Разбираясь в этих покрытых пылью времени историях, в основном частных, глубоко личных, начинаешь понимать, как же мало мы знаем о людях той далекой эпохи. Тогда были иные законы и иные способы дознания. Следователи были такими же дознавателями, но назывались они губными старостами и сидели в губной избе. Тюрьма была такой же избой, откуда нередко бежали при помощи охранников: здесь же все были «свои», и охранники – тоже. Крестьяне часто принимали сторону бандитов. И не потому, что хотели поднять восстание против правящего класса, а просто потому, что боялись и разбойников, и следствия: и те, и другие были опасными врагами – первые отомстят, вторые без вины запытают и засудят. И все это мы можем лишь чайной ложкой вычерпывать из немногочисленных работ историков, статей краеведов, да еще из старинных архивов, где сохранились скупые документы.

Здесь мы вынуждены отмотать нить времени на полстолетия назад от XVII века, чтобы не без некоторого удивления увидеть, что простоватую публику еще в середине XVI века (или уже в середине XVI века – по отношению к воцарению православия на Руси) совершенно не смущала идея ограбления Божьей обители, равно как и убийство игумена.

Мартовской ночью 1551 года в селе Белом Пошехонско-Романовского округа (ныне – это Ярославская область) было неспокойно. То и дело слышались какие-то скрипы, шорохи, шепот. Кто-то крался вдоль забора, кто-то свистнул. И наконец побежали – быстрый топот множества ног.

Руины церкви в селе Белое. Современный вид

Адриан, игумен молодого, десять лет назад построенного монастыря, вздрогнул, когда услышал шаги за дверью, и решил спрятаться в подполе. Но шайка уже заполонила обитель и искала ценности. К несчастью, они знали, где можно спрятаться, и довольно быстро извлекли Адриана из его укрытия, стали допрашивать. Игумен понимал, что сопротивление такому количеству разбойников бесполезно, и отдал им сосуд с 40 рублями – пожертвованиями на строительство церкви. Но им было мало, искали иконы, золото. Игумена убили, а монахов-насельников, захваченных вместе с ним, связали и бросили в подпол. Они сломали затвор одной из церквей, ворвались в алтарь, схватили и начали жестоко пытать трех учеников Адриана, а старца Давида убили сразу же. Тело самого Адриана было спрятано в окрестностях монастыря. Где – неизвестно.

Бандиты разжились книгами, свечным воском, ларцами, медными подсвечниками, кое-какой одеждой – в те времена все это имело материальную ценность. Потом прихватили лошадей и отправились делить добычу.

Дело это приняло совершенно неожиданный оборот, когда Иван Матренин, один из грабителей, прихвативший по-тихому увиденный ларчик, обнаружил в нем вовсе не деньги или золото, а образа и кисти для писания икон. Вот тут-то в нем и сработало внезапное раскаянье: «дерзнух неподобная украдох у своея братии». То есть, став виновником убийства игумена, этот Матренин почему-то грешником себя не считал и несчастному игумену не сочувствовал, а похитив орудия воспроизведения лика Божьего, устыдился до полного отсутствия чувства самосохранения и помчался каяться. Такова была психология: Бога, как авторитета, боялись больше, чем человекогубства.

Но интересно, что каяться Иван побежал не к тому, кто охраняет порядок, а к «авторитету № 2» – местному священнику, известному под именем поп Косарь. Черная ирония этой ситуации заключалась в том, что именно поп Косарь и был главарем шайки, напавшей на монастырь.

Дальше события развивались еще более причудливо. Циничный поп мог бы избавиться от впечатлительного Матренина и затаиться. Однако он тоже почему-то воспринял находку Матренина как дурной знак и собрал своих подельников на сходку. Происходило это в местной церкви Св. Георгия.

«Се же бе на нас полищное, се злое» – примерно так выразился нервный главарь, не подозревая, что его подслушивают.

За бандитами следил церковный служка по прозвищу Баба, которого давно интересовали странные действия попа Косаря. Узнав о делах Косаря, этот Баба не без презрительной насмешки заметил: «Безумен поп невесть, где девати, восхоте разбой творити такожде и душ человеческих побивати, устроих себя от неправды, богатство собирати и красти у сосед своих орудие…» (А.В. Воробьев «От татей к ворам. История организованной преступности в России»).

Примчавшись к губному старосте, служка все рассказал. За бандитами снарядили местных старост – Симеона (очевидно, Семен Александрович Гнездиловский) и Ивана (очевидно, Иван Плюсков) с отрядом.

О дознании того времени в книге историка А.В. Воробьева сказано следующее: «Помимо губных старост и персонала губной избы, рассказчик упоминает о неких «царских прикащиках». Дело в том, что Белое село уже в начале XVI в. по завещанию Ивана III было царской вотчиной, перешедшей по наследству к Василию III, а значит, оно и его жители ведались теми самыми царскими приказчиками.

На взаимоотношения последних с губными старостами проливает свет уставная грамота царским Подклетным селам Переяславского уезда. Согласно ей выборные земские судьи должны были в случае татьбы или разбоя судить вместе с губными старостами по губным грамотам. Подобный механизм действовал в дальнейшем и в других случаях: например, ямской староста также обязан был участвовать в суде с губными старостами подведомственного ему человека. Представляется, что в таких судах роль первой скрипки играли все же губные старосты, но даже в этих случаях у их партнеров по процессу оставалась важная функция «бережения», то есть надзора и контроля за судом. Естественно, в 1550 г., когда земская реформа еще не началась, место выборных судей занимали царские приказчики, и именно поэтому они присутствовали на процессе для защиты интересов своих подопечных» (А.В. Воробьев «От татей к ворам. История организованной преступности в России»).

Во время следствия старосте и приказчикам открылась мрачная картина жизни уезда, в котором давно уже процветали грабежи. Большая банда, в которой состояли более двух десятков человек, была хорошо организована – кто-то «стоял на шухере», кто-то осуществлял «шмон» или пытал свидетелей, кто-то дежурил на повозке, а кто-то сбывал краденое. У попа Косаря старосты быстро нашли все похищенное, которое он не успел сбыть.

Ивана Матренина по обыкновению жестоко пытали, и он быстро рассказал о своих уголовных похождениях и о крестьянах, которые участвовали с ним в налетах. Он же сообщил, «что после убийства они бросили тело Адриана на рубеже двух волостей, а наутро собирались сжечь в костре, но не обнаружили его на оставленном месте» (А.В. Воробьев «От татей к ворам…»).

Что же случилось с телом Адриана? Нет, он, конечно, не воскрес. Однако более семидесяти лет о нем ничего не было известно. Но однажды умирающий старец Иона в предсмертной исповеди отцу Лаврентию признался, что давным-давно, в ночь с 5 на 6 марта 1550 года, его отец Сидор нашел убитого игумена Адриана на рубеже двух волостей, возле их деревни Иванники. Он позвал сына Ивана, ставшего позднее монахом Ионой, и соседей. Все вместе они предали игумена земле без отпевания, потому что боялись обвинений и допросов: «заблюлися выемки от губных старост».

В самом деле: объясняй потом, что это не твое преступление, отправят на дыбу – и не в том признаешься. На это и рассчитывали бандиты – что подумают на соседей. А.В. Воробьев комментирует: «Откровенно непривлекательно выглядит фигура белосельского губного старосты Кирилла Васильевича Хвостова (губной стан переехал в Белое село в первой половине XVII в.), осуждавшего невинных и, несмотря на получение двойных откупов, продолжавшего притеснять обитель».

Крестьяне не любили выносить сор из избы и тем более – сотрудничать со следствием. Разумеется, об участи бандитов никто не сожалел. Это были вовсе не Робин Гуды, а обычные негодяи, которые грабили бедных и беззащитных людей, забирая у них сущую мелочь. Но, справедливости ради, стоит сказать, что все эти разбойники были не какими-то пришлыми каторжанами или неведомыми злодеями из других земель, а вполне обычными местными крестьянами, которых не смущало злодейское ремесло, а жестокость по отношению к жертвам ничем не отличалась от забоя скота.

Из всех разбойников был повешен все тот же Матренин, а остальные отправлены на каторгу. Их имущество распродали, очевидно, выплатив монастырю компенсацию, а 50 рублей достались Разбойному приказу (сегодня его назвали бы «убойным отделом»).

Что же касается игумена Адриана, то он стал преподобномучеником Адрианом Пошехонским. Уже в 1670‑е годы было написано его житие «Страдание преподобного отца нашего игумена Адриана от розбойник», а созданная в его честь Адриановская икона Успения Божией Матери считалась чудотворной.

Конец XVI века выдался не менее горячий. Уже в январе 1596 года некий Иван Обоютин вместе со своей бандой ограбил галичских купцов, которые направлялись по Переяславской дороге от Троице-Сергиева монастыря. Обычно банда промышляла на юге Центральной России – возле Каширы, Крапивны и Малоярославца, однако в январе 1596 года, когда и произошло ограбление купцов, разбойники сместились почти на 200 км к северу. Историки приписывают это высокой способности некоторых членов банды ориентироваться в незнакомой местности, а также – хорошей осведомленности о значении этого торгово-промышленного тракта, на котором было чем поживиться (М.И. Давыдов «Погонная память 1596 года из архива Суздальского Покровского монастыря»).

Семеро бандитов во главе с Обоютиным в тот раз сбежали, но четырех удалось поймать. Приметы сбежавших были весьма подробно изложены: «Розбойничья голова Иванко Обоютин, а Киндеев сын он же, а Бедаревым и Коширою назывался он же: ростом середней человек, лицем и волосом беловат, угреват, плоск, бухон, ус маленек. А платия на нем: полукафтанье дорогилной червчатой на бумаге да кафтан синь суконной, нашивка червъчата, однорятка зелена, завяски шелк зелен з белым шелком; да шапка багрова петли серебряны с пухом, под нею лисьи лапки.

Коширенин сын боярской Бориско Тимофеев сын Козюков: ростом высок, тонковат, волосом рус, уса и бороды нет. А платия на нем: кафтан бораней под сукном белым сермяжным, пугвици у него вкалываные; у него шапка лазорева черкаская с лисицею.

Кропивенской казак Ондрюшка Щекуров: ростом невелик, волосом беловат, уса и бороды нет. А платья на нем: кафтан бел сермяжной, завяски на нем ременные, да кафтан бараней наголной; шапка черкаская с пухом.

Михайлов человек Никитича Юрьева Петрушка Стрепков: ростом низмен, кренаст, волосом черн, рожеем смугол, ус немал, бороду сечет. А платия на нем: кафтан теплой мерлущатой под сукном синим настрафилным, нашивка на нем болшая, шелк червъчат.

Гришка Счербинка Ивашков человек Обоютина: ростом невелик, волосом рус, молод, уса и бороды нет. А платия на нем: кафтан синь настрафиль, нашивка на нем частая, шелк рудожелт, полукафтанейце белое наголное.

Сын боярской ярославец Левка Офонасьев: ростом высок, тонок, волосом бел, уса и бороды нет. А живет у Иванка у Обоютина и у Килдеева. А платия на нем: кавтан лазорев зенденной лисей, нашивка болшая, шелк червъчат; шапка вишнева с пухом.

Савка Холмитин гулящей человек: ростом высок, чермен, борода велика. Платия на нем: кафтан лазорев настрафиль, нашивка шелк червъчат, кафтан бораней наголной да сермяга бела, пугвици на ней хамьянные» (М.И. Давыдов «Погонная память 1596 года…»).

Русский разбойник XVI в.

Как мы видим, банда Обоютина была интересна тем, что в нее входили люди самых разных социальных групп – дворяне, холопы, казаки, бродяги: «В составе шайки нашлось место самым разным представителям русского общества: двое дворян, казак, холоп, гулящий человек». «Два городовых сына боярских» – это те служилые и небедные люди, которые по какой-то причине оказались во главе шайки. Именно им, очевидно, принадлежали и оружие, и некоторые знания местности, и профессиональная инициатива, позволявшие бандитам долгое время разбойничать на дорогах.

Своим классовым разнообразием эта пестрая компания напоминает ночлежников из пьесы М. Горького «На дне», только тремя веками раньше. Это свидетельствует о том, что общие меркантильные интересы сближают даже тех, кто принадлежит к разным имущественным группам. Причем, судя по описанию внешнего вида и одежды, некоторые бандиты выглядели весьма ухоженно и небедно: их костюмы из сукна и шелка с красивыми узорами и вышивкой сохранились в описании Разбойной палаты. Едва ли этих господ можно было причислить к нуждающимся. Но, как известно, денег много не бывает.

Российский историк М.И. Давыдов в связи с этим делает вывод о том, что в конце XVI столетия нарастали кризисные явления и противоречия внутри служилого сословия, которые привели к «постепенной криминализации его низов, что наиболее полно проявило себя чуть позже, уже в эпоху Смуты» (М.И. Давыдов «Погонная память 1596 года…»).

Кем был сам Обоютин, установить достаточно трудно, тем более что даже его фамилия была скорее всего вымышленной: в документе перечисляются другие его имена – Бедарев, Кашира, Киндеев. В отличие от большинства главарей подобных банд, он канул в лету и, скорее всего, не понес наказания, так и оставшись в архивных описаниях того времени.

Испытания только что наступившего XVII века оказались ничуть не легче тех, которые сопутствовали эпохе правления Ивана Грозного. В частности, трагически сложилась судьба рода Басмановых. Дед и отец – Алексей Данилович и Федор Алексеевич – сполна познали прихотей грозного царя: первый был казнен (или же убит собственным сыном по царскому приказу), второй сделался и царским миньоном, и отцеубийцей, и впоследствии – ссыльным до конца дней. Не повезло и старшему сыну Федора Басманова: Петр Басманов, обидевшись на Годунова за недостаточно высокий пост, перешел на сторону Лжедмитрия и в 1606 году был вместе с ним убит и предан позору. При этом он пережил своего младшего брата Ивана, которому еще относительно «повезло»: он погиб в 1603 году в честном бою и не был опозорен изменой, а значит – считался героем. В сущности, молодого боярина с оружием в любом случае ожидала гибель, оставалось лишь выбрать – какая именно: достойная или недостойная.

Не лучше жилось и крестьянству. В смутные времена холопов просто не кормили – выгоняли из надела на все четыре стороны, и приходилось самим искать пропитания. А где его искать?

Так, крестьяне начали сбиваться в банды и грабить исключительно ради имущества, вещей. Было бы чем поживиться – тогда и выживешь. Голод 1601—1603 годов запомнился надолго.

Воссстание Хлопка Косолапа

Действия банды так называемого Хлопка Косолапа трудно назвать восстанием: в ее набегах не было ничего политического. Хлопок просто собрал вокруг себя таких же голодных, решивших взять свою судьбу в собственные руки. Но территория действий (многочисленные уезды центральной, западной и южной России) и масштаб банды (более полутысячи человек) были столь велики, что на их поимку бросили правительственные войска. А так обычно поступают с восставшими, отсюда и появившееся определение – «восстание».

Во главе войска был Иван Басманов – внук казненного Алексея Даниловича, сын деморализованного Федора Алексеевича и младший брат все еще живого первого царского воеводы Петра Федоровича Басманова. В сентябре 1603 года Иван Федорович отправился ловить Хлопка Косолапа, но посланники Бориса Годунова, которых было не более сотни, угодили в засаду. В этом, кстати, не было ничего удивительного: банду Хлопка поддерживали крестьяне, и о выдвижении царского отряда разбойникам сообщили заранее.

Во время боя Иван Басманов был убит, а его войско сильно порублено. Однако уцелевшим стрельцам удалось все же справиться с подельниками Хлопка, а его самого взять в плен.

Самого Хлопка казнили, его приближенных отправили на каторгу, однако части отряда удалось бежать на юг, чтобы позднее присоединиться к отряду Болотникова.

3 ноября 1630 года в имение боярина Федора Плясова, расположенное в Воронежском уезде, нагрянули шестеро разбойников. Они захватили в плен жену, дочь и зятя помещика и прижигали их огнем, дабы выпытать, где хранится добро. Им удалось добыть 50 рублей, 40 пудов меда, 4 пуда воска, 18 ульев с пчелами, несколько коробов одежды, две лошади и всякую хозяйственную утварь, вроде телеги, седел, котлов, самопалов, топоров.

Поскольку потерпевших оставили в живых, они смогли дать приметы преступников, а впоследствии опознали всех шестерых, оказавшихся атаманами и их крестьянами Воронежского уезда.

Поскольку следствие и в те времена велось весьма тщательно, показания одних потерпевших нельзя было принять за абсолютные доказательства вины, и губной староста Неустрой Григорьевич Тарарыков вынужден был опросить около трех с половиной сотен человек, живших поблизости.

Были задержаны атаман Богдан Тарасов по прозвищу Пробитый лоб и крестьяне Клеймен Саранча и Лука Чистяк по прозвищу Неделя. А дальше события приняли неожиданный оборот.

Воевода князь Львов был покровителем Тарасова и потребовал его освобождения под предлогом, что разбойничье прошлое Тарасова не доказано и показаний против него мало. И Тарасова отпустили на поруки, что представлялось спорным, поскольку против Тарасова было дано куда больше показаний, нежели зафиксировала Уставная книга Разбойного приказа.

Тут надо заметить, что в ход следствия достаточно часто вмешивались воеводы, и это не было чем-то незаконным: губной староста выступал в роли дознавателя и следователя, а воевода – в роли прокурора, осуществляющего надзор за следствием. И тот, и другой апеллировали к Разбойному приказу – то есть суду. И приходилось ждать, пока государь соизволит ответить. Естественно никакой суд и никакой государь преступника в глаза не видели и оправданий его не слышали, а приговор выносили на основании отчета старосты.

Однако со стороны Львова заступничество по отношению к Тарасову оказалось «медвежьей услугой». Пробитый лоб оправдал свое прозвище: на следующий день Тарасов был убит при загадочных обстоятельствах, а его найденное поблизости тело атаманы доставили в губную избу.

Тут можно выдвинуть две противоположные версии: одна – о «медвежьей услуге» со стороны Львова, который ни о чем таком не помышлял; другая – о том, что самому Львову было чего опасаться, особенно если Тарасов останется в губной избе и у него развяжется язык. Вторая выглядит более убедительной. А почему нет?

Через пять месяцев, в марте 1631 года, боярин Плясов отправился выпить пива к одному из воронежских священников. Во дворе у священника Плясов внезапно узнал одного из ограбивших его бандитов. Звали его Антон Рогач. Но почему-то священник остановил гостя, а потом вместе со своим зятем и наемным рабочим убеждали Плясова не сообщать о разбойнике властям. И мало того – хозяин-священник, гостеприимно пригласивший его попить пивка, так запугал Плясова, что тот вынужден был отдать ему 20 рублей, которые у него были при себе.

Это был уже второй грабеж, и помещик тут же пошел жаловаться. В результате зятя задержали, самого священника отпустили на поруки, а бандит Рогач скрылся.

Воевода нередко выступал в роли прокурора, осуществляющего надзор за следствием

Непонятно было, что делать дальше, и местные дознаватели ждали приказа из Москвы. В июле 1631 года была получена грамота, в которой предписывалось вызвать на допрос и пытать тех, кто уже был задержан ранее. Вызвали Чистяка по прозвищу Неделя. Он признался в преступлении и сообщил, что украденный мед они отвезли атаману Кодулину. Задержали Кодулина и посадили в тюрьму, но тому удалось сбежать при помощи стражников, среди которых были атаман И. Борода и его люди. В дальнейшем Кодулина так и не нашли, а его имущество конфисковали и продали, пополнив казну.

Вскоре поймали Антона Рогача, за которого так ратовал воронежский священник, пренебрегший гостеприимством. Но и Рогачу удалось сбежать. Еще одним виновником ограбления был назван атаман Тимофей Лебедянец, находившийся до этого на поруках. Священника, его зятя, их работника оштрафовали, у других конфисковали имущество.

Осенью 1632 года губной староста Неустрой Григорьевич Тарарыков занимался распродажей имущества преступников, арестованных по делу Плясова. Но недолго он этим занимался. Вскоре он был убит.

В 1635 году назначили нового губного старосту – Б.И. Кречкова. В тюрьме к тому времени уже никого не было. А боярин Плясов, возмущенный тем, что его дело не сдвигается с мертвой точки, отправился в Разбойный приказ Москвы. Там его настойчивость привела к тому, что был написан указ о взятии с преступников оставшихся денег для компенсации убытков и продаже опечатанного имущества. В 1636 году дело было закрыто.

В результате на свободе остались и Тимофей Лебедянец, и Чистяк-Неделя, а К. Саранчу побили кнутом и отпустили на поруки. Всех остальных тоже отпустили на поруки, взяв с них штраф.

Остались вопросы: кто убил атамана Тарасова и кто убил губного старосту Тарарыкова? Похоже, под спудом времен ответа на них получить не удастся. Впрочем, нет. Убийство губного старосты – это все-таки дело крупное.

Воронежский этнограф и учитель-историк Наталия Дейнека в своем труде «История воронежского села Чертовицкое» приоткрывает завесу тайны. Судя по ее исследованию, Неустрой Григорьевич Тарарыков был одним из первых помещиков села Чертовицкого и подьячим Поместного приказа. Это был грамотный дворовый сын боярский с окладом 400 четвертей, поместьем 186 четвертей, денежным окладом из чети – 15 рублей. Ему принадлежали 20 четвертей земли села Чертовицкого, 50 четвертей деревни Пекшевой, 50 четвертей деревни Глушицы.

У Тарарыкова и его супруги Авдотьи было двое детей – Иван и Анна. Возможно, их было больше, но известно по документам об этих двоих. Еще известно, что у Тарарыкова был родной брат Василий Григорьевич, тоже помещик.

Когда Тарарыков стал губным старостой Воронежа, он построил новую тюрьму, губную избу, сторожевой дом, острог, забор, и на все это ушло три месяца.

Без трудностей не обошлось – посадские во главе с атаманами и казаками отказывались возить лес для тюрьмы. Они раскидали бревна по улицам и заявились к Тарарыкову. Тот смог угомонить их, но на всякий случай накатал отчет о том, что «…за атаманами и казаками – села и деревни со крестьянами многими». Это был сигнал о том, что крестьяне встанут на сторону атаманов и казаков, а не органов правосудия. Гуляй поле! Скорее всего, он внутренне послал этот сигнал самому себе – «Держи ухо востро, Неустрой! Здесь, если что, нож в спину воткнут».

Людей тоже понять можно: кому охота строить себе же острог? Это же все равно что намыливать веревку. А еще и губная изба строится, где тебя будут за руки подвешивать. Дальше – больше. Еду заключенным доставляли их же родственники. А у кого из заключенных нет родных, тех выпускали в город милостыню просить. Ну не абсурд?

Занимаясь делом ограбления Плясова, Тарарыков действовал в соответствии со статьей 18‑й Уставной книги Разбойного приказа. То есть вначале проводил так называемый «лихованный обыск» – на деле это был опрос местных жителей. Так были вызваны и допрошены 63 атамана, 170 крестьян и 2 священника.

Разбойный приказ не собирался игнорировать происшествие с атаманом Тарасовым. Тарарыкову было велено найти убийц и доложить в Разбойный приказ, а с поручителей Тарасова (то есть с его заступника Львова?) взять штраф. Поскольку виновность Тарасова априори не вызывала сомнения, его имущество было приказано продать.

Допрос в Средневековой Руси

И вот через три года, в сентябре 1632 года, Тарарыков продавал имущество виновных. Покупателями были в основном атаманы и торговцы. Плясову полагалась компенсация за ущерб и потерянное имущество. И тут можно догадаться, что Тарарыков любил действовать в соответствии с порядком, но его помощники, судя по некоторым материалам, брали взятки, а за ними стояла преступная группа, куда входили и атаманы, и воеводы, и даже священники.

Глава ХХI Соборного уложения 1649 года трактует такое понятие, как «обыск» (ст. 29, 35, 36) или «большой повальный обыск» (ст. 35). Причем до введения этого уложения существовал обыск розыска, то есть – розыск разбойников определенной округи всей земщиной, и обыск суда – допрос жителей об известных им фактах. В 1649 году произошло соединение этих действий. А предполагаемая территория обыска была 15—20 верст.

Обычно такие действия предпринимались, если преступник пойман, но не сознается. Если он был пойман во время совершения преступления, то пытки к нему применялись с целью узнать, не совершал ли он до этого других правонарушений.

Итак, в 1627—1632 годах Н.Г. Тарарыков был воронежским губным старостой, и его «главной задачей был розыск и наказание разбойников, убийц, татей – «ведомых лихих людей», то есть наиболее опасных уголовных преступников».

Однако в 1632 году при исполнении обязанностей Тарарыков был убит в селе Глушицы. И его убийцами оказались воронежские бояре И. Соболев и А. Иевлев. Ни о какой мести речи не шло. Судя по всему, это было ограбление. Но почему бояре позарились на одежду седока и оснастку коня? Не мелковато ли для бояр? Или все-таки при Тарарыкове были деньги, вырученные при продаже имущества преступников по делу Плясова? Мы ведь помним, что весь сентябрь 1632 года он занимался реализацией конфиската.

Удивительно выглядит челобитная сына старосты, Ивана Неустроевича Тарарыкова, поданная в начале 1639 года: «под отцом убили: конь рыж – цена 15 руб., да с коня сняли седло и узду – полтретья рубли, да с отца сняли зипун сукно костряж – 4 руб., кафтан комчат двоеличен – 7 руб., да саблю булатною оправною – 12 руб., да шапку – 2 руб.».

Не цинично ли, что сын, потерявший отца, человека в городе уважаемого, требует возмещения ущерба за седло, уздечку и шапку убитого? Впрочем, с момента убийства прошло уже семь лет, и скорбь, очевидно, закончилась.

Да и 2 рубля за шапку в те времена были большими деньгами, если учесть, что денежный оклад Ивана Неустроевича, проживавшего в отцовском поместье, был 8 рублей. Младший Тарарыков имел и земельный оклад 250 четвертей.

Вдова губного старосты Авдотья Тарарыкова горевала три года, а в 1635 году вышла замуж за Трофима Ивановича Михнева, сделавшего хорошую карьеру при дворе: он одним из первых получил чин выборного дворянина. В приданое от жены он получил поместье в селе Чертовицком, а в 1651 году ему досталось и поместье его падчерицы Анны (очевидно, умершей) в селе Глушицы и деревне Пекшево.

Обычная, в общем, история. Только вот что стало с «детьми боярскими И. Соболевым, А. Иевлевым», совершившими убийство местного следователя, неизвестно.

Если крестьян, собиравшихся в банды, хотя бы можно было понять, ибо голод не тетка – пирожка не подсунет, то весьма необычным оказались банды грабителей, состоявшие из бояр. Самой известной считается шайка московских придворных во главе со стольником Прохором Кропотовым.

Днем эти вполне пристойные, уважаемые люди прислуживали во дворце, они носили придворное платье, охраняли царя и его семью, сопровождали их в загородных походах, а ночью нападали на подмосковные села, грабили, насиловали и убивали.

Это была уже последняя четверть XVII века, эпоха Алексея Михайловича Тишайшего. Служили Прохор и его сообщники, конечно же, во дворце, построенном к 1671 году в Коломенском. В те времена этот район, сегодня один из центральных в Москве, был окружен селами и полями. Царь по окончании войны с Речью Посполитой решил устроить Государев двор на новом месте и выбрал для этого живописное Коломенское.

Прохор Васильевич Кропотов и его банда, в которую входили правая рука главаря Мещерский, стольник царицы Д.Б. Зубов, Л.В. Кропотов, С.И. Кропотов, И.Б. Зубов, стряпчие Т. Киселев и Г. Бехметьев, стольники Лаврентьев и Васильев, боярин С. Писарев, стряпчий Абросимов и еще полтора десятка московских чиновников, нападали на подмосковные села, жгли избы, убивали хозяев. На их счету оказались десятки жертв, а позднее следствие установило и другие насильственные преступления, не имевшие никакого рационального объяснения: бандиты не гнушались «блудным насилием» «над бояронами и над девицами».

Но даже бесчинства в окрестностях столицы не были пределом мечтаний разбойников: очевидно, памятуя о времени смуты, с которого начинался век, они собирались отправиться в Польшу и там подговорить шляхтичей вновь двинуться на Москву. Позднее на дознании члены банды показали, что сам Кропотов часто говорил, что отправится к польскому королю за войском, чтобы потом вернуться в Москву и всех своих недругов повесить. А это уже называлось государственной изменой.

