.

Но на следующий день в 7:56 прислал эсэмэску:

«Выезжаю в часть».

Выходной выждал и решил ехать в понедельник уже наверняка. И я был в полной уверенности, что все уладилось.

Если бы…

В 12:35 только я сел в автобус, направляясь в техникум, где должен был выступить со своими книгами перед учащимися, как раздался звонок:

– Михаил Иванович, скажите…

– Ты в части? – перебил вопросом.

– Да нет… Все по-печальному…

– Как это?!

– Да приехал, они военник посмотрели: «Ты не наш. У тебя часть другая».

– Не понял…

– Я тоже. Меня ведь направили сюда и билет дали.

Вспомнил, как он приехал питерским поездом в Воронеж.

– «Тебе в Лугу надо, там часть», – говорят…

У меня сердце готово было выпрыгнуть. Даже забыл поинтересоваться, как Ярослав добирался в часть. До КПП, понятно, на такси, а там встретили его, или по полю на костылях пришлось идти. Дедом Морозом ввалиться в штаб.

– И где ты?

– Посадили в автобус на Москву, а мне нужен адрес комендатуры.

– Она в полукилометре от моего дома, но я уже уехал… А зачем она?

– Да позвонил депутат из Забайкалья и сказал: «Езжай в комендатуру». И я слез с автобуса, вызываю такси.

«Снова в поле».

– Ты в Интернет войди, – сказал. – Там найдешь адрес…

Потом:

– А депутат как объявился?

– Моя жена всех на уши подняла…

– Молодец жена!

Теперь ехал и ругался: ну черте-те что! Послали калеку в Воронеж, он приехал, а ему: ты не туда… Твоя часть вона аж где…

Ярослав Юргатов с женой

С каким-то напряжением рассказывал ученикам о военных, сражающихся на СВО, и подмывало поведать о вопиющих случаях с астматиком и калекой, но решил не портить ребятам настроение и про беспорядки в армии промолчал.

Проведя встречу, сел в автобус ехать домой и позвонил:

– Ярослав, ну что, добрался до комендатуры?

– Да… Они мой жетон взяли, пробили, оказывается, меня перевели из моей части 11 января… А я в это время по полю ползал… – недоумевал боец.

– Что творят?! Что творят?! – теперь из меня вылетало, что в мою сторону оборачивались пассажиры.

– И где ты? – спросил.

Ярослав:

– В госпитале у друга…

– Так что будем делать?

– Генерал с Забайкалья звонил, сказал, час, два подожди. А там решим.

Через два часа в 18:45 я позвонил:

– Как обстановка?

– Снял квартиру там же, где и был. Сказали, жди, завтра позвонят…

– Ты, наверно, по Воронежу накатал на такси…

Тот засмеялся. Оптимизму парня можно было позавидовать.

Я звонил Ярославу, он не отвечал.

Через день в 18:45 послал эсэмэску:

«Ярослав, что не звонишь? Где ты? Как?»

Он через пять минут ответил эсэмэской:

«Я в поезде. Еду в Питер»

Я ему:

«Куда, в госпиталь или в Лугу?»

Он:

«В Лугу. Вроде сказали: приедешь в часть, максимум три дня документы сделают, и в отпуск»

Ему:

«Удачи, брат!»

И теперь волновало: только бы там утряслось.

И где эта часть?

Тоже в поле или в лесу?

А там снега-то поглубже воронежских.

Теперь мне порой снится, как по бескрайнему снежному полю в сторону сереющих на горизонте у опушки палаток движется человек. Он без правой ноги. Выбрасывает вперед костыли, опирается на них, делает шаг левой ногой; снова выбрасывает, подшагивает… Вот снег углубляется, он выбрасывает костыли и тянет ногу по насту, оставляя полосу. Выбрасывает, подтягивает. Полоса удлиняется. Ее заметает порошей, и его самого вот-вот сдует и понесет, а он упирается, клонится вперед против ветра, против хлещущего снега, но на полметра, на четверть, вперед, вперед к палаткам, которые вместо того, чтобы приблизиться, удаляются. И ему кажется, что он заблудился, как тогда ночью под обстрелом с «птичек», и вот уже снег так глубок, что костыли на треть ушли в сугроб, нога, как боров, он ее выбрасывает, и она режет в наст. Вот костыли проваливаются наполовину. Ему хоть плыви. И палаток в снежном мареве не видно, а он упирается, движется…

Супротив всех невзгод, всех препятствий, всех ударов судьбы…

Вот какие у нас сильные духом парни служат. Одного всю ночь по госпиталям, больницам, комендатурам гоняют, а он держится…

Другого в части не могут встретить, а он на костылях по полям, по снегу туда прорывается… А встретив: ты не наш, дуй в Лугу…

И ведь держатся, не сдаются.

Честь и слава таким бойцам!

Что касается горе-командиров, горе-врачей, горе-казака – сами сделаете выводы.

13 марта 2024 года

P.S. 7 апреля 2024 года Ярослав вышел на связь, и я узнал, что он добрался до воинской части в Луге, где ему дали отпуск две недели. Правда, за свой счет, но он поехал домой. Отбыл две недели, вернулся в часть, ему еще дали десять дней, и он снова домой. Вот скоро поедет в Питер протез ставить. А по работе его уже позвали в военкомат на родине помогать. Планы? Пойти учиться и служить.

Я слушал, и в груди отдавало теплом: какой светлый человек.

С неистребимым чувством долга переносит все удары судьбы.

На Специальной военной операции происходят не только бои, но и случаются истории, об одной из которых я хочу рассказать.

Когда 5 марта 2024 года я приехал в Россошь в суд по делу сына моей знакомой, который после рождения второго ребенка хотел снизить алименты на первого: у первого, дочери, они были ¼ частью его заработка, а у второго, сына, ¹/⁶, то позвонил редактору газеты «Аргументы недели. Черноземье» Елене Головань и спросил:

– Лена, пойдет материал о Костроме?

Накануне послал ей очерк о поездке в этот город на Волге, где рассказывал участникам книжного фестиваля о своих книгах об СВО, она ответила:

– Нет. Я только что вернулась с Херсонщины и сейчас занимаюсь енотами и волчицей…

– Чем-чем? – перепросил я.

– Да позвонили бойцы: нужно спасти трех енотов и волка… Вопросов тьма: как забрать, как везти, как переправить через границу, здесь куда…

– С Аскания-Нова? – я подумал о заповеднике на Херсонщине.

– Нет-нет. Где-то под Сватово…

В это время там шли бои с вэсэушниками.

– А как, в поле, что ли, поймали? – спросил я.

– Да нет, они у кого-то жили. Один енот уже сдох. И волк один – тоже… Хозяин уехал, а животных бросил на произвол судьбы.

Невольно представил вольеру с мечущимся, воющим, а потом лежащим без сил волком. И скребущимися енотами.

– Я знаю директора нашего зоопарка Шестопалова Андрея Георгиевича…

– О, дайте мне его телефон… С ним вроде уже созвонились, но у меня связи нет. Я же первым делом связалась с Центром управления регионом, точнее, с его руководителем Андреем Черваковым. Он тоже поднял «на уши» всех, кого только мог. В частности, вице-мэра Людмилу Бородину, которая курирует вопрос с бесхозными животными. В общем, ладно, некогда говорить, много вопросов еще решить нужно. Жду телефон.

– Конечно…

Сначала позвонил Шестопалову, и тот мне сказал:

– Я уже знаю эту ситуацию. Еду в зоопарк, соберу специалистов и будем решать, что делать.

Перезвонил Лене, передал ей номер телефона, и теперь, помимо адвокатских хлопот, нет-нет да и спрашивал себя: как там звери? Как с едой? Вывезут ли? Ведь могут и обстрелять. Возникнут ли проблемы на границе? В зоопарке?

На следующий день в какой-то суматохе пронесся суд. Несмотря на все усилия судья, сухопарая блондинка, с присущим судьям упрямством не прислушалась к просьбе отца двоих детей. Сохранила странную ситуацию: неравные алименты на сестру и брата, тем самым усугубив конфликт между детьми и их матерями и утопив еще глубже проблемы отца. А отец возмущался: первая вышла за него, чтобы родить ребенка, так и говорила, и ушла, когда дочери не было еще года; вторая, чтобы получить материнский капитал. А он алименты платит исправно, когда другие уклоняются, а его еще бьют. Его мать тоже не находила себе места: кому нужен ее сын с двумя детьми и еще обложенный алиментами.

Я ничего не мог возразить.

Уезжал из Россоши расстроенный и вернулся в Воронеж в полночь.

Утром 7 марта позвонил Шестопалову:

– Андрей Георгиевич, я насчет енотов и волчицы…

Тот:

– Готовимся принять. Туда вчера уехали… И, видимо, приближаются к этой точке…

В три дня позвонил Лене. Связь была очень плохая, но от нее прозвучало:

– Везем…

Выходило, она сама поехала за енотами и волчицей.

В 20:30 связь улучшилась, и я:

– Лена, ты за волчицей поехала?

– И енотами… Точнее, это оказались енотовидные собаки.

– Обалдеть!

– Гуманитарку отвезли, а в обратку взяли волчицу и енотов…

Меня давно поражала мать семерых детей, которую давно для себя называл Жанной д’Арк.

– Границу переехали?

– Да… Час на морозе простояла, замерзла как цуцик…

– В зоопарк везете?

– Конечно. Точно не домой.

– А как они там жили?

– В вольерах…

– Голодные…

– Да не то чтобы голодные, соседи старались кормить. Хозяин умотал, они кормили, ухаживали как могли. А им-то самим порой есть нечего… Их ведь никто не просил смотреть за зверями. Я посмотрела, животные – и шерстка хорошая, и упитанные. Ну, старались они, то курицу бросят, то кашу сварят на тушенке, которую бойцы наши приносили, – тоже волновались за эту живность. Преклоняюсь перед такими людьми…

– Небось бабушка и дедушка…

– Да.

– Вот про них бы написать…

– Нежелательно, там же всякие есть…

– Хорошо, что вывезли удачно, – сказал и попросил: – Хоть отзвонитесь, что доехали и сдали волчицу с енотами…

– Не волнуйтесь, нас там уже ждут…

С самого утра 8 марта меня закружило с проблемами двух бойцов с СВО. Одного, которого не могли положить на лечение в госпиталь и теперь отправляли в Питер в Военно-медицинскую академию, другого – на костылях без одной ноги нужно было довезти до воинской части за городом.

Освободившись, позвонил Андрею Георгиевичу:

– Зверят привезли?

– Да, все нормально…

– Как бы на них посмотреть?

– Сейчас они на карантине, а как закончится, приедете…

Успокоившись, вошел в Интернет, начитался про волков и енотов и ближе к вечеру набрал номер Елены:

– Лена, вы отдохнули с дороги, а то я боялся вас набрать?

– Давно на ногах уже…

– А во сколько приехали?

– В зоопарк в полпервого ночи, а домой в полтретьего.

– А я сегодня звоню директору, он говорит: карантин…

– Да, должны пройти. К ним пока нельзя никого пускать. Такие правила. То ли двухнедельный, то ли двухмесячный должны пройти.

– Слушайте, я нагляделся на них, какие еноты красивые… Мордашечка… Шерстка…

– А это не еноты, это енотовидные собаки.

Я назвал, как называли в народе.

– Хозяин небось биологом каким-то был…

Елена:

– Нет, он был охотником. Ну и, видимо, фермером. Там было, кстати, два волка, один сдох. И четыре енота. И три лебедя, один остался. Просто соседи, которые неравнодушны… Там еще куча баранов и овец. У них еще окот начался. Их потихоньку нашим солдатам раздали. Потому что сами никак не потянули бы. Это же немалый труд. Пасти, ухаживать. Соседям и с окотом приходилось помогать… Ещё осталось больше десятка собак хаски. А это пожилая пара, – Лена с чувством говорила о спасших животных старичках и с раздражением о хозяине: – Он свалил. Его работники свалили тоже. Собак забрали, баранов пораздали, но кому нужна волчица? Дикие животные? К ним не подойдешь, а кормить надо. Кому они нужны? Там самим есть нечего. Вот они за ними ухаживали. Клетка убиралась постоянно. Там помет свежий. Шерстка у них отличная, не слежавшаяся. Вы же понимаете, если помет не убирается, у них шерсть будет не пойми какая.

– Слипшаяся, в грязи…

– А это животные ухоженные. В смысле, они сами за собой ухаживают, когда у них есть такая возможность. Этим, к счастью, судьба дала шанс в лице соседей. Хозяин ведь даже не попросил никого присматривать. Он просто их в закрытых клетках бросил, не оставив им ни одного шанса на выживание.

– Что с голоду подохнут…

Лена снова:

– Спасибо соседям. Вот сдались им эти звери! Они ни черта не нужны, эти еноты, собаки и прочие, просто такие люди. Замечательные, неравнодушные! Они в местную администрацию ходили, просили: заберите, пожалуйста, – что нам с ними делать?! Но тишина, тишина, тишина… Вот они бойцам и сказали: «Ребята, хоть бы вы вывезли…» Бойцы мне написали. Через шестьдесят часов после того, как они мне сказали, животные были уже в зоопарке.

Лена смеялась.

Ее хотелось обнять, как и многим, знавшим эту героическую воронежскую защитницу и помощницу.

– А вы их в чем везли?

Лена:

– Мы из вольера в клетку. Со мной был «Волчара». Это его позывной. Опытный охотник. Сразу его предупредила – нужно твое мастерство. Но мы не охотиться едем, а спасать. Нам силок с собой дали, он их и выловил. Помогал боец «Малыш» и мой напарник по поездкам водитель Эдуард.

– А как волка выловить?

Ловим волка

Лена:

– Ему помогали.

– А волк не кинется?

– Это молодая волчица. Испуганная, как, впрочем, и еноты. Там же грохот постоянный. Когда мы поехали туда, там как долбануло! Раз, два, три, четыре… Что долбануло, непонятно. Сначала пугаешься, потом соображаешь: что-то крупное, мощное. Но поскольку прилета после вылета не слышишь, понимаешь: это наша артиллерия. И работает далеко, иначе бы слышали. Но все равно страшно. Тем более что и вражеские прилеты здесь совсем не редкость – в поселке много разрушенных домов. А звери-то тем более не понимают, что это артиллерия. Наша.

Пойманы три енота

– И убежать не могут, – сказал и вспомнил: – В чеченскую войну у нас на юге области появились волки. Бежали с Кавказа, где шла война…

– Да, и убежать не может. Она сидит, трясется.

– Отловили и в клетке повезли…

– Да, нам дали клетки в ветклинике «Друзья» на левом берегу (Воронежа. – Примеч. авт.) на Лебедева. Вот они дали клетки и силок. Без силка мы бы не справились.

– А это что? – спросил, не зная.

– Труба и веревка. Накидывается веревка, подтягивается. За шею, за ногу. Одного енота за ногу поймали. Двоих – за шею. Быстренько плюхнули, чтобы с ними ничего не случилось.

– Ловко…

– И волчицу за шею тоже… Их в клетку засунули, быстро закрыли, и в машину… Точнее, в прицеп. Волновались очень – дорога жуткая предстояла, яма на яме, но деваться было некуда.

– В клетки раздельно? Не подерутся?

Головань:

– Еноты вместе жили, чего им драться… И поселили их втроем… А волчицу – отдельно…

– Лена, вот от вас слышал: на границе мерзли…

– Да. Там документы оформляли, – ответила и возмутилась: – Ну, так нельзя! Они окошко Россельхознадзора на пункте пропуска сделали на улице. То есть ты вовнутрь не зайдешь. Мало того что ты вначале мерзнешь на паспортном контроле, потом… Ну, как-то нужно к людям относиться с бо́льшим уважением. А тут это окошко, причем ты стоишь, и если маленького роста, ты стоишь, туда кричишь чего-то, потому что это окошко, оно, прости господи, на высоте, наверно, двух метров.

Представил, как Лена, которая метр с кепкой, тянулась к окну.

– И ты настолько себя чувствуешь дискомфортно, ну очень… Пока там специалист смотрит…

– Документы…

– Да, смотрит и у меня еще спрашивает: «Документы». А я: «Какие документы?»

– Ведь животные брошенные…

– «Он охотник», – говорю. – «Ну вы могли к ветеринару…» – «К какому ветеринару? Где я его возьму? Мы их практически из-под обстрелов вытащили. У вас письмо есть из нашей областной ветеринарии, вам выслали. Давайте принимайте решение. Потому что мне куда девать животных?»

Подстраховалась письмом.

Лена:

– Объяснила: «Ну поймите, они и так настрадались, пока мы перевезли, пока то, пока се». А там дороги жуткие. Они, бедные, натряслись так, что мама не горюй. Вот так…

Испытания для зверей продолжались.

Лена:

– Но добрались… Кстати, директор зоопарка говорит, что днём еноты поели немного, а потом забились в будку в вольере, куда их переселили. Отлегло от сердца – если поели, значит, все в порядке. А волчица – умничка. Пережив такой стресс, она адекватная, ни на кого не кидается. Она даже «общается», но издалека, близко подходить боится.

Могли бы после таких переездов от злости кусаться.

Я слушал, а потом:

– Леночка, сегодня не просто день 8 Марта, а у вас еще День Победы: бой за волчицу и енотов вы выиграли!

Елена Головань смеялась.

В пути

Благодаря сердечности бабушки и дедушки, бойцов, Елены Головань, тех, кто дал ей силок и клетки, спасли волчицу и трех енотов.

Много это или мало?

Да если спасли бы одну волчицу…

Одного енота…

Уже это оправдывало поездку в зону боев в холод, по раздолбанным дорогам, с морокой на границе ради жизни одного зверька.

А еще говорят, русские – бессердечные люди…

Хотелось бы посмотреть на тех, кто это говорит, как они бы поступили в подобной ситуации.

И еще… Видим, усилиями скольких людей спасли животных…

Вот и залог русской силы – в братстве…

Теперь в зоопарк придут дети и будут заглядываться на волчицу, глаза у которой будут светиться, и на трех енотовидных собак, которые будут беспечно бегать по вольеру, забыв про пальбу и про голод.

Счастливые люди и звери

А экскурсовод, останавливаясь около их вольеров, будет говорить:

– Ребят, знаете, сколько часов понадобилось, чтобы спасти их?

А не получив ответа:

– За шестьдесят часов! За это время сумели собраться в Воронеже… Добраться до границы… Там почти до передовой… Поймать… Совершить путь обратно…

И представлялось, какую радость испытывали спасшие животных Лена с друзьями, когда, сдав волчицу и енотов в зоопарк, могли наконец свалиться с ног от усталости и в счастливом, словно из детства, сне забыться.

Счастливые люди!

Что я не мог сказать ни о бросившем питомцев охотнике, ни об отказавших в помощи тамошних чиновниках, ни о судье…

8 марта 2024 года

16 марта 2024 года я получил СМС:

«Сыну присвоили Героя России…»

А потом позвонил сам отец Аржаных.

Я его называю Аржаных-старший, а сына Аржаных-младший.

Отец преподавал в Борисоглебском филиале Краснодарского высшего военного училища летчиков (3‑й факультет. – Примеч. авт.), натаскивал ребят.

Я с ним познакомился, когда писал книгу «Герои СВО. Символы российского мужества». Еще тогда он мне сказал, что у сына несколько орденов Мужества, и я предлагал написать о нем, но отец: пока не надо.

И вот сообщение.

– Будет награждение… Сын в Канте сейчас… Герой…

И я снова:

– Давайте напишем о нем…

Он: Подумаем.

Герой России Аржаных-младший

И вот от отца получил справочку:

«Сын: Аржаных Александр Александрович, 4.07.1982 г.р., 2006 г. выпускник Краснодарского высшего военного авиационного училища летчиков (КВВАУЛ – далее). Кавалер орденов Мужества. Герой России. Участник боевых действий с 08.08.2008 года. Был в Сирийской Арабской Республике. Подбит под Балаклеей. Катапультировался. Восстановлен. Продолжает служить, летая на СУ-25, вот уже 20 лет.

Отец (с кем я говорил): Аржаных Александр Иванович, 7.08.1959 г.р., в 1980 году окончил КВВАУЛ, освоил 7 типов самолетов, продолжает работать на 3 факультете КВВАУЛ».

Меня теперь не оставляло: он из тех, кто пытался остановить украинцев под Балаклеей и в числе их был сын Александра Ивановича. Тогда наши сдерживали наступление врага.

Все мы переживали за балаклеевских бойцов.

Но решил не брать наскоком, а сначала поговорить о корнях летчика.

Вечером набрал телефон его отца:

– Александр Иванович, вы сами из каких краев?

– Ну я сам из Воронежской области, город Калач.

– Из глубинки… И как это вас притянуло в авиацию?

– Оканчиваю 10-й класс, готовился к экзаменам, на речке был. А у нас там пилотажная зона от Бутурлиновки, и МиГ-15 и МиГ-17 выполняли пилотаж. И я думаю: давай попытаю счастья в истребительно-бомбардировочной авиации. Через газету «Красная звезда» я узнал, что здесь есть такое училище. Подал документы и с первого раза поступил.

– Молодец! А это в каком году?

– В 1976 году. Мне было шестнадцать лет.

– Я вот писал про летчика Каштанова, помните, их самолет сбили, и он со штурманом, у которого поврежден позвоночник, выходил из окружения… Он поступил только с пятой попытки!

Аржаных-старший:

– Я его знаю. Ему тактику штурмовой бомбардировочной авиации читал.

– А как это вам удалось с первого раза? Там ведь всегда конкурс колоссальный…

– Конкурс был девять человек на место. Там полторы тысячи заявлений, а нас набрали сто семьдесят человек. Я скажу так: здоровье, психологический отбор, профотбор называется. Это нормально. У меня средний балл по школе 4,3 был. В принципе, средние оценки. Но там в то время был установлен своеобразный лимит. Из тех регионов, например из Горьковской, Воронежской областей, со всех регионов по одинаковому количеству ребят набирали. То есть если из Горьковской области их много приехало, их отсеивали. А нас, с глубинки, хотя и с невысокими оценками, но принимали. И так получилось, что с первого раза и по здоровью прошел, и физкультуру… Ну и по среднему баллу аттестата и экзаменов я прошел…

– А вот Гавриил Троепольский, – вспомнил автора книги «Белый Бим Черное ухо», – хотел в летное училище (в Борисоглебске), а стал писателем…

Аржаных засмеялся:

– Некоторые батюшками стали после выполнения боевых заданий в Афганистане…

– Ну, а все-таки, почему в армию? Может, папа, мама к армии…

Александр Иванович:

– Военных в семье не было. Мои родители из рабочих, из крестьян. Мама вообще полуграмотная, четыре класса образования. Матери 16 мая будет 90 лет… Отец уже ушел, царство ему небесное… Но и мне в этом году шестьдесят пять лет. Поэтому нет, чисто так: военная тематика, авиация, романтика и все. В семнадцать лет, мне две недели не хватало до совершеннолетия, на первом курсе в 20‑х числах июля 1977 года я вылетел самостоятельно. А только 7 августа исполнилось восемнадцать лет. И потом уже по своей судьбе прошло определенное количество самолетов и закончил службу в испытательной работе в пэвэошной системе. Проводили разные испытания зенитно-ракетных комплексов, которые у нас сейчас есть ЗРК и 300, и 400. И мы на своих самолетах, в частности на Су-24, мы их облетывали, а потом они поступали в производство.

– Что значит облетывали? Когда облетывают самолеты, мне понятно.

– А это, например, зенитно-ракетный комплекс ставится С-300. Там определенное количество требований, и мы должны на него лететь и применять активные действия. И они тогда тестируют его и дорабатывают. Так это и получилось. С-300 комплекс мы его проверяем, они делают выводы… В безлюдной степи тридцатитысячный городок Сары-Шаган, там полигон. А городок Приозерск. На берегу Балхаша. Вся эта система работала на ПВО.

– Вы сказали: романтика… А в вашем понимании, что такое романтика?..

Романтика – это то, что как во сне, иногда летаешь и летаешь очень долго и хотелось это прочувствовать в реальном времени. Ну и вот выбранный небожителем, Господом Богом… И столько неописуемых моментов было в моей военной жизни в военной авиации. В то же время и трагичных, которые там происходили. Но не знаю, может быть, высшие силы спасали, и я из этого выходил. Даже ни одной поломки самолетов не было. Но были моменты очень-очень грустные, когда с жизнью прощался. Мы это называем счастливым везением и все.

– А какие это моменты? – спрашивал я.

– Да все что угодно. В меня попадала шаровая молния. Возвращался на аэродром на МиГ-27. Это в Польше. Я возвращался на аэродром, и в носовой части в приемнике воздушного давления образовался шар диаметром 20–30 сантиметров желтовато-голубоватого цвета. И начал приближаться в район лобового стекла бронированного и взорвался. Осколки электростатические попали в кабину – чувствовалось по рукам. И по лицу. И связь прекратилась. Ничего не слышал. На 500 метров я шел, а оказался на 300 метров. Двигатель один. Он на малый газ ушел, но не выключился, а потом обороты добавил, выпустил шасси, произвел посадку, вылез с левой стороны, а с правой стороны не заходил и не смотрел. Расписался в журнале для технического состава, что замечаний нет, пошел в столовую. Только сел, а тут техник самолета прибегает и говорит: «Что там у тебя произошло?» – «А как вы поняли, что произошло?» – «Да пойдем посмотрим на обшивку самолета». С правой стороны, где я не смотрел, оказывается, весь разряд вышел. Там блок ближней навигации. И он (шар) вышел через люк, которым блок закрывали. Он на обшивке где-то сантиметров пятьдесят на пятьдесят. Лючок был прожжен той энергией, которая вышла изнутри. Как электросваркой. Он же алюминиевый. Все обошлось, и самолет сильно не пострадал.

– Вот вы видите шар, – я пытался детальнее разобраться.

– Да. Скорость 500 (км в час. – Примеч. авт.), высота 500 (метров. – Примеч. авт.). Напор воздуха большой, обдувает. И шар медленно-медленно перемещался с приемника воздушного давления все ближе и ближе к лобовому стеклу. У лобового бронированного стекла, пять сантиметров толщиной, рвануло, и все искры прошли через лобовое стекло и немного лицо подкололо. А потом через какую-то систему этот разряд энергии вышел…

– Как долго видели шар?

– Где-то секунд пятнадцать – двадцать. Он перед носом взорвался, вся энергия ушла в самолет и вышла потом с правой стороны…

Майор Аржаных-старший в полете на высоте 5000 метров

Я слушал, не представляя, чтобы делал сам, увидев перед собой огненный шар.

– Таких моментов много было… – продолжал Александр Иванович. – Вот со штурманом на Су-24 в Джиде в Забайкалье. Тоже был такой момент, где мы должны были прыгнуть. Я произвел посадку, парашют не вышел. Тормозная система не работала. Мы приземлились на скорости 330 (км в час. – Примеч. авт.), а на грунт сошли на скорости 220 (км в час. – Примеч. авт.). Ну, на меня штурман смотрит: «Что делать?» А самолет высокий. Я говорю: «Пока подождем. Сейчас отломает шасси, и прыгаем». Ждал момента, когда самолет начнет переворачиваться. Или с полосы стремиться. Или шасси начинает отваливаться. Там впереди после полосы, там же аэродром огорожен. Там окопы должны быть. Препятствия. А самолет позволяет, чтобы на земле на скорости больше 75 (км в час. – Примеч. авт.) можно спокойно катапультироваться. И без проблем… Но он остановился. Потом мы посмотрели, какой это путь был после схода с полосы. 600 метров мы пробежали по грунту. От тряски вывалился тормозной парашют и, соответственно, сработали колеса. И остановились перед обычным карьером, там окопы. Не задел ничего и ничего не сломал. Это было зимой, в декабре месяце.

– Острые ситуации…

– Острые ситуации различные. Самое интересное в полетах штурмовой бомбардировочной авиации – это полеты на предельно малых высотах прямо около земли, атака наземных целей, уничтожение противника и заправка в воздухе днем и ночью. Днем своеобразно, а ночью вообще какое-то фантастическое действо.

– Помню, писал про генерала Боташева, который заставлял экипажи в экстремальных ситуациях работать… Такая птаха (самолет), столько тонн и несется с сумасшедшей скоростью, а что в воздухе вытворяет. Видел, как это все вытворял генерал Харчевский…

Александр Аржаных-старший:

– Да, наши летали в Америку на показы и там их немножко обманули. Они с восьми тысяч метров падали без двигателей, двигатели заглохли, топливо не то залили. И только на двух тысячах запустили. С этого момента мы за океан свои боевые самолеты ни на какие соревнования, ни на какие мероприятия не отправляли. Американцы, они такие подлые люди, такую подлянку устроили.

– Плохим топливом заправили?

– Топливо там своеобразное. Керосин обычный, но у них по-своему. У них и марки свои, и ГОСТы. И они добавляют там какую-то присадку, и, по сути, то топливо, которое заправили они, на большой высоте для наших двигателей оказалось неприемлемым. Оно загустело, там ведь до минус пятидесяти, а потом, пока они планировали до высоты двух тысяч метров, топливо разошлось, на меньших высотах потеплее стало, и оно пошло в двигатели, и они их запустили и удачно приземлились. Правда, приземлились на совсем другом аэродроме. Американцы его бросили. А наши нашли аэродром и сели.

Что чувствовали летчики в такие экстремальные минуты, представить было трудно.

– Вот вы парите… Это же проявление счастья…

– Это словами не передать, – продолжал отвечать Аржаных-старший. – А надо испытать. Некоторые летчики даже брали с собой в самолет и жен, и друзей, были моменты такие. Просто потом их наказывали, некоторых увольняли. Поэтому передать словами это невозможно. Это надо просто самому ощутить…

Преподаватель Аржаных-старший в кабинете

Аржаных-старший засмеялся.

– Летчику все время приходится что-то преодолевать… – я продолжал интересоваться.

– Здесь не последнюю роль играет судьба. Высшие силы и как ты до этого жил. Какие добрые дела делал… В экстремальных ситуациях секунды превращаются в минуты. И если ты четко знаешь свою работу, технику, знаешь особые случаи в полете. И тут по полочкам каждую вещь делаешь грамотно, и тогда у тебя все выходит, и ты в этих сложных ситуациях выходишь победителем и спасаешь технику, своего штурмана, ну и себя.

– Мне все летчики говорили, что доводишь свои действия до автоматизма…

– Да, просто автомат. Голова в плане эмоций не принимает никакого участия. Чисто на автомате.

– Это да, а если отказал двигатель, что хочешь, то и делай…

– Ну, видите, боевая авиация отличается от гражданской. Я и сейчас боюсь на гражданских самолетах летать. Закрыли двери, и ты в ловушке. А там все-таки кресло. Кресло хорошее. Оно катапультирует даже с земли. Поэтому таких случаев, чтобы современное кресло отказывало, не бывает. И летчики спасаются даже за несколько секунд до того, как самолет упадет. Они прыгают, и все четко срабатывает. Поэтому и выбрал авиацию непосредственно военную, где есть катапультное кресло. Шансов больше спастись, чем на том же транспортном самолете. Транспортный самолет, если вы видели сбитие в Белгородской области[42]…

– Когда он завалился, а ему в бок еще ракета…

– Там возможности даже с парашютом прыгнуть не было. К глубокому сожалению, в этом самолете погиб сын нашего коллеги преподавателя майора Блинова Романа. В прошлом году его сын у нас выпустился. И попал на этот борт Ил-76 правым летчиком. У нас трагедия. Моему сыну Героя присвоили, а там… Со слезами на глазах… Но это война, ничего не поделаешь.

– В этом Ил-76 понимаешь, что все. Но еще живой. Земля приближается…

Аржаных-старший:

– В это время невозможно уже ничего сделать. Остается только молиться и вспоминать родных и близких. И надеяться попасть в такую область в другом измерении, где будет хорошо по крайней мере душам.