Преступления Кропотова и его банды были раскрыты в апреле 1679 года.

Заслуга в этом принадлежала стоявшему во главе следствия боярину Хлопову, который с самого начала подозревал, что банда столь долго уходит от следствия из-за своего высокого положения. Хлопов патрулировал подмосковные уезды с отрядом стрельцов и вскоре напал на след. Но даже тогда он еще не подозревал, что главарем окажется стольник Кропотов, с которым он виделся во дворце почти каждый день. Хлопов узнал о том, что Кропотов возглавляет банду от стольников Лаврентьева и Васильева, попавших в стрелецкую засаду.

Некоторые стольники днем служили царю, а ночью разбойничали

Сам Прохор и его ближайшие сообщники сбежали из Москвы, но потом решили вернуться и искать заступничества у князей В.В. Голицына, С.С. Волконского и Г. Чертенского. Кстати, Кропотов был ранее приказчиком вотчины князя В.В. Голицына и занял у него большую сумму денег. Прохор бежал в село Городня под Тверью, где рассчитывал договориться с Голицыным о заступничестве, но ни у него, ни у других понимания не нашел: от него отшатнулись все.

Кропотов с частью сообщников попытался уйти от погони. Им удалось преодолеть несколько уездов, но в результате вооруженного столкновения несколько человек были убиты, а сам Прохор схвачен: его выманили в Москву, передав фальшивое письмо от Голицына.

Хотя всех участников злодеяний велено было брать живыми, некоторые погибли в ходе столкновения со стрельцами, а иные странным образом скончались уже в темнице, и ходили слухи, что им помогли отправиться на тот свет некие люди, нанятые князем Голицыным, которому, возможно, было что скрывать. Едва ли князь был замешан в разбое, но ведь и Прохор, и другие мещерские бояре постоянно находились в его доме и были в курсе всех его дел.

Бандитов подвергли жестоким пыткам, стремясь выявить круг заговорщиков. 17 июля 1679 года трое предводителей – сам Прохор Кропотов, его брат Лаврентий и стольник Зубов – были казнены на Красной площади путем отсекновения головы. Символично, что к месту казни их доставили на той же телеге, на которой только что везли Стеньку Разина.

Семью Кропотовых сослали в Сибирь. Остальные бандиты также были сосланы в Сибирь, а их родственники разжалованы в городовые дворяне и лишены привилегий.

Интересно, что пострадали даже князья Волконский и Чертенский, которые не оказали Кропотову помощи: им предписали покинуть Москву и поселиться в своих имениях.

Зато князю Голицыну удалось выйти сухим из воды. Во-первых, то самое село Городня, куда так рвался Кропотов, он подарил царю – на «царские рыбные ловли». И, во-вторых, Голицын бывал очень убедителен и, конечно, смог оправдаться.

О дальнейшей судьбе некоторых осужденных стало известно. Так, сосланный в Курск бандит С. Писарев стал запойным пьяницей, закладывал и продавал поместья, вел себя как бешеный, часто устраивал драки и нападал на случайных встречных.

Имущество осужденных, причем немалое, было конфисковано. У Кропотова, по некоторым данным, было 80 дворов, у Т. Киселева – 67 дворов, у Г. Бехметьева – 33 двора, у стряпчего Абросимова – 10 дворов, у Мещерского – 6 дворов.

Для чего же этим вполне обеспеченным людям понадобилась такая кровавая и рискованная авантюра? Пощекотать нервы себе и безвинным людям? Ощутить вседозволенность и власть над другими? Наиболее полно эти события освещены в книге историка П.В. Седова «Закат Московского царства». Судя по всему, эти люди, представители уездного дворянства, внезапно попавшие в Москву на службу, просто не справились с обилием впечатлений – им хотелось чего-то большего: власти, куражу, денег.

Только что начался XVIII век, а вместе с ним и Северная война. С крестьян начали взимать дополнительный, чрезвычайный налог. В 1702 году бежецкий воевода собирал с каждого двора по 2,25 рубля, полторы осьмины (157,5 л) ржаного хлеба, пол-осьмины (52,5 л) овса и 20 пудов сена. К весне поборы с крестьян еще выросли.

И теперь уже помещики Бежецкого уезда (ныне – Тверская область) жаловались в центр на невыносимую жизнь, которую им устроили «многие воры и разбойники… руские люди и кореленя…» (Материалы Российского государственного архива древних актов. – Здесь и далее цит. по: Усенко О.Г. «Эхо северной войны: разбойничество в Бежецком уезде (1702 год)»).

Словом «кореленя» называли в то время уроженцев Карелии, которых в Бежецком уезде было довольно много.

К бежецким помещикам присоединились помещики Новгородского и Устюжско-Железопольского уездов, утверждая, что банда орудует там, «где те уезды сошлис поблиску». Кстати, там, в Устюжско-Железопольском уезде, бандитов довольно успешно гонял бравый капитан Арист Михельсон, о котором речь пойдет позже.

Деяния Кропоткина не были крестьянским восстанием. Просто некоторые наиболее решительные и аморальные крестьяне, лишенные чувства эмпатии, но жаждущие наживы и жестоких развлечений, сбились в разбойничий отряд и стали грабить и убивать.

Набеги разбойников начались весной 1702 г.

Деятельность разбойников началась весной 1702 года, примерно в марте – апреле. В банду входили местные крестьяне, карелы-переселенцы и беглые солдаты. О том, что там были дезертиры, свидетельствуют солдатские сумы, принадлежавшие некоторым бандитам. Ну куда же без беглых солдат: у них и оружие имелось, и убивать они умели лучше остальных, и духовность у них после войны притупилась.

Через месяц после начала разбойничьей деятельности в шайке состояло уже около сотни человек. У них было все как будто по-настоящему – и собственное знамя с «кумашными значками» из тафты, и разнообразное оружие – от ружей, пистолетов и пищалей до рогатин, копий и бердышей.

Сегодня такое большое преступное объединение назвали бы ОПГ или ОПС. В то время группировка была схожа с казацким отрядом и была названа самими разбойниками «станицей».

Атаманом неуловимой шайки стал некий Степан Алексеевич Кропоткин, а его заместители назывались есаулами. Кропоткин получил прозвища Клопенок и Чекмарь. Слово «чекмарь» на современном языке звучало бы как «дубина» или «колотушка». Хорошее прозвище для главаря и крутого парня. Но почему же Клопенок? Возможно, так его называли в детстве.

Откуда взялся этот Кропоткин-Клопенок неизвестно. Был ли он коренным жителем Бежецкого уезда, можно только предполагать. Говорили, что и брат Клопенка Андрей Крохарь, и его зять Варлам Тимофеев разбойничали вместе с ним. Этот зять Тимофеев был из деревни Лазорково Бежецкого уезда, принадлежавшей помещику Петру Козловскому. Позднее состав шайки начал понемногу проясняться, чему способствовали задержания бандитов. Так были пойманы русские В. Тимофеев, Г. Федоров, Ф. Раденок: первый из названных был зять атамана. Все эти люди были помещичьими крестьянами Бежецкого уезда. Но были среди пойманных и карелы из дворцовых крестьян – А. Павлов, М. Константинов.

Долгое время шайку невозможно было обнаружить, потому что у нее не было своего логова или лесного лагеря. Места расположения все время менялись. Кроме того, часто разбойники просто расходились по своим домам к семье или отсиживались у становщиков – тех, кто держал у себя притон и прятал награбленное. Они же кормили бандитов и давали ночлег.

Любимым местом «станицы» была деревня Иван-гора в Кесемской волости (ныне – тоже Тверская область), где у банды имелись два русских становщика – Федор Федоров из деревни Васюткино, принадлежавшей стольнику Л.М. Глебову, и Константин Кириллов из деревни Ледково, принадлежавшей Я.В. Федорову. Вторым лежбищем шайки стало карельское село Мякишево Пятницкой волости, где становщиками были карелы – Василий Пантелеев из деревни Благовещенье Сандовской волости и Федор Семенов из деревни Тимошкино Пятницкой волости. Родственники членов шайки тоже часто были становщиками, а приятели прятали некоторых разбойников уже в конце 1702 года, когда шайка потерпела крах. Такими укрывателями были карелы из деревень Пятницкой волости – крестьянин Игнатий из Ильинской, Лукьян из Терпигорева и отец М. Константинова из деревни Быково. Семен Домренок и его братья из деревни Берези тоже укрывали у себя членов шайки.

Грабили помещиков, священников и зажиточных дворцовых и монастырских крестьян. В первый раз еще в апреле 1702 года напали на село Якушкино, ограбили помещицу-вдову Склятину и ее крестьян. Потом ограбили село Елкино, принадлежавшее князю И.М. Юсупову-Черкасскому.

В Новгородском уезде ограбили несколько сел, убили двух местных попов и их причетников, закололи копьем сына пономаря «и, вспоров груди и утробу, вынели из нево сало...».

Уже в середине мая, вернувшись в Бежецкий уезд, они разорили село Черемесь, в котором пострадали дома вдов Аксиньи Михайловой и Катерины Милюковой. Помещиц и их слуг жгли и мучили.

В селе Погорелки князя А.Ю. Мещерского и деревне Бориса и Глеба князя П.Ф. Хилкова тоже побывали люди Клопенка. Разорили и разграбили все дома, а двух крестьян и крестьянку замучили до смерти и сожгли.

Брали «пожитки и денги», но зачем-то портили и то, что забирать не было смысла: «платце плохое и всякую домовую рухледь и спосуду, чего они с собою не взяли, и то все на огне пожгли и изрубили и изломали».

Для чего было творить такое зверство – и своего брата крестьянина жечь, и все ненужные вещи ломать? Это уже напоминало живодерство и садизм.

Тем же, кто пытался сопротивляться, угрожали местью и обещали разорить все села без остатка. Поэтому многие помещики и крестьяне молчали: «И Бежецкого де уезду помещики, и люди их, и монастырских вотчин прикащики, и крестьяня з женами и з детми живут по лесам, и многие, покиня домы свои, выезжают в городы от такова великого разорения и надругателства».

Но в это самое время, еще в конце весны, атаман Кропоткин узнал об участи другого атамана Григория Гори, орудовавшего в Угличском уезде. Он этого Горю знал, порой вместе дела проворачивали. Теперь же Горю и некоторых его сообщников захватил сыщик Иван Сумароков и держал под стражей в селе Чамерове, намереваясь отправить в Вологду.

Банда Кропоткина пошла выручать товарищей. Сумароков, узнав, что «воры де и разбойники атаман Степка Чекмарь с товарыщи… ходят разбоем з знамены в Чамеровском присуде около Чамерова села в ближних местех верстах в десяти и менши, и многие де села и деревни, и в селех церкви божии пожигают, и многих людей до смерти бьют и жгут», написал письмо воеводе Углича. Упоминал он и о том, что ему самому грозит смертельная опасность, как и селу Чамерову.

У Сумарокова был свой отряд «погонщиков», и ему удалось прогнать бандитов в Бежецкий уезд. Это просто удивительно, учитывая, что большие потери были и со стороны «погонщиков»: «на тех боях они, воры, многих погонщиков побили, для того что у погонщиков ружья нет». Спрашивается: как получилось, что отряд Сумарокова, направленный на борьбу с бандитизмом, не был вооружен ружьями? Несмотря на такую вопиющую странность, банда, вооруженная куда лучше, потеряла около трех десятков человек и не смогла освободить подельников, которые, кстати, уже были отправлены в Вологду днем раньше.

У Кропоткина в тот момент осталось чуть больше шестидесяти людей, но вскоре численность банды вновь стала расти за счет крестьян, стремящихся поживиться.

Именно тогда к банде пристал крестьянин села Пруды Григорий Федоров – тот самый, который позднее тоже был пойман. Кстати, село Пруды принадлежало помещику А.Н. Тютчеву, о котором позднее писалось: «Афонасей Никититич Тютчев служил у рейтар подполковником и от той службы за очной болезнью из старостью отставлен и ныне он Афонасей очьми не видит а поместья за ним и вотчин жилого и пустого так же людей и крестьян ничего нет потому что те поместья и вотчины справлены за вышеписанными детьми ево» (Перепись 1710 года: Санкт-Петербургская губерния: Бежецкий уезд: Сказки, поданные стольнику Любиму Афанасьевичу Лихачеву (РГАДА. Ф.1209. Оп.1. Д.11447)).

На допросе Григорий Федоров рассказал, что из Иван-горы разбойники двинулись в село Молоково и там пограбили хлеб и всякие съестные припасы, а оттуда пошли в деревни Савачево и Перевертку, где «крестьян жгли и девок и женок блудили. И ис тех де деревень Савачева и Перевертки пришли они… в вотчину Ивана да Семена Змеевых в село Деледино и в том селе Деледине у попа обедали. И ис того села Деледина они… пришли в вотчину адмиралтейца Фёдора Матвеевича Опраксина села Кесмы в деревню Елцыно и в той деревне жгли корелянина Гарасима прозвище Щербака, а выжгли денег у него, Гарасима, два рубли. А из деревни де Елцына пришли они… тое жь вотчины в деревню Хвастово и в той де деревне корелянина Тимофея жгли… и разбоем взяли у него, Тимофея, денег пять рублев».

Теперь они выглядели не народными мстителями и романтизированными искателями справедливости, а садистами и подонками.

Судя по показаниям Федорова, «ис села де Кесмы пришли они… в Бежецкой же уезд в вотчину Симонова монастыря в село Чернецкое, и то де село… и деревню Романцово они… выжгли. И ис села Чернецкого пришли они… дворцовой Пятницкой волости в деревню Мякишово».

В какой-то момент шайка решила передохнуть и двое суток стояла в селе Васюткино, принадлежавшем стольнику Леонтию Глебову. Григорий видел, как Кропоткин отдал награбленное становщику Федору Федорову.

При этом Григорий не упомянул деревни Глазачево и Волково, село Хабоцкое при Знаменском монастыре, вотчину Ф.М. Апраксина, села стольника А.И. Яхонтова. Возможно, не хотел увеличивать список своих злодеяний.

Дальше Григорий Федоров «от них, разбойников, ушел», видимо, решил не искушать судьбу. Почему он ушел именно в это время, он не объяснил. Известно, что пойманный карел Константинов отстал от разбойников именно в Мякишево, где банда намеревалась отдыхать. Есть предположение, что и Федоров, и Константинов уже знали, что на Мякишево идут отряды Ивана Сумарокова и воеводы Никиты Титова. Они намеревались штурмовать село и уничтожить шайку. В последний день мая их лагерь уже был возле деревни.

Судя по всему, бой был кровопролитный: «И с теми де ворами был у них бой, и те де воры ево, Микиту, и сыщика, и которые с ними уездные люди были, побить хотели до смерти, а иных порубили и перестреляли до смерти». Но бандитов удалось сильно побить. Остатки шайки откатились в деревню Чернятино Пятницкой волости. На время разбои прекратились, но уцелевшие бандиты намеревались «Бежецкой город и уезд и в селе Чамерове людей порубить и выжечь… всех без остатку». Только это им не удалось, потому что в Бежецкий уезд прибыли два капитана.

Главную роль в уничтожении шайки сыграл капитан Михаил Лисогорский, прибывший в Бежецк из Москвы с полусотней солдат. Не сразу ему удалось разговорить запуганных крестьян, но все же удалось. В этом ему помог капитан из Устюжско-Железопольского уезда Арист Михельсон, которого местные знали как охотника на разбойников. Крестьяне и сами ненавидели Кропоткина и его «станицу», поэтому охотно начали помогать в поисках бандитов двум капитанам Преображенского полка.

Лисогорский действовал абсолютно новыми методами: он допросил первую партию схваченных бандитов и сразу отправил группу захвата по адресам. Потом допрашивал новых арестованных и опять отправлял отряд солдат.

От Кропоткина стали уходить сообщники, они чуяли, что земля под ногами горит. Кто-то из них возвращался к семье, другие прятались у друзей. Во второй половине лета Лисогорский и Михельсон захватили еще одиннадцать бандитов. В этом им помогли карельские крестьяне Павел Аксенов и Гаврила Никифоров из деревни Глазачево, давшие показания против В. Тимофеева и Ф. Раденка. Кстати, этот Раденок, покинувший свою родную деревню Волково, нередко приходил туда же разбойничать, потому что не ладил с отцом: «приходил по многое время в ту деревню Волково ко отцу своему с разбоем со многими товарыщи и поимать себя не дал».

Житель деревни Иванихи Матвей Федоров сам изловил в лесу вооруженного рогатиной разбойника А. Федорова и сдал в отряд. Этот Андрей Федоров был выходцем из крестьян Белозерского уезда.

Отряд Лисогорского вернулся в Москву в конце августа 1702 года. Теперь поисками бандитов занимался капитан Михельсон. В конце года Бежецкий уезд был очищен от бандитов шайки Кропоткина. Но о судьбе тех, кому удалось сбежать и спрятаться, ничего неизвестно, как и о судьбе самого Кропоткина.

В стародавние времена порой применялись такие удивительные способы наказания и смертной казни, что иначе как средневековым варварством это назвать нельзя. Так, в Соборном уложении говорится: «А будет жена учинит мужу своему смертное убийство, или окормит его отравою, а сыщется про то допряма, и ея за то казнити, живу окопати в землю, и казнити ея такою казнею безо всякия пощады, хотя будет убитого дети, или иныя кто ближния роду его, того не похотят, что ея казнити, и ей отнюд не дати милости, и держати ея в земле до тех мест, покамест она умрет».

О чем говорит нам этот отрывок? Как мы видим, о том, что не считались ни с родными, ни с детьми, которым расти отныне сиротами. Ничего не говорится и о причинах поступка женщины: нередко ведь поступок был оправдан алкогольными дебошами, издевательствами над женой и детьми. Но «жена да убоится мужа своего» было важнее отчаянья женщины, доведенной до предела терпения. Между прочим, у Ф.М. Достоевского в «Дневнике писателя» есть горькая статья о несчастной, которую муж-садист уже в более позднем XIX веке подвешивал за ноги ради смеха. Женщина от отчаянья повесилась, а свидетелем был вызван малолетний ребенок, и великий писатель с гневом обличал и скользких адвокатов, готовых ради славы защитить мерзавца и подвергнуть опасности ребенка, и соседей, утверждавших, что подозреваемый – человек богобоязненный, регулярно посещавший церковь.

Установки на уровне диких времен, диктовавшие гендерное неравенство, давали полную волю садистам, буянам, пьяницам. А как же убийство жен? Что-то не слыхать было о закапывании в землю мужей, побивших до смерти благоверную или отравивших ее ядом.

В Вологде за мужеубийцу вступились посадские люди

Известно, что в декабре 1659 года вологодскими губными старостами Козьмой Пановым и Матвеем Даниловым-Домниным была получена грамота Разбойного приказа, предписывавшая применить смертную казнь окапыванием к удавившей мужа крестьянке Корнилиево-Комельского монастыря Агриппине. 22 декабря губные старосты, эти самые Панов и Данилов-Домнин, окопали женщину через четыре часа после восхода солнца. Если учесть, что губные старосты – это по-современному и дознаватели, и в некотором смысле оперативники, то есть сыщики, то приходишь к выводу, что это были какие-то особенные люди, для которых палаческое дело было столь же естественным, как и обеденная трапеза. Пытки и умерщвления были для них делом вполне заурядным.

Агриппина мучилась, мерзла в земле, умоляла заменить ей казнь монастырем и провела в земле, учитывая солнцестояние самого короткого дня в году, пять часов. Откопали ее чуть живой на третий час после захода солнца. Безусловно, это сказалось и на ее здоровье, и на сроке ее жизни, но об этом мы ничего не знаем. Главным было то, что ее удалось спасти. И отнюдь не губные старосты внезапно усовестились, обрели милосердие и убоялись божьего гнева. В архивах остались челобитные жителей Вологды и местного архиепископа. В Вологде за мужеубийцу вступились посадские люди, тронутые мольбами женщины и, очевидно, знавшие причину ее преступления. Вечером в день казни земский староста и уважаемые люди города пришли в Софийский собор, где шел молебен после вечерни, и подали челобитную архиепископу Вологодскому и Белозерскому Маркеллу. Архиепископ принял горожан и немедленно призвал в собор губных старост. Агриппину выкопали и отправили под охраной в губную избу, где она должна была ожидать нового царского указа.

Финала этой душещипательной истории мы не знаем. Известно только, что архиепископ Маркелл был, очевидно, милосердным, ответственным и очень обстоятельным человеком: он не только упросил губных старост немедленно остановить казнь, но и сделал себе труд отправить челобитную царю, ознакомить с нею своего стряпчего Ивана Токмачова и послать еще два письма – царскому духовнику, протопопу Лукьяну Кирилловичу и судье Разбойного приказа, боярину Борису Александровичу Репнину.

Подобные истории с мужеубийцами заканчивались по-разному – иногда челобитные удовлетворяли, иногда отклоняли. Например, Сибирский приказ не счел нужным удовлетворить коллективную челобитную от жителей Енисейска, когда была приговорена к смерти крестьянка, зарезавшая своего супруга.

Интересно, что как раз в случае с крестьянкой Енисейска способ убийства больше свидетельствует о непреднамеренности убийства – то есть о состоянии аффекта у женщины, которая, возможно, непроизвольно защищалась от вооруженного ножом человека и превысила самооборону. А удавление супруга Агриппиной больше походило на продуманное и спланированное убийство: трудно себе представить, чтобы слабая женщина удавила бодрствующего и здорового мужчину. Скорее всего, это могло быть убийство во сне подушкой: если Агриппина боялась более сильного мужа, она вполне могла дождаться ночи и осуществить свой замысел, что уже свидетельствовало о заранее спланированном преступлении.

Но не стоит слишком уповать на редкое милосердие губных изб: обычно благополучно закончившиеся истории такого типа вовсе не были связаны с проявлением сострадания и милосердия. Чаще всего просьбы о помиловании удовлетворялись не из-за справедливого дознания, а по случаю какого-нибудь праздника царской семьи. Так, женщине, убившей мужа в Иловайске, в 1689 году смягчили наказание только потому, что наступила «всемирная радость» – царь Петр Алексеевич женился на Евдокии Лопухиной. Чем закончилась эта «всемирная радость» для супруги царя и ее сына, мы тоже помним.

Этот человек действительно существовал, но имя его превратилось в миф, легенду для крестьян и любителей старины, а писатель М.Е. Салтыков-Щедрин даже назвал его прозвищем одного из своих героев: «…Брат Степан с первого же раза прозвал его Ванькой-Каином. Собственно говоря, ни проказливость нрава, ни беззаветное и, правду сказать, довольно-таки утомительное балагурство, которыми отличался Иван, вовсе не согласовались с репутацией, утвердившейся за подлинным Ванькой-Каином, но кличка без размышления сорвалась с языка и без размышления же была принята всеми» (М.Е. Салтыков-Щедрин «Пошехонская старина»).

В 1755 году состоялся суд над крестьянином Ванькой Каином, настоящая фамилия которого была Осипов. В каком-то смысле это был предшественник знаменитого Эжена Видока – шефа и реформатора парижской полиции, вышедшего из среды каторжников. Но судьба Видока сложилась не в пример благодатнее: он много полезного сделать успел, а потом был просто отправлен на покой и даже оставил мемуары.

Ванька-Каин. Гравюра XVIII в.

Кстати, Ваньке Каину впоследствии тоже приписывали мемуары, которые он якобы написал сам, но скорее это была умелая мистификация, тем более что слабо верится, что этот крепостной умел писать. Однако изданная о его жизни книга была опубликована и пользовалась небывалым успехом.

И все же Каину повезло меньше, чем Видоку. Возможно, потому, что, в отличие от последовательного Видока, завязавшего с криминалом ради наведения порядка, Ванька одновременно сочетал в себе и осведомителя полиции, и грабителя.

Осипов был крепостным, дворовым московских купцов Филатьевых, но рано познакомился с воровской жизнью. Начав с карманных краж, он словно вдруг одумался и явился с повинной, пообещав помогать в поимке опасных преступников. Так он превратился в стукача под прикрытием, продолжая при этом свое преступное дело. Причем после начала сотрудничества с сыщиками, он обнаглел еще больше и вскоре стал паханом, возглавив небольшую шайку, которая ловила воров и грабила в темных переулках хорошо одетых граждан. Благодаря Каину сыщики поймали более 700 воров: он умело сдавал конкурентов.

В банду Каина входили беглые крестьяне, солдаты-дезертиры и работники мануфактур. Разбойничал Ванька, как и многие другие грабители, в хорошо знакомых москвичам местах – практически в центре столицы. Местом сбора бандитов были мосты у Китай-города и местные кабаки. В районе Китай-города, где находились трапезные и конюшни, часто появлялись купцы, любившие обмывать выгодные сделки. Конечно, они сразу становились добычей воров и разбойников. Случались и бесследные исчезновения торговцев.

Когда о двуличии Каина стало известно властям, московский генерал-полицмейстер А. Татищев испросил у императрицы Елизаветы Петровны разрешение ликвидировать негодяя. Когда следствие было закончено, Ваньку приговорили к смертной казни, но за заслуги в поимке преступников заменили ее выжиганием на лице клейма «Вор», вырезанием ноздрей и пожизненной каторгой.

Вообще, мошенники, вроде Ваньки Каина, были на Руси отборные, а жизнь и деяния их оказались куда как интереснее обычного разбоя. Тут мозги надо было иметь.

У Астафия Трифоновича Долгополова мозги были. И, в отличие от Каина, он не останавливался на мелкотемье. Этот Долгополов ухитрился последовательно вводить в заблуждение не каких-то там губных старост и воров, а саму императрицу Екатерину II и самозванца Емельяна Пугачева, выдававшего себя за императора Петра III.

Этот ничем на первый взгляд не примечательный человек родился в 1720 году. Став торговцем, он много разъезжал и даже возил овес для лошадей императора Петра III – настоящего, не самозванца. Однако что-то у него не заладилось. Можно предположить, что талантливые мошенники не всегда бывают талантливыми купцами. А разорившись окончательно, Долгополов понял, что его единственный шанс – это афера, причем многоступенчатая. Кстати, нечто подобное в нашей книге еще встретится: Саймон Фрейзер, 11‑й лорд Ловат, по прозвищу Лис, будет сновать между французским и британским королевскими дворами, решая, куда выгодно примкнуть.

Долгополова высекли кнутом, клеймили и отправили в Сибирь

Вначале Долгополов прослышал о Пугачеве, выдававшем себя за убитого императора. Это был шанс поживиться. И мошенник познакомился с соратником самозванца Канзафаром Усаевым. Вдвоем они выехали из Казани, и наглый Астафий начал играть роль посыльного царевича Павла. Это была блестящая актерская игра: самозванец рассыпался перед другим самозванцем в восторженных комплиментах, заверял его в том, что его сын и наследник страшно счастлив, что отец жив и мечтает встретиться с ним. Пугачев все понял. Но разоблачить авантюриста означало разоблачить и себя тоже, поэтому он охотно принял игру и пообещал Астафию денег за услугу. Теперь они оба ломали комедию. Пугачев якобы узнал любимого гонца своего сына и был к нему особенно расположен. Этого и ждал Долгополов, который тут же напомнил «императору» о долге. Пугачеву пришлось отдать мошеннику три тысячи рублей. Забрав этот лихой куш, Астафий поехал в Петербург.

Там Астафий, называвший себя разными именами, познакомился с фаворитом императрицы, графом Орловым, и вошел к нему в доверие. Заметим – в доверие. К тому самому графу Орлову, который сам мастерски морочил голову княжне Таракановой. И так этот Астафий, которого ныне мало кто вспомнит (ну разве что историки или этнографы), поднимался все выше и выше по государственной лестнице, и никто из правителей не смог его раскусить. Умный, хитрый и сообразительный мошенник нагрел всех на большие деньги. 18 июля 1774 года Долгополов пришел к Орлову и сказал, что знает кое-что о Пугачеве. Орлов встрепенулся и крикнул: «Зови!»

Долгополов сообщил, что он-де яицкий казак, и его воинство разочаровано в бунтовщике. Если матушка императрица простит своих глупых подданных, они самолично доставят ей самозванца.

При этом у Астафия было при себе письмо от 324 казаков – для пущей убедительности, а еще для того, чтобы тут же попросить денег: надо ведь всем участникам заплатить за помощь в поимке особо опасного разбойника.

Если 324 казака получат по 10 рублей каждый, то это будет три с лишним тысячи. Орлов поверил ему и вместе с ним поехал в Царское Село. Долгополов же всю дорогу убеждал графа, что казаки были обмануты, их ввели в заблуждение, что они раскаиваются и жаждут сдать главаря. Орлов смотрел на него с обожанием. А утром, едва переступив царственный порог, Долгополов принялся актерствовать перед Екатериной. Суммы, на которую он надеялся, в наличии не оказалось – 3 тысячи он получил, а остальное было выдано в виде расписки. Кроме того, императрица пожаловала Астафию лично двести червонцев золотом и несколько отрезов дорогой ткани, а потом распорядилась создать комиссию для секретной операции по поимке Пугачева. Комиссия состояла из трех человек – Долгополова, Рунича и Галахова. Сотоварищам Астафий изложил план – ехать на Яик и прямо из рук казаков получить самозванца, чтобы доставить его правосудию. Однако Долгополов опоздал. Когда он отправился на встречу с казаками, чтобы передать им деньги и забрать самозванца, выяснилось, что Пугачев уже пойман. Долгополов понял, что ему надо бежать.

Разумеется, на допросе Пугачев не стал скрывать, что к нему приходил некий торговец, знакомый с императором Петром III и его сыном Павлом. И имя назвал – Долгополовым Асташкой зовется тот крысеныш, которому он лично передал три тысячи рублей, с коими он поехал в столицу.

Далее Долгополов вроде бы совершил оплошность – отправился в маленький город, где у него было жилище, и надеялся там отсидеться. Но его нашли, высекли кнутом, клеймили и отправили в Сибирь. И даже там Долгополов ухитрился вести вполне нормальную жизнь. Он работал, становился крестным младенцев, пережил и казненного Пугачева, и умершую в 1796 году императрицу. Судя по архивным данным, сам мошенник скончался в 1800 году.

Во второй половине XVII века начали смягчаться наказания за изготовление фальшивых денег. Смертную казнь путем «залития горла свинцом» отменили 18 сентября 1661 года, а 21 октября появился соответствующий указ. Теперь за торговлю медью для денежного дела, сбыт фальшивых монет, подделку монет и укрывательство фальшивомонетчиков могли наказать кнутом или батогами. А за кражу денег с денежного двора наказывали кнутом или отсечением пальцев. Но изготовление фальшивых монет продолжалось, и было решено изъять из обращения медные монеты, после чего в 1662 году начался Медный бунт. После указов 1663 года фальшивомонетчиков вместе с женами и детьми стали ссылать в Сибирь, а рецидивистов, которые так и не прекратили этим заниматься даже после ссылки в Сибирь, казнили.

В конце 1760‑х годов в Российской империи был издан указ о печатании бумажных ассигнаций для блага подданных и пользы крупного бизнеса. Монета, дескать, доставляла неудобства – тяжела и все такое. На самом деле государство прибегает к таким мерам, когда выпуск монет становится нерентабельным: траты на изготовление превышают стоимость. Через три года от идеи с ассигнациями пришлось отказаться: подделать их ничего не стоило, а 25‑рублевая легко перерисовывалась в 75‑рублевую.

С этого появления бумажных ассигнаций все и началось.

В Российской империи к концу 1760‑х годов правила Екатерина II. Она, как известно, очень благоволила к переезжавшим в Россию иностранцам из Южной и Восточной Европы. Были в ее свите и сербы, и хорваты, и венгры, и румыны. Одним из таких сербов оказался Зорич, или Семен Гаврилович Зорич, как его называли на русский манер.

Этот человек, появившийся на свет в 1745 году, отличался и храбростью, и склонностью к авантюрам, но был лишен рациональности и корысти, в отличие от некоторых своих знакомых. С юности он, став сиротой, воспитывался дядей, премьер-майором, с которым и переехал в Российскую империю. Он учился в кадетском корпусе Санкт-Петербурга и уже в 16 лет принимал участие в Семилетней войне. Он был и рядовым, и унтер-офицером. Побывав в плену, Семен Зорич вовсе не утратил отваги и пользовался уважением у боевых товарищей. Он получил чин поручика и продолжал сражаться.

С началом Русско-турецкой войны 1768—1774 годов Зорич уже командовал отрядом и в 1770 году попал в окружение. Прикрывая в арьергарде отступление своего отряда, он угодил в плен к туркам. Именно там впервые проявился авантюрный характер Зорича. Когда плен и гибель были уже неминуемы, он закричал на турецком языке: «Я – капитан-паша!» То есть приравнял себя к генералу. Так ему удалось спастись. Турецкому султану он понравился, его хотели сделать турецким офицером, но Зорич был верен присяге. Ему пришлось сидеть в тюрьме в тяжелых условиях, и только Кючук-Кайнарджийский мирный договор привел к обмену военнопленными.

Государыня любила отважных мужчин, обладающих смекалкой, и Зорича ей представили. Он был высок, статен, широкоплеч. Познакомить Зорича с императрицей – таков был план князя Потемкина, который хотел сделать Зорича фаворитом монархини и через него влиять на нее. Екатерина часто меняла фаворитов. Так, сначала Потемкин был ее любимцем и мог сам влиять на политику, потом его сменил Завадовский, и Потемкин утратил власть. Зорич казался податливым и недалеким, и Потемкин собирался легко им манипулировать.

С.Г. Зорич. Конец XVIII в.

Летом 1775 года Зорич стал адъютантом Потемкина и понравился императрице. Понравилось ей и то, что он иностранец, а значит – при дворе наступит разнообразие и появятся связи с дипломатами из разных стран. Идиллия продолжалась 11 месяцев, и Зорич получил за преданность крупные суммы денег, бриллиантовый гарнитур и поселение Шклов в Могилевской губернии.

В личности Зорича интересно то, что его достоинства становились и его недостатками. С одной стороны, всех приятно удивляло, что он не амбициозен, не любит интриговать и к власти вовсе не стремится. С другой – именно это делало его ленивым, непросвещенным и не желающим расти и развиваться. Вскоре императрица заметила, что Зорич, будучи ее возлюбленным, охотно принимает финансы и дары, но совершенно не оправдывает положение придворного фаворита: он неинтересен в разговоре, не проявляет ни большого ума, ни изысканных манер. Фаворита принято было предъявлять светскому обществу и дипломатам, чтобы он тоже поддерживал беседу. Зорич с его простоватыми привычками становился неудобен.

Хватило года, чтобы окончательно разочароваться в этом молодом вояке, который вел себя не как вельможа, а как нахлебник. Он любил простые удовольствия, вроде рыбалки или карточной игры, кокетничал с дамами, не разбирался ни в политике, ни в культуре. Потемкин тоже разочаровался в своем ставленнике. Его невозможно было ни подкупить, ни уговорить, ни заинтересовать. И манипулировать им не получалось. Зорич оказался тем самым «лежачим камнем», под который вода не течет.

Думается, гусара тогда заинтересовало бы только какое-нибудь сражение. Поскольку сражения не было, а азарт был, Зорич все чаще оказывался за игорным столом, что очень не нравилось императрице. Она признавала только семейные игры, вроде «дурачка», коммерческие (винт и преферанс). Но она знала меру азартным играм и преследовала игру на деньги. Постоянно оплачивать долги фаворита ей надоело.

Со своими любимцами она расставалась царственно – отделяла их «на хлеба», как сказали бы в давние времена. Так Зорич получил возможность съездить за границу отдохнуть, а потом отправиться в поселение Шклов.

Шклов был в то время городком с 6—7 тысячами населения. Жители, в основном евреи, занимались торговлей, ремеслом, ярмарками. В захолустное село Шклов превратили частые пожары. Принадлежало это бедовое местечко князю Чарторыйскому. Дальнейшая судьба поселения имеет две версии. В соответствии с первой, внук Чарторыйского продал село Российской империи. В соответствии со второй – поселение отобрали за долги, а за крепостных выплатили деньги.

И тут появился Зорич с энтузиазмом первооткрывателя. Обозрев Шклов и окрестности, хозяин понял, что нужны усовершенствования. Он основал Благородное училище для бедных дворян, желающих поступить на военную службу. Число желающих быстро выросло с семидесяти человек до трехсот. В училище давали серьезные знания – три языка, математика, риторика, музыка, танцы, этикет. Всем учащимся выдавались форма, денежное содержание и аккредитация на офицерское звание.

Зорич усовершенствовал и крепостной театр Шклова. Сама Екатерина II из любопытства дважды приезжала посмотреть, каким стал этот город. На самом деле она приезжала, чтобы встретиться с императором Австро-Венгрии. Но Зоричу хотелось напомнить об их былых отношениях, и он специально устроил все в своем дворце по той же схеме, что и в царском – чтобы государыне легче было ориентироваться в незнакомом пространстве. Даже спальня своим гарнитуром должна была напоминать Зимний дворец.

Все эти траты разоряли Зорича. Его поставщиками были ловкие дельцы и просто жулики. Они пользовались простотой и наивностью хозяина города и доводили его до крупных долгов. Зорич начал закладывать имения вокруг Шклова. Едва ли это понимали те, кто когда-то наблюдал и взлет этого человека при дворе, и его дальнейшие нововведения в глухом уголке. К примеру, друг императрицы, великий Вольтер, сочинял о Зориче хвалебные стихи:

А Зоричу приходилось лавировать, выкручиваться. Он многое хотел сделать, но совершенно не разбирался в делах и не умел ничем руководить. Хозяйственник из него был никакой. И тогда он пустился во все тяжкие. Говорили, что Екатерина называла Зорича «хорошим человеком, что творил плохие дела».

А мы вновь возвращаемся к указу о печатании бумажных ассигнаций для блага подданных и пользы крупного бизнеса, вышедшему в 1760‑х годах. Эти ассигнации стали результатом той самой Русско-турецкой войны, в которой участвовал Зорич. Благо подданных и польза крупного бизнеса, как мы понимаем, были ни при чем: просто изготавливать деньги из драгоценных металлов стало накладно.

Когда дела Зорича стали совсем плохи, к нему явился родной брат Дмитрий Неранчич. Кстати, это и была настоящая фамилия Зорича, но звучала она сложно, и он предпочел носить фамилию дяди.

Этот Неранчич был оборотистым малым и сразу же обратился к своим приятелям, неким братьям Зановичам – Марку и Аннибалу. В дальнейшем им приписывали самые разные связи и национальности. Говорили, что они сербы или венгерцы, родом из Далмации и т.д. Они переписывались с графом Калиостро, часто бывали в Европе. С Неранчичем они познакомились в Париже за карточным столом и представились ему графами. Многие уже понимали, что это шулеры, игравшие по-крупному, поэтому общались с ними неохотно. А тут новый знакомый поведал им, что есть у него брат – человек хороший и деятельный, но совершенно не разбирающийся в финансах. Братья тут же высказали желание помочь хорошему человеку. Они предложили сдать им Шклов в аренду и пообещали выплачивать Зоричу 100 тысяч в год. Зорич не возражал: выбирать было не из чего. Его даже устраивало, что кто-то занимается его делами, а он живет в свое удовольствие.

А дальше события развивались совсем удивительным образом. Ехал через Шклов князь Потемкин. К своему бывшему протеже он заходить не собирался, потому что их отношения окончательно расстроились. Да и Зорич был уверен, что Потемкин настроил императрицу против него, даже на дуэль хотел его вызвать.

Ассигнация 1769 г.

И тут пришел к Потемкину еврей-торговец из Шклова и показал ему бумажную ассигнацию. Потемкин поглядел и не понял. Тогда торговец показал ему на слово «ассигнация» – «ассиинация». «Что это такое?» – удивился Потемкин. «У нас таких много», – ответил торговец. Потемкин затребовал к себе Николая Богдановича Энгельгардта, могилевского губернатора, который «любил до безумия собственную пользу». Энгельгардт стал допрашивать местных евреев, и они принесли ему много подделанных сторублевых ассигнаций. На вопрос: «Откуда это?» ответили: «А графы Зановичи и карлы Зоричевы и работают, и выпускают, и меняют». Речь шла о карликах-арапах, работавших на Зорича.

В Сенате началось секретное расследование. Выяснилось, что изготавливались ассигнации за границей и привезены были в середине апреля 1783 года через таможню Толочин. «Как так привезены?» Оказалось, пришло два ящика, помеченные как «карты». Сопровождал ящики поверенный Йовель Беркович, который впоследствии утверждал, что ящики подменили.

Зорич испугался. Решив спрятать концы в воду, он послал в Москву отряд из восьми человек во главе с Аннибалом Зановичем и администратором Благородного училища Салмараном, который обучал французскому и музыке еще девиц Нащокиных. Их кареты было решено арестовать по дороге. Под Москвой процессию остановили. При аресте проводился обыск, и было обнаружено два тайника, в которых находилось 77 тысяч 500 рублей фальшивыми ассигнациями.

Расследование перешло в открытую стадию. В дело включились Тайная канцелярия, администрация Энгельгардта. Все инстанции проводили обыски и допрашивали торговый люд Шклова, который охотно давал показания. Салмаран тоже пошел на сделку со следствием, он даже предложил в обмен на снятие обвинений отправить его в Европу с опасным заданием – найти печатный станок и злоумышленников.

Была создана специальная комиссия Сената, в составе которой находились личный секретарь императрицы Александр Храповицкий, Андрей Шувалов (Брюс), племянник Шувалова Бахнов, полковник артиллерии Лев Пушкин, дед поэта, сенаторы Иван Розанов, Николай Неплюев, Петр Завадовский. Было выявлено 778 сторублевых ассигнаций.

Зановичей посадили на пять лет в Нейшютскую крепость. Имущество продали, хоть оно и было не столь многочисленным, как ожидалось: золотая табакерка, три атласных фрака и камзол. Зановичам выделили по 20 копеек ежедневного содержания, хотя младший брат безуспешно требовал продать его часы и кормить их с комендантского стола.

Зорича же от ответственности освободили. Императрица не хотела, чтобы в это дело оказался замешан ее бывший фаворит. Он продолжал жить в Шклове со своими долгами. И ему опять повезло. Когда к власти пришел нелюбимый сын императрицы Павел, все думали, что он отнесется к Зоричу как к врагу. Но Павел, любивший храбрых военных, предложил Зоричу вернуться в столицу и сделал его генерал-лейтенантом и шефом гусарского полка.

Столько шансов и все впустую! Зорич вернулся. Но за год он присвоил 12 тысяч полковых денег, большую часть которых проиграл в карты. В полку он обирал и использовал подчиненных – присваивал табак и вещи солдат, офицерам не выплачивал жалованье, низших чинов отряжал перестраивать его имение.

Была собрана комиссия во главе с графом Гендриковым. Зорич сдал свой полк, вернулся в Шклов и 6 ноября 1799 года умер, чуть-чуть не дожив до нового столетия. Селение сдали в опеку, которую возглавил поэт и царедворец Гавриил Романович Державин.

Так закончилась эта история с незадачливым фаворитом и хитрыми братьями. Но на Руси фальшивыми деньгами промышляли в то время многие, и косвенно этот промысел затронул даже таких столпов отечественной лирики, как Гавриил Романович Державин и «благословленный» им Александр Сергеевич Пушкин.

«Нравом и обычаем каторжник, а познаниями невежда» – так сказал поэт Владислав Ходасевич об Иосифе Розе, с которым, впрочем, лично знаком не был, поскольку жил этот Розе на полтора века раньше Ходасевича.

Немец Иосиф Розе удостоился такого упоминания поэтом Серебряного века исключительно потому, что его судьба оказалась так или иначе связана с судьбой другого поэта – Гавриила Романовича Державина.

Интересно, как этот Розе Державина называл – пренебрежительно Гаврюшка, по-русски Гаврила, на немецкий манер Габриель или все-таки Гавриил? Скорее всего, Гаврюшка, потому что нрава немец был крутого, каторжного. Но уж точно суровый Розе не называл его Ганюшкой, как привыкла полуграмотная мама-помещица Фекла Андреевна, поощрявшая прилежание сына конфетками и игрушками.

О том, насколько была бедна семья Державина, написано много. Происходил он от знатного татарского князя – мурзы Багрима. Но отец его оказался совершенно нищим, и даже женитьба не слишком поправила его состояние. Владевший десятью душами Роман Николаевич считался рядовым помещиком в провинции и был попросту нищебродом. Он начал службу рядовым, служил в провинциальных гарнизонах и дослужился до чина полковника, после чего вышел в отставку. У матери поэта Феклы Андреевны имелось 50 душ. Но отец совершенно разорился на тяжбах с соседями и умер в 1754 году, имея лишь долги. Именно поэтому Гавриил Державин вынужден был, в отличие от других дворянских детей, отправиться в армию простым солдатом и был поставлен «на хлеба» в солдатскую семью: существовала в то время подобная практика – молодого неженатого солдата подселяли к женатому солдату, где его кормили и давали несложные поручения по дому.

Ни отец, ни мать ничему научить Гавриила не могли – сами были не слишком образованы. Ни наук, ни искусств в доме не упоминалось. В то же время знание наук для дворянских детей требовалось, потому что им устраивали экзамены, или «смотры» – в 7 лет, в 12 и в 16.

Учебные заведения в то время имелись лишь в Петербурге и Москве. Как туда послать Ганюшку – так далеко и без денег? Нанять учителей или найти пансион тоже было невозможно. Малолетнего Державина учили грамоте какие-то местные дьячки, для которых учебниками служили псалтырь и жития святых. Этого хватило для сдачи первого экзамена. Но нужно было продолжать образование. И тут служба привела Романа Николаевича в Оренбург.

Для строительства Оренбурга требовались люди: город переносили на новое место и перестраивали. Поэтому на строительных работах там оказалось немало всякого сброда, в том числе каторжники. Немец по национальности Иосиф Розе был сослан за уголовные преступления. Авантюрист и фальшивомонетчик, он быстро понимал свою выгоду и решил взяться за обучение в Оренбурге «дворянских детей обоего полу». Учитель-иностранец должен был привлечь внимание бедных дворян, не имевших возможности нанять гувернера.

Г.Р. Державин. 1811 г.

Но в те времена такие иностранцы из разного сброда порой не умели даже писать и мастерски притворялись. Достаточно вспомнить «Путешествие из Петербурга в Москву» А.Н. Радищева. Там в похожем положении оказался списанный с корабля матрос-француз:

«…Проезжая Москву, встретился на улице с двумя моими земляками, которые советовали мне оставить хозяина и искать в Москве учительского места. Я им сказал, что худо читать умею. Но они мне отвечали: «Ты говоришь по-французски, то и того довольно». Хозяин мой не видал, как я на улице от него удалился, он продолжал путь свой, а я остался в Москве. Скоро мне земляки мои нашли учительское место за сто пятьдесят рублей, пуд сахару, пуд кафе, десять фунтов чаю в год, стол, слуга и карета. Но жить надлежало в деревне. Тем лучше. Там целый год не знали, что я писать не умею. Но какой-то сват того господина, у которого я жил, открыл ему мою тайну, и меня свезли в Москву обратно» (А.Н. Радищев «Путешествие из Петербурга в Москву», глава «Городня»).

Кстати, впоследствии многие считали, что именно Иосиф Розе стал прототипом Адама Вральмана – учителя-самозванца из комедии Д.И. Фонвизина «Недоросль».

Державину было восемь лет, когда отец отдал его в школу Иосифа Розе в Оренбурге. И это оказалось вовсе не бесполезно. В дальнейшем воспоминанием Державина о школе Иосифа Розе остался «пашпорт», выданный первым оренбургским губернатором И.И. Неплюевым, выдвиженцем Петра Великого, дипломатом, энергичным управленцем, проверявшим познания подростков. То есть экзамены он сдал вполне достойно.

Именно Неплюев, по словам Я. Грота, «с целью иметь более рук» для застройки Оренбурга «исходатайствовал, чтобы в этот город, вместо Сибири, ссылаемы были преступники из купцов и мастеровых. Таким-то образом попал туда между прочими приговоренный к каторжной работе немец Иосиф Розе. С обычною сметливостью заезжего иностранца он сумел извлечь выгоду из своего положения и завел в Оренбурге «школу для мальчиков и девочек».

Иосиф Розе был в школе и директором, и учителем. Профессиональным педагогом Иосиф Розе не являлся, но в городе считался образованным человеком, да и брал за обучение недорого.

Учитывая происхождение и род занятий этого самозванца, можно догадаться, что в школе преподавались только два предмета – немецкий язык и рисование. Учебников не было вовсе. Ученики списывали и зубрили наизусть диалоги и фразы, сочиненные самим Иосифом Розе, не знавшим даже собственной грамматики. Преподавание вел в жесткой каторжной манере, подвергая детей каким-то мучениям и «неблагопристойным» карам. Но дисциплина установилась железная.

Дети всех благородных семейств города вынуждены были учиться у немца-каторжанина. Державин терпеть не мог учителя и называл его садистом и неучем: «Сей наставник, кроме того, что нравов развращенных, жесток, наказывал своих учеников самыми мучительными штрафами, о коих разсказывать здесь было бы отвратительно, был сам невежда, не знал даже грамматических правил, а для того и упражнял только детей твержением наизусть вокабол и разговоров, и списыванием оных, его Розы рукою прекрасно однако писанных. Чрез несколько лет, посредством таковаго учения, разумел уже здесь упомянутый питомец по-немецки читать, писать и говорить».

Каким-то чудом Державин все-таки научился говорить, читать и писать по-немецки, что в то время было очень важным знанием – Россия еще не достигла эпохи французских контактов и не погрузилась в галломанию. Немецкий был главным языком образованных людей.

Рисование Державин освоил еще лучше. Правда, занятия были весьма своеобразны – в духе фальшивомонетчика Розе: «Но как не имел не токмо учителей, но и хороших рисунков, то довольствовался изображением богатырей, каковые деревянной печати в Москве на Спасском мосту продаются, раскрашивая их чернилами, простою и жженою вохрою, так что все стены его комнаты были оными убиты и уклеены» (Я. Грот).

Любовь к копированию богатырей и лубочных сюжетов сохранилась у Державина и позднее.

В «пашпорте», выданном Державину после экзамена, было рекомендовано: «Впредь, ежели время и случай допустят, желает оный отец их по своим же книгам обучать арифметике и прочим наукам».

Однако «оный отец» уже не мог обучать своего сына наукам, потому что скончался в 1754 году, когда Гавриилу Державину исполнилось всего 11 лет. Он только что окончил школу Розе и в гимназию поступил уже после смерти отца.

Стоит упомянуть еще об одном весьма полезном занятии, которое Державин освоил в школе предприимчивого немца и которое впоследствии сыграло в его карьере не последнюю роль. В противном случае шансов пробиться у него не было бы вовсе.

Розе был не только фальшивомонетчиком, он нередко подделывал подписи и почерки. Талант каллиграфии и копирования передался его ученикам, и особенно – прилежному Державину. Когда значительно позднее Державин уже служил солдатом, посетивший войска граф И.И. Шувалов обратил внимание на поразительного юношу, мастерски писавшего письма, а также точно копировавшего контурные карты, и, решив такими провинциальными талантами не разбрасываться, выписал его в Петербург, где Державин какое-то время безрадостно стоял часовым под дождем и снегом возле Михайловского замка и лишь потом попал на непыльную работу в канцелярию. Каллиграфия и рисование пером в канцелярии имели большое значение, и Державин оказался на хорошем счету. Познание в немецком его старичок-начальник тоже оценил: нередко он просил подчиненного почитать ему что-то из немецких стихов и под убаюкивающие строки засыпал.

Потом будут и ода «Фелица», и покровительство Екатерины Великой, и творчество, и признание. Наконец-то добрались мы и до Пушкина, которого в 1815 году Державин, «в гроб сходя, благословил».

Так невольно сделаешь вывод: у каждого великого поэта не только свой «Памятник», но и свой фальшивомонетчик в жизни найдется.

Фальшивомонетчиками оказались дальние родственники великого поэта – Сергей Пушкин и его брат Михаил Пушкин. Они были троюродными дедами поэта по отцовской линии, сыновьями графа Алексея Михайловича Пушкина, бывшего губернатора Воронежа.

Пушкин любил, по выражению поэта К.Ф. Рылеева, «кичиться двухсотлетним дворянством» и включать в свои произведения родственников: в числе действующих лиц «Бориса Годунова» мы находим и боярина Пушкина. Однако о своих троюродных дедах поэт не писал, и понятно почему.

Сергей Пушкин с юности слыл авантюристом, служил в Преображенском полку и выполнял курьерские поручения. Как-то его отправили в Париж с историческими документами и подарками для Вольтера – памятными медалями монетного двора и двумя тысячами рублей. Предполагалось, что французский писатель на основе этих документов сочинит историю Петра Великого. Но, явившись в Париж, Сергей загулял, потом заложил все ценное в ломбард, попал в долговую яму и в итоге был спасен оттуда сотрудниками посольства. С Вольтером он так и не увиделся. Зачем курьеру Пушкину престарелый Вольтер, когда вокруг полно хорошеньких француженок?

Игра в карты тоже была любимым занятием пушкинского родственника. Его то и дело обвиняли в шулерстве, и наконец он ушел в отставку и стал жить только за счет игры.

Иное дело – его брат Миша. Михаил как будто был его полной противоположностью – умница, коллежский советник, опекун воспитательного дома в Москве. Он тоже служил в Преображенском полку и участвовал в событиях 1762 года, когда Екатерина пришла к власти. Известно, что Екатерина Романовна Дашкова, переодевшись в мундир Михаила Пушкина, сопровождала будущую императрицу в Петергоф. Впоследствии он был ревизором на мануфактурных фабриках Москвы. Это был человек со связями, умеющий производить впечатление на нужных ему людей. Он был в товарищеских отношениях с Михаилом Ивановичем Дашковым, мужем княгини, переодевавшейся в его мундир. Оба Михаила вместе служили.

Впоследствии Дашковы выручали Михаила «из неприятностей, возникших после того, как Пушкин вытолкал из своего дома французского банкира, которому задолжал. Началось следствие, но по заступничеству княгини дело было кончено миром» (В. Руденко «Дело фальшивомонетчиков «бывших Пушкиных»).

Дашкова писала о Михаиле Пушкине: «Поручик Михаил Пушкин служил в одном полку с моим мужем. Он был очень умен и благодаря его тонкому уму и остроумной беседе пользовался большим успехом у молодежи. У Пушкина отец потерял место и попал под суд за лихоимство в последние годы царствования Елизаветы; жалованье Михаила было невелико, и мой муж великодушно выручал из денежных затруднений как его, так и его брата…»

«Великодушно выручавшему» мужу было в то время не так уж много лет. Жизнь его оказалась коротка: в 1763 в чине вице-полковника лейб-гвардии Кирасирского полка Дашков был отправлен в Польшу с отрядом, чтобы поддержать воцарение С. Понятовского, а в августе 1764 года он в возрасте 28 лет умер от ангины в городе Пулавы, на юго-востоке Польши.

Однако еще в октябре 1763 года «подопечный Дашковых переметнулся в лагерь враждовавшего с княгиней Григория Орлова и с его помощью перешел из поручиков лейб-гвардии Преображенского полка на гражданскую службу прокурором в коммерц-коллегию, членом мануфактур-коллегии и опекуном московского Воспитательного дома с гражданским чином коллежский советник. При этих должностях предприимчивый человек мог развернуться, а денег Михаилу Алексеевичу всегда не хватало: жил он на широкую ногу, кутил, играл в карты».

Драматург А.П. Сумароков с иронией аттестовал братьев Пушкиных как людей «честностию своей слишком прославленных».

В 1770 году Михаил женился на княжне Наталье Волконской. Казалось бы, женитьба и появление первого ребенка должны были радовать. Но не радовало все это Михаила, потому что не было денег на содержание семьи. И тогда его легкомысленный братец приехал в Москву из Петербурга и подсказал идею – печатанье фальшивых ассигнаций. А что такого! Нужны только клише для оттисков, денежная бумага и типографская краска. И тогда останется только наладить сбыт.

Клише и бумагу собирался купить в Амстердаме сам Сергей. У него, кстати, тоже имелись полезные связи, только совсем иного рода – например, некий священник-расстрига Луи Барро Бротар, сбежавший из Парижа в 1766 году. Бротару не составило труда найти гравера для нелегальной работы. Организовать сбыт купюр предстояло Михаилу через Мануфактур-коллегию. И Михаил связался с вице-президентом Мануфактур-коллегии Федором Сукиным, который мог помочь в подмене настоящих денег фальшивыми.