– Вы точно заметили. Мне в декабре прошлого года стукнуло семьдесят лет, я чувствую, что все равно там наверху что-то есть…

– Конечно, когда был момент, что я должен был через десять секунд разбиться, кто-то извне мне подсказал, что делать. Подсказал, это была ночь, полет, и мне просто подсказал: а вот посмотри и сделай так! И я посмотрел и сделал, так и получилось, что живой…

– Вы в Афганистане были?

– Нет, не был. Непосредственно мы сидели в Джиде в готовности для того, чтобы полететь на самую южную точку нашей страны бывшего Советского Союза. Аэродром Кушка называется. Должны были туда перебазироваться и уже оттуда поддерживать вывод наших войск из Афганистана. А мои выпускники в Афганистане были.

– Джида где?

– Забайкальский военный округ. На юге Бурятии рядом с Монголией.

– Я вот где только не жил в Советском Союзе, по гарнизонам с отцом ездил. И я счастлив, что охватил все это. Вас же тоже помотало…

– Да, поменял много мест службы. Начинал с Польши, закончил в Сары-Шаган. И посмотрел мир, и сына приобщил. Ребенок гарнизона. Он кроме аэродрома, по сути дела, пока меня не уволили из Вооруженных сил, нигде и не был. Ну, когда Советский Союз разваливался, меня хотели оставить в Казахстане. Имеется в виду в казахской армии в Николаевке под Алма-Атой. Я отказался и ушел на пенсию в тридцать пять лет. С этого момента уже на пенсии.

– Мне жена Олега Пешкова (Герой России, погиб в Сирии. – Примеч. авт.) Гелена рассказывала, как того тоже сватали в казахскую армию. Так тот поехал, а там мечеть и оттуда с утра до вечера: «Алла-ала… Алла-ала…» И он оттуда ходу…

Аржаных-старший:

– Там своеобразный народ, но в то время еще было нормально. А сейчас, говорят, там сильная русофобия и желательно оттуда. И туда не ездить…

– «Во всем виноваты русские», – с сарказмом я произнес избитую фразу.

– Да, да, «русские во всем…»

Мы смеялись от глупости заезженных слов.

– Вы преподавателем долгое время… Выпустили много…

– Я не столько выпустил, сколько давал им путевку по науке. Преподавал и навигацию, и тактику, и управление воздушным движением. Они получали теорию и автоматически потом уходили в полки. И в некоторых полках они встречали моего сына. Сын им давал путевку в небо на своих самолетах. На Су-25. Вот как бы преемственность.

– Выпускники связь с вами поддерживают?

– Конечно! Сейчас вот звонили мои прошлогодние выпускники. Они вернулись на Су-24. Они из Хурбы.

– Где старший лейтенант Фетисов[43] служил, – я напомнил про летчика, которому в Борисоглебске на территории училища установили памятный камень. – Как это здорово, посоветоваться…

– Они не то что посоветоваться. Они сейчас туда едут. Говорят, соскучились. Они приедут, пообщаемся. Один на Су-25, другой на Су-24 и третий на Су-25СМ.

– У вас есть понятие «летность»… Мне замкомандира летного полка Криштоп[44] рассказывал, как у него не шло и уже готовы были его списать, и вдруг раз, и пошло… Полетел уверенно, четко…

Аржаных-старший:

– Ну бывает такое, что некоторые ребята тяжело схватывают. Даже на таких малоскоростных самолетах типа Л-29, Л-39. Иногда даже с какими-то поломками. Происходят особые случаи. Потом что-то происходит, и даже на других, более скоростных самолетах они идут хорошо и, соответственно, у них все получается. Но это летная судьба, которую даже не просчитаешь. Она по-разному складывается. Человеческий фактор очень важен.

– Извините за сравнение, поэт Пушкин: либо есть талант либо нет… А тут «летность»…

Аржаных:

– Ну да. В наше время, когда мы поступали, по сути дела, пацанами. И нам так интересно было, так хотелось побыстрее вылететь самостоятельно, чтобы инструктора не было. И начинали мы это все с 17 лет, грубо говоря. Мы не успевали «перегореть». Есть такое понятие «профессиональное выгорание». Мы зиму проучились, теорию получили и уже пошли по лагерям и начали летать. Это было просто захватывающе… Сейчас, конечно, по-другому. Взяли совсем иную систему обучения. Но в данном случае, новый начальник училища пришел генерал Юдин, он выпускник 1986 года и пересматривает практику в корне. Здесь современные пацаны выпуска 2001 года, они только с третьего курса, представляете, начинают летать. Они за эти два года, даже за три зимы, они «перегорают», они уже взрослеют, и им уже не очень хочется. Они к самостоятельным полетам приступают в 19, 20 лет, а мы в 16, 17. И они такие уже взрослые, а некоторым ребятам под 30 лет, ему: «Ты куда собрался? Я в 35 на пенсию, а ты еще не выпустился…»

Я понимал, с возрастом тяжелее нарабатывать навыки пилота.

Аржаных-старший:

– А сейчас закон поменяли. Раньше в 23 года можно было поступать, когда ты отслужил срочную, 21 максимум, когда ты нигде не служил. А сейчас до 28 лет. А летная работа она не долговечная. Поэтому сразу потом списывают и государство работает впустую. И училище впустую. Сейчас все это будут пересматривать в связи с этими событиями, с войной. И вернуться к советской школе обучения, не с 4-го курса, не с 5-го, а с 1-го курса надо летать…

– Когда я выступал в Борисоглебске перед вашими курсантами, мне так было интересно на них смотреть, все такие высокие, четкие, красавцы…

– Хотя в штурмовую, бомбардировочную авиацию рост ограничен до 1 метра 86 сантиметров. Как они там попадают под два метра, не понятно. Хотя мой сын тоже на 2 сантиметра выше, чем положено по медицинскому приказу. И мне пришлось с ним ехать в Москву в центральный госпиталь, договариваться с председателем комиссии. И они в виде исключения его с 2 сантиметрами выше пропустили, и он поступил.

– Ну, а теперь, давайте к тому, у кого рост на 2 см оказался выше… Я бы назвал его Аржаных-младший.

Аржаных-старший засмеялся.

– Где он своим появлением порадовал родителей? – продолжил я вопрос.

– В Легнице в Польше. Родился в Польше в День независимости в Америке[45]. Я служил на аэродроме в 30–40 километрах от Легницы. Там гарнизон, мы летали на МиГ-27. И везде он с нами, куда бы мы ни выезжали. Никаких бабушек. С молоком матери впитал гарнизонную жизнь.

– А почему назвали Сашей?

– Мы договорились, если девочка, то Лена. У меня жена Лена. Если мальчик, то Саша…

– Интересная традиция…

– Не в честь бабушек, не в честь дедушек, а в честь самих себя.

– А в школу…

– В первый класс пошел в Джиге, а со 2-го класса он в 10‑й школе в Борисоглебске. Потом после 9-го класса вечернюю окончил. Потом поступил в Борисоглебске в техникум, я кстати, в техникуме пятнадцать лет еще преподавал. Он при мне туда пришел. Я там преподавал основы безопасности жизнедеятельности и основы военной службы. И когда он закончил техникум по информатике, говорит: «Пап, ну куда дальше?» Я говорю: «У тебя есть диплом техника-программиста, иди по специальности». Он: «Я не хочу, хочу, как ты». Я: «Ну, давай, как могу, так помогу». И помог и по медицине…

– Созрел не как отец в 16 лет…

Аржаных-старший:

– А у них все по-другому… И вот три года, когда в Краснодаре теорию получал, многие ребята перегорали, уходили, а я его продержал, дотянул, чтобы он после трех лет пошел на летную практику и потом выпустился на Су-25‑х. На них сейчас и летает.

– А где он впервые поднялся в небо?

– На Л-39 в Кущевке. Это в Краснодарском крае. Помните историю, женщина руководила бандитами. Страшные 90‑е… А потом сын сюда в Борисоглебск, и 4-й и 5й-курс он здесь летал. И здесь закончил. Но естественно, выпускался в Краснодаре. Я приезжал к нему на выпуск…

– С батей советовался? Ведь небось проблемы…

– Конечно! Я ему все передаю. Потом он сам меня уже учит. У него уже и сын подрастает, четырнадцать лет ему. Паспорт дали. «Дед, держись. Преподавателем…» Мол, я его еще учить буду. Я: «Леш, через четыре года мне семьдесят будет». – «Держись. Я учусь на отлично – чуть ли не на золотую медаль идет там в Канте (где служит сын Аржаных Александра Ивановича. – Примеч. авт.). – Договор дороже денег». Я: «Хорошо, на сколько здоровья хватит…»

Аржаных-старший с внуком

– На вашей страничке в «Одноклассниках» есть фото, вы держите ребенка…

– Это в Буденновске. С внуком Лешей. Он, кстати, родился в Буденновске в том роддоме, который Басаев брал[46]. В этом же Буденновске родилась и моя внучка Настя…

– В этом роддоме следы, наверно, до сих пор…

– Да, и от пуль следы остались… Не убирают, как память тех трагических событий… А мои внуки сейчас подрастают…

Мы помолчали: события в Буденновске забыть нельзя.

Потом я:

– С летностью как у сына?

Аржаных-старший:

– Естественно, проблемы были. И что самое интересное, он повторял мою судьбу. В свое время я выкатывался со взлетной полосы на 600 метров, а он в Буденновске на 200 при таких же обстоятельствах спустя десятки лет. Правда, он днем, а я ночью. Тоже все обошлось, самолет не сломал. Тоже отказ техники, отказ тормозной системы. Все тоже повторилось. Но самое интересное, у меня друг есть, он в Липецком центре, мой выпускник. И соответственно, у него сын. Он тоже выпускался и попал к нему в Липецк и там сейчас служит. И у отца был случай, когда шасси не выпускалось, и он садился на брюхо. И у сына такая же ситуация. Правда, у отца днем, а у сына ночью. Тоже нормально все обошлось. Представляете, как все бывает…

– Череда испытаний.

– Мне подполковник Криштоп рассказывал, как выкатился… И тут как тут прокурор…

– Тут ситуация какая? Как выкатывается? По какой причине? Сам допустил или отказ техники. Кстати, первоначально командир полка: «Что ты неправильно действовал?» Когда самолеты отвезли на осмотр, то разобрались. Отказала антиюзовая автоматика, и самолет выкатился. Не работали тормоза. Это чисто механическая поломка была, и в принципе все обошлось.

– Сын в каком году выпускается?

– Саша выпустился в 2006 году по штурмовой бомбардировочной авиации, и куда судьба распределит…

– Вы влияли на распределение?

– Нет-нет, у нас не было таких знакомых, таких серьезных людей высокопоставленных… И он попал в Приморско-Ахтарск.

– Понравилось ему там, все же на Азовское море?..

– Да, но не выбирают место службы. Там полтора года пробыл. И его в 2008 году командировали в Буденновск, и он там пробыл почти десять лет. Потом получилось, что пришла разнарядка в Кант в Киргизии, он согласился и до сих пор там. А когда прибыл в Буденновск, как раз Грузия напала на Южную Осетию. И он чуть ли не принял участие в боевых действиях.

– Там еще сбили наши самолеты…

– Да-да… Они летали туда из Буденновска. Но они молодые, прямого участия не принимали. Их берегли. Сначала там старшие офицеры, у которых опыт был большой. И они там работали и погибали, а через пять дней война закончилась, и поучаствовать не успели. А так сидели в боевой готовности с автоматами, с разгрузками, все это было. Мы переживали эти пять дней, ну, а дальше по судьбе. Сирия два раза.

– Как там? Ведь говорят, и воды сначала не было, и обстрелы…

– Вы понимаете, пехоте там немножко похуже. А у летчиков лучше. У них блоки (жилые. – Примеч. авт.), и вода, и снабжение. Летчиков и кормили хорошо. Поэтому в бытовом плане все было хорошо. Не жаловался. А вылетали на боевые задания, конечно, не такая нагрузка, не такая опасность была, как здесь (на Украине. – Примеч. авт.). Определенное количество джихад-мобилей, джихад-организаций он уничтожил. Реально были такие моменты. Он говорит: «Попадаешь в этот джихад-мобиль с пикирования ракетами, а он взрывается, как 300 тонн тротила. Что там в нем есть, что перевозят, непонятно». Но в любом случае ПЗРК у них не было, зенитно-ракетных комплексов, стреляли только из стрелкового оружия, крупных пулеметов, но это не то, что сегодня…

– С Романом Филиповым там не пересекался?

– Нет, с ним не пересекался, но они вместе в училище были. Он его однокашник. Вместе в одной казарме. Вместе начинали…

– У сына ордена Мужества. За Сирию?

– Все три ордена Мужества и звание «Герой России» все за спецоперацию. Награжден четыре раза. У него более пятисот боевых вылетов.

– Пятьсот вылетов! Это же каждый вылет риск… «Вернешься не вернешься…»

– Переживания, которые были, не передать. Особенно для матери, для бабушек… Каждый день молитвы. Каждый день.

– На спецоперации с какого времени?

– В феврале началось, а в апреле начал туда летать, а в сентябре в его самолет прилетело.

– Под Балаклеей…

– Наши начали отступать по этим своеобразным договоренностям. И под Харьковом оставили все… И в этой ситуации действовали… Где контакт наших с противником знали и туда ребят посылали. Приходили боевые задачи, и уже противник у нас в тылу, и ребята работали практически на их территории.

– И он был сбит?

– Нет, я же говорю: сбивают это другое. А тут подбили. Потом шестьдесят километров пролетел, создал условия, чтобы прыгнуть. Прыгнул и попал на свежевспаханную пахоту. А дальше поисково-спасательная служба работает. Подлетели, забрали, в Курск привезли его. Мы с матерью туда съездили, поддержали его.

– Не в это ли время случилось с Каштановым и Коптиловым (летчик и штурман сбитого бомбардировщика. – Примеч. авт.), они выходили…

– Примерно в это, только он на Су-34, а они на Су-35. Но у них шансов не было. Все-таки Су-35 бронированный и аналоговый, тяги управления таскаешь и отклоняются рулевые поверхности и стабилизатор. А Су-34 и другие все на цифре. Цифра, это когда ты как на компьютере кнопку нажал. А у Су-35 нет. У Каштанова, кстати, одна бомба не пошла. Они бросали бомбы. Одна не ушла. Может, благодаря этому создался такой момент, что они выпрыгнули после того, как крутанули бочку (кручение вокруг продольной оси) неуправляемую, и на выходе из бочки они прыгнули. Счет шел на доли секунды на предельно малой высоте…

– Они были на предельной. А при чем здесь бомба? – спросил я.

– Они были на предельной. Бомба не пошла. Центровка нарушена была. Непонятно, что бы произошло, если бы бомбы не было. Он бы намного быстрее вертелся…

– И они бы не успели прыгнуть, – дошло мне.

– Она сыграла свою роль, и эти доли секунды пошли на спасение экипажа. И то они переломались. И позвоночник, и руки.

– Как я понял, сын задание получил, полетел, отбомбился, и тут его подбивают…

– Да. Он же не один шел, а вел группу. Он был ведущим. А за ним еще самолеты. Поэтому по нему, ведущему, отработали украинцы, и он получил удар. А вся группа его сопровождала до того момента, когда он прыгнул. А потом они прилетели на базу и через двадцать минут вертолет его забрал.

– Приземлился на нашей территории?

– Нет-нет, через два дня там уже украинские солдаты были. Ходят около обломков самолета. Он не взорвался, топлива уже не было, а упал и развалился. Там масло горит, гидросистема, а так большого взрыва не было. Он говорит: «На моих глазах. Я приземляюсь, а он ударяется как стеклянный, и разваливается».

– А он на парашюте…

– Да. Он говорит: «Я буквально через пять секунд уже был на земле. Я же с тридцати метров прыгнул. Не набирал высоту. И скорость 340 (км в час. – Примеч. авт.). И я на парашюте, и он передо мной разлетается, и я приземляюсь в пахоту». Это спасло его в том плане, что не жесткое было приземление, потому что он сам крупный – 90 килограмм. Разгрузка еще. Где-то получается под 120 (кг. – Примеч. авт.). А парашют спасательный на много меньше, чем обычные десантные парашюты. И скорость приземления у него какая? Если на обычном парашюте скорость приземления пять метров в секунду, то на этом семь метров в секунду. Скоротечно все произошло, и он на пашню и приземлился. Небольшие повреждения были, от ЗШ-5, защитного шлема, потертости. Но больше ничего…

– Приземляется…

– И сразу наши стали собираться за ним…

– Конечно, когда наши самолеты работают, на аэродроме самолеты дежурят и вертолет Ми-8. Где-то что-то происходит, максимум тридцать минут и подлетают.

– Ему не пришлось идти как Каштанову с Коптиловым тридцать километров?

– Нет-нет. Он приземлился, парашют собрал. В лесополосу забежал. И приготовился к бою, конечно. Оружие, гранаты. А потом видит наш вертолет. Я спрашиваю: «А как ты определил, что наш, а не украинский?» Он: «Ми-8 наш современный, модернизированный. И у него не тупой нос, а немножко остренький. Я сразу определил. Вытащил ракетницу, отстрелялся. И они, соответственно, увидели, подобрали и увезли».

– Спасся… Налет у него большой…

– Где-то 500 вылетов и налет около 2000 часов. Каждый день по 2, по 3 боевых вылета. У него высокая эффективность вылетов. И в составе группы, и в одиночном… Все это очень напрягает, но они привыкли. Военные сильно, как гражданские, не переживают. Надо, и они пошли… Судьба такая…

Я не стал расспрашивать о конкретных схватках его сына с украинцами, понимая, что этому еще не пришло время и, оставляя это моим последователям, давая им возможность подробно описать боевой путь летчика Александра Александровича Аржаных…

Найдя в Интернете страничку Александра Аржаных-старшего, в ней обнаружил публикацию за 6 декабря 2023 года[47]:

«Встретился с лётчиком, Героем России: был подбит и с осколком под сердцем двое суток выбирался к своим. Тот день майор Иван Редкокашин[48] помнит буквально по минутам. С утра слетали на задачу, в обед поступает ещё одна. Иван должен был взлетать третьим, но на рулежке оказался четвёртым в группе. Метеоусловия поганые – снег…»

Давая интервью журналисту пятого канала – Редкокашин рассказывает[49]:

«В один день мне, скажем так, не повезло… Я понимал, что низкая облачность, холодно. Беспилотники, значит, не полетят. Ну и наши тоже не прилетят. Никто не прилетит – ни свои, ни чужие… Вылетает слева стекло. Летит на руки, летит в лицо, на колени. Все это по кабине тонким слоем распределяется. Прилетела ракета, видимо большая, потому что сразу отказ управления, пожар одного двигателя, сразу же второго. Катапультировался, приземлился в поле. Встал, обернулся, какие-то мужики бегут и палят. Хорошо далеко – метров 300–400. Схватил автомат и побежал в противоположную сторону. Добрался до лесопосадки, по пути снаряжение сбросил, остался с автоматом, разгрузка, пистолет, две гранаты. Пока бежал, магазин подсоединил. Гранату привел в действие. В лесопосадке, грубо говоря, помотался, оторвался. Лицо посекло осколками. И получается, под сердце мне прилетел осколок. По касательной вошел в грудь на глубину до семи сантиметров и там остался. Об этом позже скажут врачи… Наложил повязку, какую смог, на ощупь. Ну и стал дожидаться темноты хотя бы. К вечеру снег пошел. Достал компас, карту. К сожалению, у меня GPS-ка в кабине осталась. До границы точно было где-то 100 километров. Я один раз летал, мне повезло, в этот район. Там точно были наши. Просто на тот момент не было четкой границы, где свои, где чужие. В этом населенном пункте могли быть наши и могли не наши. Это можно было близко подойти, чтобы понять. Ходить по окраинам… Воду где-то нашел. Температура где-то около нуля, минус. По кустам попадал, не понравилось. Думаю: в целях экономии времени надо дорогу искать. Ну и для себя решил, что днем где-то по деревьям, по лесам, а ночью принял для себя решение, что пойду сквозь населенные пункты. Просто дорога, и я иду по центру. В любом случае если бы я где-то прятался, то свои бы поняли, что кто-то идет чужой. А чужие поняли бы, что тоже чужой. Для всех непонятный человек – это мишень. Было у меня три батончика. В итоге я на второй день съел с утра половинку, вечером половинку. В этот день что-то не до еды было особо. Вода – ну, фляжка была маленькая. Я ее берег. Снег есть. Есть сосульки всякие. Ну, вот так, собственно говоря, и шел. Идешь – тепло, а на ночь остановился – ноги мокрые. Лежишь, дрожишь, скажем, так. Ну, шапку из запасов достал. Шел в шапке. Все. А документы мы не брали в полет. Я иду и понимаю, что я без документов. Пароля я не знаю. Если на чужих напорюсь, у меня есть граната. Если это свои будут – ну, как-нибудь договоримся, опознаемся, в любом случае. Потому что я чувствовал, что после первого дня, к концу второго силы уходят. Я не придавал значения ранению в грудь, думал, лицо мне посекло осколками – думал, ну, это тоже стекло прилетело. И поэтому – ну, потечет и перестанет, скажем так. К этому просто относился. Потому что голову не мог опустить и посмотреть. А смысла нет туда грязными руками лазить. Поэтому залепил лейкопластырем широким и все. И шел. На вторые сутки вышел на наш блокпост. После проверки вертолетом отправили в госпиталь».

И вспомнил жену:

«Она забирает детей со школы. Водит на кружки. На выступления-соревнования. Ей было чем заняться, Она понимала, что не все хорошо. Но очень крепко держалась».

Вот они, наши мамы, боевые подруги!!!

Потом я у Аржаных спросил:

– Редкокашин ваш?

– А как же…

Давала о себе знать летная школа, где поднялся в небо и первокурсником выполнял мертвую петлю Валерий Чкалов.

Поговорив с Александром Ивановичем, я как спохватился, что забыл, и написал ему эсэмэску:

«А какое звание у сына?»

Он ответил:

«Михаил Иванович, как говорится в народе: “Сын генерала… генерал”. В моем случае, я ушел или так сложилось, что меня “ушли” по обстоятельствам, в звании майора… Ну и сын, соответственно. Командир звена, как и я. Дальше “расти” не желает… Там академия и всё такое. Говорит, что на этом уровне он моим-ученикам-выпускникам больше пользы принесет, чем на высоких должностях. Как бы так …»

Я ему с ходу ответил:

«Он костяк армии, без которого никуда. Вот генерала можно найти, а вот генерал без солдата ничто…»

И теперь ждал, когда прочитаю очерк о конкретных боевых подвигах Аржаных-младшего, за что он награжден трижды орденом Мужества и Звездой Героя России.

19 марта 2024 года

P.S. 4 мая 2024 года Аржаных-старший прислал фото с наградами сына и эсэмэску: «Вчера Шойгу вручил сыну». На фото увидел наградной пистолет, указ и Звезду Героя.

9 апреля 2024 года на подведении итогов работы ветеранской организации Главного управления внутренних дел по Воронежской области выступил председатель совета ветеранов Кантемировского РОВД Хрупин Игорь Алексеевич.

– В нашей ветеранской организации тридцать пять ветеранов. Для каждого ветерана установлен взнос: один процент от пенсии каждый месяц в 2023 году, в 2024 решили один процент от пенсии, но определили предел – максимум 2500 рублей. Ветераны из числа неаттестованных женщин от взноса освобождались. На дни рождения ветеранам дарим подарки. Подарок ценой 1900 рублей всем. А юбиляру кружка с его фотографией «От ветеранов МВД Кантемировского района».

Игорь Хрупин – слева

Я сам пил из кружки, которую мне подарили в библиотеке, и понимал, как это приятно.

– Подарки для всех одинаковые, – продолжал Хрупин, – и для сержанта, и для полковника. В этом году это одеяло на лебяжьем пуху. Дарим, если приезжает к нам, или сами едем к нему…

Невольно почувствовал, как под одеялом тепло.

Игорь Хрупин:

– Поздравляем с профессиональными праздниками (день участкового, уголовного розыска, день следствия…) по телефону. Я даю список начальнику райотдела полиции, и он звонит, поздравляет. И потом я звоню… Собрания проводим один раз в квартал, где я отчитываюсь, и все знают, куда ушли деньги. На что мы их потратили. И собираемся, получается, четыре раза в год.

В большинстве ветеранских организаций я такого сбора не наблюдал.

Хрупин:

– У нас два ветерана с тяжелыми заболеваниями: у одного два инсульта, у другого неудачная операция на позвоночнике. Один живет за 25 километров, другой за 35 километров от Кантемировки. Мы ходатайствовали перед больницей об их освидетельствовании, врачей возили к ним. В итоге они получили 1‑ю группу инвалидности, соответственно, прибавка к пенсии, на лекарства и т. д.

Заботились.

Игорь Алексеевич:

– Еще поздравляем женщин 8 Марта и вручаем им цветы и подарки. От отдела и от ветеранов. На 9 Мая совместно с руководством отдела поздравляем участников Великой Отечественной войны. Но со временем так получилось, что было четыре вдовы бывших милиционеров участников войны, на сегодняшний день осталась одна вдова. Едем вместе с заместителем начальника по воспитательной работе и поздравляем. Вручаем продуктовые наборы от полиции и от ветеранов. На 9 Мая, День Победы, и на 22 июня, День памяти и скорби, покупаем венки и возлагаем к Вечному огню. В этом году на 23 февраля проводились соревнования: сдавали нормы комплекса ГТО. В них принимали участие команды от полиции, от таможни, от пограничников, от МЧС и наша команда ветеранов. Мы заняли первое общекомандное место.

В октябре 2022 года после мобилизации, а мобилизация, вы помните, была 21 сентября, мы собираем деньги в районный фонд дополнительной помощи мобилизованным на спецоперацию. Мы, как пенсионеры, могли не участвовать, но мы приняли решение об участии. Кто дает тысячу, кто две тысячи. Из этого фонда всем семьям мобилизованных на СВО выдали по двадцать тысяч рублей. Когда появились раненые, их семьям, семьям погибших стали помогать из районного фонда. Разработаны типовые мемориальные доски, которые оплачиваются из этого фонда. У нас сейчас тридцать пять мемориальных досок на школах и ПТУ, где учились бойцы. Планируем сделать аллею памяти погибших на СВО. Также с августа 2023 года мы помогаем командиру артдивизиона, нашему земляку с позывным «Дантес».

«Дантес» с масксетями для артдивизиона

Хрупин показал фотографии:

– Вот на фото огромные свернутые холсты материи. Это утеплители для блиндажей. Печки-буржуйки, маскировочные сети, которые плетут женщины Кантемировского района, резиновые сапоги, вязаные носки, продукты питания. Противопростудные лекарства. Собираем в совете ветеранов. В отделе полиции у нас помещения нет, да и в этом нет нужды, потому что совет ветеранов размещается в моей охранной фирме, куда свободно можно прийти в любое время, а в отдел полиции пройти сложно.

Бойцы «Дантеса» ежемесячно приезжают за гуманитаркой с передовой к нам в Кантемировку. Два раза мы сами ее возили на машинах на бывшую границу, где таможня, и там передавали, перегружали на их машину.

Троих сыновей наших ветеранов мобилизовали на СВО. Мы им из собранных денег ежемесячно переводим по пять тысяч рублей.

Одного сына через три месяца комиссовали. Ему поставили три стента на сердце.

Сейчас сын другого ветерана ранен, находится в госпитале в Питере.

Третий сын третьего ветерана сейчас на спецоперации.

Всего ветераны с сентября 2022 года по 9 апреля 2024 года собрали на СВО и передали товаров на 761 тысячу 500 рублей.

На собрании все хлопали кантемировцам.

А ветеранский вожак генерал-лейтенант Тройнин сказал:

– Как я благодарен этому человеку. Он сам. Жена врач, заместитель главного врача, плетут масксети. Вся семья проникнута вот таким патриотизмом. Вот что радует. Вот он откуда: из Кантемировки. Человек – истинный патриот. Вот нужно брать с таких пример. Сколько вещей направили на СВО! Гордость берет за таких ветеранов!

Я задался вопросом: кто такой Хрупин? Через день с ним разговаривал.

– Я родился в Химках, – рассказывал Игорь Алексеевич, – под Москвой. Мать там родила и приехала сюда в Кантемировку. Работала в животноводстве. Уже 20 лет нет ее. Здесь я ходил в школу. После 8-го класса заканчивал Павловское педагогическое училище.

– А кем хотели стать? Ведь кто-то по жизни в космонавты собирался.

– Ничего по жизни особенного не было. Или в милицию, или в космонавты, как вы говорите. Не знаю, чего я хотел. В училище учился на преподавателя физкультуры. После окончания училища месяц поработал учителем физкультуры в Титаревке Кантемировского района. Взяли в армию, попал в десантники. Тогда с восемнадцати лет разрешали ехать воевать. Афганистан. Это 1985–1987 годы. Двадцать один месяц в Афганистане. В Кандагаре служил, в разведке. Мой взводный Шаталов Сергей Семенович сказал: «Как отслужишь полтора года, будешь у меня замкомвзвода. А пока ходи с пулеметом». Был пулеметчиком. Была война, гибли люди. В разведвзводе по штату двадцать четыре солдата, сержанта и двадцать пятый командир взвода. Пока командир был нормальный, все шло хорошо. Но его, Сергея Семеновича, тяжело ранило, и его сначала увезли в Кабул, затем в Ташкент, а потом его комиссовали с военной службы. Он сам из Бишкека. Туда в военкомат комиссованный и вернулся. И мы потеряли с ним связь. А ему оставалось до замены всего сорок дней. Тогда офицеры служили по два года. Вот оно как… У меня есть фотография: мы у него на даче. Он надел китель пограничника. Там же граница, а он с военкомата. Потом общались. А мы служили кто где.

Показал фотографию:

– На фото слева Синица Александр. Он на протезе. Подорвался. У него орден Красной Звезды. Я – у меня медаль «За боевые заслуги», замком разведвзвода. Командир разведвзвода, награжден тремя орденами Красной Звезды Шаталов Сергей Семенович и Мартынов Эдуард, у него медаль «За отвагу».

Вот сидели, встречу отмечали. И у Шаталова: «А к нам не хочешь?» Он: «Меня же комиссовали. Не годен к строевой». – «Да ты скажи: хочешь или не хочешь?» – «Хочу». – «Ну, чтоб завтра в 10 часов был на ВВК (военно-врачебной комиссии)». А жена одного из пограничников заместитель председателя этой ВВК. И он прошел и служил в погранвойсках на афганской границе.

– Вы сказали: при Шаталове нормально…

Игорь Алексеевич:

– Он был грамотный. Благодаря ему мы выжили.

– Грамотность в чем выражалась?