Но уже в самом начале все пошло не так, как было задумано. Тащить оборудование через границу – дело непростое. А тут еще сообщник, перетрусив, «поплыл». Это был конечно не поп-расстрига, весь свой в доску, а занимавший приличный пост Федор Сукин, которому все это очень не нравилось. Он-то всех и сдал. Сергей Пушкин еще не успел добраться до границы, а донос уже лежал на столе полицмейстера.

6 февраля 1772 года Екатерина II писала Броуну, генерал-губернатору Лифляндии:

«Беспутным своим поведением известный Сергей Пушкин в прошлом году поехал в чужие края. Ныне подозрение есть, что он сие учинил, чтобы там стараться подделывать наши банковые ассигнации, коих пересылать будто бы намерен к своему брату в Москве, к Михаилу Пушкину. Прикажите неприметно примечать на вашей границе, не проявятся ли где пакеты на имя Михаила Пушкина и если таковые будут, то под видом контрабанды велите их осматривать и если найдете чего, то, не мешкая, отправьте ко мне с нарочным… Екатерина».

Поэтому за Сергеем Пушкиным установили слежку, на обратном пути арестовали и привезли прямо в Петропавловскую крепость. Улики были налицо: спрятанные в его санях штемпели и литеры для ассигнаций.

«Брат Сергей был задержан на польской границе при попытке провезти в Россию клише и др. приспособления для печатания фальшивых денег. Вина его была бесспорна, а причастность Михаила Алексеевича к этому делу вытекала из перлюстрированного письма младшего брата старшему. «Брат винный к невинному этак писать не станет», – рассудила императрица, державшая следствие под личным контролем».

Обоих велено было именовать «бывшими Пушкиными», но запрет на фамилию не касался детей: императрица не желала, чтобы одна из ветвей древнего дворянского рода пресеклась столь позорным образом.

Потом арестовали Михаила. 5 октября 1772 года обоих приговорили к смертной казни. Им также грозило наказанием кнутом, клеймение, вырывание ноздрей. Но Екатерина II все же смягчилась, если это, конечно, можно так назвать. Сергея лишили чинов и званий, устроили ему гражданскую казнь: возвели на эшафот, сломали над ним шпагу и поставили на лбу клеймо – букву «В», что значит «вор».

«Менее винного» старшего брата, также лишенного прав состояния, пожизненно сослали в сибирский Тобольск. Теперь обоих надлежало называть «бывшие Пушкины».

Сергей семь лет провел в Пустозерском остроге на реке Печоре. Потом он оказался в Зосимо-Савватиевском монастыре, где и умер в 1795 году, всего за год до всеобщей амнистии.

Сергея Пушкина обвиняли в шулерстве

Как ни странно, сдавший сообщников Федор Сукин тоже пострадал: его лишили чинов и сослали в Оренбургскую губернию на поселение. А беглого француза Бротара отправили в сибирский город Нерчинск.

Наталья Абрамовна Волконская-Пушкина поехала за мужем в Тобольск: «С разрешения императрицы добровольно последовала за мужем в ссылку в Сибирь, оставив сына Алексея на попечение семьи Ивана Ивановича Мелиссино – опекуна Воспитательного дома. Бывший Пушкин с женой неплохо обустроились в Тобольске, раз супруги имели возможность держать два десятка дворовых людей».

Поначалу Михаил еще надеялся на заступничество шурина – героя суворовских походов. Но генерал Волконский погиб в 1788 году под Очаковым. Надежды больше не осталось, и теперь душевные силы ссыльного поддерживала только его жена, о которой он писал в своих стихах: «Супругой я призрен… я ею успокоен… Я ей дышу!»

В Сибири Михаил вновь обратился к литературной деятельности. Он находился под полицейским надзором, но порой ему удавалось передавать знакомым свои литературные труды. Известно, что в 1784 году были задержаны три короба с книгами, отправленные на имя генерал-майора Г. Осипова знакомым Пушкина М.И. Веревкиным. Н.П. Николев в книге «Творения» (1797. Т. 4) напечатал присланные из Сибири стихи Михаила Пушкина «Послание М.А. бывшего П-на к Н.П. Николеву». Михаил – автор перевода книги К.-Ж. Дора «Несчастия, от непостоянства происходящие, или Письма маркизы Сирее и графа Мирбеля» (1788).

Михаил принимал участие в журнале «Иртыш» (1789—1791), издававшемся в Тобольске Панкратием Сумароковым, племянником знаменитого драматурга, который по стечению обстоятельств был сослан в Сибирь по той же причине, что и Михаил, – за изготовление фальшивых монет. Познакомился талантливый Михаил и с выдающимся писателем А.Н. Радищевым, который направлялся в Илимск.

В Тобольске у Пушкиных родилось еще двое детей – Екатерина (1775) и Варвара (1779). Старшая через год умерла. А Варвара прожила 75 лет и умерла уже в 1854 году. Она вышла замуж за князя Гагарина и стала княгиней. У Варвары Гагариной было пятеро детей, из которых двое умерли в младенчестве.

Из Тобольска в Москву Наталья Пушкина вернулась уже вдовой. Она умерла в 1819 году в возрасте 75 лет. Кстати, запись в метрической книге тобольской церкви Рождества Богородицы от февраля 1793 года выглядит совершенно удивительно: «Нещастный Михаил Алексеев Непушкин умер 56 лет с покаянием».

У первенца Михаила и Натальи Пушкиных, воспитанного в семье родственников, было впоследствии 12 детей. Алексей Михайлович Пушкин получил блестящее образование, но был игроком и кутилой, как некогда его дядя. При этом он обожал играть в спектаклях и слыл известным театралом и остроумным собеседником. Переводческий дар ему тоже передался от отца, которого он никогда не видел. Алексей вышел в отставку генерал-майором, шефом Нижегородского Драгунского полка, расквартированного на Кавказе. После отставки он посвятил себя литературной деятельности. П.А. Вяземский называл Алексея энциклопедистом с русской закваской.

Александр Сергеевич Пушкин был знаком со своим родственником – сыном «Не-пушкина». Узнав о смерти Алексея в 1825 году, он очень расстроился.

Как мы видим, проступок отца на жизни и карьере его детей не сказался.

В истории старых Англии и Шотландии все дороги и все судьбы причудливым образом переплетаются и в конце концов соединяются в одном печальном месте – там, где река Стикс катит воды свои. Конечно, можно заметить в этих словах иронию: все мы там будем, и нет в этой мысли ничего оригинального. Однако с британцами в XVII—XVIII веках совершенно не тот случай. Многие из них не умирали своей естественной смертью, и этот факт объединял британцев. А то, что, казалось бы, должно было их всех бюрократически объединить – речь идет о закрепленном за каждым смертным участке земли на кладбище, – как раз не объединяло, а разделяло, поскольку – по деяниям и упокоение. Закон того времени строго распределял – кому попасть с почетом на кладбище, а кому быть разделанным, подобно свиной туше, и оказаться закопанным на каком-нибудь лобном месте в назидание другим. Суровые были времена, и о демократии и правах человека не помышляли. Битвы кланов, похищения людей, политические авантюры и религиозные войны, – все это в полной мере можно считать криминалом, но в те времена это нередко считалось клановой, родовой традицией и воспринималось как обычное явление. Хотя свои уголовные и административные меры все же были. Чего стоит, например, такая «административная» мера наказания, как «Письма о взаимном общении» – официальный запрет на общение приличных граждан с провинившимся. Мера для того времени показательная, но для нашего – едва ли. Хотя и сейчас есть нечто подобное – домашний арест и запрет общаться с посторонними и пользоваться гаджетами. Первобытным изгнанием это, конечно, не назовешь, но все равно неприятно. Как и то, что по навету соседа человека могут обвинить в измене и отрубить ему голову. Но и в этом случае был выход – вокруг Британии и Шотландии, как известно, масса труднодоступных островов, где можно спрятаться и переждать: сменится монарх или правительство, а там, глядишь, и помилуют. Авантюрные были времена и непредсказуемые.

С этого невероятного и громкого события начался в Англии XVII век. Притеснение католиков вызывало недовольство в стране, и причиной заговора стало желание отомстить королю Якову I за его стремление утвердить в стране протестантизм. Он сам, воспитанный в пресвитерианской Шотландии, опирался на пуритан, и их влияние в парламенте возрастало. Элита и государственные служащие, ориентированные на католиков, боялись окончательно лишиться своего влияния.

Попытка противников монарха покончить разом и с королевской семьей, и с парламентариями с треском провалилась из-за письма, отправленного лорду-католику Монтиглу. Оно существует. Это поврежденный и состарившийся от времени лист бумаги с несколькими строками рукописного текста на английском языке. Письмо, которое анонимный автор отправил Уильяму Паркеру, 4‑му барону Монтиглу, сыграло важную роль в раскрытии заговора. Личность автора так и не была установлена.

В письме ему советовали не посещать заседание 5 ноября 1605 года, поскольку палата представителей «получит удар». То есть это было предупреждение доброжелателя. Звучало оно так:

«Милорд, из любви, которую я питаю к некоторым вашим друзьям, я забочусь о вашей безопасности. Поэтому я бы посоветовал, если вам дорога ваша жизнь, придумать какой-нибудь предлог, чтобы не появляться в парламенте; ибо Бог и человек согласились наказать зло этого времени. И не относитесь легкомысленно к предостережению, а поезжайте в свое имение, где вы сможете спокойно переждать эти события. Ибо, хотя и не видно никакого переполоха, все же я говорю, что в этом парламенте они получат ужасный удар и притом не увидят, кто причинит им боль. И не следует порицать этот совет, потому что он может принести вам пользу и не причинит вреда; ибо опасность минует, как только вы сожжете письмо. И я надеюсь, что Бог, под чью святую защиту я вас вверяю, ниспошлет вам благодать, чтобы вы могли с выгодою ею воспользоваться».

По сей день роль лорда Монтигла вызывает подозрения. Что это за письмо и почему послано именно ему? Некоторые историки полагают, что он сам был участником заговора и предал своих товарищей. Другие говорят, что он не понял содержания письма и его намеков, поэтому предпочел отнести письмо лорду Сесилу. Существует даже версия, что идентифицировать почерк не удалось из-за того, что сам лорд Сесил переписал его от руки перед вручением королю, чтобы автора невозможно было уличить. Правда, выглядит эта версия притянуто.

Его звали Уильям Паркер. Он был 13‑м бароном Морли и 5‑м бароном Монтиглом, английским пэром. Титул матери-баронессы он унаследовал еще в 1585 году, титул Морли он получит уже в 1618 году, после смерти отца.

На момент заговора Монтиглу исполнилось тридцать лет, и он уже 16 лет как был женат на Элизабет Трешем, дочери сэра Томаса Трешема. То есть в момент заключения брака Монтиглу было всего 14 лет, а невеста была старше его на два года. Это не помешало ей впоследствии пережить своего супруга на 26 лет. У пары родилось шестеро детей.

Упоминание его женитьбы важно, потому что шурин Монтигла Фрэнсис Трешем был участником заговора. Упомянутое письмо, содержащее предупреждение, Монтигл получил 26 октября. Он передал письмо Роберту Сесилу, 1‑му графу Солсбери, а тот сообщил королю. Монтигл лично участвовал в осмотре подвала и обнаружении взрывчатки. За преданность он был награжден земельным наделом и деньгами.

Сесил знал о волнениях католиков еще до письма, но сама суть заговора была ему неизвестна. Он лишь наблюдал за происходящим. 1 ноября письмо оказалось у короля, и Якоб I догадался, что оно намекает на «какую-то уловку с огнем и порохом», возможно – на мощный взрыв. От такого погиб его отец, лорд Дарнли, в 1567 году.

Лорд Дарнли был мужем шотландской королевы Марии Стюарт. В ночь с 9 на 10 февраля 1567 года дом в Керк-оʼФильде, где остановился Дарнли, был взорван. Подвал дома оказался набит пороховыми бочками. Тело лорда нашли в саду: видимо, он пытался бежать. Впоследствии распускались слухи, что в покушении виновата Мария Стюарт. Это послужило ее свержению летом того же года.

Участники Порохового заговора

Все это Якоб I вспомнил и, конечно, подумал: «Значит, и меня тоже?»

На следующий день его посетили члены Тайного совета, чтобы сообщить о необходимости обыска во всех помещениях дворца.

А Трешем в это самое время призвал Кейтсби и Винтера отказаться от плана. Но заговорщики были настроены решительно и воинственно. Их сообщник Томас Перси сказал, что готов «выдержать самое суровое испытание ради великой цели». Утром 4 ноября Роберт Кейтсби и его товарищи уехали в Мидлендз, чтобы подготовить восстание. Кейтсби и Фокс со своими сообщниками, заложив порох в подвале здания, намеревались взорвать собравшиеся на совместное заседание в Вестминстерском дворце верхнюю и нижнюю палаты и всю королевскую семью.

Заговорщик Гай Фокс был пойман в подвале Вестминстера тогда же, 5 ноября, с заложенной взрывчаткой. Дальнейшая экспертиза показала, что такого количества взрывчатки (почти 2,5 тонны пороха) хватило бы, чтобы разрушить весь Вестминстерский дворец и повредить все здания в радиусе километра.

План Порохового заговора был спланирован не Фоксом, а Робертом Кейтсби. Фокс прошел солдатскую службу, участвовал в 80‑летней войне с протестантами, дослужился до сержанта и знал подрывное дело (в зарубежной историографии «Восьмидесятилетней войной» часто называется Нидерландская война за независимость, начавшаяся с восстания нидерландских провинций в 1566 году и длившаяся до 1648 года. – М.С.). Он, как специалист по пороху, был непосредственным исполнителем, потому и попался первым.

В кружок заговорщиков входили братья Томас и Роберт Винтеры, братья Кристофер и Джон Райты, Джон Грант, Том Перси, Эмброуз Руквуд, Роберт Киз, Фрэнсис Трешем, сэр Эверард Дигби и Томас Бейтс, слуга Роберта Кейтсби.

Арестованный Фокс назвался Джоном Джонсоном и был допрошен членами Личной палаты короля. 6 ноября король приказал подвергнуть его пыткам. Воля Фокса была сломлена, и 7 ноября он назвал свое имя, а 8 ноября начал называть имена тех, с кем был связан. 9 ноября была названа фамилия «Трешем». Несколько заговорщиков во главе с Кейтсби успели сбежать из города, узнав об аресте Фокса.

Четверо – Роберт Кейтсби, Томас Перси, Кристофер Райт и Джон Райт – погибли 8 ноября во время вооруженной осады Холбич-хауса в Стаффордшире, где они укрывались. Удивительная подробность: Том Перси и возглавлявший заговор Роберт Кейтсби оказались застреленными одной и той же пулей, выпущенной из мушкета Джона Стрита.

30 января 1606 года были казнены сэр Эверард Дигби, Роберт Винтер, Джон Грант и Томас Бейтс. Казнь состоялась у западной оконечности собора Святого Павла. Заговорщиков вешали, потом вырывали им кишки, а тела четвертовали. На следующий день во дворе старого Вестминстерского дворца казнили Томаса Винтера, Эмброуза Руквуда, Роберта Киза и Гая Фокса. Фокс, не дожидаясь экзекуции, спрыгнул с пьедестала виселицы и сломал себе шею.

Стоит обратить внимание на то, что Фрэнсиса Трешема в числе казненных не было. Потому что его вообще уже не было.

После этого события католикам еще 200 лет пришлось терпеть притеснения в Англии, и только в начале XIX века они получили политические права.

Личность Гая Фокса стала легендарной. 5 ноября считается его памятным днем, и в этот день запускают фейерверки, сжигают куклу Гая Фокса, устраивают уличные шествия. Ему посвящают стихи и поэмы.

И вот они, последствия того заговора, дотянувшиеся до более поздних времен – во время фейерверков неизменно кто-нибудь получал серьезные ранения, и уже в 2004 году был принят специальный закон о проведении фейерверков. А перед заседаниями парламента подвалы Вестминстера теперь всегда тщательно обыскивали.

У Джона Леннона была песня «Помни», которая заканчивалась словами «пятое ноября» и взрывом. В сборнике стихов немецкого поэта Гюнтера Кунерта «Под этим небом», вышедшем в 1955 году, есть «Баллада о Великом пороховом заговоре».

Пороховому заговору был посвящен сериал «Порох» (три серии, ВВС, 2017).

В 1‑м эпизоде 3‑го сезона сериала «Шерлок» секретная террористическая сеть пыталась взорвать британский парламент тоже 5 ноября.

После провала Порохового заговора в ноябре 1605 года осталось много вопросов. Итак, Фрэнсис Трешем не был убит во время осады заговорщиков и не был казнен.

Во всех сопутствующих обстоятельствах скорее усматривается не участие барона Монтигла в заговоре и его предательство, а попытка его шурина Фрэнсиса Трешема предупредить родственника об опасности. Очевидно, он полагал, что Монтигл, как муж его сестры и католик, разделяет его взгляды и сочувствует заговору, поэтому сам на заседание не пойдет, но будет держать полученное им письмо «от доброжелателя» в секрете. Так Монтигл узнал о готовящемся покушении и донес кому следует.

О том, что письмо-предупреждение, возможно, написал шурин Монтигла, историки писали не раз. Марк Николс утверждал, что Фрэнсис – автор письма, указывая на тот факт, что, как только Кейтсби стало известно о существовании такого документа, он сразу заподозрил именно Трешема и отправился с Томасом Винтером выяснять с ним отношения. Они угрожали повесить его за измену, но Фрэнсис клялся, что он тут ни при чем. Доказательств его авторства действительно не было.

12 ноября 1605 года Фрэнсис был арестован и заключен в Лондонский Тауэр. В признании он пытался смягчить свою причастность к заговору, но никогда не упоминал о том письме. Британский писатель леди Антония Фрейзер считает, что со стороны Фрэнсиса это было упущением, поскольку теперь это письмо могло бы сделать из него не заговорщика, а спасителя монархии. Фрэнсис мог бы этим оправдываться. Если, конечно, он был автором письма.

Согласно его признанию, Трешем присоединился к заговору в октябре 1605 года. Роберт Кейтсби попросил его выделить крупную сумму денег и предоставить в пользование заговорщиков поместье Раштон-Холл. Но Трешем ничего этого не сделал, он выделил небольшую сумму Томасу Винтеру и все время нервно говорил о том, что в результате заговора погибнут два его зятя – Уильям Паркер, 4‑й барон Монтигл, и Эдвард Стоуртон, 10‑й барон Стоуртон.

Фрэнсис учился в Оксфорде. С Робертом Кейтсби он познакомился в тюрьме, когда они оба были арестованы во времена Испанской армады.

В 1593 году он женился на Энн Тафтон, дочери сэра Джона Тафтона из Хотфилда в Кенте. У пары было трое детей: близнецы Люси и Томас и Элизабет. Томас умер в младенчестве, Люси стала монахиней в Брюсселе, а Элизабет вышла замуж за сэра Джорджа Хениджа из Хейнтона, Линкольншир.

Фрэнсис Трешем

Паинькой Фрэнсис никогда не был и с самой юности оказывался замешан во всевозможные заговоры. 8 февраля 1601 года он присоединился к графу Эссексу, поднявшему восстание против правительства. Целью Эссекса тогда было обеспечить свои собственные амбиции. Однако иезуитский священник Генри Гарнет оставил описание идейных молодых людей, которые сопровождали Эссекса. Они явно были людьми, заинтересованными в основном в продвижении католического дела.

Трешем попал в тюрьму. Его сестра, та самая Элизабет, леди Монтигл, обратилась к двоюродному брату Джону Трокмортону за помощью. И тому удалось апеллировать к «трем самым достопочтенным священникам и одному особому средству» (последнее, видимо, означало какой-то документ или денежный подкуп). Что это все значит и кем были эти люди, неизвестно. Но в результате этих действий Фрэнсиса обещали освободить за 2 тысячи фунтов стерлингов, которые его отец должен был заплатить Уильяму Эйлоффу. Очевидно, речь шла о банальной взятке.

21 июня 1601 года Фрэнсиса освободили. Но этот опыт его ничему не научил. И в 1602 и 1603 годах он участвовал в католических интригах, связанных с Испанией. В частности, он помогал переправиться туда Томасу Винтеру, Энтони Даттону и Гаю Фоксу. После Порохового заговора эти события были аттестованы как «Испанская измена».

Позднее Фрэнсис все-таки вознамерился отказаться от опасных связей и поддерживать короля, о чем он и сказал Томасу Винтеру. Так ли это было или Фрэнсис просто пытался в 1605 году выгородить себя, неизвестно.

Отец Фрэнсиса Трешема, родившийся ближе к концу правления Генриха VIII, считался одним из лидеров католической общины. В 1580 году 37‑летний Томас Трешем стал прихожанином католической церкви и в том же году позволил иезуиту Эдмунду Кэмпиону остановиться в его доме в Хокстоне. После поимки Кэмпиона в 1581 году Томаса судили за помощь иезуитам. Отказ Томаса полностью подчиниться следователям положил начало многолетним штрафам и тюремным срокам.

Он приветствовал восшествие Якова I на английский престол, надеясь на лучшее, но обещания короля учредить комиссию по лесному хозяйству и отменить штрафы за рекузантство – отказ от обязательного участия в англиканских богослужениях – выполнены не были. Финансы Томаса Трешема были серьезно подорваны штрафами за рекузантство в размере 7720 фунтов стерлингов, а расходы на замужество шести дочерей в размере 12 200 фунтов стерлингов привели к тому, что его долги в 1605 году составляли 11 500 фунтов стерлингов. Тогда же, 11 сентября 1605 года он умер, так и не узнав об участии сына в заговоре.

Сын Фрэнсис пережил своего отца на три месяца и двенадцать дней.

Как пишут историки, Фрэнсис Трешем умер в лондонском Тауэре от естественных причин в 38‑летнем возрасте. Возникает вопрос: почему так рано и что это за причины?

Поначалу он отказывался сотрудничать со следствием, но 13 ноября признался в причастности к заговору и даже изложил следователям свою версию событий. По его словам, он тогда не думал, что втягивает своих родственников в «самое пекло и горнило» заговора. Он утверждал, что ничего особенного не делал и готов был признаться только в сокрытии заговора, отрицая, что когда-либо был его активным участником. В конце ноября он согласился, что в 1602 и 1603 годах совершил ряд поступков, которые можно трактовать как «государственная измена в пользу Испании». Фрэнсис уверял, что ему удалось убедить Томаса Винтера и Томаса Перси отложить взрыв в Вестминстере и что он планировал обязательно предупредить секретаря короля Томаса Лейка о «пуританском заговоре». В общем, Фрэнсис выкручивался как мог и больше всего жалел жену и детей, на которых падала тень его проступков.

И тут, как уверяют документы и воспоминания современников, у Трешема начались затруднения с мочеиспусканием, вызванные воспалением мочевыводящих путей. В декабре его здоровье резко ухудшилось. С чем был связан этот недуг, непонятно. Возможно, то был результат нервного стресса. Историки свидетельствуют, что Трешема в тюрьме навещал доктор Ричард Фостер, который лучше разбирался в его болезни, чем постоянный врач семьи. Фрэнсису уже приходилось лечиться у Фостера от этой болезни, которая подкосила его в Тауэре.

В последние дни Фрэнсис был окружен тремя врачами и двумя медсестрами, которым помогал Уильям Вавасур – по слухам, он был его сводным братом, незаконнорожденным. Жена Фрэнсиса Энн очень переживала. Относительно переживаний сестры Фрэнсиса Элизабет и ее мужа Монтигла нам ничего не известно.

На смертном одре Фрэнсис Трешем извинился перед священником-иезуитом Генри Гарнетом за то, что обвинил его в государственной измене в пользу Испании. Однако его извинения не помогли. У Трешема был найден, наряду с другими «еретическими, предательскими и проклятыми книгами», трактат Гарнета о тайных оговорках, и генеральный прокурор Эдвард Коук использовал это во время суда над Гарнетом. Священник был казнен в мае 1606 года.

А Фрэнсис изо всех сил пытался убедить следствие и окружающих в своей невиновности или виновности частичной. Он умер в два часа ночи 23 декабря 1605 года.

Позднее, несмотря на то, что его так и не судили, его отрубленная голова присоединилась к головам Кейтсби и Перси, выставленным на всеобщее обозрение в Нортгемптоне, в то время как тело Фрэнсиса было брошено в яму на Тауэр-Хилл. Поместья Фрэнсиса перешли к его брату Льюису.

Красивейшее здание, собор Сент-Джайлс с 1633 года принадлежал Эдинбургской епархии, и к этому приложил руку печально известный король Карл I, которому тоже не довелось почить в старости на смертном одре. Но об этом чуть позже, ибо начинать эту историю следовало бы с конца.

Итак, собор Святого Джайлса, получивший прозвище «Праматерь мирового пресвитерианства». Первая церковь Святого Джайлса была небольшим зданием в романском стиле. От него остались только фрагменты. В XIV веке его заменило нынешнее здание, которое было расширено между концом XIV и началом XVI веков. 23 июля 1637 года шотландские прихожане взбунтовались прямо в соборе во время службы, когда король Карл решил заставить их молиться по новому, пересмотренному молитвеннику, и это событие ускорило формирование союза ковенантеров, сторонников особо строгой формы пресвитерианства, и начало Войн трех королевств.

К концу XVII века Святой Джайлс был одним из самых важных средневековых приходских церковных зданий в Шотландии. В пасхальное воскресенье 31 марта 1689 года службу проводил Уильям Хэй, епископ Морейский. Но это история не о соборе Святого Джайлса и не о епископе Морейском. Она – о шотландском юристе, прихожанине собора.

После окончания службы 59‑летний сэр Джордж Локхарт из Карнвата вышел из собора и направился привычной дорогой в сторону моста Георга IV. Его сопровождали двоюродные братья Джон Локхарт и Дэниел Локхарт. Эти трое, увлеченные разговором, не замечали одинокого преследователя, который шел сзади в нескольких шагах от сэра Джорджа. Звали его Джон Чизли, и был он родом из Далри.

Если все Локхарты представляли собой весьма уважаемую семью со множеством титулов и регалий, то Чизли казался вполне обычным эдинбургским мещанином, но это было не совсем так. Он был сыном Уолтера Чизли из Далри и его жены Кэтрин Тод, дочери сэра Арчибальда Тода, дважды становившегося проректором (главой городского совета) Эдинбурга в середине XVII века. Братья Джона тоже времени зря не теряли: и Роберт, и Джеймс были купцами, и весьма успешными, а Роберт (1650—1705) даже стал депутатом от Эдинбурга в Шотландском парламенте с 1692 по 1702 год, а с 1694 по 1696 год – лордом-проректором Эдинбурга.

Всего этого нельзя сказать о Джоне Чизли, о котором мало что известно, кроме того, что у него было десять детей, которых он бросил, и того, что он кончил свою жизнь самым ужасным образом.

Сэр Джордж Локхарт знал Джона Чизли, но в тот момент не видел его.

Улица Эдинбурга близ собора Сент-Джайлс

Эта история не случайно начата описанием собора Сент-Джайлс: жестокосердная судьба довольно часто настигала известных лиц именно после церковной службы. И это понятно. Есть некоторая неизменность привычек у людей консервативного толка, и в наибольшей степени это связано с отправлением религиозных ритуалов. Заведенный порядок нельзя нарушать, и этим пользуются убийцы. К примеру, 6 августа 1875 года так погиб президент Эквадора Габриель Гарсия Морено: он выходил из кафедрального собора Кито, и колумбийский студент Фаустино Райо несколько раз ударил его мачете, а трое его сообщников стреляли из револьверов. Та же участь ожидала и великого греческого и русского политика Иоанна Каподистрия: 9 октября 1831 года в греческом городе Нафплионе его возле собора подстерегли братья-террористы Мавромихали.

Конечно, личности эквадорского и греческого правителей не слишком сопоставимы с личностью обычного эдинбургского адвоката. Но сопоставим ли в таком случае мотив преступления?

Думается, мотив убийства адвоката вызвал бы ни с чем не сравнимое удивление. Этих двоих – Локхарта и его преследователя – связывало и в то же время развело по разные стороны баррикад грошовое, в сущности, дело. И вспомнили мы о нем именно потому, что оно является живой иллюстрацией того, как измельчали к концу грозного века мотивы, приведшие к гибели двух человек – адвоката и его убийцы.

Адвокат – профессия не лишенная риска. Мы, конечно, не собираемся утверждать, что каждый британский стряпчий, которых здесь уйма, непременно становится жертвой своей профессиональной деятельности. Но скорее уж XIX век превратил эту профессию в унылую бюрократическую рутину без фатального исхода. В XVII веке было иначе, и случай с Джорджем Локхартом показывает, как незначительная тяжба способна была привести к трагедии.

Джон Чизли подошел ближе и выстрелил адвокату в спину, прямо возле его дома. Локхарт не успел даже понять, за что его убили. Может, и хорошо, что не успел, поскольку причина была до пошлости банальна – за алименты. Дело в том, что этот Чизли, отец десятерых детей, только что развелся со своей женой Маргарет Николсон. Маргарет, не в силах кормить детей в одиночку, подала на мужа в суд, чтобы получить алименты. Сэр Джордж, выступив адвокатом по ее делу, добился для нее содержания в 1700 фунтов. Разгневанный этим решением, Чизли решил убить Локхарта.

После убийства бежать он не пытался и тут же сдался правосудию. На следующий день Чизли во всем признался на суде. Два дня спустя его перевели из тюрьмы Толбут в Меркат-Кросс на Хай-стрит. Здесь ему как убийце отрубили правую руку и вывесили ее на воротах Вест-Порта. Затем Чизли отвезли на виселицу в Галлоули (перекресток улиц Пилриг и Лейт-Уок), где его вздернули, а пистолет, который он использовал для убийства, повесили ему на шею. Тело убийцы должно было отвращать его сограждан от подобных действий.

Странным во всей этой истории представляется нелепость мотива, который привел к гибели двух человек, причем смерть убийцы была поистине лютой. Стоило ли из-за алиментов для многодетной матери лишать жизни ее адвоката и претерпевать потом мучительную казнь? Здесь можно найти единственное объяснение: 1700 фунтов оказались для Чизли непосильной суммой. Но, во-первых, это были его собственные десять детей, и стоило бы прежде подумать, сможешь ли ты их обеспечивать. Очевидно, братья этого Джона Чизли, купцы и политики, своих детей обеспечивали. И, во-вторых, при отсутствии денег не проще ли было бежать из страны, где-то затеряться? В те времена не существовало ни Интерпола, ни видеокамер. К тому же XVII век – столетие путешественников, авантюристов, пиратов и матросов. В Африке или Латинской Америке Чизли бы не нашли. Есть и другое объяснение поступка Чизли: он просто обладал взрывным, бешеным нравом – сначала делал, а потом думал. Но его явно продуманное преступление – с выслеживанием возле собора и преследованием на расстоянии – как-то мало сочетается с мгновенной вспышкой гнева и состоянием аффекта. Остается и третья версия, более связанная с социальной психологией, – менталитет людей XVII века, готовых во всем идти до конца, даже до такого конца. Они не останавливались в своих желаниях, стремлениях, целях, буквально во всем. Они действительно были фанатиками – веры, долга, мести, злости и много чего еще. Скоро мы в этом убедимся.

Несмотря на позорное происшествие с Джоном Чизли, его семья в тот момент еще не пострадала. Братья продолжали делать весьма неплохую карьеру политиков и бизнесменов. Чего, спрашивается, не хватало этому Джону Чизли для если не благополучия, то хотя бы нормальной жизни? Мог бы тоже заниматься предпринимательством, в том числе и в Лондоне, а заодно содержать свое многочисленное потомство. Однако не стоит торопиться с выводами. С братьями этого темпераментного неудачника все оказалось тоже не так просто.

В документе об учреждении «Шотландской компании, торгующей в Африке и Индии» (она была создана в 1685 году), Роберт и его брат Джеймс участвовали наряду с 30 другими акционерами, в числе которых был и Адам Кокберн, лорд Ормистон, шотландский политик и судья, умерший, кстати, от старости на 79 году жизни и безо всяких эксцессов, в отличие от других наших действующих лиц. Но речь не о нем, а о злополучных братьях Чизли. Джеймс Чизли, переехавший в Лондон и там занимавшийся торговлей, стал одним из двух «английских» участников Шотландской компании (все подписавшие лица, кроме двух, были шотландцами по рождению). Помимо торговли камнями, фруктами и прочими атрибутами Африки и Азии, подписанты оказались втянуты и в работорговлю, что по тем временам было распространено настолько же, насколько в современном мире – наркоторговля.

Но попытка заселения области Дарьен, лежащей на границе современных республик Панама и Колумбия, не увенчалась успехом. Сельское хозяйство себя не оправдало из-за трудных условий. Местные жители, уже познакомившиеся с испанцами, вовсе не жаждали иметь дело с британскими колонистами. Впрочем, они приносили в дар фрукты и бананы, но все это присваивали матросы, остававшиеся на борту кораблей. Хранить фрукты они не умели, неправильная укладка приводила к порче продуктов. Оставалось одно – охотиться на гигантских черепах, но это было рискованно и трудно, а в условиях голода и болезней находилось все меньше желающих добывать живой корм. В дело вмешался и международный фактор: король Англии и Шотландии, а также правитель Нидерландов Вильгельм, не желавший конфликта с Испанией, дал указание голландским и английским колониям не снабжать шотландские поселения провизией. Исключением стал алкоголь, но он же привел поселенцев к повсеместному пьянству и ускорил их деградацию и гибель.

И, наконец, местные болезни. Дизентерия, вызванная гниющей пищей, полной червей, а также типичные для этих мест малярия и лихорадка – ко всему этому шотландцы явно не были готовы. По десять, а то и двадцать человек в день – это не просто высокая смертность, это – катастрофа. Более 80 % участников умерли в течение года, и поселение дважды оказывалось покинутым и заброшенным.

Штаб-квартира Дарьенской компании в Эдинбурге

Тут в дело вступила так называемая схема Дарьена, в которую были вовлечены по крайней мере двое из подписантов, о которых уже говорилось. Схема Дарьена была неудачной попыткой в конце 1690‑х годов получить богатство и влияние путем основания Новой Каледонии, колонии в Дарьенском ущелье на Панамском перешейке. План, поддержанный в основном инвесторами из Шотландии, предусматривал, что колония, расположенная на берегу залива Дарьен, должна была создать сухопутный маршрут, соединяющий Тихий и Атлантический океаны, и управлять им. Но и этот план не сработал.

Существует множество объяснений дарьенской катастрофы. Выдвигались разные версии, предполагавшие, что предприятию мешали плохое планирование и снабжение, разногласия в руководстве, отсутствие торговли с местными племенами коренных народов или соседними голландскими и английскими колониями, эпидемии тропических болезней, широкое противодействие схеме со стороны коммерческих кругов Англии и неспособность предвидеть военный ответ со стороны Испанской империи. В начале XVIII века компанию уже называли «Эдинбургским бедламом» и «Домом Дарьена». Именно тогда, в марте 1700 года, так и не освоенная земля была окончательно покинута после осады испанскими войсками, которые блокировали гавань. Вспомним указание короля Вильгельма, опасавшегося международных противоречий. То есть вновь всему виной была конкуренция морских сверхдержав, а еще говорят, что в то время не было геополитики как таковой! Еще как была, и в первую очередь на морях.

Поскольку компания, работавшая на колонизацию, на 20 % поддерживалась деньгами Шотландии, ее крах привел к финансовому краху всей шотландской экономики. Та была небольшой, а ее экспорт крайне незначительным. Зависимость от Англии, неспособность конкурировать с сильным соседом, навигационные акты, ограничившие шотландское судоходство, – все это привело к зависимости и разорению. Шотландия потеряла почти 15 % населения из-за политической изоляции и внутренних войн (Войны трех королевств 1639—1651 годов) и конфликтов, связанных с религиозным противостоянием между 1670—1690 годами. Этот период 1690‑х годов называли здесь «семь тяжелых лет» из-за неурожаев и голода, вызванных еще и похолоданием. Становилось очевидно, что политический союз с Англией неизбежен – просто, чтобы выжить. Естественно, что шотландцы, в душе своей патриоты и националисты, искали иных путей и лелеяли в душе несбыточную мечту стать великой торговой и колониальной державой, подобной Англии. В 1695 году учредили Банк Шотландии, который должен был помочь в реализации этой идеи. Однако Англии и Голландии все это было невыгодно, тем более что им все время приходилось отвлекаться на конкуренцию с Испанией, а Англии – еще и на войну с Францией. Теория меркантилизма, господствовавшая в Англии, не могла мириться с нарушением статус-кво: по этой теории, если Шотландия вознамерилась увеличивать влияние, значит, собиралась отхватить значительный кусок у Англии и нарушить баланс. План Дарьена из обычного конкурента и возможного партнера превратился в угрозу английским торговцам. И Шотландию задавили судебными исками, лишили помощи.

Было бы несправедливо утверждать, что только Англия несла вину за разорение. Воровство процветало и в самой компании. К примеру, один из членов совета директоров присвоил средства компании и забрал ее акции, за что впоследствии был уволен.

Так закончилась эта история. Провал проекта колонизации вызвал огромное недовольство по всей южной низинной части Шотландии, где пострадала почти каждая семья. Некоторые возлагали ответственность на англичан, а другие считали, что они могут и должны помочь в еще одной попытке заставить схему работать. Компания обратилась к королю с просьбой подтвердить их право на колонию. Однако он отказался, сказав, что, хотя ему жаль, что компания понесла такие огромные убытки, возвращение Дарьена означало бы войну с Испанией. Продолжающиеся бесполезные дебаты по этому вопросу еще больше усилили горечь чувств. По оценкам, в этот проект было инвестировано 15—40 % всего фактического капитала в Шотландии.

На исходе столетия, летом 1699 года, колония была покинута. В ней осталось только шесть человек, которые были тяжело больны и не могли передвигаться. Покинувшие колонию продолжали умирать по дороге, из 1200 поселенцев выжили 300 человек. В ямайском городе Порт-Ройял они запросили помощи, но по приказу английского правительства им отказали: опасались разозлить испанцев. И даже у себя на родине вернувшиеся были названы позором страны и отрекались от своих семей.

Все это долгое повествование было необходимо, чтобы объяснить ситуацию, которая привела к разорению и гибели даже весьма успешных семейств. Что уж говорить о тех людях, на семье которых уже стояла отметина судьбы. Они как будто с самого начала несли на себе печать невезения. Так мы вновь возвращаемся к бедовому семейству Чизли. Оба брата-коммерсанта были инвесторами компании и стали банкротами схемы Дарьена.

Джеймс Чизли, судя по немногим сообщениям, из-за огромных финансовых потерь лишился рассудка. Если бы ему довелось прожить до учреждения так называемого Союза 1707 года – политического объединения Англии и Шотландии и образования Великобритании, – то Джеймс получил бы приличную компенсацию за свои потери из-за плана Дарьена. Однако он умер в начале XVIII века и был похоронен в Эдинбурге, на кладбище Грейфрайерс, в той же могиле, где и его мать. Роберту Чизли повезло больше, потому что он сделал ставку не только на финансовые предприятия, но и на чиновную жизнь. Напомним: с 1694 по 1696 год он был лордом-проректором Эдинбурга, а с 1692 по 1702 год заседал в Шотландском парламенте. Но датой его смерти считается 1705 год, так что компенсации он тоже не получил.

Племянницей братьев-коммерсантов и дочерью казненного убийцы Джона Чизли была Рейчел Чизли – одна из тех десяти детей, которым Джон отказался платить алименты. Эта дама, впоследствии леди Грейндж – то есть жена Джеймса Эрскина, лорда Грейнджа, – фигура сама по себе диковинная. Кстати, ей, как члену семьи, тоже полагалась та самая компенсация 1707 года за неудачную историю с колониями. Возможно, она прожила бы вполне приличную, но незаметную жизнь, как многие шотландские женщины среднего класса. Однако Рейчел, более известная в истории как леди Грейндж, унаследовала взрывной характер отца, и это качество стало для нее фатальным, как и для ее печально известного родителя. Леди Грейндж тоже не довелось умереть в мире и покое среди многочисленных потомков.

Интересно, что само по себе слово «история» весьма многогранно. Вспомним, к примеру, Н.В. Гоголя и М.А. Булгакова. У Гоголя в прозаической поэме «Мертвые души» персонаж Ноздрев был назван «историческим человеком», потому что все время влипал в истории. Не менее иронично это слово звучит у Булгакова в романе «Мастер и Маргарита»:

«– А-а! Вы историк? – с большим облегчением и уважением спросил Берлиоз.

– Я – историк, – подтвердил ученый и добавил ни к селу, ни к городу: – Сегодня вечером на Патриарших прудах будет интересная история!»

Если же брать более серьезный аспект, то выяснится, что историй действительно по крайней мере две. О таком феномене писал итальянский издатель и публицист Фабрицио Расера, только он такую «вторую историю» называл «общественной памятью» и писал, что «существует любопытный парадокс, заслуживающий изучения. Общественная память и исторические труды не идут рука об руку, или, что еще вернее – они идут не только с разной скоростью, но в разных направлениях».

Речь о том, что общественная память тяготеет к романтическому восприятию исторических событий и личностей, она руководствуется стихийными страстями и преувеличенными чувствами. Причем эта общественная память, или «вторая история», вовсе не является мифом, вымыслом, – она воспроизводит реальные события. Однако события эти почти никогда не включаются в учебники истории и научные сочинения, потому что носят хоть и резонансный, но узко частный характер. Такие «истории» – для писателей типа Дюма-отца: герои и события настоящие, но много во всем этом авантюрного.

Именно такой параллельной историей оказалась странная жизнь леди Грейндж: она была отнюдь не вымыслом, но политического значения не имела, поэтому стала достоянием культуры – романов, пьес, стихов, песен. То есть всего того, что людям намного понятнее и интереснее, нежели сухие факты из архивов и научных трудов.

При рождении ее звали Рейчел Чизли, и она, как уже говорилось, была одним из десяти детей убийцы Джона Чизли, казненного в 1689 году. То есть в некотором смысле малолетняя Рейчел, сама того не ведая, стала причиной гибели одного человека и позорной казни другого – своего отца. Конечно, Рейчел была не виновата, а Чизли был не слишком хорошим отцом и погубил свою жизнь из-за нежелания обеспечить собственных отпрысков. Но судьба есть судьба, и в том, как она сложилась у подросшей Рейчел Чизли, видится что-то зловещее, похожее на предопределение. На момент казни отца ей было около десяти лет.

Дата замужества Рейчел с Джеймсом Эрскином неизвестна: судя по тексту письма, которое она написала намного позже, это могло быть в 1707 году, когда ей было около 28 лет.

Сам Джеймс Эрскин был младшим сыном Чарльза Эрскина, графа Мара: в 1689 году, когда был казнен отец Рейчел, старший брат ее будущего мужа Джон Эрскин стал графом Маром, унаследовав титул умершего отца. То есть будущие супруги потеряли отцов в один и тот же год.

Графы, лорды! Звучит весьма внушительно: прекрасная партия для девушки из неблагополучной семьи, дочери убийцы. Однако не все так просто.

В Шотландии по-прежнему было весьма популярно дело якобитов, преследуемых властью сторонников свергнутого в 1688 году английского короля Якова II, также короля Шотландии и Ирландии, его сторонника графа Джона, брата Джеймса Эрскина и деверя Рейчел, прозвали «Боббинг Джон» за его разнообразные авантюры. Он играл заметную роль в восстании якобитов 1715 года и был лишен титула и отправлен в изгнание, откуда в Шотландию уже не вернулся. Все это бросало некоторую тень на его брата Джеймса, и до поры до времени это не представляло опасности, но Джеймс имел основания нервничать.

Юная леди Грейндж была описана современниками как «дикая красавица». Ее замужество, судя по всему, состоялось только после того, как она забеременела. Молодожены проживали то в доме у подножия Ниддрис-Винд на Хай-стрит в Эдинбурге, то в поместье в Престоне, которым леди Грейндж еще и управляла. Ее муж считался успешным юристом, в 1710 году он стал лордом-клерком. В этом браке родилось девять детей (почти как у ее отца и матери): Чарльз, Джон, Джеймс, Мери, Мэгги, Фанни, Джинни, Рейчел и Джон. Джон и Мэгги умерли в детском возрасте, а Джеймс впоследствии женился на своей кузине Фрэнсис – дочери того самого беглого якобита «Боббинг Джона».

Брак Рейчел Чизли нельзя назвать удачным. С самого начала у супругов возникли разногласия, которые все больше становились достоянием общественности. В конце 1717 или начале 1718 года Джеймс Эрскин получил предупреждение от своего друга о том, что у него в правительстве есть враги. Он был озабочен собственными проблемами, и в тот момент ему необходим был крепкий тыл в семье, покой в доме, которого, как выяснилось, не было.

В то же самое неспокойное время один из воспитателей детей Эрскинов записал в своем дневнике, что леди Грейндж представляется «властной женщиной с неразумным характером». Ее внезапные нервные вспышки пугали младших детей. Этим, кстати, объясняются все дальнейшие события: после неожиданного исчезновения матери никто из ее детей, старшему из которых исполнилось двадцать лет, особо не интересовался, куда она пропала: им просто стало спокойнее и вольготнее жить. Историк Маргарет Маколей пишет, что «спокойное принятие семьей исчезновения их матери убедило бы многих, что это не должно беспокоить и их». Однако все по порядку.

По мере того как семейные проблемы Эрскинов увеличивались, поведение леди Грейндж становилось все более непредсказуемым. В 1730 году ее лишили надзора за поместьем Престон, что еще больше усилило ее тревожное, нервное состояние и подозрения в отношении мужа. Через некоторое время она обнаружила, что у Джеймса роман с владелицей кофейни Фанни Линдси. В этом, в сущности, не было ничего удивительного: у Эрскина были не лучшие времена в жизни, и он искал приятного общества, а дома его ждали только упреки и вспышки гнева.

Рейчел не придумала ничего лучше, как пригрозить мужу самоубийством. Она заявила, что побежит по улицам Эдинбурга голая, чтобы все ее видели и осудили его. Потом она продемонстрировала Джеймсу бритву, которую держала под подушкой, и напомнила, что она – дочь убийцы.

27 июля 1730 года Рейчел подписала официальное письмо о разводе с Джеймсом Эрскином, но ситуация только усугубилась. Очевидно, леди Грейндж была в самом деле не в себе: она не раз била своего мужа на улице и в церкви на глазах у людей. Позднее Эрскин вместе с ребенком был вынужден прятаться от нее в таверне целых два часа, дожидаясь, пока она перестанет буянить. Трудно сказать, что это было. Возможно, вся семья Чизли была психически нездорова, и заболевание Рейчел носило наследственный характер: такая версия существовала. Но также возможно, что на Рейчел оказали влияние многочисленные роды и выкидыш: в то время послеродовые отклонения у женщин еще не изучались. Так или иначе, она вела себя неадекватно и становилась небезопасна.

Однажды Рейчел перехватила одно из писем мужа и отнесла его властям, утверждая, что это свидетельство государственной измены. Это были уже не шутки. Рассказывали, что она стояла возле дома в Ниддрис-Винд, размахивала письмом и выкрикивала непристойности. В январе 1732 года леди Грейндж внезапно заказала дилижанс до Лондона. Это стало последней каплей. Никто не понимал, зачем ей понадобилось ехать в Лондон. Джеймс Эрскин и его друзья, опасаясь, что ее присутствие в столице Англии создаст им новые проблемы, решили, что пришло время принять решительные меры. Леди Грейндж должна была исчезнуть.

В ночь на 22 января 1732 года леди Грейндж была похищена из своего временного жилища на Ниддрис-Винд у Королевской Мили горскими лордами Родериком Маклеодом, Саймоном Фрейзером и Макдональдом. Помимо них в этом участвовали еще несколько человек из их окружения. Удивительно то, что вся эта толпа мужчин едва смогла справиться с одной немолодой женщиной: в то время похищенной даме было уже более пятидесяти лет. Она отбивалась так яростно, что даже потеряла несколько зубов.

Рейчел завязали глаза и вывезли из города. Потом пересадили в ожидающий экипаж, нанятый Александром Фостером из Карсебонни. Направляясь на север, они вновь сменили транспорт: из экипажа возле развилки Малтрес-Хилл пересели на коней и отправились верхом на запад к дому адвоката Джона Маклеода, где заночевали. Затем леди Грейндж доставили на север, в Вестер-Польмейз, недалеко от Фолкерка, где ее продержали до 15 августа 1732 года на первом этаже пустой башни.

Возможно, эта история так и осталась бы достоянием семьи – скелетом в шкафу той давней эпохи. Однако историю леди Грейндж сделали известной ее письма – «письма из подземелья», или «письма из неволи».

Позднее леди так описывала случившееся с ней: «22 января 1732 года я поселилась в доме Маргарет МʼЛин, и незадолго до полуночи миссис МʼЛин, находившаяся на участке, открыла дверь, и в мою комнату ворвались слуги Саймона Фрейзера, лорда Ловата и его двоюродного брата Родерика Маклеода. Они бросили меня на пол варварским образом, их жесткие, грубые руки были в моей крови, они издевались над моим лицом, вырвали мне несколько зубов, разорвали повязку на моей голове и вырвали часть моих волос. Я боролась и защищалась. Тогда Род приказал связать мне руки и закрыть мне лицо, проявив жалость лишь в том, чтобы я не задохнулась. Они несли меня вниз по лестнице как безжизненное тело» (Письмо, написанное леди Грейндж на Сент-Килде, 1738 год).

Дальше, запутывая следы, ее увезли на запад. Участвовали в этом Питер Фрейзер, паж лорда Ловата, и его люди. Ехали через Пертшир. В Балкуиддере, согласно традиции, пленницу привели в большой зал и угостили олениной. Спать расположились на вересковых кроватях, покрытых оленьими шкурами.

Кстати, возможных свидетелей вся эта история с появлением не совсем свободной леди едва ли могла смутить. Дело в том, что неподалеку располагался легендарный пруд Святого Филлана на реке Филлан: этот пруд считался целебным, и его регулярно использовали как лекарство от безумия, что вполне могло объяснить присутствие неуравновешенной дамы любопытным зевакам.

Детали дальнейшего маршрута неясны, но вполне вероятно, что Рейчел доставили через Глен-Коу в Лох-Несс, а затем через Глен-Гарри в Лох-Хорн на западном побережье. После небольшой задержки ее посадили на борт корабля до Хейскера, главного острова архипелага Монах.

Положение Рейчел осложнялось тем, что она оказалась в компании мужчин, которые были верны не закону, а вождям своих горских кланов. Большинство из них вообще не знали английского и объяснялись на гэльском языке, то есть языке горской Шотландии. Леди, впрочем, оказалась не глупа и ухитрилась даже кое-что понять и выучить из их фраз еще в процессе поездки. Самым обидным было то, что на берегу Лох-Хорна к ней приходили с визитом молодые представители местной аристократии, но никто из них не помог. Вот ее слова: «Они пришли с намерением посмотреть на меня, а не освободить». Возможно, ее контролировали и не давали остаться с посторонними наедине.

Острова Монах, также известные как Хаскер, расположены в 8 километрах (или 5 милях) к западу от Северного Уиста на архипелаге у западного побережья Шотландии. Их общая площадь 357 гектаров (880 акров). Острова эти низменные и плодородные, а их население в XVIII веке составляло около 100 человек.

Рейчел жила в изоляции два года, ей даже не сказали название острова, на котором она находилась, и ей потребовалось некоторое время, чтобы узнать, кто хозяин дома. Когда она пожаловалась ему на свое состояние, хозяин сказал ей, что у него нет указания специально обеспечивать ее одеждой или едой, кроме той обычной еды и одежды, к которым привыкли он и его жена.

Хижина на острове Сент-Килда

Леди Грейндж жила там до июня 1734 года, когда Джон и Норман Маклеод из Норт-Уиста прибыли, чтобы перевезти ее в другое место. Они сказали ей, что везут ее на Оркнейские острова, но вместо этого отплыли к архипелагу Сент-Килда в Атлантике.

Позднее эта руина на острове Хирта в архипелаге Сент-Килда стала достопримечательностью и частью легенды леди Грейндж. «Дом» на самом деле представляет собой большую каменную хижину для хранения инвентаря, расположенную на деревенском лугу. Она напоминала «гигантский рождественский пудинг». Некоторые считали, что эта хижина вовсе не была местом заточения Рейчел: она была построена на месте более крупного дома, где узница жила во время заключения.

Остров Хирта находился еще дальше от цивилизации, чем острова Монах – в 66 километрах (41 миле) к западу-северо-западу от Бенбекулы, в северной части Атлантического океана. Это была полная изоляция, в которой леди предстояло жить.

Чем не сюжет для Александра Дюма? «Узница замка Иф». Единственным способом выбраться с острова было рискованное путешествие на открытом баркасе и несколько дней и ночей тяжелой гребли и плавания в открытом океане. Осенью и зимой это было совершенно невозможно. В любое время года здесь поднимались волны высотой до 12 метров (40 футов), бились о побережье Виллидж Бей, и даже в более спокойные дни судно могло налететь на скользкие скалы. Отрезанные расстоянием и погодой местные жители мало знали об остальном мире, и никто на острове не говорил по-английски.

Рейчел описала Хирту как «отвратительный, вонючий, бедный остров»: «Я была несчастна на Хаскере, но здесь мне в десять раз хуже». Ее жилье было очень примитивным – земляной пол, ветхая крыша: дождь стекал по стенам, а снег зимой приходилось горстями выгребать из-за кровати. Она спала целыми днями, пила столько виски, сколько ей было доступно, и по ночам бродила по берегу, оплакивая свою судьбу.

Во время своего пребывания на Хирте она написала два письма, рассказывающих ее историю. И эти подробные письма-дневники в конце концов дошли до Эдинбурга. Одно из них, датированное 20 января 1738 года, попало к Томасу Хоупу из Ранкилора, ее адвокату, в декабре 1740 года. Некоторые источники утверждают, что первое письмо было спрятано в какой-то пряже, которая была собрана как часть арендной платы и доставлена в Инвернесс, а оттуда в Эдинбург. Идея сокрытия письма в пряже также упоминается шотландским писателем Джеймсом Босуэллом в его «Журнале путешествия на Гебриды» («Дневник путешествия на Гебридские острова с Сэмюэлем Джонсоном, доктором права», 1785 год). Кстати, Босуэлл, известный как талантливый писатель, но легкомысленный и распущенный человек, не без цинизма обсуждал тему леди Грейндж с приятелем, доктором Джонсоном во время путешествия по Гебридам в 1773 году. Босуэлл писал: «Сегодня после обеда мы говорили о необычайном факте, что леди Грейндж была отправлена в Сент-Килду и заключена там в течение нескольких лет без каких-либо средств и помощи. Доктор Джонсон сказал, что, если Маклеод даст знать, что у него есть такое место для непослушных дам, он мог бы сделать его очень прибыльным островом».

Относительно способа доставки писем с острова историк Маргарет Маколей заявляет, что этот метод доставки письма, спрятанного в мотки пряжи, «не имеет под собой реальной основы» и что оба письма были контрабандой вывезены из Хирты Родериком Макленнаном, местным священником. Но каким бы ни был маршрут посланий леди Грейндж, первое же письмо произвело фурор в Эдинбурге. Оно привлекло внимание к семье Эрскинов, но не стоит забывать, что Джеймс был из сообщества юристов. Его друзьям удалось предотвратить попытки получить ордер на обыск архипелага Сент-Килда.

Во втором письме, адресованном доктору Карлайлу, священнику Инвереска, леди Грейндж с горечью пишет о роли лорда Ловата и Родерика Маклеода в ее похищении и сетует на то, что сэр Александр Макдональд назвал ее «грузом». Потрясенный ее состоянием, доктор Карлайл нанял шлюп с двадцатью вооруженными людьми на борту, чтобы отправиться в Сент-Килду. Он уже отплыл 14 февраля 1741 года, но прибыл слишком поздно. Леди Грейндж была увезена с острова, вероятно, еще летом 1740 года.

У этой истории, в отличие от знаменитого романа Дюма, хорошего конца не будет. К 1740 году леди Грейндж был 61 год. В спешке вывезенную из Сент-Килды, ее перевозили в различные места, включая, возможно, Ассинт на крайнем северо-западе материковой Шотландии и районы Внешних Гебридских островов Харрис и Уист, прежде чем прибыть в 1742 году в Уотерниш на острове Скай, расположенном в архипелаге Внутренние Гебриды на западе Шотландии. Там, в Уотернише, ее поселили в доме Рори МакНила. Леди Грейндж умерла там 12 мая 1745 года, и неделей позже МакНил «достойно похоронил» ее на кладбище Трампана. Но даже в этом нет полной достоверности. Другие источники утверждают, что она умерла в июне 1749 года в скромном коттедже в Идригилле – небольшой деревне на побережье залива Уиг, на западной стороне полуострова Троттерниш.