– Со всего батальона разрешали наводить артиллерию, мы ж впереди, только Сергею Семеновичу. Со всего батальона минометы, Сергею Семеновичу! Авиацию – Сергею Семеновичу! Он был лейтенант, получил старшего лейтенанта при мне, а командир батальона, замкомандира батальона – только Сергею Семеновичу. Никому не доверяли. Если нет авианаводчика, то Сергей Семенович. Вертолеты, самолеты, все он. А воевали каждый день, через день. И вот когда его ранило – в зеленую зону заходили. В лес. Дали нам сапера. То ходили без сапера, а в этот раз дали. И был сапер с нами. Остановились мы, а командир взвода идет в основной группе. Впереди идет головной дозор. Там идет замкомвзвода. Любой, кто замкомвзвода, тот там и ходит. И получилось, что в головном дозоре я почти два года проходил, двадцать один месяц. Как говорят: с «молодости» и до «старости». И если что-то непонятно или что-то насторожило: присели. То есть присели, заняли боевую оборону. Круговую. А я вижу, что они сели. И подхожу: чего сели? Что насторожило? Что там смутило? Чего вы? И вот он пришел тоже. А в зеленке не видно, куда идти. Ну 20 метров перед собой видишь, 30 метров, 50. Он пришел: «Чего?» Ему: «Да вот так. Куда нам теперь идти?» Туда или левее взять. И пока они разбирались, а он карту смотрит: левее взять или правее. Там канавы, арыки. А сапер тут топтался возле нас. И наступает на мину, она взрывается, он подлетает, отлетает нога. Всех грязью обкидало. Там грунт в лесу, похожий на наш. Землей, камнями. Семенычу попали осколки: буквально с ноги и до головы. И в глаз в том числе. Его посекло осколками. Остальных, с ним рядом были три-четыре человека, их только грязью забросало. И все, обсыпало землей. А Семеныча ранило осколками в глаз. В ногу. В руку и после этого его комиссовали… Саня Синица, – говорил про крайнего слева на фото, – он в другой раз подорвался. А подорвался он, я на всю жизнь запомнил число, 22 июня. Тоже мы ночью шли на гору. В горах было. Там Александр Македонский ходил. Посты его. Крепость Александра Македонского. Сашка был в другой группе. Мы взрыв услышали, а потом по рации: «Синица ранен»… А Эдик Мартынов, – говорил про четвертого на фото, – вместе с Саней призывался с Сургута в один день. Мы с Валеркой, мой кантемировский земляк, 19 октября 1985 года с Кантемировки, вернее, с Павловска, а они с Сургута тоже 19 октября. И Эдик раз, дернулся к Синице. Я придержал его. А не видно, куда. Уже не поможем, Саня пострадал. Эдик туда. Тихо идем. И когда дойдем, уже мы ничего не сможем сделать. Надо смотреть под ноги, мины. Ну и все. Мы дошли туда. Промедол был у меня. У командира был и у меня. А Семеныча к этому времени не было. Пришли туда. Саня потом рассказывает при встрече: «Я помню, ты пришел и жгут мне наложил». Перевязал его. Он: «Мне жгут наложили выше колена». А оторвало ступню. Жгут наложили выше колена. А я перевязал где положено. Я был смекалистый по медицинской части. Саня: «А я смотрю, они не туда вяжут. Ты же перевязал хорошо».

– То есть жгут нужно было ниже наложить?

– Да, я наложил ниже, сантиметров десять, где можно было наложить, от обрыва. И его же оперировали. Отрезают выше жгута. «А то, – говорит, – колена бы не было…»

– Бились с моджахедами…

– Конечно. В открытую они побаивались. В трудную минуту они как бы трусили, так сказать. Но воевали. А если слышали, что их давят, все, уходили.

– А было ночью наскочат, вырежут?

– Думаю, это байки. Такого не слышал.

– Ну, а первая смерть? «Я убил»…

Игорь Алексеевич:

– Надо перебороть себя. Помню первый выход, в горах. Один моджахед с пулеметом остался. Они отходят. У них же там городки, кишлаки. Он с пулемета прикрывал, но мы его ранили со ствольного гранатомета. Бах, и у него стопа отлетела. Мы же там в головном дозоре. И его отбросило при взрыве от пулемета. Он лежит раненый, мы к нему подобрались. Перестал стрелять. Значит, попали. А он лежит и: «Дуст». Дуст по-афгански: друг. «Я друг». Мы: «Какой же ты друг, если в нас стрелял». А его от пулемета откинуло, а хочет пулемет взять… Ну, мы выпустили по магазину. Втроем. То есть три человека патронов шестьдесят. Мы в него разрядили, а он после этого еще застонал и перевернулся… Лежал на спине. Это дает как бы… Ты же видишь, что ты убил. Когда ты стреляешь в лесу, не видишь, попал не попал, а это вот в упор. Разрядили, а он стонет и переворачивается… И ты видишь, как умирает…

– Тут либо он тебя, либо ты его…

– Война, это не шутейное дело… Дослужился до замкомвзвода. Каждый месяц будет считаться за три, когда станешь уходить на пенсию. Когда вернулся, я – учитель. А учителю этот срок не идет в стаж. Там только педагогический. И я понял, что надо идти в милицию.

– А конкретно, как получилось уйти?

– Да с замполитом райотдела в футбол вместе играли. Он и подтянул. Я работал учителем и проходил комиссию. Пошел в милицию сначала в инспекцию по делам несовершеннолетних, у меня же педагогическое образование. Вскоре перевели в уголовный розыск. Закончил Волгоградскую высшую школу милиции и последние семь лет до выхода на пенсию был начальником уголовного розыска.

– Самая тягловая работа…

– В 2002 году ушел… Начальник новый пришел, и я его Вовкой называл. Я с рапортом на отпуск, а он: пиши на увольнение… Я не стал цепляться. У меня двадцать один год выслуги. Решил уходить, хотя зональный из управления розыска Перелыгин приезжал, все говорил: «У Игоря Алексеевича все нормально…» Он так многих поувольнял. Начштаба.

– Я знал таких, которые зачищали отделы…

– И этот такой… Начштаба тоже погнал… Был подполковником, пистолет потерял…

– Обычно за утерю увольняли…

– Да, у нас дежурный уронил в туалет. И канализацию выкачивали… Нашел пистолет, все равно уволили… А этому полковника присвоили…

– И как судьба дальше у него?

– Потом в Калач перевели. А там полицейские «погорели». Там дело возбудили. И его турнули. Вернулся в Кантемировку…

– И как он, состоит в вашей ветеранской?

– Состоит… Но я зла не помню, пусть состоит…

– А вы?

– Я ничего. Ветераны у меня на охранной фирме. Ведь в отдел не зайдешь, а сюда вход свободен. И в любое время заходи. Вот так мы живем-работаем.

– А сыновья ветеранов, кто-нибудь на СВО пошел?

– Да, у Жилы Сергея Владимировича… Он ранен, лечится сейчас…

Хрупин переслал мне номер телефона отца бойца, и теперь я планировал переговорить с Сергеем Жилой.

Связывался с Сергеем Владимировичем, он то занят был – работал в службе спасения на приеме вызовов по «112», то я, и только 27 мая мы с ним поговорили.

– Мне Хрупин говорил, что вас интересует мой сын…

– Да, – ответил я. – Но сначала, как говорят, откуда корни? Откуда вы?

– Я родился в Воронеже.

– А как же, в Воронеже и на самый юг области попали?

– Родился в Левобережном районе в Воронеже, там, где авиазавод, дома красные. Там и родился. Мама – с Воронежа, а отец – кантемировский. А сын у меня родился в Москве.

Сергей Жила на работе

– Во! А в Москве как? – еще больше удивился я.

– После армии, а служил в Германии, вот уехал в Москву и работал в милиции. 1‑й вневедомственный полк. Охраняли самый центр Москвы.

– У нас в Воронеже во вневедомственной охране дежуришь с собачкой сутки через двое…

– У нас без собачки, и сутки – трое. На Красной площади два объекта было. Собор Василия Блаженного и ГИМ, Государственный исторический музей. Ну и вокруг много объектов. Охрана гособъектов. Министерство финансов… Там пропускной режим.

– А вот охраняли собор, музей…

– Ну там как, выставки были. Мне раз бабушка говорит: «Сынок, а ты знаешь, что ты охраняешь?» – «Не знаю». Это в ГИМе. «Ну пойдем покажу». Заводит меня в одну комнату, а там всякие чаши, золото, вся комната уставлена. Это же исторический музей, история… Я вот с 1985 года в Москве.

– А показатели работы у вас какие? Вот если в Воронеже, то сколько «мелких» задержал (совершивших мелкое хулиганство. – Примеч. авт.), «за появление» (появление в общественном месте в нетрезвом виде. – Примеч. авт.)?

Жила рассмеялся:

– Какие еще «мелкие»… Нет, у нас охрана гособъектов, а не нарушителей общественного порядка на улицах ловить…

– А были прецеденты, чтобы похитили…

– За мое время не было таких прецедентов, чтобы кража. Ничего. Мы и скупочные базы охраняли, где перевалочное золото. Ни разу не было ни покушений, ничего. Мы самый центр охраняли. Если что-то и произойдет, то через три минуты будет перекрыт весь центр. Так что туда, наверно, и никто не решался сунуться. А жили на Алтуфьевском шоссе в общаге. Там рядом гостиницы «Восход», «Заря». А потом – в Отрадном.

– Сколько лет отслужили в Москве?

– Одиннадцать с половиной лет. Женился, родился один мальчик, второй мальчик. Старший сын у меня там погиб. Убили. Заступился за друга, в общем, моего сына били, пока не убили.

– Это в каком году случилось? – спросил я, помолчав.

– В 2010‑м году. Было ему на то время двадцать четыре года. Звали его Максим. Он маляр-штукатур. Последнее время работал в МИДе в отделе, где штукатуры… И вот. Максим был, как говорят, мухи не обидит. Заступился за друга. Друга с первого удара, как говорят, вырубили. А сына били, пока не убили. Их через час поймали, один мастер по боксу с Украины, а второй был бывший омоновец с Воронежской области из Хохла…

– Наш еще, – я тяжело вздохнул.

Знал рабочий поселок Хохольский около Воронежа.

Жила:

– Вот так…

Удары судьбы преследовали моего собеседника и его близких.

– А вы сами как оказались в Кантемировке?

– В 1996 году перевелся сюда тоже во вневедомственную охрану. Я был командиром отделения. Дети со мной переехали, я потом развелся с первой женой. Дети со мной оба. Я их воспитывал. И старшего, и младшего. А потом меньшего. Он футболом занимался с 8 лет, играл в Кантемировке. Старший сын ведь уехал в Москву. Стал там учиться. Училище закончил строительное, потом техникум и в институт поступил тоже строительный. А потом и меньший Андрей туда уехал. Он там учился в спортшколе и занимался футболом, много клубов поменял. За ЦСКА, «Динамо» играл по мини-футболу.

– Вот вы перевелись в Кантемировку. Одно дело – центр Москвы, объекты на Красной площади. А тут… Как вам здесь?

– Да как. Главное, любить свою работу. Я влился в коллектив. Я перевелся с Москвы, и два товарища перевелись с Питера во вневедомственную охрану в Кантемировку.

– Со столиц и в самый дальний район Воронежской области.

– Ничего. И я работал до пенсии, пока в 2014 году не уволился.

– С какой выслугой?

– У меня был перерыв семь с половиной лет. Пришлось уволиться, меня немножко подставили. Это уже в Кантемировке. А потом я восстановился и продолжил работу. Ну, мою историю знали все, почему я уволился, и в Воронеже, и в Кантемировке.

Я не стал интересоваться историей увольнения, знал множество обстоятельств, когда сотрудник оказывался за бортом милиции.

– Вы с Игорем Алексеевичем работали…

– Да, он был в розыске, я – в охране. Раньше все дружили независимо от того, где ты работаешь, в какой сфере. То ли участковый, то ли розыск, все дружно. Это сейчас как-то все подразделения сами по себе.

– Давайте о младшем сыне.

– Андрей учился в Москве, стал взрослеть, футбол пришлось бросить. Это ему лет шестнадцать. Тяжело ему стало: у него ноги болели. Уехал к матери в Калугу, у нее пожил. Потом произошло такое, что умерла мать, моя первая жена. Это в 2016 году…

Парню не везло: мать ушла из жизни. Брат.

Сергей Владимирович:

– Перебрался ко мне в Кантемировку. И стали вместе жить. Это где-то ему 25 лет. И с того момента, как говорится, мы бок о бок с ним. Поработал в Кантемировке немного, специальности ведь не было, уехал в Воронеж, там работал.

– А в армии он служил?

– Служил. Под Владимиром. Но там была очень крупная дедовщина как раз перед ним. Там много поувольняли офицеров, и он попал туда. Но там такого уже не было.

– И вот 2022 год.

Андрей с отцом

– Да. Сентябрь. Мне звонят насчет Андрея. Ему повестка. Я объясняю: «Мой сын в Воронеже». Звоню Андрею: так и так, вот тебе повестка по мобилизации. На что он мне ответил: «Я прятаться не буду. Сейчас выезжаю». Утром выехал из Воронежа, в обед приезжает в Кантемировку. Даже домой не зашел. Собирали их в Доме культуры. Пришел в Дом культуры, а из Дома культуры их сразу повезли в Богучар. Так что, он и дома не побыл. В Богучаре он побыл два дня, а те, кто с ним был, они были два с половиной месяца. А он два дня побыл, и его сразу на Валуйки. И с Валуек через день уже на танк и в Кременную. Считай, с момента мобилизации, через неделю он был в Кременной.

– А кем?

– Он в армии был танкистом, заряжающим, и здесь на танке его туда. История такая, что два экипажа их направили, как он рассказывает, на защиту какого-то моста. Как сын рассказывает, его танк пришел в негодность, не знаю, что там, но танки были старые, и его танк эвакуировали в Валуйки. А второй танк, их подорвали, и экипаж два с половиной месяца выбирался своим ходом. Про них уже и забыли. А мне звонят из военкомата: «Где ваш сын?» – «Как где? Вы же его призвали». А его потеряли в списках: где он и чего. Ну знаете, у отца сразу мысли какие: «неужели он куда-то там…» (плен, отбился от части. – Примеч. авт.). Я звоню Андрею по телефону: Андрей, так и так, ты где? «Я здесь, пап, в Валуйках». Потом он был в Бирюче. Ему предложили в рембат.

На ремонте

Мне отец прислал грамоту за подписью командира войсковой части 41718 о награждении младшего сержанта Жилы Андрея Сергеевича в честь 2‑й годовщины образования 215 ремонтно-восстановительного батальона.

– То есть он вышел оттуда?

Сергей Владимирович:

– Да, когда его танк был разбит, его привезли туда. И ему предложили в рембат. И вот он был в рембате, не знаю, но больше полгода. Он говорит: «Пап, руки отваливаются. Крутим, вертим, эти болты-гайки закручиваем». Говорит: «Я уже с закрытыми глазами могу танк весь собрать и разобрать».

Андрей в части

Потом ему предложили перейти в роту эвакуации. На БРЭМ[50]. И его переводят в роту эвакуации. Рота для чего? Вытягивают с передовой разбитую технику. Ребят. И его в эту роту. И вот они периодически, по очереди, выезжают «за ленточку». Эвакуируют… И вот последний выезд. Его направили туда.

Андрей с экипажем

– Кем он там?

– Сцепщиком. Но по всем специальностям мог…

– Мастер на все руки…

– Да. Мы с ним периодически поддерживали связь. И в один день, второй, дня четыре от него нет никаких вестей. Уже у меня мысли разные…

– Да тут через день будут мысли…

– И потом в «Одноклассниках» со мной на связь выходит девушка, она сама из Белгорода. И говорит: «Сергей Владимирович, вы не переживайте, сын… – заплакал. – Жив. Здоров. Только раненый. Лежит в госпитале». Дала номер. – Жила произносил слова через силу. – Я сразу перезвонил на этот номер. Документы Андрея остались там, на Украине. Там они жили в каком-то подвале, где обычное их место жить.

Это потом уже ребята привезли телефон и все передали. А поначалу… Что я хочу сказать. Спасибо огромное его ребятам. Экипажу, – голос Сергея Владимировича дрожал. – Не бросили его! Он, ну как там. Андрей потом сказал: они только разбитый танк подцепили вытягивать, и тут сразу прилеты. А они на броне сидели втроем. Андрей сидел с краю. И у него зацепило всю левую сторону. И он весь в крови. Ребята под бомбежкой отцепили этот танк и быстро повезли Андрея в госпиталь.

Представлял, как мчалась бронированная махина по заснеженному полю, увозя раненого бойца.

Сергей Жила:

– Там же, на Украине. Он потерял много крови. Нога лежала на груди, на одних ниточках лежала. Это чудо, что ему спасли ногу. Спасибо хирургам, которые на Украине… Не могу, – отец не мог успокоиться и швыркал носом, речь его прерывалась, восстанавливалась, – спасли ему ногу. Потом из госпиталя на Украине отправили в Валуйки. Из госпиталя в Валуйках переправили в Белгород. Вот девочка из Белгорода и нашла меня. Ее зовут Ира.

– Медсестричка…

– Да.

«Вот о Ире тоже надо написать».

В госпитале

Отец:

– И Андрея с Белгорода на самолете переправили в Петербург. У него серьезное ранение: левая сторона, рука и нога. На данный момент у него в руке, где кисть, восемь осколков. Они останутся пожизненно.

В присланном фото я рассматривал осколки: обрубки железа разных размеров, форм, с заостренными углами.

Из меня рвалось: «Сволочи. Чем стреляют…»

Представлял, как эти железяки могли рвать тело человека.

Сергей Жила:

– Нога выше колена разбита вся. Не было ни мяса, ни костей. Одни ниточки. Чудом спасли ногу. Скоро будет полгода, как он в госпитале. 16 декабря 2023 года он был ранен.

– Вы говорите, 16 декабря. А ведь был сильный мороз…

– Вот вам и мороз… Его в Питере в один госпиталь, потом во второй, в третий, а сейчас из госпиталя перевели в санаторий. Недавно он только начал на костылях ходить. Но он еще на ногу не становится, в коляске все время ездит.

– Сейчас в санатории в Заозерске. Ленинградская область. Недели три там пробудет, и командир части Андрея пообещал выделить ему машину, чтобы приехать за ним. Его через две недели должны привезти в Курск на ВВК. Если не получится, будем своим ходом добираться. Или я поеду за Андреем, или он на поезде. Сначала хотели на самолете, но только до Москвы. Потому что в Воронеже закрыт аэропорт, в Ростове тоже закрыт… Командир сказал, что Андрея представили к награде, а к какой, неизвестно. А дальнейшее, в Курске побудет на ВВК, дней десять, потом поедем домой в Кантемировку.

Отец:

– Андрей сказал: чтобы ему восстановиться, это примерно год нужен. Может, опять в госпиталь, но потом скажут. И спасибо всем его сослуживцам, что не бросили, – голос Сергея Владимировича Жилы снова дрожал, – что его вовремя доставили в госпиталь, а так и без ноги мог остаться.

– Да и был ли бы вообще… Столько крови потерял.

– Он созванивается со всеми, с кем там был. Связь поддерживает. Его не забывают.

– А его позывной?

– «Воронеж».

– …!

– Должность. Был механик-наводчик в танке. Потом на БРЭМе был. А последнее, сцепщиком, или прицепной. Он молодых ребят обучал. Он считался на хорошем счету. Он же давно там. А насчет рассказов: «Пап, нам сильно рассказывать не о чем, да тебе и не надо». А так мимоходом, в отпуск приходил, сказал: «Пап, я три раза точно чуть не погиб». Были такие ситуации, а какие именно, он мне не рассказывал. А так, он живой. Я спасибо и врачам, и ребятам… Что говорил? На том месте, где его ранили, через неделю паренька маленького ранили. Ему двадцать четыре года. Но того не сильно, через бронежилет. Но он уже в строю.

– А когда родился Андрей?

– 5 января 1991 года…

Вот Андрею тридцать три года…

Сколько прошел…

И ему как заново жизнь начинать…

Поговорить с Андреем не удалось.

30 мая 2024 года

20 мая 2024 года в книжном магазине «Амиталь» на презентации книги об СВО я познакомился с коренастым мужчиной, который пришел с палочкой. Им оказался комбат батальона «Барс» Владимир Карзанов, который добровольцем ушел на спецоперацию. Мы договорились с ним встретиться.

Встреча состоялась через десять дней 31 мая. Мы зашли в знакомые мне помещения когда-то мирового суда, устроились в уютной комнате, он присел на край дивана, я – в кресло напротив.

И говорили.

Сначала Владимир Петрович вспомнил:

– …Потом я понял, что у меня была клиническая смерть (от ранения на поле. – Примеч. авт.). Родителей своих умерших видел, когда на поле боя меня ребята тащили. Артерию перебило, – показал на ногу, – бедренную. Там всего полторы минуты и все… Там практически невозможно кровь остановить, но я каким-то образом остановил. Единственное, что смог, это наложить жгут. Сам… Когда наложил, успел по рации сказать, а я в передней линии как раз был: «“Калибр”: ранение тяжелое». «Калибр» – это позывной моего батальона… В 13:11 я получил осколочное ранение. В 13:11 запомнил почему, ведь жгуты, время отсчета надо запомнить. По рации успел сказать и – холодина. А снег выпал буквально накануне. И как провалился. Всё. Тепло стало. Светло. Хорошо. Ярко. Ощущения такие. Новый мир. Потом сравнивал, как будто на Доминикане, отдыхал там на море, два раза был. Вот такое ощущение, что в рай попал. Тепло, никакой ни холод. Ничего нету. Люди незнакомые, родители. А ведь мама умерла в 2007 году, отец – в 2001. Так хорошо стало. Как будто ранение несерьезное, ожил… И потом резко: как вытолкнули оттуда. И опять холодно стало. Ребята меня несут… Дыра была (в бедре. – Примеч. авт.): два пальца входили. Осколок – один сантиметр оставалось выйти, но не вышел (из ноги. – Примеч. авт.). Полтора сантиметра на полтора, прямоугольный. Вот так и остался в ноге. Он чирканул кость. Если бы перебил, пришлось бы ампутировать… Я его не трогаю, чтобы ногу сохранить, – покрутил рядом лежащую трость.

– Это когда произошло? – спросил я

– 6 ноября 2022 года.

– Вы сказали «Калибр» – позывной батальона. А ваш?

– Мой личный позывной «Дед».

Родители Карзанова

Теперь я спросил комбата:

– Владимир Петрович, вот здесь раньше был мировой суд, а теперь…

– Фонд «Защитников Отечества». В каждом регионе создан для работы с ветеранами именно Специальной военной операции. Хотят воплотить принцип «одного окна».

– Это здорово! Чтобы не мотаться ветерану…

Понимал, как могли бойцов гонять по разным организациям и инстанциям.

Владимир Карзанов:

– Да. Для ветеранов и, самое главное, семьям погибших.

– И по выплатам?

– По деньгам не всегда получается… Им тяжело, дело новое. Вот я комиссию прошел (после ранения), категория «Д». То есть негоден. И нужно категорию подтвердить, а это в Москве. Два месяца подтверждают после отправки документов… А дело в том, что я в Богучаре числюсь, войсковая часть 91711. Это мотострелковая.

– «252», – вспомнил я полк, куда попали многие воронежцы.

На что Владимир Петрович кивнул.

– А здесь вы?

– Я у них не работаю, я на добровольческих началах помогаю. Потому что ребята неопытные, структурой Министерства обороны не владеют. Был здесь зам, он бывший майор, у него орден Красной Звезды за Афган. У него ампутирована ступня. Вот он чуть-чуть разбирался. Но он уволился в начале 90‑х из армии, а она-то поменялась. Вот я и помогаю.

«Доброволец со всех сторон».

Как я узнал, он еще был доверенным лицом Путина на выборах президента России в 2024 году.

– Все-таки откуда вы родом…

– Родился я в Николаевской области, Снигиревский район[51], село Гороховка…

Снигиревка была крайней точкой, до куда дошли российские военные в 2022 году.

– Чисто русские названия…

– А Николаев – чисто русский. У меня мама украинка, а отец русский. Ну, отец, он, к сожалению, сирота войны. 1936 года рождения. Когда война началась, ему 5 лет. У него вроде как старшая сестра была. Они где-то на западной границе были. Вроде отец военный, вроде – на заставе. Ну, а что он помнить мог, когда ему 5 лет. Вот и скитался.

– В оккупацию попал…

– Сестра, видимо, вывезла его. Потому что у него в паспорте написано: «место рождения Владивосток». В войну попал в детдом, и фамилию давали в детдоме.

– И как батя…

– Работал. Срочную службу отслужил. Потом снова работал, за Уралом. В командировке был в Коммунарске, был такой город в Луганской области. Мама работала оператором, там же обогатительная промзона, металлургия. Так там и оставались, жили там до 1975 года. А потом отец: «Давайте, поедем на Дальний Восток».

– Осваивали новые стройки…

– И они уехали в Амурскую область. И там жили в селе. В совхозе работали. Обычные рабочие люди.

– А как получилось, что место рождения Николаев, Снигиревский район, Гороховка…

– Там у мамы родители были. Они поехали к ее родителям. Там и родила. А жили в Алчевске до 1975 года. У меня один брат родился, второй брат. И вот с 1975 года на Дальнем Востоке. А здесь, в Алчевске, у них была двухкомнатная квартира, сразу дом дали. Амурская область, Архаринский район, село Отважное.

– Какие названия!

– Да, там переселенцы. Белгородские, курские… Учился в школе. А я всегда был активным парнем. Тогда же октябренок, пионер, комсомолец. Это путь, который не миновать. Только редкие личности умудрялись пропустить отдельные стадии. И комсомол. В армию пойдешь, там тебя все равно примут. В 1981 году оканчиваю школу.

– И куда дальше?

– В школе я был секретарем комсомольской организации.

– И на вас, конечно, обратили внимание и в учебное заведение КГБ, – предположил я.

Знал, что чекисты набирали себе кадры из активистов-комсомольцев.

Карзанов:

– Да, в Орел в училище связи КГБ. Но я честно скажу, я провалил экзамены. Почему? Я привык в деревне к свободе, а там завели в лагеря. Кстати, у меня в аттестате были четыре четверки, а остальные пятерки. Я окончил, тогда не было золотых медалей, окончил с благодарственной грамотой. И на вступительных завалил математику.

– Вернулся домой, а папаня-маманя: чего приехал?

– Ничего, они спокойно. Меня агитировали в учителя физики. И я пошел в Благовещенск в педагогический институт на физмат. У меня балл был 4,8. Всего два экзамена сдавал. Не четыре экзамена, а два. И я сдал два экзамена на отлично, и меня приняли.

– Вот как здорово! Детей учить…

Владимир Карзанов:

– Я поступил. Проучился первый семестр. И мне не понравилось. Хотя там был секретарем комсомольской организации курса. Что-то не то. Тем более на физмате еще парни были. 50 на 50. А так в основном везде девчонки. Там много было знакомых, но мне не нравится, у меня душа не лежит…

Вспомнил, как сам порвал с математикой, миру формул предпочтя живую жизнь.

Карзанов:

– Не стал сдавать сессию, забрал вещи из общаги и уехал в деревню.

– А папаня-маманя, все-таки второй раз…

– В этом плане у меня родители нормальные: «Ну что, пойдешь работать?» Ну, а что делать. Я говорю: «Я решил идти в армию». До армии можно поработать. Пошел слесарем по ремонту машин. А тут весенний призыв начался, мне повестку, и 23 апреля 1982 года я уехал в часть.

– Выбирали какой-нибудь ВУС (военно-учетную специальность)?

– Нет. У меня с первоначальной подготовки в школе – погранвойска. Но здесь в военкомате дела-то моего нет еще.

– С Орла не вернули, из института?

– Да. А у меня были права тракториста.

В школах учили производственным специальностям.

Карзанов:

– И я попадаю в учебку на полгода: механик-водитель плавающего БТРа. Сначала БТР-50[52] и плавающего танка ПТ-76[53]… Мехводом.

– Это где?

– Учебка в Амурской области. А через полгода я попал на станцию, Лазо называется. В 6 километрах от нее военный городок. Там стоял прославленный полк. Еще со времен Гражданской. Блюхер им командовал. Но там условия… Чистое поле. Я офицерам не завидовал, честно признаюсь. До станции 6 километров и до границы 6 километров. Казармы со времен Блюхера стояли, которые отапливаются старым способом. Там было два новых здания – в них танкисты и обеспечение. А это еще блюхеровские казармы: по центру стоит здоровая печка.

– А если минус 40 на улице?

– Там стены здоровые, держат тепло, так что нормально. И там служил. Была и дедовщина, не без этого. У нас рота одного призыва. А проходишь, двухэтажная казарма, там роты другого призыва. В роте 56 человек. Небольшие. Тогда были кадрированные части, когда личный состав минимальный: командир роты, техник и несколько солдат. А военная техника стоит на хранении в боксах, ее раз в два года проверяют. Она не боевого применения. А сейчас вот у меня рота боевого развертывания: 105 человек. Другие вообще по сто сорок пять. Ну, служил. Готовили качественно. Были полковые тактические учения. Подъем по тревоге. Причем тогда, когда не знаешь. А учитывая морозы, танковые аккумуляторы нельзя было оставлять в машине. Его надо тащить. А он весит ого сколько! Вот такая махина, – отмерил руками, – тяжеленная! И надо дотащить, поставить, закрутить, танк запустить, сначала чтобы прогрелось масло в двигателе, потом сам двигатель – там специальные печки для прогрева масла. А это перед 8 Марта – весна натуральная. 8 отмечаем, а с 8 на 9 марта тревога.

– Самое неудобное время, когда после праздника расслабуха…

Карзанов:

– Подняли. И по маршруту. А у меня БТР с командиром. Я мехвод. Первые сутки марш-бросок на полигон. Развертывание. Палатки. Самое прикольное, что 9 марта пошел снег. А там полностью боевое развертывание. У меня рота мотострелковая. Каждой роте придается танк, который впереди. На марше, когда идешь. Когда на полигон выдвигались. А бойцы дагестанцы, якуты, с Камчатки, Севера. Один был мощный, тоже северной народности, он сам пошел служить. Причем мать у него чуть ли не главой района была.

– Вот хочет показать, что мужчина…

– И вот ночёвка, потом на следующий день выдвижение, и по развертке: первые идут танки, потом пехота, потом БТРы, сейчас так не применяется… И выдвинулись, я-то на БТРе иду, все видно. Вот танки болванками стреляют, а пехота боевыми патронами, метание боевых гранат… Там на полигоне оборудовано несколько линий обороны условного противника. Ты выдвигаешься, а поднимаются мишени, все как положено. Повезло, единственный раз за все время в них поучаствовал… Тогда два дня в неделю были стрельбы боевые. Вот, скажем, сегодня днем, потом – в ночь. Чередовались. И вождение: день-ночь. И ночное вождение, тогда не такие, как сейчас приборы. По ним чуть различаешь, все расплывчатое. Одни силуэты, и ты должен пройти успешно противотанковый ров, мост…

– И вот служите.

– Я служил до апреля 1983 года. Потом командир батальона меня вызывает. А тогда же палочная система была: сколько ты отправил бойцов на поступление в военные училища. И он мне предложил. А я: «Да ну, я уже поступал». Он: «Да нет, поедете. Мне больше из батальона отправлять некого». И отправили: в Уссурийске принимали экзамены. Думаю: отправили, ладно. Там месяца полтора. Жили в палатках. Почему запомнил, холодно было. Самый прикол в том, что выходим, снега по колено… Сначала занятия провели, общение с ребятами. Тем более я подсказывал им, ведь учился хорошо. Надо сдать физо, математика, физика, сочинение. И, по-моему, обществоведение. Короче, сдал экзамены в Уссурийске. А потом мандатная комиссия, приглашают и говорят: можно туда, туда и туда. Куда могли направить учиться. И предложили в танковое, я: нет, мехводом был. Тогда: ВАТУ есть. Воронежское авиационно-техническое училище. Тем более вы учились на физмате, это близко. Пойдет? Я: «Хорошо, давайте». В часть вернулся, к службе уже не привлекали, на хозработы только. Военные совхозы были. В июле дали отпуск. Ну и потом в Воронеж. Попал на метеофакультет. А еще были автомобилисты, штабники, аэродромщики. На метеофакультете интересно. И на пять лет. На первом курсе тяжело было. И физически. К концу первого курса я подогнал физически. Я хорошо был подготовлен физически, но подъем с переворотом никогда не делал. А там нужно. К концу первого курса я все это наверстал. У меня единственная тройка с первого семестра, я не пересдавал. Я выпускался, была одна тройка. Как-то тяжело. Три четверки и все остальное на отлично. Первый курс: желание не желание, наряды. Тяжело сразу перестроиться, тем более в армии практически полтора года другое…

Курсант Карзанов

– И вот скоро выпуск…

– К тому времени я уже был замкомвзвода. И сдавать проще. Стал старшим сержантом. А как распределение? Был Николай – чистый хохол, он два года служил на заставе. Уволился, после этого поступил в училище. И вот ему и мне предложили пойти в погранвойска. Должности одна на Камчатке, а вторая – в Благовещенске. Он, как и я, был командиром группы. В Петропавловске-Камчатском должность просто инженера метеослужбы, а в Благовещенске должность начальника метеослужбы. И мне: «Пойдете начальником, тем более и дом рядом». А ему туда: там год за два. И двойные оклады.