По неизвестным причинам через некоторое время в соседнем Дуйринише были проведены вторые похороны, где собралась большая толпа, чтобы посмотреть на захоронение гроба, наполненного дерном и камнями.

Иногда утверждается, что это были уже третьи ее похороны: первые лорд Грейндж якобы провел в Эдинбурге вскоре после ее похищения, чтобы отвести от себя подозрения. Однако эта история больше похожа на вымысел. Она впервые была опубликована в 1845 году, и никаких доказательств ее правдивости не нашлось.

История леди Грейндж примечательна, и специально занимавшаяся биографией пленницы Маргарет Маколей в 2009 году озвучила вопросы, требующие объяснения: что заставило Джеймса Эрскина пойти на такие экстраординарные шаги? Почему так много людей были готовы участвовать в этом незаконном и опасном похищении его жены? Как она так долго удерживалась в неволе без спасения? Все это напоминало конспирологию.

Однако первый и второй вопросы связаны между собой. Все участники этого похищения так или иначе участвовали в якобитском движении и опасались огласки и преследования. Брат Эрскина Джон уже находился в изгнании за поддержку якобитов. Саймон Фрейзер, лорд Ловат, ставший ключевой фигурой в похищении леди Грейндж, также был шотландским якобитом и позднее пострадал из-за этого. Его старший брат Александр погиб от ран, полученных при сражении на стороне якобитов в победоносной битве при Килликрэнки. Помимо Саймона Фрейзера и Александра Макдональда из Слита, к похитителям причисляли Нормана Маклеода из Данвегана, который стал известен по письмам леди как «злобный человек». Он был британским политиком, заседавшим в Палате общин с 1741 по 1754 год, но также и 24‑м вождем клана Маклеод. У него тоже были все основания опасаться за свою репутацию, а возможно – и жизнь.

Никаких конкретных доказательств заговора юриста Джеймса Эрскина против короны или правительства никогда не появлялось, но любая угроза такого разоблачения, основанная на фактах или фантазиях, безусловно, была бы воспринята всеми заинтересованными сторонами очень серьезно. А неуравновешенная леди с ее публичными демаршами и доносами все больше становилась проблемой для Эрскина и его товарищей. Таким образом, ему было относительно легко найти сообщников среди дворян Хайленда. В самом Эрскине «удивительно сочетались хорошие и дурные качества». В дополнение к своей юридической карьере он был избран в парламент в 1734 году и невредимым пережил перипетии восстания якобитов в 1745 году. Эрскин был распутником и любителем выпить, но в то же время слыл глубоко религиозным. Это последнее сыграло важную роль в решении не убивать жену, а просто изолировать от общества. Он даже не посмел жениться на своей давней подруге Фанни Линдси, пока не узнал о смерти первой леди Грейндж.

Причина, по которой спасти Грейндж так и не удалось, заключается в удаленности Гебридских островов от англоязычного мира в начале XVIII века. До 1776 года не было никаких надежных морских карт этого района. Карта Гебридских островов, составленная исследователем Йоханом Блау лишь в 1654 году, считалась лучшей из доступных. Без местной помощи и специальных знаний поиск пленника в этом глухом районе потребовал бы значительных экспедиционных сил. Тем не менее отсутствие всяких действий со стороны эдинбургского общества в целом и детей пропавшей женщины в частности, чтобы найти и вернуть ее, весьма примечательно. Иерархи Кирка (национальная церковь в Шотландии), например, не пытались связаться с ней или сообщить в столицу о ее исчезновении, хотя они легко могли это сделать. Каким бы ни был призыв к морали и естественной справедливости, дочь Джона Чизли, очевидно, не пользовалась уважением в родном городе.

В своем отчете об этом деле Маргарет Маколей исследует отношение общества XVIII века к женщинам и отмечает, что, хотя до сих пор сохранились многочисленные документы друзей и сторонников лорда Грейнджа, мы не располагаем ни одним свидетельством о случившемся какой-либо женщины, современницы леди Грейндж, за исключением ее самой. В то время сложно было получить развод, и разведенным матерям редко давали опеку над детьми. Кое-что об отношении Джеймса Эрскина к этим вопросам, пожалуй, можно понять из того факта, что в своей первой речи в Палате общин он единственный выступил против отмены законов, касающихся колдовства. Даже в его время это казалось чрезмерно консервативным, и его рассуждения были встречены смехом, что фактически положило конец его политической карьере.

В то же время историографы Собески-Стюартов (наследники престола в изгнании, в том числе Чарльз, были детьми Марии Собески и Джеймса Стюарта), писавшие в середине XIX века, подавали эту историю с противоположной стороны – с точки зрения потомков аристократов Хайленда, которые несут ответственность за похищение и заключение Рейчел Чизли. Они подчеркивали личные недостатки леди Грейндж, ее ужасный характер и вызывающее поведение, хотя с современной точки зрения это вряд ли кажется веским основанием для судьи, члена парламента и его богатых друзей организовать незаконное похищение человека и своей волей приговорить его к пожизненному заключению.

Что касается самой леди Грейндж, то ее вспышки гнева и пристрастие к алкоголю были важными причинами ее жизненной катастрофы. Александр Карлайл охарактеризовал ее как «бурную и возмутительную», отметив при этом, что в интересах ее мужа было преувеличивать природу ее бурных эмоций.

Маргарет Маколей считает, что конечной причиной ее проблем была реакция на неверность мужа. Пытаясь разорвать его отношения с миссис Линдси, владевшей кофейней в Хеймаркете, Рейчел пригрозила ему доносом и разоблачением как сочувствующего якобитам. Возможно, она не понимала серьезности этого обвинения и опасности, которую оно представляло для ее мужа и его друзей. Дальше в дело вступил их инстинкт самосохранения.

Письма Рейчел Чизли, похожие на рассказы, вдохновили историка Уильяма Эрскина на создание в 1798 году романтической поэмы под названием «Послание леди Грейндж Эдварду Д., эсквайру», а писателя У.К. Маккензи – на создание романа под названием «Леди Хирта, повесть об островах» (1905). Шотландский поэт Эдвин Морган опубликовал в 1984 году сонет под названием «Леди Грейндж на Сент-Килде».

Шотландский драматург Сью Гловер написала двухактную пьесу «Соломенное кресло», премьера которой состоялась в Эдинбурге в 1988 году. Критик Марк Фишер писал после премьеры: «Иногда драматург создает героя, который оказывается больше самой пьесы, где он обитает. Без Рейчел Чизли, законной жены Джеймса Эрскина, лорда Грейнджа из XVIII века, драма Сью Гловер «Соломенное кресло» была бы исторически интересным, но театрально заурядным воспроизведением жизни на Сент-Килде. Мы бы увидели Эниаса Ситона, стандартного священника, сжимающего Библию и обижающегося на безбожие островитян. Мы увидели бы его новую жену Изабель, которая, несмотря на всю свою молодость и наивность, более остро чувствует несправедливость, чем ее начитанный муж. И мы увидели бы Уну, местную соль земли, более незамысловатую, чем кто-либо из них, несмотря на ее языческие суеверия. <…> Но с замечательной леди Грейндж на сцене это совсем другая история. Она была женщиной, которую в 1732 году похитил собственный муж. Он сослал ее на Внешние Гебриды, и только ее чувство принадлежности к высшему классу могло защитить ее от невзгод. Настолько необузданная, насколько это вообще возможно для нее от природы, она импульсивна, раздражительна и дерзка, с бегающими глазами, растрепанными волосами и голосом, который возвращается к надменному величию, как бы низко она ни опускалась. Это великолепное представление великого персонажа, даже если оно делает все вокруг более заурядным».

В 1996 году появилась еще одна пьеса – «Бурдалан» Джудит Адамс. Она была поставлена в Центре искусств Баттерси в Лондоне.

В 2016 году покойная Рейчел Чизли вдохновила Эндрю Драммонда на создание фантастического романа «Книги заточения леди Грейндж». В 2020 году Сью Лоуренс публикует роман «Недостоверная смерть леди Грейндж».

Таким образом, это частное происшествие, которому скоро исполнится три века, остается впечатляющим сюжетом для писателей и историков по сей день, и в некотором смысле леди Грейндж не так уж несчастна: она не была забыта, и посмертно, будучи вполне обычной женщиной, обрела массу почитателей и долгую память, которая не снилась иным творческим людям или политическим деятелям.

Впрочем, именно теперь стоит упомянуть одного из ее похитителей – Саймона Фрейзера, лорда Ловата, по прозвищу Лис. Он тоже вошел в историю и стал частью общественной памяти, поскольку его история выглядела не менее удивительно и гораздо более авантюрно, чем история леди Грейндж.

Если кому-то хочется считать эту смерть возмездием за леди Грейндж, считайте. Но, думается, судьба бывает слепа в своем выборе: иным злодеям она дает по 90 и 100 лет жизни, другие становятся жертвой случайности. Однажды судьба не миновала и Ловата. Причем встретить свой конец ему пришлось почти тогда же, когда и леди Грейндж – в промежутке между двумя предполагаемыми датами ее смерти: 1745 и 1749 годами. Леди томилась на островах и умерла тихо и незаметно. Ловат жил и умер более чем заметно – в гуще политической жизни.

Саймон Фрейзер, 11‑й лорд Ловат, по прозвищу Лис, родился в 1667 году – через год после восстания ковенантов, в котором участвовали настоящие фанатики идеи, люди, которые готовы были идти на смерть за свои религиозные убеждения. Фрейзер был шотландским якобитом и главой клана Фрейзер из Ловата, известного своей враждебностью и нелояльностью по отношению к властям. Мать у него тоже была не простая – из клана Маклеод (дочь 16‑го главы клана). Шотландия вся представляла собой вотчину феодальных кланов. И нет ничего удивительного, что Саймон получил домашнее образование и владел с детства гэльским, английским, французским языками и, разумеется, латынью.

Он поступил в Королевский колледж в Абердине, где слыл «прилежным учеником» и получил степень магистра искусств в 1695 году. Как видим, этот образ просвещенного аристократа пока что совершенно не вяжется с амплуа шекспировского злодея.

Однако в тот самый момент юноша оказался на перепутье из-за неумелого руководства кланом Хью Фрейзером, 9‑м лордом Ловатом. Угрозу клану представляло растущее могущество соседнего клана Маккензи, а также его союзника Джона Мюррея, который был к тому же шурином Хью Фрейзера – братом его жены, наподобие жаждущего власти Бориса Годунова. Таким образом, Саймону необходимо было обеспечить преемственность титула своего отца, чтобы вероломные враги не отобрали его. Ну прямо гамлетовская история! Куда ни кинь, всюду – литературная классика.

Саймон Фрейзер, 11-й лорд Ловат.

Начало XVIII в.

У молодого Саймона было два пути для предъявления своих прав: либо закон, либо армия (читай: создание частного вооруженного отряда). Он выбрал последнее: отправился в Эдинбург и обязался набрать триста человек из своего клана для формирования полка. Формально – на службе у Вильгельма III и Марии II. Это было сделано скорее для того, чтобы под его влиянием оказалась группа хорошо обученных, преданных солдат, чем для лояльности правительству. То есть Саймон по старой феодальной традиции формировал собственное войско, чтобы было чем угрожать соперникам – всем этим Маккензи и Мюрреям. Однако подозрительный лорд Джон Мюррей был к тому же полковником в войске Фрейзера, причем имел больший авторитет, чем Саймон, который, как мы помним, был по специальности не военным, а магистром искусств.

В начале 1696 года, во время поездки в Лондон в компании Саймона и Джона Мюррея, Хью Фрейзер объявил, что его титул лорда Ловата унаследуют либо Томас, либо Саймон Фрейзеры. В том же году Хью умер, и Томас, отец Саймона, принял титул 10‑го лорда Ловата, но право наследования по-прежнему оспаривал у него Джон Мюррей – граф Таллибардин и самый могущественный человек в Шотландии.

После яростного спора в Эдинбурге, когда Мюррей попытался заставить Саймона отказаться от притязаний на лордство, Саймон пошел на беспрецедентный шаг. Он немедленно отправился в замок Доуни, чтобы договориться с вдовой Хью и, соответственно, сестрой Мюррея о своей помолвке с ее малолетней дочерью Амелией. Примчавшийся вслед за ним Джон Мюррей сразу же перевез юную племянницу в замок Блэр, крепость Мюрреев, полагая, что там Саймон ее не достанет. Он намеревался выдать девицу замуж за Александра Маккензи, наследника лорда Солтауна, не имевшего отношения к Фрейзерам. Но магистр искусств вновь всех удивил. В ответ на демарш Мюррея он, выражаясь современным языком, «взял заложника» – похитил того самого Александра, магистра Солтауна, заманив его на свою территорию и посадив под замок. Стоит заметить, что это был первый опыт похищения человека в биографии Саймона Фрейзера.

Решив запугать потенциального жениха-соперника, Саймон приказал построить виселицу за окном его тюрьмы и, пригрозив повесить его, успешно отговорил Александра от женитьбы на юной наследнице Фрейзеров.

Так что эта история свидетельствует, что похищение людей было для Саймона Фрейзера, будущего лорда Ловата, привычным делом еще в молодости, поэтому к моменту пленения леди Грейндж опыт у него уже имелся.

На самом деле подобный инцидент (с похищением и шантажом, которые в современном мире расцениваются как уголовщина) был характерен для частной клановой вражды в Шотландии. Однако взбешенный Мюррей не собирался оставлять это дело без внимания. Он действовал вероломно. «В каком смысле вероломно?» – спросите вы. Ведь куда уж вероломнее похищать людей и угрожать им виселицей. А в таком смысле: варварский эпизод с похищением и виселицей не выносил сор из избы и оставался частным, семейным делом – типа «стенка на стенку». А Мюррей повел себя как ябеда и доносчик, что в те времена совсем не уважалось: он объявил, что Фрейзеры подняли открытое восстание против короны, и подтолкнул полковника, отвечающего за правительственные казармы в Форт-Уильяме, выступить против Фрейзера и арестовать его как изменника. То есть, во-первых, солгал, а во-вторых, прибег к клевете и попытался вовлечь в частное дело машину государства.

Однако прежде чем малоподвижная корона смогла отреагировать, Саймон в октябре 1697 года совершил поступок, который должен был иметь ужасные последствия как для него самого, так и для других. Во время его пребывания в замке Доуни он пригласил священника и предложил обвенчать его с малолетней Амелией. Священник, очевидно, не очень хотел, чтобы с ним поступили так же, как ранее с женихом, поэтому обвенчал беспрекословно, несмотря на возраст невесты. Семья невесты, самая могущественная в Шотландии, естественно, была разгневана этим актом насилия. Но Саймона девочка-подросток не интересовала, она была лишь разменной монетой для легитимизации наследования, а венчание он воспринимал как розыгрыш, своего рода игру, не имеющую настоящей юридической силы. Для него и он сам, и его невеста оставались вправе строить свою дальнейшую жизнь по своему усмотрению.

Супруги расстались в декабре того же 1697 года, и позднее Саймон еще успел дважды жениться до смерти Амелии 6 мая 1743 года, не добиваясь при этом развода. К слову сказать, Саймон пережил свою первую жену всего на четыре года, а покинутая Амелия тоже после этого странного венчания вышла замуж, причем все за того же Александра Маккензи.

Как только Саймон позволил своей фиктивной жене покинуть его и воссоединиться с ее семьей в замке Блэр, Тайный совет и Сессионный суд (верховный гражданский суд Шотландии), возмущенные таким святотатством, выпустили «Письма о взаимном общении», запрещающие людям «общаться» с Саймоном, его отцом и кем-либо из его последователей. Более того, они могли быть доставлены в суд «живыми или мертвыми». Для достижения этой цели на территорию Фрейзера в феврале 1698 года была направлена военная экспедиция в составе людей Мюррея и правительственных войск, но им так и не удалось захватить его. Саймону и его отцу удалось сбежать в высокогорье, и войскам ничего другого не оставалось, как только разгромить опустевшие владения Фрейзеров.

В конечном счете Фрейзеры были привлечены к ответственности по двум обвинениям: принудительный брак и изнасилование, а также – создание вооруженной организации. В сентябре 1698 года Саймон, его отец и двадцать наиболее уважаемых мужчин клана были заочно осуждены за тяжкое преступление – мятеж. В конце концов Саймон и его отец нашли убежище в замке Данвеган на острове Скай. Это был дом предков Саймона Маклеодов, – к их клану принадлежала его мать. Именно здесь в мае 1699 года умер 69‑летний Томас, за голову которого все еще была назначена награда. Теперь Саймон принял титул лорда Ловата, но он оставался вне закона и не мог претендовать на свои владения. Саймону пришлось похоронить отца в Данвегане вместо традиционного места захоронения Ловатов в Уордлоу, недалеко от Бьюли. Позднее, получив титул, он установил особенно экстравагантный мемориальный камень в мавзолее Уордлоу.

Несмотря на эти невзгоды, Саймон Фрейзер по-прежнему пользовался преданностью своего клана, не в последнюю очередь из-за систематических попыток Мюрреев разорить собственность тех его родственников и сторонников, которые были благосклонны по отношению к нему. После своего возвращения с острова Скай Саймон Фрейзер, собрав вооруженный отряд из трех сотен своих сторонников, успешно устроил засаду близ Инвернесса – в нее угодили примерно 600 людей из отряда Мюррея, а также правительственных солдат. Саймона отговорили от их убийства, но двух братьев Мюррея, могущественного графа Таллибардина, он заставил в знак покорности поцеловать кончик его меча. Затем вражеский отряд был вынужден пройти испытание. В этом деле Саймон показал, что он способен выполнять важную роль вождя горцев – быть военным лидером.

Но юридически все было намного сложнее. Саймон столкнулся с тем, что вступить во владение землями Фрейзеров ему было почти невозможно. При этом обратиться за помощью к закону он по понятным причинам не мог. Как Мюррей, так и его союзник Джордж Маккензи жестко контролировали судебную систему Эдинбурга. Однако Саймон нашел могущественного союзника в лице Арчибальда Кэмпбелла, 10‑го графа (а после 1701 года – первого герцога) Аргайла и главы могущественного клана. Кэмпбелл посоветовал Саймону отправиться в Лондон и просить прощения у короля Вильгельма, одновременно сообщив в письме о «хаосе и не утихающей вражде», с которой Мюррей преследует Саймона. Другие влиятельные голоса поддержали мнение авторитетного Кэмпбелла, и в конечном счете это повлияло на короля, который теперь был озабочен сохранением мира в Шотландии, пока он вел войну во Фландрии. Помилованный в 1700 году, Саймон мог принять титул лорда Ловата в родовой резиденции в замке Доуни, а Кэмпбелл сам был возведен в герцогство, и его возвышение, казалось, предвещало падение Мюррея и продвижение Саймона. Но успех оказался недолгим.

Дело о принудительном браке и изнасиловании все еще оставалось нераскрытым, поскольку это касалось частных лиц, а не короны, и Мюрреи не смягчили это обвинение и продолжали добиваться справедливости. Когда Саймон не явился в суд в феврале 1701 года, чтобы ответить на обвинение в «возмутительном поведении и хамстве», его снова объявили вне закона. Год спустя за этим последовали новые «письма о запрете взаимного общения» (этот запрет еще известен под названием «Комиссия огнем и мечом»). К тому же в марте 1702 года Вильгельм III умер, и трон унаследовала королева Анна. А она благоволила к Мюррею, а не к Кэмпбеллу.

Окончательный удар был нанесен в середине 1702 года, когда Амелия, 13‑летняя дочь Хью, 9‑го лорда Ловата, как уже говорилось, вышла-таки замуж за Александра Маккензи, который взял имя «Александр Маккензи из Фрейзердейла». Предположительно, это юридически сделало его Фрейзером. А по условиям брачного контракта Хью Фрейзера от 1685 года его первенец должен был унаследовать титул и поместья Ловат. Захват земель Фрейзера кланом Маккензи был очень близок к завершению. Пока Саймон был в Лондоне, стремясь добиться аудиенции у королевы, молодожены переехали в замок Доуни. По совету Кэмпбелла Саймон покинул Великобританию и направился на континент – в то место, которое могло помочь ему в решении вопроса о наследстве. В Сен-Жермен-ан-Лэ во Франции находился суд изгнанных Стюартов, все еще имевших определенные права.

После 15 лет изгнания семья Якова II все еще надеялась вернуть себе троны Англии и Шотландии. Бывший король Яков умер за несколько месяцев до прибытия Саймона, но его 14‑летний сын Джеймс, впоследствии претендовавший на престол Англии под именем Якова III, был начеку и ожидал своего часа. Однако, как это часто бывает, даже двор в изгнании не был един: он разделился на две фракции. Одна из них, возглавляемая графом Миддлтоном, которого называли «добродушным, приветливым и терпеливым», выступала за мирное восшествие юного Джеймса на английский престол после смерти королевы Анны. Другую фракцию возглавлял герцог Перт, считавшийся «гордым и страстным». Он рассматривал вооруженное восстание в Шотландии при материальной поддержке Франции как наиболее вероятный способ восстановить былую славу семьи. Воинственный Саймон, естественно, тяготел к фракции «гордого и страстного» герцога Пертского, не в последнюю очередь потому, что двоюродный брат Саймона, Джон Маклин, уже принадлежал к ней.

Одним из важных шагов, предпринятых Фрейзером для продвижения своего дела, было обращение в католицизм. Двор Стюартов был исключительно католическим, мать принца Джеймса Мария Моденская установила стандарт благочестия, а сам граф Миддлтон недавно принял католичество. Став католиком, Саймон также смог добиться частной аудиенции у короля Франции Людовика XIV в Версале. Здесь, говоря на «хорошем французском с шотландским акцентом», он выдвинул план восстания якобитских кланов Хайленда при поддержке французских войск, а также предоставления оружия и денег. Позже он дополнил этот план: около пяти тысяч французских солдат должны были высадиться на восточном побережье Шотландии, в Данди. В то же время пятьсот человек должны были высадиться на западном побережье и захватить Форт Уильям или Инверлохи. Вместе они должны были двинуться к Эдинбургу, собирая людей из кланов по мере продвижения. Участие горцев было «главной и новаторской особенностью» плана Саймона. Более поздние историки также предполагали, что этот план лег в основу обоих крупных восстаний якобитов в 1715 и 1745 годах.

Хотя правящий совет якобитов в конечном счете согласился с этим дерзким планом, «добродушный, приветливый и терпеливый» Миддлтон вновь проявил осторожность и порекомендовал Людовику вначале отправить Фрейзера обратно в Шотландию для выяснения обстановки: надо было получить письменные доказательства того, что кланы Хайленда восстанут, если там высадятся французские войска. Итак, проведя год во Франции, Саймон вернулся в Шотландию в середине 1703 года, чтобы подготовить вторжение и восстание, которые могли позволить ему вернуть свой титул и поместья.

Сначала Саймон посетил Лондон, затем Шотландию и убедился, что, хотя экономические трудности вызвали значительное недовольство правительством королевы Анны, вожди горцев без энтузиазма отнеслись к идее очередного восстания. В сентябре 1703 года он встретился с представителем Анны в шотландском парламенте Джеймсом Дугласом, герцогом Куинсберри, и поделился подробностями плана французского вторжения. Он также показал ему письмо от Марии Моденской, адресованное «Л. Дж. М.», которым, как он предположил, был лорд Джон Мюррей. Кстати, эти инициалы, вероятно, были добавлены самим Фрейзером – для правдоподобия. Вот такая вот интрига.

Не стоит забывать о том, что истинной целью Фрейзера было возвращение титула Ловат и поместья, а вовсе не возвращение беглых Стюартов. Более поздние свидетельства указывали на то, что предательство дела Стюартов было попыткой вовлечь своих политических врагов Мюрреев и Куинсберри в якобитский заговор. В отсутствие успешного восстания это обеспечило бы его политическую реабилитацию. Ради этого он пытался втереться в доверие к правительству.

Куинсберри быстро купился на это и даже предоставил Фрейзеру паспорт на вымышленное имя, позволяющий ему покинуть страну. Поскольку уже ходили слухи о возвращении Фрейзера и раздавались призывы к его поимке, он был вынужден вернуться во Францию для объяснений.

По возвращении в конце 1703 года Ловат подготовил отчет для Марии Моденской с кратким изложением поддержки якобитов в Шотландии. Отчет был фальшивым от начала до конца и рисовал радужную картину повсеместной поддержки Стюартов и ликования преданных жителей, готовых возвести ее сына на трон. Вначале эти новости о его двойных сделках были встречены тепло, но потом они достигли Парижа. Король Людовик XIV не был столь наивен и отправил хитрого Ловата в изгнание в Бурже. Недооценив степень своей немилости, Саймон использовал выданные ему французским королем деньги для оплаты пышных торжеств в городе в знак признания военных успехов Франции. В ответ Людовик отправил его в тюрьму в Ангулеме, и следующие три года он уже ни на что влиять не мог. В 1707 году Саймона перевели в город Сомюр. Он уже не сидел в тюрьме и мог переписываться и принимать посетителей, но ему запрещено было посещать Париж или Шотландию.

В это время на покинутой Саймоном родине жизнь шла своим чередом. Даже в 1714 году многие дворяне из клана Фрейзера все еще не признавали Александра Маккензи своим вождем, хоть он и был женат на наследнице, той самой Амелии, и жил в замке Доуни. Группа людей из клана Фрейзера послала одного из своих, Джеймса Фрейзера из Касл Лезерс, в Сомюр, чтобы вернуть домой Саймона. Таковы люди: воинственный авантюрист Саймон нравился им больше, чем законопослушный Александр. Но поскольку все еще действовал запрет на возвращение Саймона в Шотландию, джентльмены вернулись ни с чем. Они ехали домой через Дувр, а Саймон остался в Лондоне, чтобы определить наконец свой юридический статус. В этот момент политические события снова вторглись в его авантюрную жизнь.

Незадолго до его возвращения в Великобританию умерла бездетная королева Анна, и наследником стал Георг Ганноверский. Но тут в сентябре 1715 года в Шотландии вспыхнуло восстание якобитов, возглавляемое графом Маром. Видя возможность искупления вины, Саймон добился разрешения вернуться в Шотландию и помочь сплотить членов клана Фрейзер для поддержки правительства. Это был шанс стать «своим» и делом доказать преданность.

После трудного путешествия на север Фрейзер наконец встретился со своими верными соплеменниками за пределами Инвернесса, который был оккупирован войсками якобитов. Клан Маккензи уже провозгласил королем Шотландии Стюарта, и несколько сотен людей Фрейзера присоединились к ним под предводительством графа Сифорта. Но тут явился Саймон, и ситуация резко изменилась: «Когда они услышали, что я нахожусь в своей стране, они массово стали дезертировать из армии Мара».

Энергия и тактическая сообразительность Фрейзера придали новый импульс кампании правительства на севере, и, обеспечив отсутствие подкреплений, он ускорил капитуляцию Инвернесса с его якобитским гарнизоном 12 ноября 1715 года.

За свои усилия, в том числе выдачу графа Сифорта, в марте 1716 года Саймон Фрейзер получил полное помилование от короля. Теперь он мог занять замок Доуни в качестве 11‑го лорда Ловата, не опасаясь ни ареста, ни казни. Он также мог претендовать на доход от поместий, пока был жив предыдущий арендатор Александр Маккензи: этот последний теперь томился в тюрьме Карлайла за то, что принял сторону якобитов. В качестве еще одного признака восстановления своей легитимности Ловат был также назначен губернатором замка в Инвернессе и получил право командовать собственной пехотной ротой. Высказывалось предположение, что Ловат «всегда был якобитом», а его лояльность лондонскому правительству была просто средством для достижения цели – сохранения своего титула и возвращения принадлежавших ему поместий. Факты свидетельствуют о том, что поддержка Ловатом как Стюартов, так и их соперников зависела от того, кого из них он считал более выгодным для своих личных целей.

Дальше жизнь Саймона была связана с решением юридических и финансовых проблем, которые он унаследовал вместе с титулом, а также с защитой против судебных исков, предъявляемых различными истцами в судах (биографы предполагали, что эти процедуры, возможно, даже доставляли ему удовольствие). Одним из серьезных юридических споров был конфликт с Александром Маккензи, помилованным к тому времени. Спор разгорелся из-за доходов от поместий и тянулся в судах до 1730‑х годов. Только тогда, после выплаты крупной суммы денег в качестве компенсации, Саймон стал бесспорным обладателем своего титула и поместий.

У Ловата была средневековая концепция роли главы клана. Он не терпел, когда с ним не соглашались, яростно ссорился с такими людьми, как Александр Фрейзер и Джеймс Фрейзер. А его отношения с младшими членами клана были нарочито отеческими и контролирующими. Обычно, когда Саймон выходил за границу поместья, у него был мешок с фартингами, содержимое которого он раздавал всем встреченным нищим. Он мог остановить человека на дороге, спросить, сколько у него детей, дать ему дельный совет, пообещать решить его проблемы, если они у него были.

По его собственной оценке, он заботился о том, чтобы члены его клана были «всегда хорошо одеты и вооружены, как шотландские горцы, и не позволяли себе одеваться, как люди из шотландских низин». Сам он держал роскошный стол в своем замке, ломившийся от разных видов мяса и напитков. Как отмечал один из современных биографов, на самом деле это было перераспределение ренты, которую он собирал с членов клана.

Про то, что в 1697 году Саймон силой взял себе в жены Амелию, все, к счастью для него, давно уже позабыли, и в 1717 году он женился на Маргарет Грант. В этом браке, самом успешном в личной жизни Ловата, родились девочки – Джорджина, Джанет и Сибилла – и два мальчика – Александр и Саймон. Кстати, Саймон, родившийся в 1726 году, позднее стал магистром Ловата. Маргарет Грант умерла в 1729 году, и Ловат четыре года спустя женился на 23‑летней Примроуз Кэмпбелл из Мамора. От этого брака родился один ребенок, Арчибальд, ставший впоследствии лондонским торговцем. Но его новая семейная жизнь счастливой не была, и супруги расстались в 1738 году. После этого леди Примроуз жила в семиэтажном многоквартирном доме на Королевской миле в Эдинбурге. Позднее это место прозвали «Земля леди Ловат».

После следующего неудавшегося восстания 1719 года правительство пришло к выводу, что горными землями Шотландии можно управлять только при содействии вождей кланов или их наследников. Многие изгнанники-якобиты получили помилование и вернулись домой, в том числе Уильям Маккензи, граф Сифорт, что угрожало влиянию Ловата на правительство. В мемориале 1724 года он подчеркнул роль независимых компаний Хайленда, то бишь частных вооруженных отрядов, принадлежавших вождям кланов, в контроле над горными областями Шотландии. Они были распущены в 1717 году, лишив его важного источника власти и доходов. Британский парламентарий Джордж Уэйд был направлен в Шотландию в 1724 году для оценки этих предложений и одобрил создание шести новых отрядов, одним из которых командовал Ловат. Уэйд также рекомендовал строить новые крепости, соединенные разветвленной сетью военных дорог; в 1725 году он был назначен главнокомандующим Шотландии. Ему было поручено претворить в жизнь всё, что он сам и рекомендовал. Это угрожало подорвать влияние традиционных вождей горцев.

В начале 1730‑х годов Ловат поссорился со своими союзниками-вигами, включая Аргайла и Дункана Форбса, а к 1737 году он возобновил контакты с изгнанниками из рода Стюартов. В 1739 году предложения Джеймса Стюарта о герцогстве было достаточно, чтобы заручиться его поддержкой в создании Якобитской ассоциации вместе с несколькими другими видными деятелями Шотландии. Зная об этих шагах, в 1740 году правительство отстранило его от командования собственным вооруженным отрядом, и он счел это оскорблением.

23 июля 1745 года Чарльз Эдвард Стюарт к большому разочарованию шотландцев высадился в Эрискее. Шотландцы убеждали его не делать этого без поддержки французских войск, без оружия и денег. Многие советовали ему вернуться во Францию. Ловат посылал сообщения о поддержке обеим сторонам. Выбор Ловата осложнялся тем фактом, что среди высокопоставленных лидеров якобитов были его давние враги лорд Джордж Мюррей и Таллибардин. После победы при Престонпансе в сентябре он решил эту проблему, приказав своему сыну Саймону, магистру Ловата, присоединиться к якобитам. Хотя Саймон-младший считал восстание бессмысленным, современники отмечали, что он не мог пойти против воли отца, который был «очень строгим человеком», обладавшим огромной властью над своими детьми.

Интересно, что после двух похищений (соперника Александра Маккензи в 1696 году и строптивой леди Грейндж в 1732 году) Саймон Ловат, видимо, вошел во вкус, понимая, что это лучший способ шантажа: 16 октября 1745 года Фрейзеры по его указанию попытались похитить политика Дункана Форбса из его дома и напали на Форт Огастес в начале декабря (в период обоих Якобитских восстаний клан Форбсов был на стороне британского правительства). Похищение не удалось.

Окончательно потеряв терпение, власти арестовали Ловата в замке Доуни и отвезли в Инвернесс, но 2 января он без труда сбежал оттуда и был перевезен членами клана Фрейзеров в Гортлек-хаус с видом на озеро Лох-Несс. Удалось ли ему наблюдать там знаменитое чудовище, науке неизвестно. Да и само бегство уже не напоминало веселую авантюру: из-за разыгравшихся у Саймона подагры и артрита его пришлось нести на носилках. Ему оставалось надеяться только на то, что у англичан нет точной карты Шотландского нагорья, и это поможет ему укрыться (не случайно власти создадут после 1745 года специальную картографическую службу, ведь с появлением надежной карты будет легко ловить таких проблемных людей, как Ловат). Однако вскоре была получена информация о том, что Ловат скрывается на острове Лох-Морар, и 7 июня он был арестован.

Помещенный в лондонский Тауэр Саймон Фрейзер, лорд Ловат, ожидал суда по обвинению в государственной измене. Судебный процесс начался в марте 1747 года и занял всего неделю, причем первые пять дней состояли из перечисления преступлений и демонстрации доказательств против обвиняемого. К тому моменту Саймон успел изрядно всем надоесть. Точнее вся его жизнь представляла большую проблему. На шестой день он выступил в свою защиту, но результат был предрешен, и обвинительный вердикт вынесен в конце дня. Истории известна последняя фраза Ловата: «Умереть за свою страну приятно и достойно». Предполагалось, что его ждет казнь предателя – повешение, нанесение телесных повреждений и посмертное четвертование. Но король постановил обезглавить Ловата.

Самого осужденного приговор, казалось, нисколько не огорчил. Он шутил все дни, которые предшествовали его гибели. И это можно понять: ему в тот момент было уже восемьдесят лет. Находясь на пороге смерти, едва ли станешь выбирать, каким способом покинуть этот мир. Возможно, такой громкий и публичный конец даже устраивал старого авантюриста.

Но главной шуткой Лиса стало то, что произошло в день казни. 9 апреля 1747 года на Тауэр-Хилл прибыло так много любопытных, что переполненная деревянная трибуна рухнула, в результате чего погибли девять зевак. Ловат захохотал и продолжал смеяться даже на эшафоте, пока его голова не упала с гильотины. Существует версия, что именно тогда появилось выражение «смеяться до упаду».

Последняя жена Ловата, леди Примроуз, после их расставания и казни мужа вынуждена была жить в уединении в замке Доуни. Официально ее лишили титула, но из уважения ее по-прежнему называли «леди Ловат».

И все-таки от всех этих приключений вернемся к нашей первой жертве – адвокату Джорджу Локхарту. За всеми этими событиями, уводящими в сторону и даже переместившими нас в XVIII век, можно было забыть, что началось все с убийства шотландского адвоката, возвращавшегося с церковной проповеди. Подобно леди Грейндж, адвокат этот ничем особо не был примечателен. Однако и он почему-то вошел в историю. Так чем же таким стал известен Джордж Локхарт, вполне обычный добропорядочный стряпчий, убитый по ничтожному поводу злосчастным буяном Джоном Чизли? Ну уж точно не тем, что выписывал беглым отцам алименты.

А известность Локхарт приобрел, прежде всего, после резонансного дела Джеймса Митчелла, религиозного фанатика, пытавшегося убить архиепископа Джеймса Шарпа.

О Джеймсе Митчелле обычно пишут, что он был сыном «малоизвестных родителей» из Мидлотиана. В июле 1656 года он получил диплом богослова в Эдинбургском университете и в то же время подписал манифест в защиту пресвитерианства, а также религиозно-политический договор, заключенный между Шотландией и Англией и обязательный к подписанию гражданами обоих государств. Митчелл присоединился к партии ремонстрантов (радикальных пресвитериан, выступавших за установление теократического режима в стране) и изучал популярное богословие у Дэвида Диксона. Впрочем, ему было отказано в должности пресвитера Далкита по причине недостаточности знаний, и впоследствии он стал «проповедником, но не настоящим служителем церкви» в Эдинбурге или его окрестностях.

В 1661 году Митчелл по рекомендации священников стал преподавать в школе как частный репетитор. Далее Митчелл стал домашним капелланом лорда Дандаса и воспитателем его детей. Но, как свидетельствуют хроники, был уволен за аморальное поведение. О чем в данном случае шла речь, хроники умалчивали: видимо, все дальнейшее сделало этот эпизод из его жизни совершенно несущественным.

Итак, Митчелл вернулся в Эдинбург, и там судьба свела его с неким майором Вейром, столь же печально знаменитым, как и Митчелл. О самом Вейре будет рассказано несколько позднее. Важно, что именно он устроил Митчелла на должность капеллана в семью религиозных фанатиков.

Год 1666-й полностью оправдал свою зловещую цифровую символику в судьбе Джеймса Митчелла. Именно тогда он оставил свой пост, чтобы присоединиться к восстанию ковенантеров на западе, в Эре. Однако 28 ноября 1666 года повстанцы потерпели поражение в Пентленде, а Митчелл в тот день находился в Эдинбурге. Это обстоятельство нисколько не помешало обвинить его в государственной измене, о чем было объявлено 4 декабря все того же злополучного 1666 года. 1 октября 1667 года его исключили из числа помилованных участников восстания.

Через месяц после поражения восстания Митчелл находился во Фландрии, где помогал двоюродному брату в торговых сделках. Находясь за границей, он встречался и беседовал с Джоном Ливингстоном и другими служителями, изгнанными за свою приверженность пресвитерианской церкви. В Шотландию он вернулся через девять месяцев на голландском судне с грузом товаров для продажи. Через несколько месяцев он отправился убивать своего тезку – архиепископа Джеймса Шарпа.

Причины ожесточения Митчелла были понятны. Все время после поражения восстания он искал виновника – того, на кого можно было обрушить свой гнев и за изгнание пресвитериан, и за собственную опалу. Попытки шотландцев восстановить сначала Карла I, а затем его сына Карла II на английском престоле закончились включением Шотландии и Ирландии в объединенное королевство в 1652 году. Различия между пресвитерианами и их противниками были как религиозными, так и политическими, включая церковное управление, религиозную терпимость и роль закона в «благочестивом» обществе. При этом протестующие ремонстранты обвиняли в своем поражении не столько противников, сколько тех, кто пошел на компромисс – продался власти. Одним из таких политических «флюгеров» был Шарп – человек хитрый, беспринципный, умеющий всегда оставаться на плаву.

Поскольку каждый раскол заканчивался тем, что победители выселяли проигравших из их кабинетов и церквей, это привело к нарастанию ожесточения у тех, кто все потерял и не добился своих целей.

В 1656 году ремонстранты направили делегацию, чтобы объяснить свою позицию парламенту. Шарп был выбран представлять интересы резолюционистов и провел большую часть следующих четырех лет в Лондоне. В 1659 году отправленный в отставку шотландский губернатор Джордж Монк задумал восстановить королевскую власть в Англии и Шотландии. Резолюционисты хотели, чтобы Карл, сын казненного при Кромвеле короля, совершил пресвитерианский молебен, и в мае 1660 года Шарп был послан в нидерландскую Бреду, чтобы встретиться с Карлом и убедиться, что он это сделал, но ничего узнать не удалось. А уже в январе 1661 года Шарпа назначили королевским капелланом, и он вернулся в Сент-Эндрюсский университет в качестве профессора богословия. Принятый в марте 1661 года закон о расторжении брака вернул правовое положение в Шотландии к тому, которое существовало в 1633 году, и отменил реформы, последовавшие после принятия Национального Ковенанта в 1638 году. Восстановление епископата было подтверждено Тайным советом Шотландии 6 сентября 1661 года. Уже в декабре 1661 года Шарп был назначен архиепископом Сент-Эндрюса и возведен в сан в Вестминстерском аббатстве. Бывший посланник реформаторов теперь делал карьеру в стане их противников. Епископат был восстановлен как национальная церковь, независимые христианские объединения были запрещены, и все должностные лица обязаны осудить Национальный Ковенант. 270 человек отказались это сделать и в результате потеряли свои должности. Некоторые противники официальных церковных властей начали проповедовать в частных домах или же на открытых полях, собирая порой на свои выступления тысячи верующих. И все это по большей части происходило на юго-западе Шотландии, где были особенно сильны настроения ковенантеров. Кого-то из них задерживали и изгоняли. После своего назначения в Тайный совет Шотландии в июне 1663 года Шарп взял на себя ответственность за эти изгнания, что окончательно сделало его мишенью для пресвитерианских радикалов, к которым принадлежал и Джеймс Митчелл.

И, наконец, именно Шарп принимал активное участие в подавлении Пентлендского восстания 1666 года, поддерживаемого сторонниками Ковенанта. Шарп уже тогда проявил себя как беспринципный лжец и обманщик: он приговорил к смерти одиннадцать пленных, сдавшихся после обещания им помилования, сказав им: «Вы были помилованы как солдаты, но не оправданы как подданные». И этот метод обманных посулов и коварных обещаний Шарп применял не единожды.

Так Митчелл пришел к убеждению, что архиепископ Джеймс Шарп был единственной преградой между ним и милосердием правительства, а также – что этот отступник был «первопричиной» всех беспорядков в Шотландии. Поэтому Митчелл предпринял попытку убийства епископа.

В тот момент Митчелл жил в доме на Каугейт со своим другом, уже упомянутым майором Вейром и его сестрой Джейн по прозвищу Гризель (подруги за глаза называли ее «старая дева Гризель»).

Епископу Шарпу не повезло: он жил поблизости от Митчелла – на Блэкфрайерс Уинд. 9 июля 1668 года Джеймс Митчелл попытался убить Шарпа. Тот сидел в своей карете в районе Королевской Мили, возле своего дома в Блэкфрайерс Уинд, ожидая, когда к нему присоединится Оркнейский епископ Эндрю Ханиман. Когда Ханиман занял место в карете, и она тронулась, Митчелл выстрелил, но вместо того, чтобы убить Шарпа, попал в руку Ханиману. Затем Митчелл, никем не остановленный, побежал по противоположной стороне дороги и скрылся.

Довольно странным представляется то, что разыскиваемый за покушение Митчелл не пытался покинуть королевство. В течение шести лет он продолжал здесь жить и действовать. У него была семья, и родился сын.

Джеймс-младший появился на свет незадолго до кончины отца. О нем известно, что в ноябре 1698 года, то есть ровно через 20 лет после казни старшего Митчелла, младший окончил Эдинбургский университет. 26 июля 1704 года он получил лицензию от пресвитерии и был рукоположен 5 апреля 1710 года. В том же году он стал священником Даннотара. Умер Джеймс Митчелл-младший 26 июня 1734 года.

Но сколь веревочка ни вейся, а конец все же будет. В начале 1674 года Джеймса Митчелла узнал на улице сам Шарп. Его отправили в тюрьму на Басс-Рок, и, по наущению Шарпа, он предстал перед советом 10 февраля 1674 года. Брат архиепископа, сэр Уильям Шарп, добился от Митчелла признания. Это был все тот же маневр архиепископа, как и в случае с участниками восстания 1666 года: архиепископ поклялся, что Митчеллу в случае признания не причинят никакого вреда. 12 февраля задержанный полностью признался, получив обещание сохранить ему жизнь. После этого Митчелл был обвинен Высоким судом юстиции и приговорен к отсечению правой руки на перекрестке Меркат в Эдинбурге.

Вновь обвиненный Высоким судом в 1675 году за участие в восстании в Пентленде и покушении на жизнь архиепископа, Митчелл отказался от своего признания и заявил, что «не виновен». Не имея других доказательств в поддержку последнего обвинения, кроме его собственного признания, полученного путем обмана и впоследствии отозванного, суд издал приказ о «пытке сапогом», чтобы обвиняемого вновь можно было заставить признать вину. Однако никакие пытки не могли заставить Митчелла дать показания против самого себя. Его отправили в тюрьму Толбут, где он пробыл до начала 1677 года, когда его перевели в Басс-Рок.

6 марта совет сформулировал акт, в котором члены совета объявили себя свободными от любых данных обещаний. 25 марта Митчелл снова предстал перед судом, но, поскольку против него не было никаких улик, кроме признания, которое было им отозвано, лорды юстиции покинули совет с согласия лорда-адвоката сэра Джона Нисбета. Затем Митчелла вернули в Толбут и снова перевели в Басс-Рок.

Небольшое отступление о судьбах в истории, для которой человеческая жизнь – лишь капля воды, исчезающая без следа.

Надо заметить, что в то время покушение на убийство не встретило сочувствия и понимания даже у большинства ковенантеров, которые отвергали такие радикальные действия, как частная месть и убийство. Это можно было сравнить с мягкотелым либерализмом в его более современном понимании, но свидетельствовало прежде всего о деградации и угасании самого движения сторонников пресвитерианства и реформы 1638—1639 годов.

Интересно, что в лингвистике существуют такие понятия, как архаизм и историзм. Первое – предмет архаизма – никуда не исчезает, но меняет свое название на более современное (персты – пальцы, очи – глаза и пр.). Второе не нуждается в переименованиях, поскольку уходит из употребления вообще (кафтан, временнообязанные, ковенантеры, якобиты). Здесь мы наблюдаем именно такую трагическую ситуацию, когда целое движение, имевшее свои цели и резоны, пожертвовавшее во имя своей борьбы множеством жизней, попросту прекратило свое существование и больше не возродилось за ненадобностью и сменой эпох, как бурная некогда река с течением времени превращается в ручеек, а потом и вовсе пересыхает. В таком случае: бессмысленны ли были те жертвы?

18 января 1677 года Митчелл в присутствии комитета судей, председателем которого был сэр Линлитгоу, вновь решительно отказался от своего признания. Следующая попытка была предпринята 22 января и с тем же результатом, несмотря на угрозу «сапога». 24 января в здании парламента несчастного допрашивали под пытками на предмет его связи с восстанием 1666 года, поскольку это обвинение казалось очевидным и висело на Митчелле с тех самых пор. Как мы помним, и в тот раз он находился не в эпицентре восстания, а совсем в другом месте. Естественно, это обвинение он также отверг и напомнил присутствующим, что вообще-то в Мидлотиане было еще два Джеймса Митчелла, поэтому его просто с кем-то перепутали. Несмотря на это, дознание в старой Шотландии оставалось на средневековом уровне: если что-то невозможно предъявить как бесспорное доказательство, это надо выбить силой. Пытки и допросы продолжались до тех пор, пока заключенный не потерял сознание. Митчелла отнесли обратно в Толбут.

Во второй половине дня 18 января 1678 г. Митчелл был повешен

В декабре 1677 года собор постановил возбудить против него уголовное дело за покушение на архиепископа. 7 января начался судебный процесс. Именно на этом процессе обвиняемого довольно умело защищали уже известный нам адвокат сэр Джордж Локхарт и второй адвокат Джон Элис. Показания епископов Шарпа и Ханимана и первоначальное признание Митчелла, полученное путем обмана, были главными уликами против него. Большая часть обсуждения была сосредоточена на «обещании жизни» епископа. Один из чиновников, Роутс, поклялся, что видел, как Митчелл собственноручно и добровольно подписал свое признание. Но и он, и архиепископ отрицали, что обвиняемому было дано обещание сохранить ему жизнь. Адвокат Митчелла Локхарт представил копию Акта совета от 12 марта 1674 года, в котором было записано его признание под обещание жизни, но ходатайство о предоставлении самих книг совета, где все это было зафиксировано, было отклонено судом. Над Митчеллом изначально решили расправиться, и его адвокаты оказались бессильны. Суд был примечателен количеством высокопоставленных свидетелей, а лжесвидетельство чиновников Роутса, Халтона и Лодердейла, поддерживавших Шарпа, вообще не имело аналогов. Митчелл был признан виновным.

На следующий день, 10 января 1678 года, приговор был вынесен. Митчелла «доставят на рынок Грассмаркет в Эдинбурге. Пусть Митчелл прославляет Бога на рынке». Во второй половине дня 18 января 1678 года он был повешен.

Позднее, 28 июля 1681 года, Халтону было предъявлено обвинение в лжесвидетельстве. Доказательством против него были два письма, которые он сам написал 10 и 12 февраля 1674 года графу Кинкардину, в которых он отчитался о признании Митчелла «при уверенности в сохранении его жизни». Обвинение в лжесвидетельстве предъявили и Шарпу. Но Митчелла уже никто не сможет снять с веревки и сказать: «Извини, парень! Эти святые отцы дали тебе обещание и не выполнили, они обманули тебя и солгали суду. Поэтому они предстанут перед советом, а ты иди с миром».

Единственное, что удалось сделать для Митчелла, это восстановить его доброе имя – как человека твердых убеждений, которого вначале преследовали за то, чего он не совершал, а потом обманули, чтобы получить признания. Сам он объяснял свое покушение на архиепископа Шарпа «импульсом духа Бога» (Кирктон. «История церкви Шотландии», с. 387).

Сохранились свидетельства его современников, которые описали Митчелла как «худощавого мужчину с впалыми щеками и свирепым выражением лица» («Ravillac Redivivus»). Этот труд, представляющий собой эмоциональный рассказ о последнем процессе, был анонимно опубликован в 1678 году, но известно, что автором работы был английский богослов Джордж Хайкс.

Наиболее полное описание попытки убийства и судебных процессов над Митчеллом дано в «Истории мученичеств шотландской церкви» Уодроу (издатель Бернс, том II. С. 115—117, 248—252, 454—473).

Не менее интересна брошюра под названием «Пример духа фанатизма». Это расширенная версия научной работы, опубликованной Керллом в 1710 году. Она дает представление не столько о деталях тех событий и их восприятии, сколько о причинах происходившего, его идеологической и политической подоплеке. Примером духа фанатизма стал Митчелл, но проиграл он хитрым и беспринципным прагматикам, которых волновало только их собственное положение.

После этого церковный мир раскололся на умеренных во главе с Робертом Лейтоном и «жестких» сторонников епископата под руководством все того же оставшегося в живых архиепископа Шарпа.

Если кто-то думает, что вероломный архиепископ Шарп, подобно многим коварным злодеям, скончался в собственной постели в окружении родных и близких, он ошибается. Его тоже ничего хорошего не ждало.

Очевидно, в 1678 году Шарп уже потирал руки от удачно провернутой операции по устранению ненавистного Митчелла. Возможно, Шарп сладко улыбался, наблюдая, как тело его врага «дает пинка ветру» (выражение французского поэта Франсуа Вийона в «Балладе повешенных»). Вероятно, Шарп думал, что только что разделался с последним своим врагом, способным на решительные действия. Но епископ ошибался. Его собственная судьба уже отправилась в путь.

Джеймс Шарп родился в замке Банф 4 мая 1618 года. Его отец Уильям Шарп (1592—1638) был управляющим имуществом у графа Финдлейтера. Его мать Изабель Лесли (1595 – ок. 1640) была дочерью лэрда Кининви (лэрды составляли нижний слой шотландского дворянства. – М.С.).

В апреле 1653 года Шарп женился на Хелен Монкрифф, дочери лорда Рандерстона. У этой пары было семеро детей – Уильям, Джон, Изабелла, Кэтрин, Маргарет, Пенелопа, Агнес и Роберт.

Младший брат Джеймса Шарпа, сэр Уильям Шарп из Стонихилла (1622—1685), был политическим агентом герцога Лодердейла, государственного секретаря Шотландии с 1661 по 1680 год.

Сэр Уильям Шарп, сыгравший, как мы помним, не менее роковую роль в жизни Митчелла, нежели архиепископ, тоже родился в замке Банф. После учебы в университете Сент-Эндрюс он стал юристом и к 1653 году уже был известен в Эдинбурге. Он начал долгую карьеру на государственной службе, когда в 1660 году был назначен заместителем хранителя печати, а также стал политическим агентом, финансовым консультантом и управляющим имуществом Джона Мейтленда, графа Лодердейла, и эти деловые отношения продолжались в течение следующих 25 лет. Лодердейл был в долгах из-за штрафов и конфискаций, и Шарп занимал деньги на свой счет, чтобы оплатить счета, на оплату которых у Лодердейла не было средств. Так он приобрел влиятельного покровителя.

Уильям Шарп был избран на новую должность королевского казначея Шотландии в 1667 году. Он был уполномочен получать и распределять королевские доходы. Через два года за свою честность и наведение порядка в финансах он был посвящен в рыцари. Уильям купил Стонихилл-хаус на реке Эск недалеко от Массельбурга, рядом с поместьями, которыми он управлял во время службы у Лодердейла. Власти продолжали доверять ему; он был назначен главным контролером, а затем генеральным сборщиком налогов. Он получил участок внутренних акцизов и оставался казначеем и заместителем хранителя печати до 1682 года. Для финансирования всех требований, предъявляемых к казначейству, он действовал как государственный банкир, занимая деньги, когда поступающих средств было недостаточно, и в итоге оказался должен значительные суммы как правительству, так и поместью Лодердейл. В то время как казначейство принимало меры, чтобы попытаться вернуть то, что причиталось Шарпу, после смерти Лодердейла его вдова отказалась выплачивать какие-либо из причитающихся ему долгов. В 1685 году Уильям Шарп написал горестный отчет о своих услугах, оказанных бесплатно Лодердейлу и его вдове с 1660 по 1685 год. Он умер, так и не получив никакого вознаграждения. Зато из его полных обиды очерков неотвратимо следует, что этому господину «дух фанатизма», о котором говорилось ранее, был точно не близок. Его куда больше интересовало обогащение за счет государства и частных лиц.

Одним словом, это была весьма именитая семья, получившая от государства невероятные возможности и кредиты, но так и не сумевшая ими воспользоваться. Впрочем, Уильяму с его горестными причитаниями о людской неблагодарности еще сильно повезло по сравнению с его старшим братом, которому повезло избежать мести неудачливого Митчелла, но на которого впоследствии охотились массово.

Все началось с того, что в 1638 году в Шотландии был принят Национальный Ковенант и проведена церковная реформа. В шотландской церкви были упразднены епископы. Было учреждено правительство ковенантеров, которое управляло Шотландией во время Войн трех королевств с 1639 по 1651 год. В 1647 году поражение роялистов в Первой гражданской войне в Англии раскололо ковенантеров на умеренных сторонников и фундаменталистов религиозной партии. Обе стороны верили, что институт монархии был установлен Богом, но расходились во мнениях по поводу того, кто обладал высшей властью в делах духовенства.

В качестве пояснения стоит сказать, что пресвитерианская и епископальная системы церковного управления в настоящее время подразумевают различия как в управлении, так и в доктрине, но в XVII веке этого не было. Понятие «Епископальный» означало управляющий епископами, обычно назначаемыми монархом. Пресвитерианство же подразумевало правление старейшин, назначаемых их общинами. Протестантская Реформация создала Церковь Шотландии, или «Кирк», пресвитерианскую по структуре и кальвинистскую по доктрине. Когда епископы были введены в шотландскую систему в 1584 году, они были доктринальными кальвинистами, которые выступали против многих обычаев англиканской церкви. Эти различия оказались непреодолимы. Все попытки объединить две церкви провалились.

Все деятельные мужчины так или иначе оказались втянуты в это противостояние. Одним из таких карьерных лиц был и Джеймс Шарп.

Он получил образование в местной грамматической школе, а в 1637 году окончил Королевский колледж в Абердине. Университет и Банф были центрами поддержки епископата и выступали против Национального Ковенанта 1638 года, который отстранил епископов от церкви. Шарп отправился в Оксфорд предположительно в поисках должности в англиканской церкви, но вернулся в Шотландию и в 1642 году стал регентом в Университете Сент-Эндрюс. В 1648 году он стал священником прихода Крейл, затем делегатом на Генеральной ассамблее церкви в 1650 году. Он сопровождал шотландскую армию при вторжении в Англию и был взят в плен при Вустере в сентябре 1651 года, но освобожден в 1652 году. Радикальные ковенантеры (ремонстранты) направили делегацию для обсуждения своих требований в парламенте в 1656 году, и Шарп был выбран представителем умеренного течения (резолюционистов).