– Вы оказались рядом с домом…

– Да, там двести километров…

– А дальше?

– Служил. Там очень сложно. У меня была авиационная эскадрилья. Вертолеты. Мы обеспечивали участок границы от Хабаровского края и до Читинской области. Сковординский погранотряд. Причем в Сковородино части в тайге стоят. Климат там изменчивый. Я там даже выговор умудрился получить, хотя ни за что. Получилось, срочный вылет на границу. А так идет постоянный облет границы, доставка продуктов, личного состава. Работа. Плюс если прорыв, нужно прочесывать. И вот получается, срочно вылетели, погода – а март месяц. Там особенности климата. Вылетели, а возвращаться вечером. И пошел сильнейший снегопад. Я: «Да не переживайте, к возвращению и следа не будет». Начальник штаба, он вертолетчик, Афган прошел, орден Красного Знамени у него, кстати, к Герою представляли, но… Тем более к пограничникам отношение не особое. И: «Я объявляю вам выговор». Выговор так выговор. А время к возвращению вертолетов – солнце опять светит. Там, может, и другое сыграло роль: у меня машина легковая была «буханка», а тогда «буханка» – большой дефицит. И она оборудована метеостанцией. И он говорит: мне нужна машина, разоборудуй ее. Я: «Издавай приказ по части». А то никак. И буквально перед этим полетом такой разговор состоялся, и здесь у него такая возможность…

– Под горячую руку…

– Конечно, через полгода снял (выговор)…

– И как долго служите там?

– До ноября 1992 года… С июля 1988 четыре года с лихом.

– И 1991 год там…

– Да, КПСС упразднять начали. Тут наши замполиты быстро переобулись. Сразу против КПСС, только объявили о запрете… Но это на их совести…

– Что произошло в 1992‑м?

Владимир Петрович:

– Появилась возможность уйти в связи с переводом в другое ведомство, тем более начались сокращения. Мне отношение сделали из Министерства тяжелого машиностроения. Туда КБХА относилось, Тяжпресс. Там КБХА планировала строить огромный комплекс. На пустыре, там лес. Они под этот проект набирали специалистов. А почему я выбрал Воронеж? У жены здесь родители старенькие. И я перешел. А тут не срослось. Стройку так и не начали… Охранником поработал…

– Тогда профессора огурцами на рынке торговали…

– Да, тяжелые времена. Непонятно что… Сосед по дому у меня, а организовывали РУБОП, звал меня. Я ему: «Чтобы мне отшибли голову…» Нет, не пошел. Еще в одной структуре побыл, а тут погранвойска в Воронеже стали разворачиваться. Я документы подал, и в 1995 году меня вернули в Западный пограничный округ. Я переходил в округ со структуры – я опер чистейший с 1993 года. У пограничников есть своя разведка и в ней обеспечение безопасности военных. Появилась служба собственной безопасности. Здесь на предупреждение безопасности своих сотрудников. Тем более 1995 год тяжелый. Границы вообще нет. В 1996 году в составе мотоманевренной группы пограничников были задействованы. Мы перекрывали границу Дагестана с Чечней. Мы прикрывали, а потом нас убрали оттуда (премьер Касьянов отменил постановление о привлечении пограничников к охране границы). И чеченцы пошли на Дагестан…

На совещании

В памяти сохранились тяжелые бои в Дагестане.

– Дальше…

– Работая в службе собственной безопасности, я оканчиваю Академию погранвойск. Профиль: являюсь специалистом по управлению оперативными органами.

– Академия на «Белорусской»…

– Да…

– За двадцать лет до вас там была ВКШ КГБ им. Ф.Э. Дзержинского, где я учился.

– Ну вот, коллеги… В конце 2000‑го года принимается решение об упразднении службы собственной безопасности. Ее передали другой структуре. И я за штатом, в течение полугода мне не смогли предложить должность с учетом опыта, академического образования. У меня была 18‑я тарифная сетка, а максимум, что могли они предложить, – 9‑я. Это капитан. А у меня была полковничья должность.

– Уходите…

– А выхода нет. Было предложение в Москву в ФСО и в Москву на Лубянку, но: приобретай жилье сам. То есть мы тебя не обеспечим. Тем более у меня двое детей. А месяца за три до этого начальник налоговой полиции области Гонгадзе[54] пригласил на беседу меня и еще одного товарища и: «Пойдете ко мне?» У них была тоже собственная безопасность и борьба с коррупцией. Мы: «Пойдем». И этот вопрос решался с января до апреля 2001 года. Три месяца…

– Все эти подписи-мописи…

– Ну да. Через увольнение шло. Отправили меня на пенсию в погранцах, потому что у меня выслуга пенсионная была. Один раз пенсию получил, и приняли меня в налоговую полицию. А здесь до 2003 года, когда принимается решение об упразднении налоговой полиции. И предложили мне перейти в наркоконтроль. Я сразу сказал: «На оперативную работу я не пойду». Предложили административную – замначальника отделом. Потом стал начальником.

– Здание на Заставе (в Воронеже).

– Да, вот это здание я построил с нуля. В 2003 году я пришел, и в 2005 году мы его в торжественной обстановке запустили. В 2006 году я становлюсь заместителем начальника управления. Вся хозяйственная деятельность, и в подчинении все территориальные отделы наркоконтроля. В 2005-м получил полковника полиции…

Полковник Карзанов

– Служите в наркоконтроле…

– По август 2009 года, тогда ушел. На то были причины… Сначала сидел дома, а потом: надо работать. Товарищ позвал заниматься сахзаводами, сахарной свеклой. Мотался. Сахзаводы, колхозы. А другой товарищ позвал в Росатом. Тогда популярность набирало проведение торгов. А я, когда служил замначальника управления (налоговой полиции), прошел подготовку в Высшей школе экономики, именно по проведению торгов. Я говорю: «Здесь как-то интереснее». И Росатом все-таки мощнее. И я в «Атомэнергопроекте», который строил атомные станции. И в Новом Воронеже отвечал за закупки и торги. Ведь нужно провести торги так, чтобы организация работу выполнила. Там платили хорошо. Но приходилось к 8 утра ездить из Воронежа. Выезжать часов в 6, а вечером всякие совещания. Мотался, мотался, тяжело. В 2013 году у них начались изменения. Пришел руководитель новый, который мне стал предлагать то, на что бы я никогда не пошел. Сказал: ухожу. Хотел по соглашению сторон уйти, он: пиши по собственному. Я: «По твоим условиям я играть не буду. И уходить по собственному не буду. Я ничего такого не сделал, чтобы так уходить». У меня начальство сидело в Москве. Потом он все-таки согласовал мое увольнение по соглашению сторон, а в последний день перед увольнением мне с Москвы звонят: «Оставайся, мы сейчас вводим должность…» Я им: «Решение принято. Я с этим д… работать не хочу. Тем более потом за него отвечать. Ухожу…»

Я слушал и удивлялся независимому нраву моего собеседника, который, работая на столь «хлебных» местах, давно сколотил бы себе капитал, открыл свое дело, на худой конец, купил бы гостиницу где-нибудь в Геленджике и жил, почивал, а он нет, лез в только в конкретное дело.

Владимир Петрович:

– В ноябре 2013 года с Росатома уволился. И до декабря 2015 года дурака валял. Жил в деревне. Ребята обращались, помогал. А мне один товарищ говорит: «Иди ко мне начальником юридического отдела. Свободный график. Первую половину дня на работе, а потом надо, уходишь». – «Ладно, давай». Тем более общение людей. Тоже торги, в суде, все там. И в феврале 2022 года началась Спецоперация. 24 февраля начались боевые действия. 1 марта написал рапорт на имя министра обороны. И кроме того, учитывая, что у меня звание «полковник полиции», могу служить в полиции. Тем более я знал, что есть военная полиция. Она и до этого была. Суть работы там такая же, как на оперативной работе.

– Как у замполита, заниматься личным составом.

– В апреле получаю отказ: вы не подходите и по возрасту… А здесь еще в конце марта принято решение о формировании добровольческих подразделений – «Барсов». Есть расшифровка: боевой армейский резерв специальный. «Барс». Право комплектования «Барсов» отвели 150‑й дивизии. Она в Персиановке под Ростовом-на-Дону. Все «Барсы» в 150‑й дивизии. Сама идея их создания стала прорабатываться в 2021 году. Почему 2021 год? Потому что в 2021 году были первые, не помню с каких времен, военные сборы по подготовке после значительного перерыва. И я словно это предчувствовал: в августе 2021 года изъявил желание поучаствовать в сборах в качестве комбата. Я в военкомате сказал: готов. И мне предложили. И в августе 2021 года Богучар проводил переподготовку: там был кадровый комбат, который служит сейчас. То есть набирали мы, но были офицеры действующие. Там, по-моему, три недели была отработка.

– Батальон мотострелковый?

– Мотострелковый. Структура была три роты, не то, что сейчас у меня было. Взвод по 20 человек. И там с ними на стрельбище, вождение, одним словом, все. Находились в чистом поле. Там развернули специальный городок. Плюс дивизия стояла. Плюс палатки – там полк разворачивался. Полная структура. Три батальона. И просто переподготовка военных. А «Барсы» потом появились. Потренировались…

Карзанов рассказывал:

– А когда начались боевые действия, военкомат набирал добровольцев, а я из них отбирал в батальон. Но я командиром «Барса» не собирался идти. Я не хотел комбатом. Ну почему? Мои родственники живут в Николаевской области. И я говорю: чего молодые ребята гибнут. Тем более посмотрел, что молодые. Командиры. Какой из него комбат. Ну, образования даже не хватает. Уровень капитана. Ну, максимум, взвод. Он не дорос до тактического мышления уровня батальона. Что делать надо и как это делать. Хотя дует щеки! Я с такими столкнулся. Поэтому, думаю, лучше я буду, чем этот… Вот и пошел в военкомат и в начале апреля я уехал. 12 апреля (2022 года) я уже уехал в Персиановку. Приехал, там полевые лагеря. Палатки. Там мощно, стационарные строения. Не то что взяли и свернули. Там капитально. Я приехал, заканчивался набор 7‑го «Барса». За комплектование «Барсов» отвечало Мобилизационное управление Министерства обороны. Там генерал и его офицеры. Полковники, подполковники, москвичи. У меня фотография в военном билете: я в форме полковника. Посмотрели: фотография полковника. «А почему?» – «Я полковник полиции». Замначальника управления. Уже личное дело не направляли. Только выкопировка, где проходил службу, кем. «Я прибыл, чтобы участвовать в спецоперации». – «Вы же старший офицер». – «Я готов на любую должность. Я срочку проходил мехводом». А мехводы не нужны. И он: «Вот “Барс 7” заканчивает формирование…» А там 7‑й формировал полковник, который служил в украинской армии. И они говорят: «Мы по политическим соображениям не можем назначить командиром батальона». Я: «Вы считаете необходимым? Ладно, давайте». Максимум минут 15 я побыл командиром «Барса 7». Приходит офицер, ранение у него, чеченскую прошел. И мне говорят: «Он будет командиром». А он командовал ракетным полком на Кавказе. Я: «Без вопросов. Я готов пойти, куда пошлете». И мне: «Вы начинаете формировать Барс 8». Плюс офицеров дали. А офицеры? Ведь сразу определить: грамотный не грамотный, тяжело. Потом обжегся на этом два раза. Что первый, что второй заход. И: «Хорошо, буду заниматься». Пока заканчивали формирование 7‑го «Барса», слаживание, я два дня пожил у них в палатке. Через дня два меня перевели в соседний полк. Там их два: танковый и мотострелковый. И начал формировать отдельно. То есть людей много приходило и отбирал. 90 процентов человек прошло через меня. Там ведь привезли, скажем, с Дальнего Востока, толпу. И начинаешь: этот подойдет не подойдет. Все разные. Кого берешь, кого откладываешь на потом. То есть в таком плане.

– Имели право не взять.

– Имел. Отдельных личностей я не взял. Когда ты прибываешь на формирование, ты сразу подписываешь контракт. Не с Министерством обороны, а с другой организацией, которая тебе деньги перечисляла. Плюс там было обязательное условие, что ты выходишь туда (на Украину) без документов. Кто-то возмущается: мы тогда вообще бесправные. Мы не будем это делать!..

– Голову забивают…

Карзанов:

– И понимаешь, что ты с ним не сможешь.

– Заморочит.

– И с таким, либо отправляешь его в резерв… И офицеров тоже кого берешь, кого в сторону. Вот один подполковник: служил, потом уволился. Вроде нормальный, можно брать. А комиссию ведь тогда вообще не проходили. Он оказался эпилептиком. Я каждому первый вопрос задавал: «Зачем ты сюда приехал?» Все по-разному. Единицы: «Заработать денег». Мне больше всего понравились парни с Алтая. Они с собой привезли плакат, помните, старушка с флагом Победы навстречу хохлам вышла. Меня это задело. И с уважением к старым относятся. У всех по-разному. Но самое интересное, с этим подполковником беседую, а он: «Я еду полковника получить».

– Откровенно и просто.

– Я ему говорю: «Мы здесь все без званий». – «Ну и что. Я получу орден Мужества».

– Прост, как чайник.

– Я: «Хорошо». И отправляю его к генералу, а сам зашел к нему: так и так, он ненормальный. Я не хочу его брать в свою команду. Да, я понимаю, может, он грамотный. Но это отношение… Они начали беседовать с ним, и вот здесь начало выплывать. А я смотрю, у него заторможенность некоторая. Он три года восстанавливался после инсульта. Он: «Да, я болел. Выздоровел…»

– Отодвинули его…

– Ну, конечно. Ладно, он сам. А он ребят положит. Это вообще…

– И сколько набрали?

– Четыреста человек…

– За четыреста человек отвечать…

– А второй заход у меня пятьсот семьдесят пять… Но здесь вооружение серьезное. Вот разговаривали, беседовали, некоторых с 7‑го «Барса» отправляли ко мне: «Этот к нам не подходит». Ведь несколько дней они добирали. Говорят: «Алкоголик». Про одного: «Руки трясутся». Я его взял. Он как будто пьяный постоянно. Лет ему пятьдесят. Он с Дальнего Востока. У него давление низкое, почему руки и трясутся. А когда выпьет, давление нормальное. А там он оказался безотказным. Ни слова. Ни нытья. Ничего. Он говорит: «Надо командир?» – «Надо». – «Я пошел». Чуть ли не сутками мог на посту находиться.

– Самое ценное. Нервы трепать не будет…

– И это меня поразило. Еще у него позывной был «Байден».

– Байден, – я затряс руками.

Все знали доходягу, дышащего на ладан, американского президента.

– И я не стал менять его позывной, – смеялся Владимир Петрович.

– Долго ребят готовили?

Карзанов:

– Там все очень быстро произошло. Батальон начали готовить числа 15 апреля, более-менее. А получилось, что я оружие, все снаряжение получил на батальон сам. Автоматы, бронежилеты, каски, шлемы получил на себя. И когда ко мне приходили командиры рот, взводов, они получали от меня. Я посмотрел военный билет, побеседовал пять минут, более-менее мне стало понятно, на что он годен, записал в книгу, бойцам сказал, на какую он должность, и уже они формировали по моим записям.

– То есть мотострелок, пулеметчик, гранатометчик…

– Да. Стрелок, старший стрелок. Гранатометчик. Помощник гранатометчика. Пулеметчик. Плюс у меня была отдельная минометная батарея.

– Снайпер…

– Снайпера обязательно были. Там структура немножко другая. В каждом отделении был снайпер. В каждом отделении был пулеметчик. Плюс у меня было подразделение, там не взвода, а группы назывались огневой поддержки. Там было вооружение хорошее. АГС-17 «Пламя», были ПТУры, даже на вооружении легкие огнеметы, плюс «Утесы» были (крупнокалиберные пулеметы. – Примеч. авт.). То есть в каждой роте взвод огневой поддержки. Серьезное вооружение.

– А то «снайперу» дадут винтовку, а он и стрелять не знает как…

– Здесь так и получилось, когда я второй заход осуществлял. Здесь не я распределял, а сами все. Тем более некоторые офицеры: «Нет-нет, я лучше с вами пойду рядовым». Там сотрудники милиции-полиции. Вот у меня прикол был. Был танкист, а нет офицерских должностей, они закончились. Ребята приехали позже. Кажется, с Сибири. Он капитан-танкист: «Я пойду простым». Я ему: «С ПТУРом пойдешь?» – «Пойду». Он единственный, кто на учебных стрельбах в мишень попадал. И тренировки: люди приходили и постоянно, ночь-день, день-ночь. Я иногда ложился часов в пять утра, чтобы передохнуть чуть-чуть. Надо сходить на полигон: там до него два километра.

– Жесткий конвейер.

– Да. Причем бойцы, что мне понравилось, и я поддержал это полностью. Он пришел, ему дали бронежилет, дали автомат, дали шлем, и он с ними не расставался. То есть там не было такого: сдача не сдача. Он целые сутки с оружием напролет, и они отвечали за него. Единственное, на ночь сдавали. Там были контейнеры специальные. Всё. Всё остальное время они находились постоянно со своим оружием. Тем более там территория огорожена. Со своими средствами защиты. С противогазом. Все это. Они постоянно находились. Они привыкали к тому, что оружие всегда с ними.

– А окопы тренировались рыть?

– Там времени на рытье окопов было мало. Там больше нужно было «ставить на ноги». Плюс многие специальности новые для них. Потому что, допустим, в штате минеров у меня не было. Саперов. Занятия проводили по всему, начиная с тактической медицины и заканчивая саперной инженерной подготовкой. Заново обучали минометную батарею. Такая была своя. Были не артиллеристы, а артиллерия ствольная. Плюс разведка – это БПЛА. Был один боец из Москвы, он привез с собой квадрокоптер.

– А птурщику давали боевыми стрелять?

– Именно боевыми. Там стрельба была неограниченной. И минометы боевыми стреляли. Единственно, по сроку мало. Мы тронулись на Украину 24 апреля. Судьба 7‑го «Барса» оказалась печальной. Командир бросил бойцов, запятисотился (покинул поле боя. – Примеч. авт.) вместе с бойцами. До этого положил группу, не буду врать, до роты. Часть попала в плен. Тех, кто в плен попали, потом размещали в Ютубе «Барс 7‑й».

– Откуда заходили на Украину?

– Мы заходили через Мариуполь. Там еще шли бои. Мы там были немного. Прошли. На город было страшно смотреть. Бегают собаки с поводками. Голодные, брошенные.

– Хозяев нет.

– Могилы во дворах. Куча еще техники. Идут боевые действия.

– А как шли, на чем?

– У меня в «Барсе 8» была техника. «Уралы» и КамАЗы. И были уазики. Они быстро сдохли. Они старые. Двигатели никакие. Вышли из строя, еще не дошли до Мариуполя. Их собирали со всей страны. Вот у меня было тридцать единиц автомобильной техники.

Справа – комбат Карзанов

– Колонна целая. Шли ночью?

– Днем шли. Ночью идти невозможно. Ночью мы входили, но фары нельзя включать. Тем более скорость движения очень высокая. Там в пределах 80—100 километров в час идешь. На ночь старались зайти в леса. Одну ночь мы ночевали на берегу Азовского моря.

– Проходили Мелитополь?

– Нет, у нас другое направление, мы шли на Пологи. Гуляйполе. Впереди шла разведка. Арьегард был. Ну как положено.

– А вы где?

– Я в первой машине.

– С одной стороны, вы все видите, а с другой – опасно, если батальон останется без командира.

– К сожалению, да, – произнес Владимир Петрович. – Но в данном случае так.

Я понимал и другое: он не мог вперед себя пустить бойцов.

Карзанов:

– И там мы были приданы к 177-му отдельному полку морской пехоты. Морпехи из Дагестана, город Каспийск. Мы пришли, а из Гуляйполя выбили наших. В марте (2022 года. – Примеч. авт.) Гуляйполе было нашим. Там 105-й полк, осетины. И прислали морпехов. Зашел в штаб 177-го полка, доложил о прибытии. Начал разворачиваться. Часть осталась здесь, остальная стала выдвигаться. Для меня определено было три направления. Чкалово, Дорожнянка и Марфополь, Степановка. Это два населенных пункта, они друг к другу примыкают. Это в центре. Они все перед Гуляйполе. И там я своих выставлял. На небольших высотах. Там были определенные позиции. А у меня было три роты. И получается, как мы только пришли, они все откатились.

– Каспийские морпехи.

– Да. Мы оборудовали полнопрофильные окопы. Блиндажи. Часть заходила в Марфополь, Степановку – в деревни, использовали подвалы. Дома. У меня одна рота непосредственно на участке перед Марфополь, Степановка. Одна рота – Дорожнянка. И одна рота – около Чкалово. Тогда еще применялось понятие батальонно-тактических групп. БТГ. Потом их отменили, с мая, кажется, 2022 года. Получилось, по центру была вторая батальонно-тактическая группа, там командир батальона погиб. И был исполняющим обязанности капитан. Вот он был старшим на этом направлении. Морпеховский. Он отвечал. На третьем направлении на Дорожнянку у них не было третьего батальона, его не существовало. Поэтому там все держалось на мне.

– Понял, в направлении на Дорожнянку.

– Несколько было бойцов от морпехов, типа отделения… Короче, от Чкалово до Дорожнянки около тридцати километров по линии фронта мой батальон. В Дорожнянку я выставил одну роту. И в Чкалово – одна рота. Тридцать километров держали.

– На тридцать километров один батальон – это ни о чем! Между ротами можно пройти.

– Слава богу, потом все заминировали. Я мотался. Каждый день по крайней мере в двух ротах я бывал.

– Связь была?

– Практически нет. По связи занятия с нами проводили, готовили, но ее использовать там невозможно. Она тут же накрывалась хохлами. Она очень хорошо вычислялась. Морпехи мне выдали радиостанцию, которая не светится, но аккумулятор садится быстро. У меня было с собой два генератора, и все это со временем как-то разрешалось. Но протяженность большая.

– Да, невозможная! Один опорник другого не видит.

– Да и логистика была тяжелая, – рассказывал Владимир Петрович. – Надо обеспечить продуктами, лекарствами. Так вот 24 апреля мы там оказались, а 25 апреля мы уже развернулись.

– И дальше: столкновения…

– Столкновений прямых не было.

– А хохлы знали, что там вы? – спросил я.

– До 6 мая не знали. Они знали, что морпехи каспийские, а про нас нет. После 6 мая они узнали.

– А что произошло 6 мая?

Карзанов:

– 6 мая у нас был штурм населенных пунктов, и мы пошли. У нас была задача отвлечение сил противника от Донецкого направления. В основном наступление планировалось по центру. Это Марфополь, Степановка, но чуть в стороне. Там огромные поля километр на километр, квадратные. И лесополосы. Все поля были засеяны рапсом. Местами трава невысокая, а потом в человеческий рост. Поднялся он. Хохлы регулярно накрывали «Градами». Выжигали. Постоянно обстреливали села. У них не принято хранить на элеваторе. Разве что в Мелитополе. А так в деревнях огромные склады. Они их обстреливали, поджигали. Это ориентир для них хороший. И вот хранилище горит. Идешь, а вокруг дым. Тем более все склады находились в пределах населенных пунктов. Ширина – несколько десятков метров, и длина – несколько десятков. И все это зерном заполнено. И горит. Дымит. Долго…

– И как вы там?

– Вот я батальон развернул. Предвиделось наступление в составе роты, но была сборная рота. Потому что держать линию обороны все равно надо. Ведь наступление на Червоное, а там еще есть Зеленый Гай.

Я посмотрел на карте: наступление справа от Гуляйполя, обходя его.

Карзанов:

– Так шли на Червоное, дальше Зеленый Гай… У них очень много населенных пунктов на Украине, и в разных районах они повторяются. Червоный Гай, Червоное, Зеленый Гай, Малиновка, они меняются. Мы тогда не особенно знали, а нас втемную использовали. Надо было Червоное взять. Но там оказался очень хороший укреп. То есть там раньше были оборудованы наши позиции, когда туда заходили. Хохлы залили бетоном. Потом, когда я выяснял у тех, кто остался. Одно отделение зашло в Червоное. Многие ранения получили, кто-то погиб сразу. Двое получили по два, по три ранения. А назад нужно два километра выходить, сами остались. Причем молодых назад отправили сразу, сказали: «Идите за подмогой». Они: «Нет, мы с вами». – «Нет, идите». Они остались, чтобы ребята отошли. Вот тогда хохлы узнали, потому что у одного командира отделения, который зашел в Червоное, он погиб, у него с собой была небольшая записная книжка, где он записывал что делали. Ну как журнал боевых действий я вел для себя, так и он. И эта записная попала к хохлам. Они же на территории хохлов были. И узнали, что пришел «Барс».

– Ребята там погибли?

– Погибло 12 ребят. Кто там, кто в поле. Короче, такая ситуация после этого боя, где фактически, нас подставили.

– Что, шли втемную?

– Там не только втемную. Во-первых, начнем с того, что надо было разминировать. Так по уставам написано: перед наступлением саперы должны разминировать полосу наступления. Они очищают от мин и от растяжек.

– А саперы морпеховские.

– Да, это участок ответственности морпехов, и саперы должны были убрать. Мины снять.

– И вы пошли по полям…

– Но там не поля. Там накануне у меня командир батареи подорвался на мине. Руку оторвало.

– Мины… Все в теории хорошо, а никто этим не занимался.

– Мины накидали…

– Да все в том, что не было опыта. Я это изложил в рапорте, за что потом и получил… – вздохнул. – Там лесопосадки, поля были заминированы. Растяжки стояли. Противопехотные растяжки. Эфки (гранаты. – Примеч. авт.) стояли. Вот когда наступали, пришлось снять четыре растяжки. Четыре растяжки, считай, вся рота лежала бы. Эф-1 радиус поражения, как полоса наступления – метров четыреста. Сняли они. И вот часть зашла туда.

Выходило, наши смогли сориентироваться.

Владимир Карзанов:

– Перед Червоным есть плотина, водоем небольшой. Запруда. Один взвод должен был плотину захватить. А она оказалась заминированной. Причем минирование дистанционное. То есть если бы не заметили… Первой разведка идет. Ребята зашли, смотрят – идут провода. То есть если бы весь взвод зашел, хохлы подорвали, весь взвод бы лег. А об этом никто не знал. Сказали: взять и все. Слава богу, у командира ума хватило, откатились оттуда… Часть зашла в Червоное, там как раз кладбище, школа – там штаб хохлов находился в этом Червоном.

Короче морпехи, у меня же не было техники, БТРов, танков, они откатились. Мне дали для поддержки два танка. Один танк не дошел даже до линии развертывания. По технической неисправности. Второй танк… Но я там в этом бое не участвовал: начальник штаба там был, и мой зам чистый. А меня на другое направление определили. Я все эти обстоятельства восстанавливал, ведь для награждения бойцов нужно было.

Короче, хохлы наш танк подбили. Причем хорошо подбили. Начали эвакуацию экипажа. Там хохлы крыли капитально. Их артиллерия работала так, что ой-ё-ёй. Потом, через сутки увидели: там поле распахано, накрыли «Градами» несколько раз. Начал эвакуацию молодой лейтенант, полгода всего отслужил, командир танка, начал эвакуировать, его снайпер убил. Два бойца, что с ним в танке, оператор и мехвод они в шоке. Короче, мое отделение одно, ему команду дали, стали их эвакуировать. Эвакуировали. Хотя в моем отделении были раненые, ранение на этом направлении получили. Благополучно эвакуировали до места эвакуации. На них ни одной царапины, а у моих бойцов ранения. Загрузили в машину эвакуации – хохлы накрывают машину. И один боец получает ранение рук. Перебило кость кисти ему.

– А в машине?

– Слава богу, все раненые. Только раненые. Я к чему: вроде доставили, а тут… Потом хохлы танк подтянули, накрыли. С Червоного. Еле откатились мои бойцы. Раненых около 30 человек… 12 осталось ребят там. Плюс техника, вооружение, к сожалению.

Владимир Петрович прислал мне рапорт, который он подал после боя:

«Командиру войсковой части 22179

Рапорт

Настоящим докладываю, 06.05.2022 г., в соответствии с боевым распоряжением, подразделения отряда “Барс 8” с составе – 1 роты, группа огневой поддержки 3 роты и приданными БТР-80 (177 отдельный полк морской пехоты) и танком штурмовали населенный пункт Червоное Гуляйпольский район Запорожская область.

В ходе наступления танк получил серьезные повреждения и был выведен из строя. Экипаж попытался эвакуироваться, но со стороны противника было сильное огневое воздействие, что исключало самостоятельную эвакуацию экипажа, снайпер сразу поразил командира танка. Рядом с танком находились подразделения 3 группы 1 роты. Была дана команда на оказание помощи в эвакуации экипажа. Командир 1 отделения 3 группы 1 роты отряда “Барс 8” ефрейтор Мазуриков Николай Викторович (29.10.1990 г. р. Личный номер Ю-913… позывной “Сиб”) с личным составом отделения организовал эвакуацию 2 человек экипажа из техники и огневое прикрытие силами отделения и отход с поля боя.

После выхода с поля экипаж танка был загружен в автомобиль для дальнейшей эвакуации, но противником был нанесен артиллерийский удар по отходящим подразделениям “Барс 8”, один из снарядов поразил данный автомобиль, в результате получил ранения один из танкистов (множественные осколочные ранения рук с переломом костей). Ему была оказана неотложная помощь по локализации ран и доставка в медсанбат фельдшером роты рядовым Дамбаевым Аюром Доржиевичем (31.08.1987 г. р. Позывной “Аюр”).

Личный состав, принимавший участие в эвакуации экипажа:

Старший стрелок 1 отделения 3 группа 1 рота отряда “Барс ” ефрейтор Соленов Сергей Борисович (26.03.1969, 1 рота. Позывной “Колючий”).

Стрелок – помощник гранатометчика 1 отделения 3 группа 1 рота отряда “Барс 8” рядовой Хаперсков Андрей Валерьевич (23.10.1993 г.р. Личный номер УК-918… Позывной “Бура”).

Командир 2 отделения 3 группа 1 рота отряда “Барс 8” рядовой Котенков Дмитрий Валерьевич (16.04.1984 г.р. Личный номер РА-480… Позывной “Кот”).

Потери отряда “Барс 8” в данном бою составили 12 человек безвозвратные потери, 28 человек ранены.

В мае 2022 г. рапортом мной было доложено командиру 177 опмп и в/ч 22179.

Подполковник В.П. Карзанов»

– Вот вы подписали рапорт как подполковник, бойцы со званиями.

– Просто форма требовала. Это их звания по военной службе, а так званий не было.

– И вы подали еще рапорт обо всем происшедшем…

– Ну, а как, конечно. Там все подробно описал, что и как. Я подчиняюсь в оперативном подчинении полку и отправил через полк командиру дивизии. Должны были дальше передать. Потом разборки. Я в рапорте, что по факту получилось: не подготовили, ребят своих я потерял. Никто не поддержал нас, морпехи даже не выдвинулись. То есть все свалилось на моих бойцов. Хорошо, у меня там был заместитель, он сам с Тюмени, Лесков Андрей. Майор запаса, позывной «Мастер». Он мастер спорта по стрельбе. У него с Первой чеченской еще контузия. Вот я потом узнал, он пошел воевать, а у него в сердце стоял шунт.

– Обалдеть!

Я понял: медкомиссию бы в армию не прошел, и он все равно ушел добровольцем.

Карзанов:

– Он пошел. И благодаря ему отделались, по сути, «легким» испугом. Он выход организовал, все правильно сделал.

Я понял: ушли из Червоного. А так грозили большие потери.

– А вы на другом направлении. Там штурм был.

Карзанов:

– Я наступал на левом фланге. Дорожнянка – населенный пункт. Приказ был – это мое направление. А мы стояли перед Дорожнянкой. Это направление танкоопасное. С Гуляйполя прямо идет дорога на Пологи и дальше на Мелитополь. То есть там хорошая дорога. Приказ был при необходимости отвлечь и наступать на Дорожнянку, что я и должен был сделать. А когда наши застряли в Червоном, надо было отвлекать на себя и срочно выдвигаться. И вот мы наступали там. Две параллельные улицы, мы туда прошли спокойно. Просто наши уже начали бой в Червоной, видно, откатились. Мы стали здесь проходить. Короче, два километра мы заняли без боя. Хохлы, когда уже очухались, мы уже вышли на север Дорожнянки и начали окапываться. И вот здесь начали нас крыть. Поняли все. Но мы уже успели окопаться. А я уже знал, что в Червоном тяжелый бой идет, мы себя проявили и отвлекали на нас. Получилось, у хохлов в Червоной укрепленный пункт был, и они ожидали наступление, а в Дорожнянке не ожидали. И мы спокойно заняли населенный пункт. И вот тут началось: хохлы начали крыть нас капитально. А нам-то надо было показать, что мы наступаем дальше. Я решаю: задачу выполнили, взяли населенный пункт. Рота окопалась. Командир роты руководит, я не нужен. И с группой начал отходить, потому что с этой роты перебрасывал людей на Червоное. Со мной разведчики были, кто со мной постоянно. Там позывной «Большой», он прикрывал всегда меня. В два раза больше меня. То есть меня и не видно за ним. Сам вызвался, с Саратова паренек, сейчас продолжает воевать. А наши позиции в Дорожнянке хохлы не обнаружили. Они бьют про деревне и все. Коптер запустили, видят нашу группу. И начали охотиться за нами. Мы от дома к дому, от сарая к сараю. Пришлось в клубе – у них по центру, часа два сидеть. За Дорожнянку у меня был всего один контуженный. Короче, все успешно. Я отошел. Прибыл в штаб к командиру полка. Она же комплексно операция проводилась. И получаю команду: «Отдать назад Дорожнянку».

С бойцами

– Вот это да!

– Короче, сутки мы ее держали. Закрепились и: «Откатывайтесь назад! И всё!» Ночью потихоньку мы ушли… Отступать тяжелее… Тем более с вооружением. Один АГС чего стоит… Ну, у меня КП (командный пункт) был в производственном помещении, рядом с фермами. Огромная площадь. И вот этот КП долго вычисляли, периодически накрывали, накрывали и 24 мая накрыли так капитально. Хорошо, я в это время был на линии соприкосновения. Два пакета «Града». Всю площадь разнесло. Но самое интересное, был один легко раненный. А там кроме КП обоз, боеприпасы. КП примыкал к населенному пункту. Повар пострадал у меня – осколок получил: по касательной под бронежилетом рассекло. А прицепы, машины поразносило так, что на сотни метров борта поотлетали, – говорил смеясь. – И больше ничего. Бои все в мае. А так поляки старались проникнуть, ДРГ.

– Какие события?

– Короче, из Дорожнянки пришлось выводить. Потом узнал, что в декабре опять штурмовали и все получили награды за взятие Дорожнянки.

– Какого года?

– 2022-го. А я говорю: я в мае ее брал.

– А кто брал?

– Морпехи.

– А ваши?

– Я уже не знаю, где они были. Но там и вооружение, и артиллерия подтянулась. А я-то, ни с чем… Вот тогда я и рапорт подал. Где описал все «недоразумения».

– Дали кому-нибудь по шее?

– Только мне дали, – снова сказал смеясь. – Приехал разбираться командующий на южно-донецком направлении целый генерал Мурадов. И: «Вы наемники. Вы за это деньги получаете…» Я не сдержался: «Я бы приказ выполнил, а завтра людей не будет. Кто будет воевать?»

Понял: спрос, почему Червоное не взяли.

Владимир Карзанов:

– Им, видимо, прилетело из Госдумы, там кто-то слил информацию с моего рапорта. И вот из-за этого он приехал разбираться. Единственно, что командующий Каспийской флотилией очень порядочный человек. Морпехи же ему подчинялись. Он сюда приезжал, знал, что морпехи бросили моих ребят, оставили без поддержки. Он им устроил такой разгоняй! Порядочный офицер: «Мы своих не бросаем». В отношении меня и моих подчиненных вообще ни слова. Мурадов грозился меня снять с должности. Начал звонить куда-то.

– А дальше?

– Мне КП пришлось убирать, разбросал: тыл отдельно сделал, штаб… Хохлы стали снова вычислять. И они вычислили, где у меня тыл находится. Буквально 28 мая они накрыли. А меня долго они вычисляли. 1 июня, это был населенный пункт Хлеборобное. Я был на одной окраине, а они вычисляли, вычисляли и попали в школу. Там была учительница. То есть до этого никогда по школе не стреляли. После буквально через два дня они «Ураган» применили с кассетными боеприпасами. Там получилось, они накрыли чистое поле, и на моей памяти больше «Ураган» не применяли.

– А ребята на передовой…

– Потом затишье было. Парни так и стояли, и держали фронт Дорожнянка, Марфополь, Степановка, Чкалово… А в первых числах июня приехала комиссия из мобуправления, потому что Мурадов на меня сильно психанул. Допустим, в отношении меня он не позволил грубых высказываний. «Да эта академия, которую вы оканчивали, не академия…» Вот такое. «Вы ни хрена не соображаете…» Я ему: «Ваши капитаны меньше соображают». На начальника штаба моего наехал, он после этого не выдержал и написал рапорт и уехал. «Вы деньги получаете, вам по двести тысяч платят, а вы права качать…» Ну в таком духе. Очень неприятно. Мат-перемат… Итак, комиссия. Я сделал большую глупость и генералу предложил проехать на передовую посмотреть, как бойцы там. А он: «А где обед…»

– Своя рубаха ближе к телу.

Карзанов:

– Я больше молчал, а мои замы начали в мою защиту. Я им: «Все, прекратите. Никаких возражений. Молчите…» Потом, когда он уехал, я: «Мужики, он приехал и уехал, он сказал: сделать, отвечаешь: есть. Мы с вами на земле здесь. Нам здесь жить и служить». Он приехал и уехал, а мы здесь остались. Уехал… А через несколько дней прислали замену всех офицеров…

Вот вам и комиссия.

– На мое место приехал бывший полковник, командир полка, уволен по служебному несоответствию. Навели справки, ему грозила криминальная статья, и предложили уволиться. И вот он командовал.

– А как новые офицеры проявили себя?

– В августе они первые награды получили. Прежде, чем мои бойцы…

– Кто они?

– Новое командование батальона… – резко произнес Карзанов.

– А ваши?

– Я добивался. У меня же регулярно, там ранят… Задачу ведь выполняли. Первый раз, когда нас вывели, я написал представления.

– На 12 погибших?

– Там много было представлений. Дело в том, что только осенью 2022 года было принято решение на уровне Министерства обороны о необходимости награждения добровольцев. Это август – сентябрь, решение было принято. И порядка 70 человек за «Барс» награждено у меня.

– И как решалось не решалось?

– Сначала не решалось. В августе (2022 года. – Примеч. авт.) я ездил в Персияновку, заново представил наградные, потому что наградные, какие я представил в мае, в Ростове потеряли. Наградные на ребят, и как раз это был обмен между Украиной и Россией, как раз «Азов» меняли. И вот 12 тел ребят передали нам. А до этого не могли ничего сделать. Наградные сначала не дошли… Теперь награждены. И командир отделения награжден орденом Мужества. Много награжденных орденом Мужества.

Я не стал напоминать о пронесшейся среди генералитета «зачистке», когда на скамье подсудимых оказались даже заместители министра обороны. Вот такие и ставили палки в колеса таким командирам, как Карзанов.

Меня поразило, что вопрос о персональном награждении решал воинский коллектив.

Карзанов прислал протокол собрания:

«Утверждаю

Командир отряда “Барс 8”

подполковник Карзанов В.П.

Протокол № 2

Общего собрания личного состава отряда “Барс 8”

7 мая 2022 года

Председатель собрания:

Секретарь собрания:

Обсуждаемые вопросы:

Итоги наступления 6 мая 2022 года.

Перед наступающими группами ставились две задачи:

1. Основная: отвлечение на себя части сил противника с донецко-луганского направления и создание благоприятных условий для последующего их разгрома;

2. Вспомогательная: захват населённых пунктов Червоное и Зелёный Гай, и уничтожение обороняющих их сил противника.

В совместном наступлении с 1‑й БТГр 177 ОПМП на населённый пункт Червоное принимали участие:

2‑й взвод 1‑й роты;

3‑й взвод 1‑й роты;

2‑й взвод 3‑й роты.

Общее руководство наступлением на населённый пункт осуществлял начальник штаба отряда майор Быков Олег Арнольдович.

Наступление на населённый пункт Зелёный Гай в составе 2‑й БТГр 177 ОПМП осуществляла 2‑я рота под руководством командира 2-й роты капитана Павленко Никиты Владимировича, наступление было сорвано противником на этапе развертывания подразделений.

В то же время населённый пункт Дорожнянка был занят 1‑м и 3‑м взводом 3‑й роты, и были оборудованы новые позиции на северной окраине этого населённого пункта.

Руководство наступлением на Дорожнянку и общее руководство наступлением осуществлял командир отряда подполковник Карзанов Владимир Петрович.

Основная задача наступления – отвлечение на себя части сил противника с донецко-луганского направления и создание благоприятных условий для последующего их разгрома – выполнена в полном объёме.

Захват населённых пунктов Червоное и Зелёный Гай не выполнен, вследствие наличия превосходящих сил противника на подготовленных позициях и эшелонированной обороны.

В связи с незапланированным захватом населенного пункта Дорожнянка и отсутствием необходимости его дальнейшего удержания командованием в 177 ОПМП был дан приказ на отход. В ночь на 7 мая 2022 г. подразделение организованно без потерь вернулось на занимаемые ранее позиции.

Принятые решения:

Представить к награждению государственными наградами “орден Мужества” следующих добровольцев, проявивших себя в ходе проведения наступления:

Погибшие:

младший сержант Правдюков Дмитрий Сергеевич

сержант Евстифеев Сергей Сергеевич

Бендерский Алексей Алексеевич

старшина Пирязев Илья Павлович

сержант Белых Сергей Александрович

рядовой Комаров Сергей Андреевич

рядовой Сторожук Анатолий Владимирович

рядовой Флудков Владимир Васильевич

рядовой Егоров Артур Александрович

ефрейтор Леонтьев Виталий Иванович

младший сержант Рамазанов Юнус Алибекович

рядовой Якунин Сергей Александрович…»

– А у вас сохранились представления? – спросил я.

– Они были у меня на флешке, и при втором заходе (на Украину. – Примеч. авт.) я брал ее с собой, и все там осталось…

Я понял, когда ранили Карзанова.

– Но поищу, может, черновики сохранились… Я еще там был. И получилось как? За два дня до окончания моего контракта выводят меня «за ленточку» в Персияновку. 11 июня…

– А с чем связана такая спешность?

– Тут как: если выводят бойца до окончания контракта, в выписке пишут: разрыв условий контракта.

– Вот финт! За два дня…

Все становилось шитым белыми нитками.

– И как отразилось на вас?

– Выплаты, какие положены, губернаторские дополнительные, в этом случае не положены…

Мне трудно было комментировать поведение командиров комбата.

– Потом был второй заход на Украину, – продолжал Карзанов. – Второй раз я заходил по мобилизации. Под Воронежем формировался полк. Полевая почта 11097. А хорошо, что меня вывели (от «Барса 8». – Примеч. авт.). Потому что я думал: оставаться не оставаться. Потому что проверяло мобилизационное управление, и мой батальон оказался самым боеспособным. У меня численность личного состава по отношению с остальными на тот период почти 280 человек из 400.

– Это с учетом раненых: трехсотых, погибших: двухсотых, тех кто сбежал, ушел: пятисотых.

– Раньше пятисотились ужас как! Я первого пятисотого сам отправлял, потому что если бы не отправил, неизвестно, чем закончилось бы. Безбашенный. И самое главное, ничьи приказы не выполнял. И был причем водителем машины.

– И вот новый полк. Вы кем там?

– Командиром батальона.

– Тоже без звания?

– Все без звания, а я ходил без звания, пока командир полка такой крик поднял: «Все равно мы снимем. Без звездочек будешь ходить».

Успокаивал.

– И ваш батальон?

– Можете набрать в Интернете: «Батальон воронежских мобилизованных, уничтоженный под Сватово». Про воронежских мобилизованных. Будто вышел на связь мобилизованный, его фамилия. Я подозреваю, кое-кто начал паниковать, и дезертировал. И с него пошло: типа уничтожен весь батальон… Потом опубликовали, что это вообще сказки. Что такой батальон не существовал. А батальон существовал. И мне за это обиднее всего…

Я нашел этот фейк в Интернете:

«Под Сватово в районе Макеевки (село в ЛНР) массированным огнем из минометов был уничтожен целый батальон мобилизованных воронежцев. Об этом сообщает русская служба BBC со ссылкой на Telegram-канал “Верстка”…»

Карзанов:

– Так вот. Мне стало обидно за ребят… Но по порядку. Здесь также батальон. Но как? Им уже ВУСы надавали. Почему я возмущался, у меня на должности фельдшеров стояли ветврачи, которые не работали по специальности. Просто привозили: вот этот на такую должность. Здесь я не набирал.

Ситуация изменилась.

Владимир Карзанов:

– 31 октября 2022 года приезжаю на полигон в Погоново в 8:30, а мне звонят: «Сегодня выезд у вас». И 31-го мы выезжаем. Под Валуйки. Там вооружаемся. Получаем снаряжение. И учитывая, что подход в 20-й армии был несуразный, мне техники вообще не выделили никакой, у меня, как у командира батальона, не было вообще ничего.

– То было 30 машин при первом заходе…

– Здесь даже машин, чтобы перебросить «за ленточку», не хватило. В Валуйках у меня осталась часть подразделения. Взвод связи. С замполитом оставил. И часть снаряжения. Гуманитарка. Потому что я очень много захватил. Друзья, все помогали. Грузить некуда. Техники не хватало. То есть количество машин было меньше, чем требовалось личному составу. То есть там мы напихивали так, что…А потом нам говорили: «В течение суток довезем вам». Ночью 1-го мы были там, одевались, все это происходило на плацу. Получали снаряжение, загружались и уезжали. 1‑ю роту у меня сразу отправили на направление Площанка – Макеевка. То есть они и не заезжали к нам. Остальные три роты плюс остатки подразделений обеспечения мне не довезли – опять вопрос техники. Все это происходит за ленточкой. Ночью нас привезли. День получается, вызвал меня комдив. Он хотел личный состав батальона разбросать по другим подразделениям.

– Доукомплектовать потрепанные…

– Я говорю: «У меня полнокровный батальон 575 человек. Они более-менее знают друг друга. Я отказываюсь выполнять ваше приказание».

– А комдив на вас… – восхитился смелостью комбата.

– Особо не орал. Сказал: тогда занимаешь позиции… То есть от Площанки до деревни Макеевки. И 2 ноября мы стали на позиции. Конечно, нести все свое тяжело было. Но несли. В одном месте был мост. Если мы днем проехали по мосту, когда к комдиву ездили, то ночью, когда перебрасывал остатки батальона, моста уже не было. Остался только переход. Хохлы накрыли, уничтожили. У меня один боец вообще упал с моста, его спасли, а оружие и все остальное там осталось. На нашем участке до нас подразделение стояло, оно побросало все. Выкопали окопы. И вот заняли оборону. Вот 1‑я рота. Один взвод ушел в сторону Макеевки. Под Макеевкой был. Другой взвод между Макеевкой и Площанкой. Там есть тупик. Т-образная дорога вдоль лесополосы. Перекресток, точнее сказать. Там один взвод. И один взвод 1-й роты остался в Площанке. В Площанке более-менее, были лишь отдельные разрушения. А так целая. Вот они там были, окапывались. Когда 2‑ю роту привезли ночью, начали разворачиваться, у меня 4‑ю роту уже обстреливали с самого утра. А во второй половине уже попытки прорыва. Плюс в вечернее время обстреливал танк… Два взвода 4‑й роты приказ был отправить на Макеевку. 8 километров там. Отправили. Пешим ходом. Еще почему вещи бросали многие, потому что тащить на себе. Я сам это знаю. То есть два взвода впереди перед Площанкой. Там лесополоса. Начали окапываться. Так как планировалось вытеснение хохлов и занятие их рубежей.

2‑я рота у меня была – там балка Журавка, по-моему. Там край деревни Площанки, здесь впереди балка, здесь ручей. И вторая рота была перед деревней за водной преградой. Там был командиром «Мамай» – позывной. Потом он остался за меня. Некоторое время командовал. За пару дней, 2-го и 3-го числа мы развернулись.

3‑ю роту мы разворачивали с севера перед Площанкой по склону. 2‑я рота восточнее Площанки, где балка Журавка, как я сказал. Там тоже часть позиций была оборудована, но наши не успели до конца оборудовать, их начал расстреливать танк. В самой Площанке 4‑й взвод 1-й роты…

Карзанов рассказывал вплоть до мелочей.

– Вы сказали, что два раза обожглись на офицерах. Первый и второй заход.

– Короче, пока человек здесь находится в мирное время, – объяснял Карзанов, – он один. А как только критическая ситуация, боевая, другой. В «Барсе», например, я всех командиров рот снял и поменял.

– Почему?

– Один оказался трусом в полном смысле этого слова, второй оказался, не буду уточнять… Пришлось убирать от ребят, чтобы самосуд не устроили. Ну, а третий дольше всех продержался, но не выдержал.

– Не потянул, убежал?

– Убежал, запятисотился.

– Насчет пятисотых. Их находили и что с ними?

– Пятисотых из «Барсов» никуда не отправляли, они же гражданские. У мобилизованных сначала на это тоже закрывались глаза, хотя за дезертирство их положено судить. Если в 2022 году глаза закрывались, то в 2023 году их стали в «штурма^´» отправлять.

В идущие на штурм подразделения.

– В первый заход поменяли командиров рот, а во второй заход…

– Во втором заходе я не выбирал командиров. Командиры рот были нормальные, но руководство, которое у меня было, пришлось менять. Начальник штаба оказался вообще неспособным. Я успел его здесь заменить.

– До выезда в Валуйки?

– Да. Заместителя тоже пришлось заменить. Он якобы контузию получил. Это потом я узнал: фактически сбежал в медсанбат.

– Нашел отмазку…

– А так… Там же такая чехарда с кадрами. По другой службе офицер, а тут… Бывший начальник РОВД из Элисты у меня водителем был. Он начал сначала пальцы гнуть: «Я вот…» Я ему: «Давай реально, что?» Начал там: вот, вот. Я: «Хорошо. Ты тактику знаешь?» – «Нет»…

– И как на участке Кременная – Площанка?

– Бои постоянно. Мы держались. Единственно, в начале декабря Макеевку отдали. А так – до сих пор держат.

– Бился!

– Батальон существовал. Он задачу выполнил. Мы хохлов не пропустили. Единственно, я 6 ноября получил тяжелое ранение. Я был посередине на передней линии. Планировалось выбивать хохлов. Там был представитель 252-го полка.

– 252‑й, прозванный хохлами «Людоедами».

– Мы с ним обговорили, обменялись. Он: «Вот сейчас буквально в течение двух часов начнем…» Там вагнеровцы подошли. Они в основном штурмовали. Тем более у меня что было? На весь народ один пулемет 7,62. Это смех!.. И при возвращении хохлы начали крыть кассетными боеприпасами. И я получил осколок в ногу. Я падаю. Второй осколок сбивает каску. Каска на 5–6 метров улетела. Хорошо, что я упал. А так могло и хуже быть. Броник выдержал не выдержал, не знаю. Хотя у меня броник китайский, очень хороший. Каска тоже китайская, хорошая. И смотрю, кровь хлещет. Боль адская. Нога не работает…

Карзанова эвакуировали.

– Я настолько благодарен врачам, – говорил он в заключение, – которые столько операций сделали. Особенно один полковник, он полтора часа под рентгеном у меня сосуды чистил, вытаскивал…

В одном интервью Карзанов сказал:

«…до последнего боролись за сохранение ноги: вырезали повреждённые ткани, в артерию вставили металлическую сетку, которая практически заново создала сосуд. Это был их эксперимент, первый случай, когда кровоснабжение ноги восстановили спустя десять суток и спасли конечность…»[55]

Его батальон держался.

Подполковник Карзанов прислал мне отправленные им представления на награждения.

Представление на рядового Егорова:

«Стрелок-санитар 3-го взвода 1-й роты отряда “Барс 8” рядовой Егоров Артур Александрович за время выполнения задач Специальной военной операции на Украине зарекомендовал себя грамотным специалистом и храбрым воином. Является образцом выполнения патриотического долга.

Активно участвовал в проведении Специальной военной операции на территории Украины, проявлял разумную инициативу.

6 мая 2022 года участвовал в штурме села Червоное. Наступал в авангардной группе в числе первых. На окраине населённого пункта первым обошёл штурмуемый объект справа, но получил ранение в живот. Был эвакуирован в более безопасное место ефрейтором Леонтьевым, тут же получившим ранение в корпус, и вместе с ним и тоже раненым рядовым Якуниным остался прикрывать отход товарищей и геройски погиб.

Вывод: За мужество и отвагу, проявленные при выполнении Специальной военной операции на Украине, рядовой Егоров Артур Александрович достоин награждения орденом Мужества посмертно».

Раненый остался на поле боя и погиб, прикрывая отход однополчан.

На ефрейтора Леонтьева:

«Пулемётчик 3-го взвода 1-й роты отряда “Барс 8” ефрейтор Леонтьев Виталий Иванович за время выполнения задач Специальной военной операции на Украине зарекомендовал себя исключительно с положительной стороны – как грамотный специалист и храбрый воин. Является образцом выполнения патриотического долга.

Активно участвовал в проведении Специальной военной операции на территории Украины, проявлял разумную инициативу.

6 мая 2022 года участвовал в штурме села Червоное. Наступал в авангардной группе в числе первых. На окраине населённого пункта одним из первых подошёл к штурмуемому объекту и бросил в него 2 гранаты. Затем он попытался вытащить раненого рядового Егорова и при этом получил ранение в корпус. Вместе с тоже ранеными рядовыми Егоровым и Якуниным остался прикрывать отход товарищей и геройски погиб.

Вывод: За мужество и отвагу, проявленные при выполнении Специальной военной операции на Украине, ефрейтор Леонтьев Виталий Иванович достоин награждения орденом Мужества посмертно».

Атаковал, спасал раненого, прикрывал товарищей.

Младший сержант Рамазанов.

«Стрелок 3-го взвода 1-й роты отряда “Барс 8” младший сержант Рамазанов Юнус Алибекович за время выполнения задач Специальной военной операции на Украине зарекомендовал себя исключительно с положительной стороны. Как храбрый воин, всегда стремящийся быть первым, и неприхотливый к бытовым условиям человек, являлся образцом выполнения патриотического долга.

Активно участвовал в проведении Специальной военной операции на территории Украины, проявлял разумную инициативу.

6 мая 2022 года участвовал в штурме села Червоное. Наступал в авангардной группе в числе первых. На окраине населённого пункта одним из первых приблизился к штурмуемому объекту. Получил ранение и вместе с ефрейтором Леонтьевым и рядовыми Егоровым и Якуниным (тоже ранеными) остался прикрывать отход товарищей и геройски погиб.

Вывод: За мужество и отвагу, проявленные при выполнении Специальной военной операции на Украине, младший сержант Рамазанов Юнус Алибекович достоин награждения орденом Мужества посмертно».

Получил ранение, прикрывал однополчан.

Рядовой Якунин.

«Пулемётчик 3-го взвода 1-й роты отряда “Барс 8” рядовой Якунин Сергей Александрович за время выполнения задач Специальной военной операции на Украине зарекомендовал себя исключительно с положительной стороны. Как храбрый воин, всегда стремящийся быть первым, является образцом выполнения патриотического долга.

Активно участвовал в проведении Специальной военной операции на территории Украины, проявлял разумную инициативу.

6 мая 2022 года участвовал в штурме села Червоное. Наступал в авангардной группе в числе первых. На окраине населённого пункта одним из первых приблизился к штурмуемому объекту. Получил ранение и вместе с ефрейтором Леонтьевым и рядовым Егоровым (тоже ранеными) остался прикрывать отход товарищей и геройски погиб.

Вывод: За мужество и отвагу, проявленные при выполнении Специальной военной операции на Украине, рядовой Якунин Сергей Александрович достоин награждения орденом Мужества посмертно».

Раненый прикрывал отход наших.

Рядовой Ваганов.

«Боец отряда “Барс 8” рядовой Ваганов Алексей Дмитриевич за время выполнения задач Специальной военной операции на Украине зарекомендовал себя исключительно с положительной стороны. Будучи дисциплинированным и исполнительным бойцом, пользовался авторитетом среди товарищей. Как грамотный специалист и храбрый боец, являлся образцом выполнения воинского долга.

6 мая 2022 года рядовой Ваганов А.Д. участвовал в штурме села Червоное. В ходе проведения штурма подразделение попало под шквальный огонь противника, в данных условиях рядовой Ваганов А.Д. не растерялся, одним из первых пересек овраг и занял наиболее выгодную позицию на возвышенности с правого фланга, что позволило прикрыть огнем отход личного состава подразделения и вынос раненых товарищей с поля боя. В ходе прикрытия огнем подразделения рядовой Ваганов А.Д. вел ответный огонь из стрелкового оружия, несколько раз под шквальным огнем противника с трех сторон пересекал овраг в поисках боезапаса для товарищей, прикрывающих вместе с ним отход личного состава подразделения и вынос раненых с поля боя. В результате взрыва вражеской мины рядовой Ваганов А.Д. получил осколочное ранение в голову и был эвакуирован в 106-й медсанбат. Впоследствии умер в госпитале.

Вывод: За мужество и отвагу, проявленные при выполнении Специальной военной операции на Украине, рядовой Ваганов Алексей Дмитриевич достоин награждения орденом Мужества посмертно».

Прикрывал отход.

Сержант Белых (погиб).

«Командир отделения отряда “Барс 8” сержант Белых Сергей Александрович за время выполнения задач Специальной военной операции на Украине зарекомендовал себя исключительно с положительной стороны, как храбрый воин и грамотный, волевой и требовательный к себе и подчинённым командир. Являлся образцом выполнения воинского долга. Умел правильно оценивать обстановку и делать правильные выводы.

6 мая 2‑й и 3‑й взвода 1‑й роты отряда “Барс 8” в составе 1-й батальонно-тактической группы 177 ОПМП атаковали позиции ВСУ в районе населённого пункта Червоное. Перед 3-м взводом стояла задача овладеть блокпостом, находящимся на дороге из населённого пункта Степановка, который контролировал подступы к населённому пункту Червоное.

Движение подразделений отряда “Барс” было остановлено шквальным огнём противника.

Как выяснилось позже, военнослужащие ВСУ подготовили населённый пункт Червоное к долговременной обороне, фактически создав из населённого пункта укреплённый район с глубоко эшелонированной обороной, оборудованными долговременными огневыми точками, выполненными из бетона, создав запас боеприпасов и других материальных средств.

Понимая, что рота под огнём пулемётов и БТР начинает нести потери, командир 3-го отделения 2-го взвода сержант Белых Сергей Александрович проявил инициативу, и умелыми действиями отвлёк на себя огневые точки противника, позволив личному составу роты перейти в атаку. При этом две пули попали ему в бронежилет, но он продолжил вести людей в атаку и лично подавил одну огневую точку противника.

Умелые действия сержанта Белых позволили группе добровольцев приблизиться к линии обороны и войти в здание блокпоста.

В непосредственной близости к штурмуемому объекту, пытаясь поразить гранатой огневую точку противника, сержант Белых Сергей Александрович погиб смертью храбрых от выстрела снайпера.

Вывод: За мужество и героизм, проявленные при выполнении Специальной военной операции на Украине, сержант Белых Сергей Александрович достоин награждения орденом Мужества посмертно».

Штурмовал вражеский опорник.

Сержант Бендерский.

«Командир отделения отряда “Барс 8” сержант Бендерский Алексей Алексеевич за время выполнения задач Специальной военной операции на Украине зарекомендовал себя исключительно с положительной стороны, как храбрый воин и грамотный, волевой и требовательный к себе и подчинённым командир. Являлся образцом выполнения воинского долга. Умел правильно оценивать обстановку и делать правильные выводы.

Участвуя в проведении Специальной военной операции на территории Украины, 6 мая 2022 года сержант Бендерский Алексей Алексеевич штурмовал село Червоное. Когда на окраине этого населённого пункта группа попала под шквальный огонь противника, личный состав вынужден был залечь и стали появляться первые раненые и один убитый, сержант Бендерский одним из первых открыл огонь и вызвал ответный огонь противника на себя. Затем, когда стало ясно, что войти в хорошо укреплённый населённый пункт, имея только стрелковое вооружение, невозможно, и поступила команда на отход, сержант Бендерский остался вместе с майором Лесковым прикрывать отход, что позволило группе выйти из-под огня.

При повторной атаке Червоного сержант Бендерский, рискуя жизнью, произвёл выстрел из гранатомёта и подавил огневую точку противника, но при этом был убит снайпером.

Кроме того, в этом бою, совместно с другими бойцами, сержант Бендерский вытащил с поля боя тяжело раненного бойца Ваганова.

Вывод: За мужество и героизм, проявленные при выполнении Специальной военной операции на Украине, сержант Бендерский Алексей Алексеевич достоин награждения орденом Мужества посмертно».

Прикрывал отход своих.

Сержант Евстифеев.

«Старший радиотелефонист-гранатомётчик отряда “Барс 8” сержант Евстифеев Сергей Сергеевич за время выполнения задач Специальной военной операции на Украине зарекомендовал себя дисциплинированным и исполнительным бойцом, всегда готовым прийти на помощь товарищам и вполне закономерно пользующимся среди них заслуженным авторитетом. Как грамотный специалист и храбрый боец, является образцом выполнения воинского долга.

6 мая 2022 года сержант Евстифеев Сергей Сергеевич участвовал в штурме села Червоное. Наступал в составе авангардной группы. В процессе продвижения к Червоному группа находилась под постоянным обстрелом противника. На расстоянии около 50 метров от указанного населённого пункта группа попала под перекрёстный шквальный огонь хорошо подготовленного и грамотно укрепившегося противника. Несмотря на то, что это было практически невозможно – плотность огня не позволяла даже поднять головы, – сержант Евстифеев Сергей Сергеевич встал на колено и произвёл выстрел из гранатомёта в одну из огневых точек, после чего был убит. Ценой собственной жизни он отвлёк на себя внимание противника, что позволило другим бойцам группы предпринять дальнейшие действия, и в итоге части группы выйти из-под огня.

Вывод: За мужество и героизм, проявленные при выполнении Специальной военной операции на Украине, сержант Евстифеев Сергей Сергеевич достоин награждения орденом Мужества посмертно».

Бесстрашный боец.

Младший сержант Правдюков.

«Оператор БПЛА отряда “Барс 8” младший сержант Правдюков Дмитрий Сергеевич за время выполнения задач Специальной военной операции на Украине зарекомендовал себя исключительно с положительной стороны. Как храбрый воин, всегда стремящийся быть первым, и неприхотливый к бытовым условиям человек, являлся образцом выполнения патриотического долга.

Активно участвовал в проведении Специальной военной операции на территории Украины, проявлял разумную инициативу.

6 мая 2022 года участвовал в штурме села Червоное. Наступал в авангардной группе в числе первых. На окраине населённого пункта группа попала под шквальный огонь противника, была вынуждена залечь и прижаться к земле, стали появляться первые раненые и один убитый. Как выяснилось позже, военнослужащие ВСУ подготовили населённый пункт Червоное к долговременной обороне, фактически создав из него укреплённый район с глубоко эшелонированной обороной, оборудованными долговременными огневыми точками, выполненными из бетона, запасом боеприпасов и других материальных средств.

После того, как стало ясно, что хорошо укреплённый населённый пункт взять, используя лишь стрелковое оружие, невозможно и поступила команда отходить, младший сержант Правдюков отступал в числе последних, прикрывая отход группы и позволив ей выйти с минимальными потерями.

Карзанов рассказывает

Через некоторое время последовала команда на повторный штурм. При второй попытке взять Червоное младший сержант Правдюков также шёл впереди всех и был убит вражеским снайпером.

Вывод: За мужество и отвагу, проявленные при выполнении Специальной военной операции на Украине, младший сержант Правдюков Дмитрий Сергеевич достоин награждения орденом Мужества посмертно».

Бесстрашный боец.

Вот так комбат чтил своих бойцов.

Я знал, как тяжелы на подъем командиры для награждения других и как они легки, когда награждают их.

Вот еще присланное представление на награждение майора Лескова орденом Мужества:

«Майор Лесков… Заместитель командира отряда “Барс 8”… Дата рождения 01.10.1969. Место рождения Тюменская область, Тюменский район, посёлок Боровский…

ХАРАКТЕРИСТИКА

Заместитель командира отряда “Барс 8” майор Лесков Андрей Викторович за время выполнения задач Специальной военной операции на Украине зарекомендовал себя исключительно с положительной стороны. Грамотный, волевой и требовательный к себе и подчинённым командир, является образцом выполнения патриотического долга. Умеет правильно оценивать обстановку, делая правильные выводы.

Являясь отличным стрелком, во время боевого слаживания отряда занимался огневой подготовкой с личным составом, проводил стрелковые тренировки.

Активно участвует в проведении Специальной военной операции на территории Украины.

6 мая 2022 года участвовал в штурме села Червоное, в качестве заместителя командира штурмовой группы. Наступал в составе одной из двух авангардных групп. Во время штурма населённого пункта группа попала под шквальный огонь противника, личный состав залёг, стали появляться первые раненые и один убитый. Майор Лесков запросил у старшего группы разрешения и со словами “У меня гранаты, отходите, я прикрою!” пополз к позициям противника. Приблизившись поближе, стал забрасывать позиции противника гранатами и вести огонь из автомата, тем самым, прикрывая отход группы, отвлёк внимание на себя, что позволило группе выйти из-под огня.

Вывод: За мужество и отвагу, грамотные действия, проявленные при проведении Специальной военной операции на Украине, в условиях, непосредственно сопряженных с риском для жизни и здоровья, майор Лесков А.В. достоин награждения орденом Мужества».

На награждение ефрейтора Литвака медалью «За отвагу»:

«…ХАРАКТЕРИСТИКА

Командир отделения отряда “Барс 8” ефрейтор Литвак Алексей Алексеевич за время выполнения задач Специальной военной операции на Украине зарекомендовал себя исключительно с положительной стороны. Обладает высокими морально-волевыми качествами. Грамотный, волевой и требовательный к себе и подчинённым командир. Является образцом выполнения воинского долга. Умеет правильно оценивать обстановку и делать правильные выводы.

Участвуя в проведении Специальной военной операции на территории Украины, 6 мая 2022 года ефрейтор Литвак Алексей Алексеевич штурмовал село Червоное. На окраине этого населённого пункта штурмовая группа попала под шквальный огонь противника, и ефрейтор Литвак Алексей Алексеевич был ранен в голову. Пуля калибром 5,45 пробила каску и застряла в голове, по счастливой случайности не пробив череп. Врачи не сразу определили, что в голове застряла пуля, и несмотря на полученное достаточно серьёзное ранение, ефрейтор Литвак Алексей Алексеевич ещё два дня продолжал выполнять обязанности командира взвода.

Вывод: За мужество и героизм, проявленные при выполнении Специальной военной операции на Украине, ефрейтор Литвак Алексей Алексеевич достоин награждения медалью “За отвагу”…»

На награждение майора Лыгина медалью «За отвагу»:

«Лыгин Дмитрий Павлович… командир миномётной батареи отряда “Барс 8”…

ХАРАКТЕРИСТИКА

Командир миномётной батареи отряда “Барс 8” майор Лыгин Дмитрий Павлович за время выполнения задач Специальной военной операции на Украине зарекомендовал себя исключительно с положительной стороны. Грамотный специалист, умеющий правильно оценивать обстановку и делать правильные выводы. Храбрый и преданный своей Родине воин. Пользуется авторитетом среди товарищей. Является образцом выполнения воинского долга.

Участвуя в проведении Специальной военной операции на территории Украины, 5 мая 2022 года майор Лыгин Дмитрий Павлович, выполняя задание командования, выехал с расчётом миномётной батареи на обстрел позиций украинских националистов. Успешно выполнив задание и возвращаясь назад, расчёт на автомобиле “Урал” подорвался на мине. В результате подрыва майор Лыгин Дмитрий Павлович был ранен и потерял руку.

Вывод: За мужество и героизм, проявленные при выполнении Специальной военной операции на Украине, майор Лыгин Дмитрий Павлович достоин награждения медалью “За отвагу”…»

В конце разговора я спросил у Карзанова:

– А у вас награды за СВО?

– Нет… Три раза на первый заход подавали, но… А за второй заход: на момент ранения, по сведениям Министерства обороны, я находился еще в России…

Вот так…

Скольких героев обошли наградами, а они от этого не поникли головой, хотя горчинка и поселилась на душе.

Главное, они служили Родине.

А этого у них отнять никто не мог.

3 июня 2024 года

Я помню, с какой радостью преподаватель 3-го факультета Краснодарского высшего военного авиационного училища летчиков Александр Иванович Аржаных (в главе «Майор Аржаных» он значится как Аржаных-старший. – Примеч. авт.) мне сообщил о присвоении его сыну, боевому летчику, звания Героя России и как потом меня бросило в жар его сообщение.

3 июня 2024 года Аржаных-старший мне прислал эсэмэску:

«Михаил Иванович, здравствуйте. 5‑го увольняюсь. Нет возможности быть, как бы соучастником в “развале” подготовки военлетов Б (боевой. – Примеч. авт.) и ША (штурмовой авиации. – Примеч. авт.) к БД (боевым действиям. – Примеч. авт.). Начальник 3‑го факультета г. Борисоглебск КВВАУЛ… создал мне условия работы, в основном моральные, после присвоения моему сыну Героя России, неприемлемые для выполнения своих обязанностей и передачи своего опыта и боевого опыта своего сына будущим военлетам. 5‑го увольняюсь. Морская пехота, специализация моего начальника сейчас. Предыдущая работа его преподаватель в КВВАУЛ г. Краснодар, по предмету “Огневой и строевой подготовки”. Ну как бы так…»

У меня перехватило дыхание: морской пехотинец.

То пехотинец всей авиацией командовал…

Снова перепадало моей армии.

Я лишь ответил первым попавшим на душу словом:

«Жуть».

Увольнялся опытнейший летчик, который военным делом жил и воспитал сотни летчиков, в числе их сына – Героя России.

Охватившее меня никудышное настроение подогревала и установившаяся прямо июльская жара.

По адвокатским делам мне предстояла командировка в Волгоград, и вот ранним утром 5 июня я запрыгнул в микроавтобус. Он резко стартанул в Воронеже и под палящим солнцем мчал по полям и лесам Черноземья, свернул около Борисоглебска на юг и, отмахав по словно выжженной приволжской степи шестьсот километров, «приземлился» на автовокзале в Волгограде.

Я раз за разом читал эсэмэску Аржаных и написал ему:

«А до морпеха кто был начальником факультета?»

Через пять минут получил ответ:

«День добрый. До него… был полковник… автомобилист…»

Мне стало еще тяжелее. Опять перехватило дыхание. И рвалось изнутри: да чему же морпех и автомобилист научат…

У меня кипело на душе. Вспотел, толком не зная от чего: от горьких известий или от жаркой погоды.

Переночевав в гостинице, весь день 6 июня мотался в Волгограде по делам. Проезжая Мамаев курган, заглядывался на исполинскую фигуру матери с поднятым мечом, наводившую на мысли о когда-то гремевшей здесь Сталинградской битве[56]. Тогда наши бойцы сковали на себе трехсоттысячную группировку немцев.

Под вечер у подножия другой исполинской статуи Ленину при впадении Волго-Донского канала в Волгу плюхался в реку, надеясь охладиться.

Рядом в затоне бултыхались дети, они резвились и на площадке перед памятником вождю в струях фонтана: бегали, прыгали, их возгласы разлетались далеко над Волгой.

А меня тяготило. Плавал, надеясь отвлечься, забыться, но это мало помогало. Несмотря на то что холодная вода обжигала, через минуту-другую меня снова разогревало извне солнце, а изнутри – мысли об отце Героя, которого «выпроводили».

После очередного заплыва получил от Александра Аржаных фотографию: на красочном бланке с золотистой надписью «Благодарность» прочитал:

«Уважаемая Елена Викторовна!

Выражаем Вам глубокую благодарность и искреннюю признательность за воспитание сына – патриота нашей Родины, мужественного защитника Отечества, который с честью и достоинством выполняет свой воинский долг, проявляя стойкость и героизм.

Вы воспитали настоящего мужчину, чем по праву можете гордиться.

Директор…»

У меня на душе немного отлегло:

– Директор школы поблагодарил учительницу-мать… Вот так должны чтить родных воинов.

Дальше снова обожгли слова под фотографией:

«… так отреагировали вообще не в военной организации…

Почувствуйте разницу, как говорится. Чудны дела…»

Контраст отношения директора в школе и начфака в училище поражал.

Представил, как тяжело отцу Героя России от такого отношения.

Следом читал:

«… Вот мой курсант, в звене моего сына, 3 июня совершил… После попадания птицы на высоте 50 метров и на скорости 850 км в час при атаке цели, вернулся на базу в составе пары и произвел посадку, управляя “грачом” левой рукой, которая менее пострадала. В правой перебиты сухожилия…»

Я понял: летел на Су-25.

Отец прислал фотографии разбитого стекла фонаря у самолета и летчика, присевшего на корточки, руки которого чернели от многочисленных ран.

Я позвонил Аржаных, и он рассказал, как птица 3–4 килограмма веса попала в стекло, пробила его. Объяснялось такое тем, что лобовое стекло в кабине толстое, бронированное, а боковое – тонкое. Пилот от удара, от осыпи стекла не растерялся, удержал самолет, сумел управлять им и вернулся на базу.

Проявил самообладание!

Аржаных:

– Позывной у летчика «Башкир».

Мне стало еще горше за отца Героя, у которого в звене летают асы, а самого отца Героя обходят стороной.

С запада потянулись облака. Где-то гремел гром и сверкали раскаты. Я еще несколько раз искупался, читал и перечитывал сообщения и направился на железнодорожный вокзал.

Из Волгограда ехал на поезде и, огибая Мамаев курган, не мог оторвать взгляда от вознесшейся над округой фигуры, чей меч устремился вертикально вверх, которая приближаясь, словно зависла над моим окном и, размахнув руками, взывала ко мне, к пассажирам, ко всем-всем на весь видимый простор, и мне казалось, ее возглас слышался далеко отсюда на Донбассе, на полях Северной Таврии, на Луганщине.

В кабине

Смотрел видеоролик, присланный Аржаных о летчике из звена его сына. Вот «Башкир» зашел к новобранцам. Его приветствовали: «Здравия желаем, товарищ старший лейтенант!» Встреча с бойцами проходила где-то в прифронтовой полосе рядом с аэродромом в редкие для летчика часы отдыха. Диктор сказала о готовности летчиков нанести удар по врагу в шквалистый ветер, ледяной дождь и туман. А «Башкир» рассказывал бойцам о перегрузках в самолете 6–7 единиц. Его спросили: «А как это понять?» Он ответил: «Вот ваш вес умножьте на 6 или на 7, это будет нагрузка. Такой перегруз испытывает на себе летчик». «Башкир»: «Летим на предельно малой высоте 25–30 метров». «Пузом по земле», – заметил кто-то. «Да, словно пузом», – согласился «Башкир». – «Скорость самолета?» – спросили. «Порядка 800 километров в час… – отвечает летчик. – И еще маневрируем…»

Слушатели с восхищением замирали.

«Башкир» описывал свой самолет, который еще называл «Воздушная кавалерия…» Самолет работал на самой передовой: пуск ракет, маневрирование, выход на аэродром посадки…

«Башкира» спросили: «А ваш первый боевой вылет?» – «Первый боевой вылет представлял иначе. А вышел на рубеж, то ли сон, то ли нет. Только потом пришло ощущение происшедшего…» – «Страшно было?» – «Сначала страшно… Но теперь нет места страху». – «У вас сколько вылетов?» – «150 вылетов». – «Мало это или много?» – «Это мало… У боевого летчика по 400–500 вылетов…» – «Вас сбивали?» – «Меня нет. Были товарищи. Подбит, катапультировался, выходил к своим… несмотря на травму, восстановился…» – «А как это вы умудряетесь одновременно: летаете, управляете, стреляете?» – «Нас же учили этому…» – «В парах летаете?» – «Да, спарка. Ведущий более опытный, а ведомый должен удержаться… Идти за ним…» – «А когда захотели в летчики?» – «Мечтал стать летчиком с детства… Рядом был аэродром и вот – тяга… И я дал себе слово: должен попробовать… Сразу поступил в Краснодарское летное училище… А впервые полетел на самолете, уже будучи курсантом… После училища было время, не летали и уже подумывал перейти командиром взвода в пехоту. Но мне сказали: ты пять лет проучился, куда ты… И я остался…»

Я оглядывался на удалявшуюся фигуру на Мамаевом кургане, и словно звучали ее слова летчику:

– «Башкир»! На вылет…

Теперь меня гнал домой шквалистый ветер. Черные облака пытались нас нагнать, а когда в Борисоглебске пересаживался с поезда на автобус, обрушились ливнем и застучали по крыше градом. Не позволяя забыть про себя, как я не мог забыть про отца Героя России, про его сына, про «Башкира».

Вернувшись в Воронеж, я позвонил Аржаных:

– Александр Иванович, вот птица в 3 килограмма попала в самолет. Это опасно?

Аржаных:

– Да, не менее трех килограмм. Конечно, опасно. Потому что на такой скорости она, как снаряд. Дело в том, что во время спецоперации, да и вообще таких случаев очень много. Но «грача», Су-25, спасает то, что у него бронированное стекло 5 сантиметров толщиной и, когда попадает в лобовое стекло, максимум, что может быть, это его повреждение и замажет кровью. Такие случаи были, и пацаны садились, но без повреждений боковых. А боковые – там плексиглас. Птица попала в боковое. И повредила…

– Я на фото смотрю, все руки у «Башкира» синие…

– Это от осколков плексигласа, который всего полтора сантиметра толщиной. Правая часть стекла кабины. И они разлетелись как осколки от гранаты. И поранили правую и левую руку. Правую перебило, которой он управляет самолетом, а левую немного зацепило.

– А руки у него чем накрыты?

– Обычный летный хлопчатобумажный комбинезон. Управлять самолетом надо свободной рукой. И ничем серьезным летчик не прикрывается.

– Вот в машине по дороге едешь, тебя в зад ударили, ты уже в прострации… А тут?

– Вы же смотрели видео, там «Башкиру» задают вопрос: вот вы летаете на такой высоте, на такой скорости, еще маневр, надо определить еще цель… Как такое возможно? А он отвечает: «Нас же этому учат…» На самом деле мы их готовим. Рассказываем разные случаи. Терять самообладание никак нельзя. Потому что главное выполнить боевую задачу, прилететь и сохранить машину. И их учат. Эти моменты даются и на тренажерах. И особые случаи разбираем. Пожары, атаки, отказы систем, как зенитно-ракетные комплексы действуют. И в частности, на Су-24, где все это можно смоделировать. И они в этой ситуации уже знают, как делать, что делать… «Башкир» старший лейтенант, всего три года, как выпустился в 2021 году. Он и по национальности башкир, и позывной… – рассказывал о летчике Аржаных-старший.

– Вот самолет летит и в него удар… – я выяснял.

– Понимаете, самолет весит пятнадцать тонн и для него этот удар незначительный. Даже бывали моменты и у моего сына птица подпадала в кромку крыла: вмятина обалденная… Кстати, в этот борт «Башкира» птица уже попадала. Носовая часть у него тоже повреждена. Там есть прицел «Клен»[57]. Он покрыт прозрачным материалом. В него смотрят, чтобы атаковать цель с помощью лазера. Так вот птица при попадании уничтожила и стекло, и сам «Клен» уничтожила. Да его восстанавливать и нет смысла. С «Кленами» сейчас не работают. Лазеры применяются тогда, когда цель видишь непосредственно, а не тогда, когда издалека стреляешь. Поэтому просто закрыли плексигласом и закрасили краской. Это у него второе попадание. В этот же самолет. И таких случаев очень много. Особенно сейчас, когда они ходят по верхушкам деревьев, особенно летом… С «Башкиром» и произошло это непосредственно над водной гладью. Там пруд или озеро было, и точка начала маневра была конкретно у этого пруда. Скорее всего это был «летательный аппарат» под названием «цапля» или «гусь». В данном месте находился и, естественно, попал в правую часть фонаря кабины.

– Надо человека подготовить к стрессовой ситуации, – спрашивал я, – не тогда, когда через час пожарник приедет, а где секунды решают все…

– Ну, да… Доли секунд. Он, кстати, и не смог бы прыгнуть. Почему? Потому что руки перебиты, а там держки надо нажать и дернуть. Скорее всего у него такой возможности не было. Хотя левой рукой он мог бы дернуть и прыгнуть. Но машина управляемая, двигатель работает, поэтому надо идти на базу и держаться за ведущим. Что он и сделал: держался за ведущим. И парой произвели посадку. Как он обороты двигателя убирал, не понятно, но левой можно. Ручку управления бросить и убрать обороты на малый газ и в момент касания отжать.

– Рука перебита. Стресс, укол не уколишь. Обезболивающий…

Раны у летчика

Аржаных:

– Вы знаете, стрессовая ситуация. Сын, когда катапультировался, – Аржаных-старший вспомнил случай, – там были небольшие повреждения. Но он говорит: «Я не ощущал ничего». Выброс адреналина такого наркотического действия, что ничего не чувствуешь. Единственно, после того момента, когда приходит осознание, ты понимаешь. И тогда начинается боль и нестерпимая жажда. Сын говорит: «Пить хочется, как будто ты неделю по пустыне ходил». Все запасы, какие у него были – неприкосновенный запас, который был, он весь выпил. И когда вертолет прилетел, он первым делом попросил у спасателей воду. Все так рассказывают. И Каштанов, который катапультировался, первым делом стрессовая ситуация, на адреналине, в каком-то наркотическом опьянении и пить, пить, пить.

– Каштанов мне рассказывал[58], пить они со штурманом хотели страшно.

Аржаных:

– Когда ты в стрессовой ситуации, не паниковать, будешь паниковать, ты – покойник. Эти мгновения растягиваются в секунды и минуты, это уж точно. Потому что, когда у меня возникла ситуация, что через 10 секунд я должен буду разбиться, то время растянулось практически в минуты. И в этой ситуации я не паниковал. У меня на Су-24 тормоз был с правой стороны. Принял решение. Если все нормально – то нормально, если все плохо – то придется катапультироваться. Командованию придется объясняться. Ну там моя ошибка была и группы руководства, но это еще, когда я лейтенантом был. Буквально десять секунд оставалось, но грамотно построил и самолет спас, и никто и не узнал, кроме командира звена. Такую оплошность я в воздухе допустил. Поэтому время растягивается. Да. Кстати, параллельно, помимо того, что время удлиняется, еще какими-то потусторонними силами оказывается помощь. Перед тем как разбиться, мне внутренний голос извне подсказал, что сейчас произойдет экстренный случай. И я уже сконцентрировался.

– Я поражаюсь, как на высоте 50 метров лететь по территории, где и холмы, и низины, и лес… Настолько сложно…

Спарка Су-25 на взлете

Аржаных:

– Я вам сейчас расскажу. В принципе по различным документам должны лететь по ориентирам. Смотреть. Но на скорости 900 ориентиры смазываются, ты их не видишь. А смотреть на карту по документам, которая у тебя на коленях, ты не должен. Ты все время должен смотреть за кабину в пространство, ты даже не можешь на приборы посмотреть. Ты просто на слух определяешь, работают двигатели или нет, и, чтобы найти какой-то ориентир, это нереально. Скорость под 900. В принципе я сам летал на Су-24, но у нас в принципе маршрут был известен. А в полках в те года, не по войне же, ходили по маршруту, который хорошо знали. А этот – нет. Каждый раз меняется. Им помогают планшеты, джипиэс. У них перед глазами типа смартфона, как на машине. То же самое, маршрут у них проложен, нарисована линия, и они по этой линии выходят в точку начала маневра, на кабрирование. А как вышли в заданную точку, сразу маневр, нажимает боевую кнопку, все снаряды ушли, сразу переворачивает его в верхней точке, где их захватывают вражеские ЗРКа, захват происходит, но не успевает реагировать. У зенитно-ракетных комплексов от момента обнаружения до момента пуска, время реакции, где-то 10 секунд. От момента обнаружения до пуска 10 секунд, а летчики на этой высоте находятся 10 секунд. Переворачивают его, прямо на землю кладут и на эту же высоту опять выходят. Но они за ландшафтом не видят. И за холмами, деревьями – пропадает… И происходит срыв обнаружения и все. И вот на этих высотах они и работают… А вот ребята, которые бомбы с модулем коррекции планирования используют, бросают их с дальности 60–70 километров с высоты 8—12 тысяч метров. Су-24, они вообще не входят в зону поражения и им менее опасно.

– «Башкир», неожиданно получив удар, сумел взять себя в руки, – не мог отойти от поступка летчика.

Александр Иванович:

– Это же они парой: вот-вот маневр, и птица попадает. Над водной территорией. Естественно, задачу не выполняет, ему только бы удержаться за ведущим и вернуться на аэродром взлета, что он и сделал. Вернулся с полным боекомплектом, не отстреляв, зато машину спас и все обошлось.

– А ведущий знал, что с «Башкиром» произошло.

– Нет. Когда отработал, на обратный курс они легли, выполнили противоракетный маневр, отстреляли тепловые ловушки, по крайней мере, ведущий, и потом уже на обратном пути ему «Башкир» доложил. Рация работала, ну и в принципе, ведущий его довел непосредственно до аэродрома, и они парой произвели посадку.

Слушать Александра Ивановича Аржаных можно было часами, и я переживал за курсантов, которые по каким-то странным причинам лишились опытного преподавателя. И надеялся, что до них все равно дойдет «дело Александра Аржаных» через его сына, через летчиков, которых он учил, через того же «Башкира», и от этого становилось легче на душе.

Что только нашим бойцам не перепадало.

Все снесли. Все осилили.

Лето жарило.

Жарило и на фронте, где ученики Александра Ивановича Аржаных изо дня в день поднимали «грачи» в небо.

10 июня 2024 года

Однажды бывший директор Михайловского кадетского корпуса Голомедов встретил меня:

– В отпуск приехал мой ученик по кадетскому корпусу майор Алексей В… Он начштаба батальона у десантников на спецоперации…

– Мне бы с ним пообщаться…

Казалось, он, как и многие другие офицеры, откажется, скажет: «Вот закончится СВО, тогда поговорим», но я услышал совсем иной ответ.

12 июня 2024 года он приехал ко мне. Я показал свою книгу «Воины Новороссии. Подвиги народных героев» и, когда он увидел фото одного из героев книги майора Вострикова, сказал:

– Мы с ним в Рязанском десантном училище учились. Койки стояли рядом…

– Теперь в Верхнем Мамоне стадион назван его именем…

А когда он увидел фотографию кадета Черешнева, воскликнул:

– Это же Ярослав! А он до меня в кадетском корпусе учился, потом в Рязанском… Но значительно старше.

– Вот какая земля тесная! – вырвалось у меня.

Кадеты

Теперь майор Алексей рассказывал о себе.

– Я поступил в Рязанское десантное училище в 2005 году. Там учился. Все шло хорошо, но в 2009 году меня отчислили.

– За криминал? – испугался я.

– Да нет, я считаю, юношеский максимализм. В училище мы с моим дружком на войсковой стажировке во Пскове были и получилось, что не поладили с командиром. Стажировка заканчивалась, и нас решили придержать на полевом выходе. Мы же стажировались в дивизии. И доложили командованию училища, а командование рубануло шашкой.

– Понятно, в профилактических целях, – мне знакома была эта реакция командиров:

– То есть подошли тяп-ляп…

– Считаю, что да. Там-то проблем не было. И нам надо было поумерить свой пыл. Что самое интересное, мы через год восстановились. И нас повторно в эту же часть отправили на стажировку в эту же роту, к этим же офицерам. Только на этот раз мы отстажировались на «отлично».

– А раз отчислили, должны отправить в армию.

– Да. Раньше два года служили срочную. И четыре года училища приравнивались двум годам армии. А мы полгода, вернее, четыре месяца с небольшим оставалось до четырех лет, и нам насчитали: по два месяца и три дня надо дослуживать. И я попадаю в Тулу в 51‑й полк в разведроту. Ну, два месяца и три дня я там отбарабанил.

– Небось переживал?

– Я переживал только за одно: чтобы родители не узнали. Они узнают, и им будет, мягко сказать, неприятно. Поэтому все время, пока я находился в той же Туле, я им сообщал: учусь. Все нормально. И решил сказать только тогда, когда приеду со службы. А может, я бы даже не приехал, заключил бы контракт. Кстати, собирался заключить контракт, но на тот момент в Туле был очень своеобразный командир полка. Такие отношения в полку, что мог подойти к солдату и разорвать на нем тельняшку, если ему не понравилось. Ну, вот такой. И я не стал заключать контракт. «В этом полку точно не останусь», – решил для себя. 26 мая демобилизовываюсь и приезжаю домой. Полгода я здесь на гражданке. И потом я еду на ученый совет в училище и восстанавливаюсь в рядах курсантов. Меня восстановили на этот же курс, но мои ребята ушли на курс выше. Были на пятом. Грубо говоря, я потерял год. Не со своими выпускался. И вот тут как раз с Востриковым Димой оказываюсь койка к койке.

– И как Дима?

– Он боксер. Он вышибал там. Вроде наш простой воронежский парняга, никогда не выделывался, что он умеет. На соревнованиях по боксу выступал и всегда брал призовые места. Один раз до него на улице гражданские докопались, он всех вырубил.

– Десантник!

– И вот я учусь половину четвертого и пятый курс.

– Учеба, ведь были преодоления. Прыжки…

– Как говорят: в ВДВ попал – гордись. Не попал – радуйся. Вот так же и там, поступил в училище – гордись. Не поступил – радуйся. Я ведь в кадетке учился. И на первом курсе училища солдатской науки не было никакой. Нас достаточно хорошо готовили. Строевая подготовка. Единственно, в кадетке ВДП, воздушно-десантной подготовки, не было. Это прыжки. Ну, понятно, такого количества стрельб у нас в кадетском корпусе не было. С пистолета стрелял, с автомата, а здесь постоянно со всех видов оружия. И здесь постоянно физические нагрузки. Вот сразу только поступили, и переход из учебного центра в Сельцах в Рязань, 60 километров с полной выкладкой. Переход растягивается, грубо говоря, на два дня. То есть мы выходим, доходим до Заборья, есть такой населенный пункт. Там разбиваем лагерь. Из плащ-палаток сшиваются палаточки. Там ночуем и с утра продолжаем марш на Рязань. И где-то в районе обеда приходим в училище. Это когда мы поступали, а в дальнейшем, как правило, туда пешком и обратно пешком. Специально тренировали силу воли. Ну это на самом деле. Даже когда пройдешь, не весь переход, состояние здоровья разное, где-то ногу натер, где-то нога опухла, что-нибудь такое. Терпишь. Такие переходы были на постоянной основе.

На дереве

– А прыжки?

– Первый прыжок вообще не боялся. Ты еще не знаешь всех ощущений, когда тебя к нему готовят. Первый прыжок ты совершаешь как бы чисто на автомате. Все делаешь. Комплекс мероприятий по подготовке, то есть ты парашют укладываешь, там много учебных укладок, потом боевая укладка, уже на прыжок конкретная укладка. Везде расписываешься в паспортах. Расписывается тот, кто тебя проверял. И есть воздушно-десантный комплекс. На земле отрабатывается все то, с чем ты столкнешься или можешь столкнуться от момента посадки в самолет и заканчивая приземлением. То есть как вести себя в самолете по сигналам, по командам. Как вести себя в воздухе. Нештатные ситуации при приземлении. И после приземления. Вот ветер может парашют надуть. Приземлишься не в поле, а на лес, на здание. И чтобы ты знал, как себя вести… Первый прыжок было не страшно, а вот второй и последующие, конечно, уже появляется страх. Потому что знаешь, что будет, как это будет происходить и что может произойти. Ну я скажу, у меня, по-моему, сто шестнадцать прыжков, и прежнего страха уже нет. Наверно, это приходит с мастерством.

– И когда состоялся первый прыжок?

– Во время курса молодого бойца.

– Даже еще присягу не приняли? – удивился я.

– Да, не приняли. На момент принятия присяги уже совершили по три прыжка.

– А кто-нибудь отказался прыгать?

– Я что-то не помню, чтобы отказался. Как сейчас помню, первый прыжок состоялся 12 августа 2005 года. Ну, а потом пошли прыжки разной сложности.

– А было, чтобы попал на дерево?

– Было! В Иваново. Я уже служил, и получилось так, что нас выкинули, а я был выпускающим, мне прыгать, а поле практически закончилось. И я как мог подруливал, подруливал, то есть парашютом можно подруливать, но он не спортивный. На спортивном можно управлять как хочешь. А здесь нет, но тем не менее можно. Кто опытный, тот может. Мне нужно было побыстрее глубокое скольжение применить, но поздно начал и меня понесло на лес.

– Деревья, как пики, торчат.

– Да. А я сколько раз сам солдат тренировал. Знал, как действовать. Но когда тебя несет на все эти палки, коряги и ты все это видишь…

– Радости мало…

– Я, естественно, изготовился, как меня учили: свести ноги вместе, лицо руками закрыть, – Алексей руками закрыл голову. – Меня несет, и купол – раз, завис на деревьях. А вишу на ветках, до земли не достаю. Ну и дальше, как учили, отстегнул запасный парашют и по нему, как по канату, спустился. Правда, это требует определенных физических усилий. Но справился.

– А потом снимать парашют…

– Конечно. Снял как? Потихоньку стянул, там же стропы.

– А если на камень налетишь…

– Всякое бывает. Бывает, люди погибают в момент приземления. Такие случаи, особенно когда сильный ветер. Такой случай был. Курсанты нашего училища в 80‑х годах шесть или семь человек разбилось. Они приземлились. Но из-за того, что был сильный ветер, их понесло по полю, кто головой о пенек ударился… Парашют никак не удержишь, он же тебя волочет. Какой бы ты массы ни был. На этот случай предусмотрено расчековочное устройство. Отрасчековал. Но не знаю, на тот момент, может, оно не было предусмотрено на парашютах или они не сумели, не успели воспользоваться им. В случае чего ты должен применить расчековочное устройство, но в воздухе, пока ты летишь, нельзя. Ты расчековал, один свободный конец остался, и парашют превратится в тряпку. Из надутого в свечку. А на земле можешь расчековать, и он сложится и можешь вставать и собирать его.

С интересом слушал особенности поведения десантника с парашютом, которые были мне в новинку.

– Отсев в училище был? – спросил.

– Отсев происходит по разным причинам. У одних по неуспеваемости, причем на первых курсах из-за математики. Хотя как она в дальнейшем влияет, не знаю. Тем не менее к этому относились серьезно и кто-то по неуспеваемости уходил, кто-то по здоровью. Ведь пошли нагрузки. И насколько человек к ним готов. Я сам поступал с плоскостопием. Я его скрыл. Получилось, что на местную комиссию я отправил за себя брата.

– Похож на тебя?

– Не то что похож. Но там никто особо и не всматривался. Назвал фамилию и все. Потом брат сделал снимки. Но меня не пропустили на областном призывном пункте. Хирург сразу: «Это не твои снимки. Ты обманываешь. Неси свои». Ну, а у меня как бы врожденное плоскостопие. Что делать? Пришлось к директору кадетского корпуса Голомедову идти. На тот момент у нас учились два кадета – племянники начальника призывного пункта. Голомедов позвонил ему, я приехал туда, он вызвал хирурга, и он поставил «здоров». Кстати, плоскостопие не повлияло никак, через год-два двадцать лет, как в ВДВ, и все нормально.

– Итак, в училище…

– Поступил в 2005‑м, выпустился – в 2011‑м.

– И куда по выпуску? Вот Востриков поехал в Севастополь в морскую пехоту…

– А я в 76-ю десантно-штурмовую дивизию, где проходил стажировку.

– Во Псков…

– Именно туда. У нас как, говорили: рейтинговая система, будете заходить и выбирать места. Если бы это так было, то было бы круто. Сначала заходят золотые медалисты. Вот вам места, пожалуйста, выбирайте. Лучшие выбрали себе лучшие места. А кто хуже всех, ему-то и выбирать нечего. У нас такого не было. Нам дали листочек, сказали: напишите основное место службы и запасное. Я написал основное – Севастополь.

– С Востриковым.

– А запасное – Псков. И попал во Псков. А Востриков. Он был спортсменом, ему многие оценки ставили так, и у спортсменов была прерогатива. Он ведь выступал за училище, много раз, это был плюс. Конечно, он училищу приносил призовые места и это учитывалось…

– Теперь давайте вернемся чуть-чуть назад. Вы родом откуда?

Алексей отвечал:

– Из поселка Отрадное под Воронежем…

– Блатное место… Там дачи воронежских начальников…

– Это сейчас оно называется «Воронежская Рублевка». Но на тот момент это был обычный поселок.

– А родители военные?

– Нет, мама медсестра, батя на стройке…

– Обычные трудяги… А как же в кадетский корпус?

Алексей В. рассказал:

– Я 5-й класс окончил в школе в Отрадном. А учителем истории был ветеран Великой Отечественной войны Владимир Игнатьевич Иванов. Он очень интересно вел. Он был у нас кавалером медали «За боевые заслуги», «За отвагу». Он ушел добровольцем на фронт в 1944 году. Приписал себе год, потому что не брали. Ему было семнадцать лет. А тогда что за документы, можно исправить. Он приписал себе год, и в апреле 44-го он ушел на фронт. Он был артиллеристом и в мае 45-го войну закончил там, где курляндский выступ. Курляндская группировка противника, которая не сдавалась. Она сдалась только 12 или 13 мая. И то, как он говорит, ее блокировали, а группировка на полуострове. Только когда выпустили все снаряды по нашим, много, кстати, наших погибло, весь боезапас свой выпустили, немцы начали сдаваться. Он очень увлекательно вел историю. Сам после войны окончил Житомирское, а потом Севастопольское, куда его перевели, зенитное училище и служил в Польше. Служа в Польше, попал под хрущевское сокращение, уволился из армии с должности командира батареи. Окончил педагогический институт, какое-то время работал учителем. Учил мою маму, был директором школы, ну, а когда я пришел учиться, он был просто учителем истории. Он уже немного пробыл в школе, музей сделал, и я стал ходить к нему домой.

Наш земляк Василий Михайлович Песков, будучи школьником, у директора школы перечитал всю библиотеку.

Майор Алексей:

– Мы с ним беседовали на разные темы, и он моей маме сказал: «Мальчишке нравится все военное, что вы его в кадеты не отдадите?» В общем, я не знаю как, но он начал звонить в военкомат. А он очень активный. У нас в лаборатории в школе какого-то оборудования не хватало. Он письма президенту, губернатору, всем напишет. И оборудование привезут… Вот он все разузнал про кадетский корпус, дал адрес моей маме, грубо говоря, ее подтолкнул. И вот летом я окончил 5-й класс и с мамой поехал на улицу Торпедо (там в бывшем детском садике находился корпус) сдавать экзамены. Сдал все экзамены, меня зачислили, и я с сентября начал там заниматься в шестом классе.

– Как вам там, ведь еще ребенок…

– У нас много воспитателей поменялось. Они приходили, уходили. Но вот у нас воспитателем пришел Игнатенко Леонид Григорьевич. Подполковник. Афганец. Он человек легендарный. Еще в Группе советских войск в Германии в Шпандау Рудольфа Гесса[59] охранял. Да, еще Гесс сидел, и он его застал. Он вообще сирота. Окончил Московское общевойсковое училище. Служил в Германии. Поехал в Афганистан. В Афгане получил тяжелое ранение: его из автомата полоснули. У него вырезали несколько метров кишки. Очень грамотный, очень авторитетный. С опытом. Педагогика у него была поставлена на высшем уровне! Поэтому нас, шалопаев, он быстро взял в кулак. Это в восьмом классе.

– А чем он брал?

– Вот Макаренко. Если брать его «Педагогическую поэму», то он же беспризорников воспитывал. Еще шла Гражданская война. Он там и увещевал их, и призывал к порядку до тех пор, пока они его не вывели из себя, и он самого авторитетного из них, грубо говоря, ударил. И после этого они стали его уважать. Потому что он показал силу. Это не педагогично было, но получилось так, как получилось. А тут человек пришел в корпус, он не выпивал, всегда подтянут, строг. Без всяких шуток, мог прикрикнуть и, грубо говоря, «леща» дать. И сразу мы…

– Зауважали.

– Ну, и он за класс стоял. В обиду не давал. А после него пришел другой офицер Колганов Виктор Васильевич, подполковник запаса. А тот нас по физо гонял, несмотря на свои годы. Офицер запаса. Игнатенко стал у нас командиром роты, а Колганов командиром взвода. 9, 10 и 11-й классы он был у нас воспитателем. Вот два офицера, которых я запомнил.

– А Голомедов?

– Александр Иванович, это да, глава нашего кадетского семейства. Он очень много сделал для возрождения вообще кадетского движения. Он, может, не был таким строгим, как Игнатенко, Колганов, у него можно было в кабинете кино посмотреть, он, как отец, был у нас.

– И с военкоматом помог, а так бы отмахнулся: сам решай, и все.

– Подходит к концу учеба в корпусе, куда дальше идти?

– Когда подошло время выпускаться, мне попалась книга про ВДВ. А Ярослав Черешнев на тот момент учился в Рязанском воздушно-десантном училище. Приезжал к нам, рассказывал. Я видел его в форме. Ну и я же увлекался историей и знал, что десантники – это настоящие войска. Поэтому я решил: если уж идти в военные, то идти в самый боевой род войск. В тех, кто воюют. А это училище ВДВ. И по примеру его я решил поступать в Рязанское военно-воздушное.

– Одноклассники куда?

– Каждый выбирал для себя сам. Я поехал в Рязань со своим дружком. Мы с ним сидели за одной партой, но он физо не сдал. Не пробежал. И причем я его тянул за собой на трех километрах. Я: давай, давай, давай. А в последний момент поворачиваюсь, а его нет. А ему поплохело, он вообще сошел с дистанции. А мне поступать по-любому, и я побежал дальше. Конкурс был приличный, многих отсеяли. Нас Колганов гонял так, что сдать физо для меня не представляло труда. Я бы еще лучше сдал, не рассчитал силы. Когда километр оставался, я рванул, как на стометровке, и мне не хватило сил. Потому что я пятьсот метров пробежал, как стометровку, а на оставшихся пятьсот метрах выдохся. И не так бежал. А вот надо было последние пятьсот метров выложиться. Рванул бы и одним из лучших стал… А геометрия, математика. У нас Кудренко Надежда Григорьевна вела. Она вообще учитель от Бога. Она требовательная, могла ругать, от нее можно было и по голове получить, но у нее самые плохие ученики, которые вообще ни бельмеса в математике, становились крепкими троечниками. Потому что она вдалбливала. Поэтому когда зашли сдавать математику в огромный лекционный зал, то я одним из первых вышел, практически первым сдал. Она нам на каникулы задавала по Сканави (задачник. – Примеч. авт.), а он для института. Она на каникулы задавала, и ты решал по 10–15 примеров в день. Она очень принципиальная…

Майор Алексей:

– Когда я поступил на первый курс, Черешнев перешел на пятый курс.

– Общались?

– Там график учебы очень насыщенный и времени ходить встречаться нет.

– И вот по распределению едете во Псков…

– Да, в 234-й десантно-штурмовой полк имени Александра Невского. Причем на тот момент мы попадаем под реформы. Это 2011 год.

– Мебельщика…

– Да, министром обороны был мебельщик. Было большое сокращение. И мы приходим, а офицерских должностей нет. Нам предлагают на выбор: либо вы увольняетесь, либо пишите рапорта, что согласны на сержантские должности. Там была одна офицерская должность, но ее придержали скорее всего для того, у кого какая-то маза была. Я согласился и становлюсь на старшего техника 7-й роты 3-го батальона.

– Офицер на должность сержанта…

Можно было поражаться тому, сколько перипетий выпало армии. Сколько молодых лейтенантов, выучившихся на офицеров, приехавшие в части с женами, а кто и с детьми, вдруг для армии становились сержантами, для чего пятилетнего, четырехлетнего срока учебы вовсе не требовалось. И каким оскорблением такое становилось для молодых семей, молодых жен, родных молодых командиров. И многие офицеры-сержанты это вынесли.

Алексей В.:

– Я лейтенант, но должность сержантская. Я отвечаю за технику. Но не долго я на ней пробыл. Буквально полтора, может, два месяца. И так как заместителем командира дивизии был полковник Чобан Николай Петрович, он был замкомдива, а я ему сдавал выпускную работу в училище «Берлинская наступательная операция». По кафедре тактики. Он был членом госкомиссии. И когда я прибыл, он, как замкомдива, встречался с нами и сказал: на первую освободившуюся офицерскую должность назначить меня. Ну и получилось, командир 1-го взвода 7-й роты уходит на повышение замкомроты, и я становлюсь командиром взвода. Полтора года я в этой роте командиром взвода.

– С личным составом тяжело? Вот я был замполитом роты милиции: это как на взрыв-пакете сидишь…

– Когда я курсантов учил, то говорил: «Подведет вас не оружие, не техника, подведет личный состав. Как вы поведете себя, правильно ли людей воспитаете, и оружие будет вычищено, и техника вовремя выйдет на рубеж». В первую очередь ты должен заниматься людьми. Вот взвод в ВДВ – двадцать один человек. Три отделения по семь человек. Мне было легко, потому что повлиял опыт. Я в кадетском корпусе был замкомвзвода. В училище я был замкомвзвода. Поэтому опыт был. И с солдатами мне было не так трудно. Да, были великовозрастные контрактники, но они недооценили моего опыта. Поэтому я их быстро воспитал.

– Как?

– Ну, во-первых, кто был простыми курсантами, им, конечно, тяжело. Более старые контрактники там: «Да ладно…» Я их сразу поставил на место. Обращение ко мне: на вы. Строго по воинскому званию. Я стал очень жестко требовать с них дисциплину, как положено разговаривать со мной. Я мог прикрикнуть, поставить на место. Ну, и я естественно, всех под общий порядок. То, что он сержант, это не дает ему право на занятиях просто стоять и дурачка валять. Должны и стрелять, и переползать, как все. А так как я был отличником: стрелял отлично, по физо у меня проблем не было, то я очень быстро всех прибрал к рукам. Я застал те времена, когда рота неполная. Солдат не хватало, и постепенно часть их вообще убыла, а остальных стали переводить в воинские части первоочередного применения. И у нас в третьем батальоне оставались фактически одни экипажи боевых машин. То есть у меня каждая машина – три человека: наводчик, механик, командир. Поэтому взвод состоял из десяти человек. Я и три экипажа. У нас пришел комбат и, когда уходил на другой батальон, грубо говоря, меня перевел к себе во второй батальон, где уже была и пехота. То есть я полтора года в третьем батальоне командиром взвода, потом перевелся и во втором батальоне полгода. Два раза я за время службы был командиром роты по набору новых солдат. То есть набираем, готовим, присяга и потом их по подразделениям. Я ведь в третьем батальоне, как бы кадрированном подразделении (нет личного состава. – Примеч. авт.), меня и посылали на эту роту новобранцев. Учил их, как парашюты укладывать, готовил их к первому прыжку, меня заметили. И когда заканчивался второй год, как я командовал взводом, ко мне подошел начальник отделения ВДП (воздушно-десантной подготовки. – Примеч. авт.) и говорит: «Командиром роты десантного обеспечения не пойдешь?» Я: «Можно, а почему не попробовать. Хотя меня не этому учили». – «Да ладно, ты освоишь». Ну и я оказался командиром роты.

– А что это за рота?

– Рота десантного обеспечения отвечает за хранение парашютов, укладку парашютов. Все, что связано с парашютами. У меня специалисты-ремонтники, специалисты-укладчики, водители КамАЗов. Но это не боевая рота. Это подразделение десантного обеспечения. И год я пробыл командиром роты.

Десантные университеты молодого офицера продолжались.

– А в кадетском корпусе появлялись?

– Конечно. У Александра Ивановича Голомедова. В классы приходил, рассказывал. Не забывал, а как же иначе. И когда в училище, и служил, бывал в корпусе…

– 2014 год. Крым…

– Я не был в Крыму, – ответил Алексей В. – Участвовал 1-й батальон нашего 104-го полка нашей дивизии. Они непосредственно охраняли Олимпиаду, и, как только там закончилось, их сразу перекинули в Крым. И они там участвовали, а я нет. В дальнейшем был командиром взвода, ко мне еще курсантом попал Владимир Стюжнев, погиб на СВО[60]. Так вот Владимир Стюжнев еще срочником в 104-м полку был в Крыму.

В Интернете нашел стихотворение в честь гвардии лейтенанта Стюжнева[61]:

– А как дальше?

– В 2016 году замкомандира полка, который в свое время был командиром соседней с моей ротой, говорит мне: «Алексей, пойдем в Рязанское училище». Потому что надо будущих офицеров воспитывать, а он в училище уходил. «Пошли в училище!» Меня в это время уже мало что связывало со Псковом: рота моих солдат-срочников мобилизовывалась, и я: «Ну, давай». Меня отпускать сильно не хотели, но я сказал: «Я обещал. И должен слово сдержать…» В училище я набираю сто двадцать человек. У них кмб (курс молодого бойца. – Примеч. авт.). И я в течение трех лет командовал курсантской ротой. Ну я их там держал крепко. Тем более после пяти лет в войсках опыта понабрался. С 2016 по 2019 год вел первый курс, второй курс, третий курс.

– А в Рязанском училище были кто из Михайловского кадетского корпуса?

– Я интересовался. Был бывший воспитатель из корпуса. Тимченко Олег Константинович. Он сам меня нашел. У него жена была начальником аптеки, она закончила службу, им дали квартиру в Рязани. И в училище он уже был гражданским. Еще Черешнев, я вам о нем говорил.

Выпускников и работников Михайловского кадетского корпуса можно было найти в частях и учебных заведениях по всей стране.

– В училище вы как рыба в воде. А были у вас стрессовые ситуации?

Майор Алексей:

– Стрессовая была на тот момент, когда на третьем курсе возникла одна история. Мы были на полевом выходе, и до нас доходит не то в виде слуха, не то указаний, что голубые курсантские погоны, а они еще с советских времен и как бы власть ни менялась, эти погоны оставались, – нужно снять.

– Свою ценность…

– Василий Филиппович Маргелов всегда говорил: «Тот, кто носит или когда-либо носил голубые погоны с десантными эмблемами, всю жизнь будет с гордостью произносить слова: “Я – десантник”». На этом воспитывались. И вот якобы эти погоны надо снять. Едет какая-то комиссия. На самом деле, как я потом выяснил, все не стоило выеденного яйца. Ну, а курсанты решили объявить бойкот.

Погоны у памятника Маргелову

– Еще бы, свое, родное…

– В общем, они со всего батальона срезали погоны, им же сказали: «Снять погоны», собрали и выкладывают эти погоны на площади имени Маргелова у его памятника. Траурная рамка: «Прости нас, Василий Филиппович». Что не уберегли… Они положили погоны, венок, траурную рамку. Может, фотографии сделали. Эти фотографии вылетели в Интернет. И это произвело фурор в средствах массовой информации.

– Молодцы, ребята!

– Да, они молодцы. Они постояли за честь. Но командование оценило это немного по-другому. В Министерстве обороны шум. Потому что это выскочило в Германии в новостях: бунт рязанских десантников. То есть нет бы им свою оценку дать, а они: бунт. И в Москве: «Ну, давайте их». Прислали специальную комиссию в Рязань.

– К ногтю «бунтарей»…

– Что-то подобное.

– А погоны чьих курсантов? И вашей роты?

– Батальона всего. Двух рот. Я, честно, даже не знал об этом. Я просыпаюсь идти на службу, а кто-то прислал мне: вот, новости, курсанты выложили погоны. Я про себя: «Кто-то есть…»

– Думает о памяти…

Майор Алексей:

– Я даже не предполагал, что это мои. Ну, может, и потом что-то возникало. Но с утра у меня даже такой мысли не было. Потом командиров рот собирал замначальника училища: вот такая ситуация, сейчас будут…

– Комиссия едет…

– Я опять даже не думал, что это мои. Пускай разбираются. А прислали комиссию: подключили всех – МВД, ФСБ…

– Делать нечего этим ни МВД, ни ФСБ…

– Из Москвы приехал первый заместитель министра обороны Панков. Статс-секретарь… В общем, чисто случайно на одной из фотографий наш комбат узнает курсанта из 22‑й роты. Я 21‑й командую. Там 22‑я.

– Как узнает?

– Они в масках. Там с погонами… А у одного клок высовывался из-под маски. Он его вызвал, начал «колоть», и тот…

– Выложил…

– Да, по ниточке он вытянул всех участников… Там очень все серьезно было. Замминистра – статс-секретарь, при нем куча генералов.

– Будто им тоже делать нечего.

– И я о том же.

– По идее, проходной случай. А тут чуть ли не измену увидели. МВД, ФСБ, – вспомнил я ведомства, в которых когда-то служил.

Майор Алексей:

– Мало того, что нас собрали, всех командиров рот, замполитов батальонов, комбатов. Ну и уже какие-то зацепки на наш батальон были. Но еще неподтвержденные. В лекционном зале. Замминистра Панков: «Вот, неприятность…» Сказал так нейтральненько. И: «Я предлагаю всем высказаться». Сначала высказывались генералы. И все, как один, вот, такие сякие…

– Понятно, воспитательная работа хромает…

– Потом выступили наши десантники. Генералы из штаба ВДВ. Тоже. Вышел бывший начальник училища, он нейтрально высказался. Потом еще кто-то хотел высказаться. Там один комбат встал. Ну и тут говорят, вот на ваш батальон якобы всё указывает. Командир батальона, что вы скажете? Ну, командир батальона, как бы не доказано. Командир соседней роты, а на мою роту ничего не указывало. Панков: «Ну еще офицер с вашего батальона, вот красивый сидит, капитан. Может, вы?» – обратился ко мне.

– А вы капитан.

– Да… А у меня в душе все переворачивается. Я, может, просидел бы и промолчал, но раз он решил меня поднять, я решил все высказать. Думаю, как это так, никто в защиту курсантов не встал.

– Вперед вышли?

– Да нет, со своего места поднялся. И: «Вы знаете, товарищ генерал, товарищи офицеры. Вы все осудили курсантов. Но у нас в училище культ Маргелова, культ погон, культ тельняшки. Это же не просто форма одежды. Это символ русской чести, офицера. Мы же на этом воспитываем курсантов. А тут взяли и просто: отменить погоны! Никто толком не объяснил. Это же не так должно делаться…

– А не рубить…

– Да, хотя надо было людям объяснить. Почему это так происходит. Говорю: второй момент. Прошла неделя, а до сих пор никто не может найти, кто это сделал.

– Исполнителей.

– Мы готовим офицеров ВДВ и спецназа, которые в тылу врага действуют. Значит, мы правильно готовим?

Я засмеялся: должны намертво держать язык за зубами.

– Мне: «Да». Я: «А то, что они такой поступок сделали, так они постояли за честь. Разве это неправильно?» В общем, ну наверно, я много сказал лишнего. Я надеялся, что меня поддержат другие. Там сидел целый зал офицеров. Может, кто-то из командиров рот, комбатов. Я думаю, что если бы встали еще, никто бы наказания не понес.

Вспомнилось, когда уходил из кадетского корпуса Голомедов, кадеты в знак протеста уехали из корпуса и потребовали возвращения Голомедова. Вот так еще в юности наша молодая поросль заявляла о чести, которую у них не отнять.

Как и в истории с директором кадетского корпуса, кадетам досталось, так и в истории с погонами досталось, только на этот раз не курсантам, а их командирам.

Майор Алексей:

– Причем я закончил, а еще неизвестно, что там мои курсанты. А утром меня вызывает начальник отдела кадров и говорит: «Тебя приказали уволить». А получается как? Ночью узнают, кто это сделал, положил погоны. Получается, весь батальон сдал погоны, а выкладывали пять человек. Один был с моей роты, а четыре со второй. А идея вообще была моего курсанта из моей роты. Но он не ходил выкладывать и остался в стороне.

– Исполнителей выявили.

– Да, исполнителей было пять. Те, кто конкретно ходили. Ночью это выяснилось, с утра это доложили начальнику училища, замминистра обороны. Панков курсантов пожурил, ну зачем, ребята… Отчислять, конечно, мы вас не будем. Они покаялись, а я утром, надо было на другую территорию, и мне: «Тебя вызывает статс-секретарь». Я еду, приезжаю, а он уже уехал. И мне кадровик вываливает: «Приказали уволить». Думаю, не за ребят, а за то, что я высказал свое мнение, которое шло вразрез с генералами. Я кадровику: «Это мне за то, что я свое мнение имею? Значит, будем судиться. На каком основании вы меня увольняете?» Ну и все. Я уехал… Но увольнять не стали. Это произошло в конце апреля, вроде все затихло. Я думаю: «Ну, беда пронесла».

– Все улеглось…

– А командиру другой роты тоже: уволить…

– Нет, ему ничего не говорили. Проходит парад 9 Мая. Конец мая, и нас вызывают – комбата и двух командиров рот – в отдел кадров. И знакомят нас с приказом командующего воздушно-десантными войсками, что нас по собственному желанию переводят на нижестоящие должности в войска.

– Проснулись…

Майор:

– То есть юридически неверно, ведь мы рапортов не писали, что мы согласны. Но там написано: «Основание: рапорт военнослужащего на нижестоящую должность». Ну с кем ты пойдешь бодаться? С министром обороны? С командующим? Это бесполезно. У меня приказ явиться в город Иваново, войсковая часть такая-то, комбату – во Псков часть такая-то… Командиру второй роты – в город Улан-Удэ, это Забайкалье, войсковая часть такая-то. А я смотрю на дату: дата как раз тот день, когда выяснилось, кто из курсантов выложил погоны… То есть, когда выяснилось с курсантами, издали приказ.

– Может, задним числом, когда Москва стала трясти: какие меры приняли? Вот и издали, – сказал я, хорошо знавший кухню кадровиков.

– Ровно месяц прошел, нас не трогали, и вот выдали. Всё, передавай роту. Хотя передать роту толком не дали. Я сказал своему сменщику, подписывай. Здесь все нормально. Командир роты ведь материально ответственное лицо. В общем, я передаю, беру вещи, закрываю квартиру, мне уже некогда ею заниматься, мне надо явиться в часть. Взял парадку, самые необходимые вещи и поехал в Иваново.

– А на какую вас должность?

– На замкомроты. Хотя в училище должность на ступень выше, чем в войсках. В училище командир роты – это майор. Причем в 2019 году я уже экзамены сдал в академию. Я уже здесь все инстанции прошел, скоро надо в Москву ехать…

– В какую академию?

– Общевойсковую…

– Раньше имени Фрунзе.

Алексей В.:

– Я приехал в Иваново. Это 1 июня 2019-го. Я прихожу представляться, сначала зашел к кадровику, а кадровик мне: «Вот новый приказ. Ознакомьтесь». Новый приказ читаю, а я уже назначен замкомроты в Костромской десантный полк. Я беру новый приказ, опять в гостиницу, забираю вещи и в этот же день еду в Кострому. Благо близко. В этот же день вечером приезжаю в Кострому, иду представляться, представился начальнику штаба полка. Он мне говорит: «Пиши рапорт на командира взвода».

– То в замкомроты, а тут…

– Еще ниже. С чего начинал. Я говорю: «Не буду писать». Может, мы там на повышенных тонах поговорили.

– С командиром полка?

– Командир полка был в Сирии. А за него обязанности исполнял начальник штаба полка. Результат такой, несмотря на то, что поговорили на повышенных, нашли точки соприкосновения. Он позвонил, узнал про меня, меня охарактеризовали. А у меня еще медаль «За отвагу». И тут выясняется, что я и войсках служил, и опыт, и он говорит: «Я против тебя ничего не имею, но мне приказ командира полка: либо ты командиром взвода в этом полку служишь, либо вообще не служишь». Я говорю: «Ну, значит, я буду искать себе место. Но на командира взвода рапорт писать не буду». А они обязаны меня оформить, у меня же приказ. Он: «Ну, ладно, пиши рапорт пока на замкомроты, но ищи себе место». В общем, пока я два месяца пробыл в Костроме, я успел в Нижний Новгород съездить два раза в бригаду разведки, в Балтийск в бригаду морской пехоты слетать, в Медвежьи Озера в бригаду управления… Но везде ждут молодых лейтенантов.

– Выпускников училищ.

– Да, цепочка смещается. Я туда-сюда.

– Везде «забиты» места.

– Хотя в бригаде морской пехоты комбриг, мы с ним в госпитале вместе лежали. Он в свое время был начальником штаба 104-го полка. Он меня готов взять, но тоже кадровик говорит: «Ждем лейтенантов. Когда все устаканится, мы тебя возьмем, но тоже на замкомроты пока». И в Костроме в конце июля приходит приказ: опять убыть на замкомроты в Иваново. Видимо, кадровики между собой порешали. Ну я пришел в полк, представился и замкомроты стал служить там. Потом видят, что можно дальше меня двигать, ставят на командира роты. С 2020 года я уже командир роты. И в ноябре 2021-го меня назначают начальником штаба батальона. Быстро пошел…

– А у начштаба работенка невпродых…

– И как дальше сложилась судьба?

– В сентябре 2021 года мой батальон улетает в Сирию. Мы стояли на Евфрате. Там территория так и называется Заевфратье. Контролируемая курдскими отрядами самообороны. За Евфратом все контролируют курды и американцы. На самом деле там слоеный пирог. Там мы, там курды, там турки, там американцы, там курды, там иранцы… Восток – дело хитрое.

– А местность…

– Там есть и горы, но в основном глиняная пустыня. За исключением, где Евфрат протекает. А задача перед нами миротворческая. У нас разделение. Зона операции «Источник мира». Турки захватили 30‑километровую зону. Только там не совсем турки. А протурецкие боевые формирования. Но и сами турки стояли. Вот эта 30‑километровая зона – зона безопасности, чтобы по турецкой территории курды не стреляли. Как вот сейчас санитарную зону создают из-за обстрела Белгорода, там такую же турки создали. То есть они 160 на 50 километров захватили кусок сирийской территории. У моей базы стояла конкретная задача – разделение конфликтующих сторон. То есть я сопровождал колонны по трассе. С одной стороны – турки, с другой – сирийцы и курды. Я сопровождал колонны; гуманитарные миссии, местному населению раздавать, потому что там бедно живут. На мне сопровождение сирийцев, потому что если едут под российским флагом, турки не будут стрелять, а так они молотят. И получилось так, что там был полгода.

– Там и змеи, и скорпионы.

– Скажу так: там все это есть. Но в местах деятельности человека и если ты смотришь под ноги и в ботинках, то не опасно.

– Столкновения были?

– Нет, но могли быть. Но не доходило до этого. Вот Телль-Тамр – это одна из самых горячих точек.

– Селение?

– Город. Курды, народ, борются за отдельное государство. Так называемое Рожава[62]. И у них есть огромные анклавы проживающих на территории Турции, Сирии, Ирана и Ирака. И они хотят соединиться. И они в этом пограничье живут, у них огромная территория, и их много. У них внутренний стержень есть: они борются за свою независимость. Турки и курды – злейшие враги. Получилось, что курды ведут подземную войну. Потому что турецкая армия очень сильная. Я видел много раз, как они противостоят курдам. Буквально у курдов миномет выстрелил по турецкой территории, в ответ через несколько минут полетит куча снарядов. Причем очень быстро. То есть они быстро навели, моментально обстреляли. У них везде камеры высокого разрешения. Там стоит вышка, они все просматривают. У них беспилотники летают…

Я узнавал проблемы, которые еще до Спецоперации сваливались на Россию.

Майор Алексей:

– Но курды приспособились вести партизанскую войну. Копают тоннели под землей. Там глиняная местность и копается легко. Грунт не осыпается. Они потом еще бетонируют. Делают подкопы. Стреляют и скрываются. Там огромные города под землей. И вытравить их не просто. Там все это подрывать замучаешься. И ни на один день у них работа не останавливается. Там копают, копают, копают. День и ночь. Работа постоянно идет. У них есть военный совет, и этот военный совет контролирует всю эту работу на территории всего Заевфратья. Вот миномет. Все у них закопано. Там плита железобетонная на колесиках. Она отъезжает, миномет делает два выстрела, плита назад возвращается. Если в этот момент беспилотник не смотрит, то ты никогда не определишь, что там миномет стоит. Вот за счет партизанской войны они и приспособились. Они вот как: всячески старались нас вовлечь в конфликт с турками. Вот они подъезжают на машине, так называемом «головастике» – небольшие японские с тентом. Вот она подъезжает к перекрестку, тент откидывает, а там реактивная пусковая установка и выпускает пакет шесть-семь ракет по туркам, тентом накрывается, и машина тут же уезжает. И соответственно, полетели снаряды и разрывались вокруг нашей базы. Осколки на базу залетают. А у них крупная артиллерия работает. Байрактар может выпустить ракету. Осколки летят, и нам частенько в бомбоубежище приходилось спускаться. Такая вот служба.

– И часто там обстрелы?

– Редко бывает, чтобы неделю затишье. И все возобновляется… Курды постоянно обстреливают, постоянно стремятся нанести поражение.

Слушал и у меня возникали ассоциации с Донбассом, который ВСУ обстреливают с 2014 года. Вот турки и создали зону в 30 км, о чем говорят и наши власти.

Майор Алексей:

– А турки заняты тем, кого бы ликвидировать. В основном с беспилотников охотятся за главарями курдов и стараются их ликвидировать. Был у курдов генерал Салах Ад Дин, он вашего возраста, и он долго был в Советском Союзе. Он по-русски говорил спокойно. На него посмотришь и подумаешь: обрусевший с Северного Кавказа. Смуглый. И он очень хорошо к нам относился: «Ребята…» Постоянно нам фрукты. Он очень был заинтересован, чтобы мы дружили. Но у них тоже разные партии. Есть, которые с американцами дружат. На территории Заевфратья и американские базы, и которые с нами сотрудничают. Они там тоже мечутся, с какой стороной быть. Вот этот генерал больше с нами. И вот турки постоянно за такими охотятся. И машины подрывают, и с помощью боевиков. Всякие провокации друг против друга устраивают, и ты внутри этого котла. К моей базе в Амуде, я семь месяцев пробыл на базе Телль-Тамр, а потом переехал в Амуду. Город Амуда находится рядом с сирийско-турецкой границей, и у меня основная задача ее патрулирование. Вот едешь, там трасса федеральная, а на некоторых участках рядом забор и Турция начинается. И получается, что мы как миротворцы там находимся, а курды от нас хотят как бы большей защиты. Трижды к моей базе местные жители приходили и устраивали митинги. Огромная толпа с лозунгами, с плакатами. Скандируют что-то. Я старался разруливать, потому что могли и камнями обкидать. Оружие ведь не будешь применять против мирных. А если начнут лезть на базу, что ты будешь делать. Разные ситуации…

– А сама база?

– Небольшой бетонный забор и бывшее здание школы… Ну и у меня что, в подчинении тридцать человек. А толпа человек под двести. Женщины, дети. Ну нет, если кто с оружием пытался, то будем тоже применять. А это повлечет…

Капитан Алексей в Сирии

– Трудно сказать. Толпа – страшное дело. Вот нашего посланника Грибоедова в Персии со всей русской миссией растерзали…

– Там дипломатия очень важна.

– А как говорить? Местный язык надо знать…

– У меня переводчик был. Наш военнослужащий. На каждой базе обязательно есть переводчик. Хотя и у курдов тоже переводчики. Кроме того, много русскоязычных среди сирийцев, среди курдов. И там у курдов очень жестко. Очень жестко контролируют, чтобы мы за периметр своей базы не выходили. Без согласования с ними мы выйти не могли. Вот патрулирование, к нам по компьютеру приходит задача: завтра провести патрулирование. Мы вечером с курдами должны согласовать, что будем делать завтра. Потому что либо они дают машину сопровождения, либо в нашей машине едут. Они контролируют, чтобы мы лишнего ничего не сделали, ну и как бы за нашу безопасность отвечают. А скорее всего, чтобы мы лишнего чего не сделали. Год мы там находимся, и в сентябре 2022 года мы оттуда вылетаем. Передали участок другому батальону.

– Там платили больше? Ведь за границей…

– Нам платили российскими рублями и долларами. Там расчеты только долларами. И суточные. ¹/³ часть тебе долларами отдают, а ²/³ переводят в российские рубли, и они уходят тебе на карту. А здесь доллары дают, чтобы ты их поменял на сирийские лиры и чтобы мог себе что-то купить…

– В магазине…

– Там магазинчики есть, но нас туда особо не пускали. Кого-то одного отправляли, потому что всех курды не пустят. Ему список, и он шел покупал на всех. В магазин, на рынок…

– А подготовка питания…

– У нас повара свои.

– И вот домой…

Майор Алексей:

– Да, мы прилетели в Сирию в конце сентября, там оставалась неделя плюс-минус. В день нашего вылета объявили мобилизацию.

Вспомнил вчерашние 14 июня 2024 года новости, когда Путин сказал, что на СВО почти 700 тысяч военнослужащих. Эта цифра немного успокаивала, ВСУ противостояли внушительные войска.

Алексей:

– В день вылета объявляют мобилизацию. Мы прилетаем, часть офицеров и сержантов задействована для обучения мобилизованных, мы пока оружие сдаем. Приводим себя в порядок. И нам дают месяц отпуска с 1 по 30 октября 2022 года. Я съездил в Воронеж, еще куда-то и 1 ноября вышел на службу. Я начальник штаба. Доукомплектовываем батальон. Батальон проходит боевое слаживание. И 13 ноября мы вылетаем на аэродром Джанкой с Иваново. А техника в эшелоне ушла раньше с замом по вооружению. В Джанкое приземлились, выгрузились. Совершили марш в Херсонскую область. На тот момент наш полк уже вышел и дивизия находилась в резерве главнокомандующего группировкой. То есть мы приехали и начали заниматься боевой подготовкой. Весь ноябрь и весь декабрь мы провели в занятиях.

– А Балаклея, Изюм, – вспомнил я отход наших войск.

– Это до нашего прибытия… Наступает новый 2023 год. Нас командир дивизии собрал всех, поздравил, что-то неопределенно сказал. 1 января 2023 года наступает, нас с комбатом вызывает: срочно готовить войска к погрузке, на Кременную. Потому что на тот момент обстановка там была швах. ВСУ практически подошли к Кременной. 2 января я уже возглавил колонну, мобильную технику собрал. И пошел на Кременную через Мелитополь, через Мариуполь, через Саур-Могилу.

– Как вам Мелитополь?

– Я шел по объездным дорогам, в город не въезжал. Саур-Могилу видел только издалека. Ночью светится. Хотел зайти, но сами понимаете, не до этого было. Мариуполь весь разбитый – шли по нему. И Азовсталь видел, и драмтеатр разбитый. Город в плачевном состоянии. На окраинах начали строить, но было плачевное зрелище. Люди на нас смотрели без радости. Колонна шла, и я не видел, чтобы улыбки, руками махали. Это не Крым 2014 года. За несколько ночёвок – первую организовал в Бердянске, нашел местечко; второе местечко – не доезжая до Саур-Могилы, и на третьи сутки я утром подошел к Луганску. Мы убыли с командиром дивизии рекогносцировку проводить. Батальон еще шел эшелоном. На Донбасс заходили снова с территории России. Я поехал в Кременную. Приехал, там канонада идет. За ночь мы с командирами прошли, где батальоны должны стать в оборону. Где мой батальон. Всё, мой батальон прибыл. Разгрузили технику и бегом-бегом, быстро смотр провели, и на линию. Это 6 января. Там снега, и мороз хороший, я вывел подразделения и мы там стали в Серебрянском лесничестве. Торский выступ. Справа от нас Торский выступ, дорога из Торского на Кременную и часть этой дороги. «Десятка». Так роща называется. Если на нее смотреть из космоса, она цифрой «10». И вот в этой роще весь январь мы провели в обороне. Мы прибыли, до нас стояли «Барсы». У них слабое отношение к обороне. Там ни количества блиндажей не было, ни – окопов.

Вспомнил, как мне рассказывали, что не хватало наших войск, почему и оборона была растянутая.

Майор Алексей:

– То есть что-то было. Но в целом батальон в обороне стоять не мог. И даже я не знал, куда с комбатом идти. Сейчас приедет комбат, а куда нам с ним идти, у нас ни блиндажа, ничего нет. Стал ходить по лесу искать, нашел какой-то полублиндаж, там один накат бревен был. Решили: здесь. Печку поставили. Но морозы жахали серьезные. Я помню, до утра мы с комбатом просидели около этой печки, потому что мороз жахнул такой, что жуть. А с утра начали сами копать. Долбили, копали. Чуть отогревали землю, долбили, копали. И вот так вот с ним блиндаж сделали.

– А тепло как держать?

– Завесили, хоть как-то повышало температуру. Сами постепенно еще один накат сделали. Потом еще один. У меня сложное отношение к добровольческим формированиям. Может, они и патриоты, но в целом, как военное подразделение…

Понимал командира, который съел собаку в военных науках, чего, конечно, недоставало у добровольцев, только столкнувшихся с военной, да еще с боевой, работой.

Майор Алексей:

– Когда мы прибыли к «Барсам», мне надо от них принимать рубеж. Я у них спрашиваю: «Где у вас линия обороны?», «Где у вас это? То?», «Где минные поля стоят?» Видимо, они там стояли и друг к другу не лезли. Им повезло, что хохлы не сунулись. Второй момент: они по нам не стреляют, ну и мы по ним стрелять не будем. То есть деньги платят и хорошо, вот и всё! – начштабу не нравилось отношение к службе предшественников.

Я понимая степень переживаний офицера с высокими командирскими познаниями, навыками и требованиями к себе и воинам, которые впитывались в него со времени кадетского корпуса, училища и службы.

Алексей В.:

– И как только наш батальон зашел, мы беспилотники подняли. Давай там артиллерией крошить. Ну, естественно, нам хохол начал отвечать. Вы чего тут делаете? Ведь просто стояли. И конечно, были недовольны (хохлы), что мы туда залезли. Мы-то пришли с настроем воевать. А не в «би-би» с ними играть.

Вспомнилась детская игра в машинки.

– Говорите, окопы никакие…

– Ну, мы все выкопали. Постепенно, постепенно. Сначала одиночные окопы, потом уже начали траншеи. Блиндажи совершенствовали… Там и «Грады» использовали, и артиллерию. Но тогда беспилотников было немного. Поэтому более-менее можно было спокойнее передвигаться. И оборудовать позиции. Да, у них было большое количество боеприпасов. Все корректировалось. Но тогда не столь много было и у нас тоже.

Майор Алексей:

– В конце января нашему батальону поступила задача провести наступательные действия на Червоное Диброво. Это самый западный населенный пункт между Торским и Кременной. Оно прямо в лесу находится. В тот год (2023-й. – Примеч. авт.) это самая горячая точка была. Обстреливали нас часто. Комбат погиб второго батальона. Снаряд залетел прямо в блиндаж: связистов с ним поубивало…

Мы стали готовиться к наступательным действиям. Возглавил их я. Мой комбат остался стоять в обороне с отдельной ротой. А у меня две роты. В каждой роте по два взвода. И вот 1 февраля 2023 года мы начали наступать. К нам «Шторм» привлекался. «Шторм» – это добровольцы, которые готовы были наступать, штурмовать. Дело в том, что в Российской армии в тот момент не оказалось подразделений, которые могут наступать. И хотят наступать. Мотивации нет. А у нас батальон кадровый. Нас же не потрепало в начале Спецоперации. Мы с Сирии вернулись полноценным кадровым батальоном. Батальон массу учений прошел, в Сирии пробыл. На мой батальон сделали ставку…

Так вот у меня одна рота ушла вперед на пятьсот метров от переднего края. Разведчики вышли: противника нет, и мы пошли, чтобы противник не подошел. Но «Шторм» получил от хохлов по зубам и откатился. И получилось, что у меня одна рота полностью оторвалась от переднего края. Вторую роту, которая за «Штормом» должна была выдвигаться, я ее начал заводить во фланг, чтобы прикрыть фланги первой роты. Это удалось сделать, но все очень долго. Потому что под минометным обстрелом, артиллерийским. Пулеметчики по нам работали, снайпера. Но фланги, несмотря ни на что, удалось состыковать.

– Прорыв получился в лесу или по полю?

– Всё в лесу. С утра 2 февраля хохлы начали прощупывать нашу оборону. В обед пошли на нас в атаку. Я не знаю, сколько там народу, но бойцы они хорошие. Они максимально близко к нам скрытно подошли, насколько это было возможно. Причем это 14 часов дня. И они попытались ломануть по всему переднему краю. Где одна рота и вторая. У них фронт по переднему краю составлял где-то километр. И когда один командир доложил: «Атакуют по всему переднему краю. Обходят с одного фланга, с другого фланга», мне ничего не оставалось как: я начал вызывать всю артиллерию, всё, что у меня было под рукой. Я вышел на командира полка, вызвал полковую артиллерию. Вышел на командира дивизии, вывал дивизионную артиллерию. А дело швах! Там песчаная местность, автоматы заклинивают. Ребята гранаты начали готовить на случай чего. Кто стрелял, кто гранаты выложил. Ну и я вышел: «Кто меня слышит, все, что есть, ударьте по моему переднему краю». Тут один комбат на меня вышел, у него минометная батарея «васильки». Я: «Бей васильками!» Другой комбат вышел, у него в 104‑м десантно-штурмовом полку орудие на БМД-4… В общем, я так разложил огни, сделал окаймление батальона… С боков и по всему фронту. Просто начал утюжить артиллерией. А ребятам из другого батальона: «Давайте, сюда стреляйте. Чтобы хотя бы отвлечь». Получилось, мы атаку отбили. Сколько мы там уничтожили, не знаю, но, думаю, прилично там побили.

– Все это 2 февраля…

– Да, это было 2 февраля 2023 года. Вечером мы опять пошли вперед. Начали фланги расширять. В глубину было пятьсот метров, и надо было расширить. И получилось так, что к исходу 2 февраля нам удалось взять территорию где-то километр на пятьсот метров лесничества. Плюс-минус. Командир дивизии даже не поверил. Фактически мы выполнили задачу, которая должна была быть выполнена через много-много дней. То есть мы выполнили и ближайшую, и дальнейшие задачи, которые стояли. Командир дивизии: «Проверим». Но я же сам указывал рубежи командирам рот, так оно и вышло. Получилось, что 2 февраля мы вышли и заняли рубежи, причем правый фланг не состыковался со вторым батальоном, был риск. Но я пошел на этот риск, чтобы можно было получить как можно больше территории, оттяпать, чтобы потом не вести бои за этот участок. Но и выгорело: с утра мы растянули фланги.

– А окопы хохлов?

– Перешли их, даже не остановились. Там были опорники, а мы прошли дальше за них. Там были полянки, и я решил наши опорники перед полянками поставить, чтобы лучше просматривалось. В лесу видимость очень маленькая, а за счет полян мог дальше просматривать. Рубеж обороны построил так, что передо мной везде поляны. И все получилось.

– Дальше…

– Дальше мы врылись. Мне подтянули резервы. Командир дивизии придал двадцать человек с костромского полка, еще взвод с моего батальона подтянулся. Ну и у меня получается одна рота на левом фланге, в центре костромская рота, справа моя рота. 5 февраля на нас диверсионно-разведочная группа вышла. Вышла она на костромичей. Пользуясь тем, что они вальяжно несли службу. Ну, они выкопали окопы, но профилонили. Хохлы вышли так же, как и мы, в белых маскхалатах, также с красными повязками. Они, видимо, оценили, что костромичи спят, и начали по окопам ходить и убивать. Восемь человек они убили, семерых они увели в плен. Прямо среди бела дня, в 9 часов утра. Ребята они дерзкие. Подготовленные. Спокойно зашли и спокойно расправились.

– Как наши, с красными повязками…

Майор Алексей:

– Да, это система взаимного опознавания, чтобы своих не положили.

– И как же, вот вам доложили…

– Во-первых, когда доложили, там была неразбериха. Я послал туда с одного фланга командира роты, с другого фланга. Хохлы очень быстро действовали, и я еще послал командира роты из другого батальона, чтобы он раненых забрал, убитых. А тогда выяснилось, да, к ним ДРГ зашла. То есть они в течение ночи нас прощупывали, роту прощупывали на левом фланге. Там постоянно отстреливались. На другом фланге прощупывали. А в центре боевого порядка ребята вальяжно себя чувствовали.

– Еще бы! Вроде прикрыты с обеих сторон…

– Вот и поплатились. Фактически их уничтожили.

– Теперь латать оборону надо…

– Ну, я немножко растянул фланги. Силы и средства позволяли. А 6 февраля батальон, который за нами стоял, он начал дальше выдвигаться. И занял наши позиции, а я начал выводить своих. Вот так закончилось выполнение первой наступательной задачи.

– Вроде вы углубились на пятьсот метров…

Майор Алексей:

– Я вам как скажу, это значительное продвижение. На тот момент наша армия либо везде отступала, либо вела оборонительные бои. Это было первое наступление всей группировки. Оно оказалось очень успешным. Все воспрянули духом. А для батальона, конечно, это стало тем, что первый бой мы выиграли. Да, у нас были погибшие, были раненые. Погибших, кстати, не много было, всего два человека погибли за весь период. Батальон после этого поверил в свои силы. Сказали себе: мы можем! И после сколько мы воюем, батальон выполнил все наступательные задачи. Где какую задачу ставили, чем овладеть, мы овладевали и ни одного метра не сдали.

– Ушли с позиции и долго отдыхали?

– Нет, не долго. Мы вышли, нам дали некоторое время и перекинули на другое направление. К танковому полку, у них не получалось овладеть частью лесного массива. Все происходило в этом же лесничестве. Ну и мы на этом направлении выполнили задачу. Там получилось, мы вышли, а противника там не оказалось. То ли он все бросил, эти позиции, раньше. Мы просто заняли позиции, закопались. Там не было ни убитых, никого. Хотя несколько дней до этого там месила все наша артиллерия, несколько дней нас мурыжили, мурыжили, в конечном итоге мы легко выполнили задачу. Конкретного штурма там не было. Ну и потом постепенно в этом Серебрянском лесничестве мы начали продвигаться дальше. Уже и на том участке, где мы первый раз штурмовали. Мы пошли дальше. И постепенно мы дошли до бетонной дороги. То есть постепенно выдавливали, выдавливали, опорник за опорником. И вышли к дороге.

– А дорога сейчас?

– Она до сих пор частью у хохлов…

На конец июня 2024 года.

– Куда дальше?

– Наступил конец июня, нас перекинули на Бахмут. Как раз украинское наступление шло. Контрнаступ. Основные это Работино, это Времьевский выступ и третий удар наносился на фланге Бахмута. То есть они через Клещеевку, Андреевку и через Берховку. Там Берховское водохранилище. В конце июня мы сдали позиции в лесничестве и приехали на Бахмут. Это были первые числа июля (2023 год).

– Бахмут чей был…

– Наш, но на фланге они перли с неимоверной силой. Мы, когда приехали, там просто ад. С Серебрянского лесничества самые тяжелые бои показались самыми легкими. Потому что там, просто… Ну я думаю, им там просто помогали. Там огромная масса беспилотников. Артиллерия утюжила, что не пройти, не подойти. Радиоэлектронная борьба связь давила. А мы приехали, а они уже вышли к Берховке. А Берховка – это уже север Бахмута. Ягодное, Берховка. Мы подъехали, а хохлы уже около Берховки стоят. Первый штурм хохлов. Наша рота человек сорок заходила. У нас человек двадцать раненые. Ночью пришлось проводить эвакуацию. Тяжело. Нам просто не давали эвакуировать. По одному солдату стреляла артиллерия. Потому что количество боеприпасов море. И пришлось ждать практически целую неделю, чтобы погода ухудшилась, и только тогда мы смогли к ним подойти вплотную, провести штурм и выбить их немножко. Через неделю мы новую роту ввели, тоже провели штурм. Еще дальше их…

– От Берховки?

– Да, от Берховки. И так постепенно штурм за штурмом мы их от Берховского водохранилища начали дальше, дальше откатывать. И таким образом батальон с боями дошел до Часова Яра. 4 апреля 2024 года мой батальон приступил к штурму Часова Яра. Там есть лесной массив, который между нами, называется «лес Баобаба», а так географически он лиственный лес. Он на востоке Часова Яра. Широкий лесной массив. Но без его овладенья можно и не пытаться брать город. Потому что лесной массив, с одной стороны железная дорога его пополам рассекает, и южнее сама федеральная трасса Часов Яр – Бахмут. Но ты к Часову Яру не подойдешь, и по-любому придется брать этот лесной массив. Хохлы к тому времени создали хороший укрепрайон. Там много позиций. Ребята руку набили: беспилотники пустили и сделали съемку. Там внутри леса овраг, за оврагом у них отрыты позиции. А на обратной стороне оврага колючая проволока натянута. У них несколько эшелонов оборонительных. Долго я планировал, как эту задачу выполнять. Решили заходить по просеке. Я заметил, что там есть просека, по которой не предусмотрели минирование. Скорее всего они не предполагали, что мы можем оттуда пойти. Все дороги заминированы, поля заминированы. Долго я искал маршрут. Три раза штурмовали, три раза неудачно. Ну, выбор на мой батальон пал. 4 апреля мы в 4 часа на БМД выехали, еще было темно, чтобы к началу рассвета подойти к лесному массиву под прикрытием темноты. Ночные беспилотники дорогостоящая вещь, их не будут использовать. Был расчет на это. Да, и удалось заскочить, высадить пехоту. Но овраг оказался непреодолим. Внутрь леса-то зашли, но овраг не удалось проскочить. Пришлось спешивать пехоту тут. С ходу она вступила в бой. Техника БМД вышла, часть позиций мы взяли. Но часть сразу с наскоку не удалось взять. Были погибшие, раненые. Их сразу с поля боя изолировали. Техника свою задачу высадить пехоту выполнила и ушла, чтобы ее не сожгли. Ну и потом пришлось смекалку проявить. И пехотой в течение десяти дней брали позицию за позицией. Постепенно, постепенно, мы на 14 апреля в течение десяти дней полностью овладели лесным массивом.

– Лес Баобаба взяли.

– И это позволило в дальнейшем приступить к штурму самого города. Понятно, они будут за него биться, потому что он находится на господствующей высоте. Она над всей местностью.

– Как Саур-Могила.

– Там и застройка. В любом случае выживает тот, у кого есть подвальное помещение. Вот Бахмут: весь город разбит, он уничтожен, но за счет подвалов можно войска концентрировать. В этом плане плюс. И большую часть микрорайона хохлы уже отдали. Там бои сейчас идут. Задача выйти на рубеж канала Северский Донец – Донбасс. Он сейчас разрезает город. Микрорайон находится на востоке, а весь основной город за каналом.

Я спрашивал:

– Девчонки-медсестры есть в вашем батальоне?

– Нет. У меня по штату в каждой роте фельдшер есть. Три фельдшера и медпункт батальона. Два фельдшера и санитар. А вынос раненого осуществляется специально назначенной эвакуационной группой, либо вот штурмовая группа, ранили у них человека, они его и выносят на точку эвакуации. Его БТР или квадроцикл оттуда увозит. Но есть такое понятие «изоляция поля боя». В наших академиях только сейчас начали этому учить. Чтобы те войска, которые обороняются, чтобы их быстрее уничтожить, надо их изолировать. То есть отрезать снабжение. Человек ведь пьет, ест, нужны боеприпасы, средства обогрева, одежда. И они отсекают пути снабжения. Вот при взятии этого места (лес Баобаба) получилось так, что три квадроцикла уничтожили. Три квадроцикла. Но на них я самых тяжелых отправлял, потому что люди умирали, так и не дождавшись помощи. Первую помощь мы оказали, я даже фельдшеров послал туда. При этом один боец погиб, другой был ранен. Может, какие-то жизни спасли, потому что я каждого заставил брать систему, брать капельницы, жгуты, чтобы остановить кровь. Потому что основная масса от кровотечения умирает. Но пришлось раненых толкать за три километра до одной из известных полос. Этот участок местности весь простреливался. И только в этой лесополосе дожидаться, когда стемнеет, и подгонять туда БТР забирать раненых. Потому что по-другому это не получалось. Туда же подвозить припасы и оттуда с людьми таскать в этот лес. Потому что машина просто не доедет, ее уничтожат. Приходилось принимать непопулярное решение: либо ты погубишь машину и экипаж и ничего не привезешь, либо на себе. Так все гораздо медленнее, но хотя бы есть шанс.

– А на стороне хохлов воюют поляки?

– Я думаю, там все воюют. Весь блок НАТО там воюет. Но так, чтобы конкретно в окопах, нет. В окопах обычные хохлы сидят. А вот артиллеристы, ПВО, радиоэлектронная борьба, беспилотники, ракетчики, думаю, это все НАТО. Думаю, там много воюет.

– Был в Костроме, там кладбище десантников. Флаги-флаги-флаги. Вдова-вдова…

– Там же как. С поля боя не вынесешь. Понесут, а всех положат. Если человек не может передвигаться, то эвакуационная группа, как правило, четыре человека. Вдвоем очень тяжело тащить. Это нереально. Я вытаскивал раненых сам. Я и бронежилет скинул, и шлем скинул. Очень тяжело раненого вытаскивать, когда он без сознания. Одного тащит четверо – это пять человек. Беспилотник-камикадзе отправили, снаряд – это минус пять человек. Один раненый и за ним четверо.

– А пятисотые у вас были?

– Пятисотые в основной свой массе были вначале. Тогда это массовый характер носило. На момент вылета в Джанкой у нас один солдат сбежал. После приговора он участвовал в СВО. Причем у нас тяжело система работает. Сколько времени прошло, он сбежал перед вылетом 13 ноября 2022 года, и только в марте 2024 года он прилетел. Пока вся эта судебная система раскрутилась. Документы подаешь: сбежал солдат. А тебе: ну и езжайте, его ищите. Вы его представьте нам, найдите. А почему я должен его искать? Это и не мои обязанности. Мне бои надо вести. Суть такая, что пока мы солдата не найдем, ничего. Вот находим, представляем в прокуратуру, в военно-следственный отдел, только после этого они заводят дело. А до этого: нет, мы ничего делать не будем, пока вы его сами не найдете.

– Все свалили на войсковую часть…

– А у нас кому искать? Пятисотые, у нас в батальоне массовый характер не носило. Да, были те, кто с отпусков не прибывают, пятисотятся, есть, которые убыли по ранению и очень долгое время отсутствуют, пятисотятся, перед боевой задачей иногда сбегают. Но если сравнивать в процентном соотношении, это не характерно. И я от таких стараюсь избавляться, потому что на штурмовые действия с такими идти нельзя. Остальные батальоны оборонительные, то есть сидят в обороне. После меня закрепляются, а я батальон вывожу. А на штурме ты должен надеяться, что твой товарищ тебя не подведет и не сбежит. У нас солдаты должны быть лучшие из лучших. Поэтому я от ненадежных избавляюсь.

– Вот помните, Александр Мальцев[63] вражеский окоп захватил, – я вспомнил Героя России, штурмовика.

Майор Алексей:

– Случаев таких много. Очень многим солдатам можно присваивать Героя. Но это звание всем не присваивается. Пока мне удалось добиться присвоения Большакову Станиславу Владимировичу[64]. Он был замкомвзвода, погиб. Я подал ходатайство на присвоение ему звания Героя России. И еще на двух с батальона подал. На одного документы пока идут, а на одного – нам надо его тело вытащить. А вытащить тяжело. Документы сдали, а вот что погиб…

– Да, это устанавливается. Нужно тело или через суд, – я знал эту процедуру.

Майор Алексей:

– А тело на поле боя. Я туда пошлю поисковую команду, и эти люди просто лягут там же рядом. Как командир, в первую очередь я должен думать о живых, а не о нем. Просто у нас вот 1 июля 2023 года штурм, как только на Бахмут прибыли. Первый штурм без погибших был, а во втором штурме у нас погибло четверо ребят. Там что получилось. Там местность такая, что есть труба под железной дорогой. Под насыпью. В ней в полный рост можно идти, причем по ширине втроем. Там вход заложен ящиками. Лейтенант взял саперов, машину, фельдшера, и они зашли туда. А хохлы заметили этих людей, что они туда зашли. А там вроде в полной безопасности. Сверху ничем не пробить, потому что этот колодец – эта труба, над тобой пять или шесть метров земли под железной дорогой. Она длиной метров сто. Достаточно глубокая труба для отвода грунтовых вод. Вот они сидели в безопасном месте. А хохлы стреляли, стреляли, и один-единственный снаряд попадает во вход. Попадает во вход, прошивает все эти ящики осколками, и все осколки летят в трубу. В общем, кто более-менее целым был, докладывает мне, что один убит, все остальные раненые, кто в трубе. Я посылаю фельдшера туда: там много тяжелых. Он начинает бежать, снаряд, и фельдшер трехсотый. Ранен. Контужен. У меня хорошо, группа сидела четыре человека. Говорю: давайте его вытаскивать. А что делать? Мы решили дождаться утра, потому что ночью ни черта не видно. Как их в темноте искать. Выждали. Вот мы пошли. Там расстояние где-то километр. Пока мы дошли, начало светать, и нам повезло. Скорее всего пошла переменка у беспилотников хохлов. Скорее всего «ночной» (кто управлял беспилотником) пошел уходить, а «дневной» еще толком ничего не видел. И получилось так, что мы пошли, обстрел прекратился в это время. Я зашел в трубу: убитый, здесь раненые. Нас двое и плюс группа четыре человека. Раненые, но могут ходить. Кто мог ходить, я их сразу отправил. Вызвали машину и их в госпиталь. Там дорога рядом проходила. А кто тяжелые, пришлось вытаскивать. Там еще после дождя, спуск, скользко. Ухандокались, всех раненых забрал. Причем в этот перерыв, может, час, мы успели вытащить всех. И после этого я себе зарок дал, что за убитыми ходить только тогда, когда максимально безопасно для тех, кто пойдет за ними. Потому что в первую очередь нужно о живых думать. И вот сейчас, 14 апреля штурм прошел, а двадцать человек в этом лесу (Баобаба. – Примеч. авт.) лежат. Как бы рад их забрать, но… И матери, жены пишут, звонят: где, что… Им сообщили, что «без вести пропал». Я придерживаюсь такого мнения, до тех пор, пока мы тело не вытащили, пусть будет «без вести пропавшим», чтобы не растягивать момент горя для них. Сказать, что он погиб, его тело где-то лежит, они хотя бы вот это не будут знать. Рыдать, плакать все эти месяцы. А когда тело вытащили, мы можем сообщить. Там несколько дней, тело доставили, похоронили по-человечески, поплакали, уже не так это растянуто по времени. Это я придерживаюсь…

Вот жизнь, я не мог найти слов. Но и в этой жуткой ситуации командир думал о том, как бы меньше доставить горя родным бойца.

Я спрашивал:

– А насчет убеждения перед боем? Кто-то не захочет идти…

– Убеждение перед боем, – повторил за мной Алексей. – Солдат костяк сохранился. А ты – командир. И боевой дух в батальоне передается. Батальон не сломлен морально. Когда большие были потери и то, все пережилось внутренне. И сейчас батальон со своих морально-волевых качеств не сходит. Да, понятно, что умирать не хочется, но люди в бой идут. Люди тем не менее идут. Я всегда считаю, что успех в бою решают командиры, а солдаты не проигрывают бой. И в вопросах воспитания тут больше не замполит, а командир. Если стоит толковый командир, он главный воспитатель, и командир, он все функции в себе совмещает…

– А если у бойца истерика, не идет…

– Ну, бывает. Но не у моих. У моих как бы… Я управляю командирами рот, командиры рот – солдатами. Было такое, что один раз отказался за раненым идти, а дело происходило ночью. Но я сказал командиру роты, что сейчас приду туда и его пристрелю. Что если не пойдет за раненым, там и останется… Но пошел… Где-то метод подействовал и…

Я понял, что он припугнул солдата, сам никогда бы не пристрелил. Но слова отрезвили и солдат пошел за раненым. Такой способ был понятен в условиях военных действий.

Майор Алексей:

– Но после этого я его убрал из батальона.

– Раз он один раз, может и второй…

– Нет, он за своих товарищей должен быть. Ведь основная мотивация не за что-то, а самая главная мотивация всех, кто воюет, они воюют «за пацанов». То есть ты в этой ячейке, ты с ними служишь, ты воюешь за них. Чтобы они были живы, чтобы их не убило, чтобы…

Я понимал: и за маму, за жену, за детишек…

– У хохлов оборона оказалась крепкой…

– Еще бы, с 2014 года укрепляли. На тот момент армия у них не была такой сильной… А теперь укрепления плюс вооружение, которое им передали массу. Ну и я говорю: блок НАТО не в стороне стоит.

Мы говорили…

Алексей рассказал и о, возможно, своем дальнем родственнике легендарном полярном летчике, который родом был из села, совсем рядом с родовым селом Алексея, и что деда Алексея репрессировали, но из-за того, что у него пятнадцать детей, по миру не пустили… И теперь хотелось поговорить о его корнях, но время поджимало. Его ждали на передовой.

Напоследок я спросил:

– Награды у вас?

– Я их не ношу… – сухо ответил майор. – Я знаю, какой большой кровью они политы…

Мы договорились встретиться через полгода, когда он снова должен будет уйти в отпуск.

16 июня 2024 года

P.S. 17 июня 2024 году, убывая в батальон, майор Алексей прислал мне сообщение: «…можете написать, что из моей курсантской роты, выпускников 2021 года, погибло шесть офицеров: Кривинчук Вадим, Перков Юрий, Тамазян Эдгар, Стюжнев Владимир, Вискунов Александр, Таран Александр. По любому из них есть информация в открытом доступе. Так же из моей курсантской роты два Героя России старшие лейтенанты Муссагалеев Нурсултан и Еремин Андрей».

Вот она героическая поросль рязанских десантников.

Светлая им память!