Следующие четыре года он провел в Лондоне. Очевидно, это стало причиной его дальнейших политических и религиозных метаморфоз. После 1660 года он уже принимал активное участие в подавлении пресвитерианских диссидентов. Как уже говорилось, карьера его резко пошла в гору. В январе 1661 года он был назначен королевским капелланом и вернулся в Сент-Эндрюс в качестве профессора богословия.

Покушение на епископа Джеймсса Шарпа

Но его лоббирование назначения лордом-канцлером привело его к конфликту с Лодердейлом и другими политическими лидерами. Так что врагов и недоброжелателей у Шарпа хватало везде.

После покушения Митчелла, суда над ним и казни в 1678 году фракция Шарпа восстановила контроль над своими противниками и при поддержке правительства активизировала действия против нонконформистов. Графства ковенантеров фактически превратились в лагеря для узников совести. Три тысячи ополченцев равнин и шесть тысяч горцев, известных под названием «Горное воинство», были расквартированы там в наказание. Джеймс Митчелл после своей гибели фактически стал для пресвитериан народным героем и мучеником. Здесь уже упоминалось, что Джеймс Шарп, как и его сообщник Халтон, давал показания на суде и был обвинен в лжесвидетельстве, из-за которого погиб Митчелл. Митчелла, правда, было уже не вернуть. А дальше наступил 1679 год.

3 мая 1679 года, через неполных пятнадцать месяцев после расправы над Джеймсом Митчеллом, группа из девяти членов Ковенанта, возглавляемая Дэвидом Хакстоном и его шурином Джоном Бальфуром, поджидала в Магус Мьюир шерифа Купара, надеясь устроить ему засаду. Этот шериф, назначенец Шарпа, был известен преследованием ковенантеров. Но он, очевидно, услышал о предполагаемой засаде и остался дома. Тогда планы группы изменились. Узнав, что карета Джеймса Шарпа выехала на дорогу, они перехватили ее. Шарп получил несколько ножевых ранений на глазах у своей дочери Изабеллы, а потом был убит выстрелом в грудь.

Один из членов группы, Джеймс Рассел, утверждал, что в тот момент он «перед лицом Господа объявил» потрясенному Шарпу, что «в этом нападении нет ничего личного, корыстного или злого, а причиной является то, что он (Шарп) предал церковь как Иуда и эти 18 или 19 лет омывал руки в крови святых, и особенно в Пентленде…».

Очевидно, то были последние слова, услышанные Шарпом, и звучали они как приговор.

Убийц искали. 25 декабря 1679 года пятеро членов Ковенанта, захваченных у моста Босуэлл, Томас Браун, Джеймс Вуд, Эндрю Меч, Джон Уэдделл и Джон Клайд, были повешены за отказ выдать преступников, убивших архиепископа. Хотя сами они не были в этом замешаны, их казнили в Магус Мьюир, и тела их висели в цепях до 1688 года. Над местом их захоронения в 1728 году был установлен надгробный камень, а в 1877 году его обнесли стеной.

Двое из девяти убийц, Хакстон и Эндрю Гиллан, были впоследствии схвачены и казнены. Третий, Уильям Дингуолл, погиб в битве при Драмклоге месяц спустя. Остальных шестерых убийц так и не судили. В частности, шурин казненного Хакстона Джон Бальфур бежал в Голландию вместе с Джорджем Флемингом, где их следы затерялись.

А Джеймс Шарп был похоронен в церкви Святой Троицы в Сент-Эндрюсе под внушительным черно-белым мраморным памятником, автором которого был его сын Уильям Шарп (1655—1712). Сын преследовал две основные цели: увековечить память отца как мученика, а не перебежчика, и подтвердить его привилегированный статус архиепископа. Но, когда гробница была вскрыта в 1849 году, она оказалась пуста: тело архиепископа предположительно было похищено в 1725 году и впоследствии так и не было найдено.

Шотландские историки XIX века изображали Шарпа как презренного перебежчика: «В хорошо продуманном, хладнокровном, систематическом лицемерии ему почти нет равных в истории» (Доддс, Джеймс «Пятидесятилетняя борьба шотландских ковенантеров с 1638 по 1688». – Хоулстон и сыновья, 1868. С. 99).

Даже более поздние авторы полагали, что его смерть можно рассматривать как заслуженное возмездие за его действия.

Биограф Шарпа Джулия Бакройд тоже была далека от прекраснодушия. Она писала: «Шарп, который называл себя шотландцем и пресвитерианцем и который изо всех сил пытался вывести Шотландию из кромвелевского союза… стал известен как агент английских епископальных и политических интересов, враг шотландского пресвитерианства и верховенства закона». (Бакройд, Джулия. «Жизнь Джеймса Шарпа, архиепископа Сент-Эндрюсского с 1618 по 1679 год: политическая биография». Эдинбург: John Donald Publishers, LTD. 1988. С.150).

А жизнь не стояла на месте. Славная революция 1688 года в Шотландии привела к принятию в 1690 году Акта о поселении, который восстановил Церковь Шотландии на пресвитерианской основе. Епископство было немедленно упразднено, что привело в том же 1690 году к образованию отдельной Шотландской епископальной церкви.

Но что же все-таки случилось с приятелем казненного фанатика Митчелла, тем самым Вейром, в доме которого готовился план покушения на архиепископа Шарпа? Можно было бы предположить, что и его ожидал такой же конец, как фанатика Митчелла, ведь он в некотором смысле был соучастником покушения. Но нет. Вейр мог бы жить вполне спокойно и достойно и умереть своей смертью, если бы он сам не оказался очень странным человеком. Гибель Вейра была настолько нелепой, что вызвала изумление даже у судей, выносивших ему приговор.

Томас Вейр был уроженцем Карлука в Ланаркшире. Его предки были одной из самых могущественных и древних семей этого шотландского графства) – Вейр-де Верес. Его дедом был Уильям Вейр из замка Стоунбайрс. Бабушкой – леди Элизабет Гамильтон. Отцом – Томас Вейр, лэрд Кирктон. Матерью – леди Джейн Соммервиль, о которой ходили слухи, что она ясновидящая.

Сам Томас Вейр был подписантом «Торжественной лиги и Ковенанта» (англо-шотландского договора 1643 года) и офицером шотландской антироялистской армии. Он служил под началом Джеймса Грэма, маркиза Монтроуза, в звании лейтенанта и был в Ольстере во время ирландского восстания 1641 года. В 1650 году он получил должность командира Эдинбургской городской гвардии. Когда побежденный генерал-роялист Монтроуз, заклейменный как предатель за переход на другую сторону, был доставлен в Эдинбург для казни, Вейр в качестве капитана Эдинбургской городской гвардии присутствовал во время казни.

Вторую половину своей жизни Вейр, вышедший в отставку в чине майора, проживал в доме на Уэст-Боу со своей незамужней сестрой Джейн, более известной в дружеском кругу как Гризель. Оба были пожилыми людьми.

Вейр исповедовал особенно строгую форму пресвитерианства, а его истовые молитвы принесли ему репутацию праведника, из-за которой его дом в Эдинбурге привлекал посетителей. Он даже был известен как «святой»: слово «святой» было популярным эпитетом для особенно пылких кальвинистов.

Казалось бы, прожив долгую, полную военных приключений жизнь, Вейр мог бы спокойно молиться, писать мемуары, принимать гостей и достойно скончаться. Но тут с ним приключилась совсем уж удивительная вещь. Очевидно, у пылкого кальвиниста началось то, что в наши дни называют деменцией. После выхода на пенсию Вейр заболел и в 1670 году прямо с постели начал истово признаваться в преступной и порочной жизни. Он наговаривал все больше и на себя, и на свою несчастную сестру Гризель.

Эндрю Рэмзи, первый лорд-проректор Эдинбурга, пришел в ужас: Вейр был уважаемым человеком, образцом добропорядочности. Рэмзи поначалу даже счел его признание неправдоподобным и решил не предпринимать никаких действий. Он убеждал престарелого Вейра прекратить эти самооговоры, выпить успокоительное и прочитать молитву. Но в конце концов Вейр и его сестра были доставлены в эдинбургское судебное присутствие для допроса.

Майор Вейр, которому было уже за семьдесят, продолжал множить свои невероятные признания.

Огненная карета увозит Вейра на таинственную встречу

Гризель, тоже, видимо, потерявшая рассудок, поведала еще более преувеличенную историю ведовства, колдовства и порока в их доме. Она рассказала, что несколько лет назад некий незнакомец в черном одеянии на «огненной» карете отвез ее брата в Далкейт, и во время этой короткой поездки другой незнакомец передал ему «сверхъестественную информацию» о грядущем поражении шотландцев в Вустере в тот же день. На самом деле комиссары Содружества Кромвеля (в Шотландии при Кромвеле, после свержения короля, возникло новое государство – содружество Англии, Шотландии и Ирландии) базировались в Далкейте и должны были первыми узнать об исходе битвы. Гризель утверждала, что ее брат получил свою сверхъестественную силу от собственной трости, которую венчала резная человеческая голова. Впоследствии, кстати, суеверные жители Эдинбурга распространили слухи, что эта трость самостоятельно двигалась по улице впереди Томаса Вейра. В довершение всего сказанного Вейр публично признался в инцесте со своей сестрой, и она подтвердила, что сожительствовала с собственным братом.

Хотя Вейру сначала не поверили, его собственное признание вместе с признанием его сестры решило его судьбу. Первоначально они содержались в тюрьме Толбут на Канонгейт. Они были подвергнуты перекрестному допросу священником Ормистона и продолжали твердить одно и то же – о дьявольских силах, помогавших Вейру в его карьере, о зловещей трости, о кровосмесительной связи и колдовских ритуалах.

Брат и сестра предстали перед судом 9 апреля 1670 года. Оба были быстро признаны виновными на суде и приговорены к смертной казни. В ожидании исполнения приговора они были заключены в бывшую колонию для прокаженных в Гринсайде. К майору прислали священника для молитвы, но он лишь воскликнул в сердцах: «Оставь меня в покое – молиться не буду: я жил как зверь и должен умереть как зверь».

Вейра задушили и сожгли его тело на костре в начале Лейт-Уок (где позже была построена церковь Гринсайд), затем все, что осталось от него, было развешано в Галлоули – на «поле виселиц», расположенном на дороге между Эдинбургом и Лейтом. На этом месте позднее находились трамвайное депо и автобусный парк. Его сестру повесили в Грассмаркете.

А дьявольскую трость с человеческой головой из терновника предали огню, и, по словам свидетелей, она «время от времени поворачивалась» в огне. Останки обоих Вейров были захоронены у основания виселицы, как это было принято в то время.

Наследников у Вейров не было, и их дом в Уэст-Боу пустовал более века из-за своей дурной репутации: его считали местом обитания привидений. Некоторые говорили, что колдовские чары Вейра продолжают действовать, и тем, кто поднимается по лестнице, кажется, что они спускаются.

В 1780 году дом купили отставной солдат Уильям Патулло и его жена. Но после первой проведенной там ночи они сбежали, увидев привидение – теленка, опиравшегося передними лапами на край их кровати.

С тех пор Уэст-Боу целых двести лет носил название «Земля майора Вейра», а призрак майора бродил по кварталу, пугая поздних пешеходов.

В художественном плане история Вейра повлияла на знаменитого писателя Роберта Льюиса Стивенсона. Сама идея праведника, в теле которого живет порок, превратилась в совершенно вымышленную, мистическую историю доктора Джекила и мистера Хайда.

И, наконец, уже в 2000 году Джеймс Робертсон написал об этом случае роман «Фанатик».

Может показаться, что криминальная история Британии в XVII и XVIII веках – это некий хаос из походов и восстаний, суеверий и наветов, жертвой которых мог стать любой человек. Однако существовал еще приземленный, бытовой Лондон – уличный, полный теней и шорохов, гуляк и воров.

Детективный жанр не случайно родился именно в этом государстве – империи, владычице морей, одной из самых влиятельных держав мира, но и – одной из самых преступных держав. Именно здесь одновременно существовали скучная среда стряпчих и старых дев, уличное общество сирот-попрошаек, подземный мир подонков и проституток и то внезапное, ползучее и неуловимое зло, которое могло подкараулить любого в неурочный час. А самым вызывающим и назидательным примером такой внезапности и неуловимости зла стала уже упомянутая нами история о добропорядочном докторе Джекиле, который по ночам превращался в свою вторую ипостась – маниакального мистера Хайда, резавшего всех подряд – и добрых самаритян, и темных личностей. Куда уж дальше? Все не то, чем кажется, и под безупречным фраком джентльмена скрывается окровавленное лезвие. Главная мысль Стивенсона: мы и самих себя-то знаем мало, в каждом из нас сидит это зло – то спит, то просыпается и поднимает голову.

Учитывая все те традиции и отношения, которые были изложены выше, можно понять, что до самого конца XVII века настоящего профессионального сыска как такового на Британских островах не было вовсе. В Британии дневной порядок надлежало охранять всем ее жителям, то есть – гражданским лицам. Лишь ночью вступала в дело специальная стража, закрепленная «Вестминстерским статутом» и состоявшая из мужчин старше 12 лет. В те времена подросток 13 лет был уже не мальчиком, но мужем. Это было что-то вроде добровольной народной дружины, хорошо знакомой нам по собственному отечеству второй половины ХХ века.

Контролировали эту непрофессиональную стражу констебли округов. Стража обязана была осуществлять аресты и препровождать преступников к судье. Чем-то стражники напоминали первых русских филеров – доносителей из городов, которым не полагалось жалованье. Стражники тоже работали на общественных началах, но уклоняться от своих обязанностей не имели права, рискуя нарваться на штраф или тюремное заключение. Чтобы избавиться от тягостной обязанности, некоторые стражники за гроши нанимали кого-нибудь, кто мог подменить их на дежурстве, и чаще всего это были люди непритязательные, безответственные и некомпетентные. О какой защите порядка тут можно было говорить?

В 1693 году Лондонским городским советом был введен «Закон о страже», которая теперь должна была состоять из тысячи человек, набранных опять-таки со всего населения: «спасение утопающих – дело рук самих утопающих». В разные времена английские блюстители порядка – от стражников-дилетантов до полицейских-профи – имели у населения забавные прозвища: с конца XVII века – «чарли», с конца 20‑х годов XIX века – «пилеры» и «бобби». «Чарли» назывались в честь короля того времени Карла II, «пилеры» – в честь создавшего их в 1829 году министра внутренних дел Роберта Пиля. Нетрудно догадаться, что и «бобби» они назывались в честь него же.

В 1693 г. Лондонским городским советом был введен «Закон о страже»

Еще одним органом правопорядка в конце XVII века была «марширующая стража», патрулировавшая улицы. В 1705 году «чарли» и уличных обходчиков объединили, при этом журналисты впоследствии потешались над традицией нанимать себе сменщиков:

«Требуются сто тысяч человек для лондонских стражников. Не стоит претендовать на эту доходную должность, если вам не шестьдесят, семьдесят, восемьдесят или девяносто лет, если вы не слепы на один глаз и не видите плохо другим, если вы не хромы на одну или на обе ноги, если вы не глухи как столб, если астматический кашель не рвет вас на куски, если ваша скорость не сравнима со скоростью улитки, а сила рук не мала настолько, что не позволяет арестовать даже старуху-прачку, возвращающуюся после тяжелого трудового дня у лохани для стирки» (сатирическое объявление 1821 года).

А ведь в Англии до реформы Роберта Пиля в 1829 году настоящей полиции не было. Был отряд нерасторопных дружинников, а правонарушения искоренялись мировыми судьями в лице землевладельцев и сквайров, а также констеблями. Денег они не получали, но поощрялись «парламентским вознаграждением» за поимку преступника. Естественно, в среде этих «новых центурионов» процветали лень и коррупция.

В 1749 году выдающийся писатель эпохи Просвещения Генри Филдинг, известный своим романом «История Тома Джонса, найденыша», создал весьма важное формирование, которое можно было назвать первой полицией. Филдинг сам был мировым судьей в Лондоне, причем – умным и неподкупным. Он сформировал команду из шести человек, наделенных профессиональными навыками, и поставил перед ними задачу – бороться с преступностью. Эти «люди Филдинга» впоследствии получили название «ищейки с Боу-стрит». На улице Боу располагалось здание суда, куда сыщики приводили нарушителей.

Генри Филдинг. Гравюра XIX в.

В 1754 году, после смерти писателя, должность судьи перешла к его не менее интересному брату Джону. Это была весьма примечательная личность. Джон Филдинг с юности ослеп, но был умен и обладал обостренным слухом, позволявшим ему безошибочно узнавать преступников по голосу и шагам. По преданию, он мог различать по голосу свыше трех тысяч известных ему бандитов, воров и прочих преступников. Продолжив дело брата, Джон в 1763 году ввел конные патрули. Теперь можно было контролировать подступы к Лондону и провинциальные дороги. Вторым новшеством слепого судьи стали плакаты с описанием преступников, появившиеся в 1772 году. Так впервые зародилась основа антропометрической системы идентификации преступников.

К 1792 году в Лондоне было 8 стационарных участков полиции, и в каждом из них по 3 магистрата и по 6 констеблей. Но британские окраины жили по-прежнему стихийно, и жители продолжали играть роль дружины.

Стивенсон в романе «Сент-Ив» упоминает обиходное уличное название сыщиков с Боу-стрит:

«– Кто тут был, сэр, вы не подозреваете! – говорил он, когда экипаж тронулся. – Красножилетники! – и мальчик значительно кивнул мне головой.

– Красножилетники? – повторил я, так как самым глупейшим образом в эту минуту не понял выражения, которое нередко слыхал прежде.

– Ну да, красножилетники, сыщики. Полицейские сыщики с улицы Боу. Двое… один из них был сам Лавендер. Вдруг я ясно слышу, как товарищ говорит ему: «Ну, мистер Лавендер, готовы вы?» Они завтракали рядом со мной, сидели так близко от меня, как вот этот кучер… Они были тут не ради нас… а ради одного человека, сделавшего подлог. И я не направил их на ложный след, о нет! Я решил, что будет скверно, если они очутятся на нашей дороге, и потому доставил им «очень ценные указания», как выразился мистер Лавендер. Он поблагодарил меня, дал мне на чай, и они направились в Лютон».

Чарльз Диккенс в романе «Оливер Твист» создает зарисовку самого полицейского управления: «Он очутился в плотной толпе, состоявшей преимущественно из женщин, теснившихся в грязной, душной комнате, в дальнем конце которой находилось огороженное перилами возвышение со скамьей для подсудимых у стены слева, кафедрой для свидетелей посередине и столом для судей справа; это последнее, устрашающее место было отделено перегородкой, которая скрывала суд от взоров простых смертных и давала свободу черни представлять себе (если ей это удастся) правосудие во всем его величии.

На скамье подсудимых сидели только две женщины, которые все время кивали своим восхищенным друзьям, пока клерк читал какие-то показания двум полисменам и чиновнику в штатском, склонившемуся над столом. Тюремщик стоял, опершись на перила скамьи подсудимых, и лениво постукивал себя по носу большим ключом, отрываясь от этого занятия лишь для того, чтобы окриком пресечь неуместные попытки зевак вести разговор или, сурово подняв взор, приказать какой-нибудь женщине: «Унесите этого ребенка», – если торжественное отправление правосудия прерывалось слабым писком какого-нибудь тощего младенца, доносившимся из-под материнской шали. Воздух в комнате был тяжелый и спертый; от грязи изменилась окраска стола, а потолок почернел. На каменной стене возвышался старый, закопченный бюст, а над скамьей подсудимых – запылившиеся часы – единственный предмет, который, казалось, был в должном порядке, тогда как пороки, бедность или близкое знакомство с ними оставили на всех одушевленных существах налет, вряд ли менее неприятный, чем густой, жирный слой копоти, лежавший на всех неодушевленных предметах, хмуро взиравших на происходящее».

Такой была погрязшая в преступлениях Британия. И ее зеркальным отражением – команда сыщиков, отнюдь не питавшая ко всем попадающим в участок теплых, дружеских чувств, будь то здоровый детина или несознательный младенец. Повседневность и грязь сделали этих людей нечувствительными к чужому горю, но невероятно цепкими к деталям. Многие из них стали блестящими профессионалами. Так рождался первый сыскной коллектив.

Вслед за «ищейками с Боу-стрит» начали появляться специальные службы в Британии и других странах Европы. 29 сентября 1829 года в Лондоне по приказу министра внутренних дел Роберта Пиля был создан будущий Скотленд-Ярд – служба гражданской полиции. 1000 сотрудников охраняли безопасность 2 миллионов человек. Название службы происходит от улицы Большой Скотланд-Ярд (Уайтхолл). Позднее штаб-квартиру службы перенесли на набережную Виктории. Во времена Шерлока Холмса, в конце XIX века, это были два отдела – уголовный розыск и лицензионная служба транспорта. Сегодня она расположена в Вестминстере, и ее штат составляет 40 тысяч человек на 7 миллионов жителей.

Европейские войны, которых в те годы было немало, породили этот феномен – многочисленные и многолюдные разбойные формирования, которые легко перемещались по всем территориям раздробленных стран и облюбовывали большие дороги, где не было ни застав, ни охраны. В составе этих шаек чаще всего оказывались сироты, ставшие бродягами, бедняки, обнищавшие в результате утраты имущества ремесленники. Но все чаще членами банд и главарями становились солдаты – дезертиры или отправленные в отставку. Эти люди, видевшие ужасы войны, ценились особо: у них были оружие и военный опыт, но не было моральных ограничений. Человеческая память чаще всего приписывала им героические подвиги и сострадание к простому люду. Историки категорично с этой романтизированной памятью боролись, освещая в своих трудах истинные «подвиги» этих героев с большой дороги, не щадивших ни богатых, ни бедных, ни сильных, ни слабых. И даже великий писатель-романтик Фридрих Шиллер в своей трагедии «Разбойники» (1781), показав и благородного, жаждущего справедливости Карла Моора, и его кровожадного подельника Шпигельберга, приводит нас к выводу, что это – дорога в один конец: «А если прохожий увидит, как ты раскачиваешься на ветру, он проворчит себе под нос: «Похоже, малый был не промах!» – и посетует на худые времена».

Ричард Турпин (21 сентября 1705—7 апреля 1739) был сыном английского мясника и вполне закономерно с детства начал помогать отцу в его лавке в Уайтчепеле, однако ему суждено было сделаться одним из самых известных разбойников и конокрадов. «Мясник из Уайтчепела» звучит великолепно, однако такое название куда больше подошло бы неуловимому Джеку Потрошителю, который совершал убийства именно в этом районе Лондона. Еще про Турпина говорили, что он управлял собственной мясной лавкой в Такстеде. Впоследствии стало известно, что у него имелось начальное образование, что примерно в 1725 году он женился на Элизабет Миллингтон и они переехали на север, в Бакхерст-Хилл, Эссекс, Турпин открыл мясную лавку.

К началу 1730‑х годов Турпин присоединился к эссекской банде охотников на оленей, а позже стал браконьером, грабителем и убийцей. Охота на оленей была относительно безопасным занятием: этот вид браконьерства расценивался как бытовое преступление и рассматривался мировыми судьями; лишь в 1737 году было принято более суровое наказание в виде 7‑летней высылки. Однако после ряда бандитских нападений и угрозы убийства сторожа и его семьи в 1733 году правительство увеличило вознаграждение за поимку до 50 фунтов стерлингов.

В банду Грегори входили Сэмюэл Грегори, его братья Джереми и Джаспер, Джозеф Роуз, Мэри Брейзер (скупщица краденого), Джон Джонс, Томас Роуден и молодой Джон Уилер. Турпин был там на последних ролях, потому что браконьерам просто понадобилась точка сбыта, а Турпин работал мясником. Где проще всего спрятать тушу оленя? Разумеется, в лавке мясника.

Так что никаким Робин Гудом и лидером банды Турпин вовсе не являлся.

Как это обычно случается, прославляют таких людей не их реальные поступки, а домыслы экзальтированных писателей. Так, по уверениям английского романиста Уильяма Харрисона Эйнсворта, популярного в викторианскую эпоху, Дик Турпин якобы всего за одну ночь проскакал на лошади Черная Бесс из Лондона в Йорк, преодолев расстояние в 320 километров.

К 1733 году он оставил торговлю мясом и стал владельцем таверны «Роза и корона» в Клэй-Хилл. В 1734 году он продолжал сотрудничать с бандой. К октябрю того же года несколько членов банды бежали, а остальные отказались от браконьерства, совершив набег на дом бакалейщика Питера Сплита в Вудфорде. Двумя ночами позже в Вудфорде они напали на дом Ричарда Вулриджа, поставщика стрелкового оружия в управлении боеприпасов лондонского Тауэра. В начале декабря Джаспер и Сэмюэл Грегори, Джон Джонс и Джон Уилер напали на дом Джона Глэдвина и Джона Шокли в Чингфорде. 19 декабря Турпин и пятеро других мужчин совершили налет на дом Амброуза Скиннера, 73‑летнего фермера из Баркинга. Они утащили около 300 фунтов стерлингов.

Два дня спустя банда, уже без Турпина, напала на дом сторожа Уильяма Мейсона в лесу Эппинг. Во время ограбления слуге сторожа удалось сбежать, и через сорок минут он вернулся с несколькими соседями, но к тому времени дом был разграблен, а воры давно ушли. 11 января 1735 года банда совершила налет на дом мистера Сондерса в Чарльтоне.

Неделю спустя вернулся Турпин. Он собирался поучаствовать в ограблении джентльмена по имени Шелдон в Кройдоне. Турпин был в маске и вооружен пистолетами вместе с четырьмя другими членами банды.

В том же месяце двое мужчин, возможно, из той же банды, совершили налет на дом преподобного мистера Дайда. Священника дома не было, но бандиты порезали его слуге лицо.

Еще одно жестокое нападение произошло 1 февраля 1735 года в Лоутоне.

Пятеро негодяев вошли в дом вдовы Шелли в Лоутоне в Эссексе, держа наготове пистолеты и угрожая убить старую леди, если она не скажет, где лежат деньги. Леди отказывалась, и они потащили ее к камину, пригрозив поджечь. Тогда ее сын закричал, что скажет, где деньги, если они оставят его мать в покое. Бандиты поднялись наверх и взяли около 100 фунтов стерлингов, серебряную кружку, тарелку и предметы домашнего обихода. После этого они отправились в погреб и выпили там несколько бутылок эля и вина, поджарили немного мяса, съели остатки телячьего филе. Пока они это делали, двое из банды отправились к фермеру Терклсу, который арендовал у вдовы Шелли часть дома, и украли у него более 20 фунтов стерлингов. Затем они ушли, забрав двух лошадей фермера, чтобы увезти на них награбленное. На следующее утро в воскресенье лошадей нашли, но преступники скрылись.

Эппинг Форест стал постоянным пристанищем банды из Эссекса. Члены банды жили в Лондоне или его окрестностях. Какое-то время Турпин оставался в Уайтчепеле, прежде чем переехать в Миллбанк. 4 февраля 1735 года он встретил Джона Филдера, Сэмюэля Грегори, Джозефа Роуза и Джона Уилера на постоялом дворе на Бродвее в Лондоне. Они планировали ограбить дом Джозефа Лоуренса, фермера, жившего в Эджвере. Ближе к вечеру того же дня, успев дважды остановиться по пути, чтобы поесть и выпить, они схватили мальчика-пастуха и ворвались в дом, вооруженные пистолетами. Они связали двух служанок и грубо набросились на 70‑летнего фермера, стянули с него бриджи и таскали по дому, но Лоуренс отказывался сообщить, где находятся деньги. Турпин бил Лоуренса по голым ягодицам пистолетами, нанес ему сильные ушибы, а другие члены банды били старика пистолетами по голове. Они вылили ему на голову чайник с водой, заставили сесть голым задом на огонь и таскали его по дому за нос и волосы. Грегори изнасиловал одну из служанок. В итоге банде досталось менее 30 фунтов стерлингов. Это лишь подогрело их жадность, и три дня спустя Турпин в сопровождении тех же людей, а также Уильяма Сондерса и Хамфри Уокера совершил жестокий налет на ферму в Мэрилебоне. Атака принесла банде чуть меньше 90 фунтов.

На следующий день герцог Ньюкаслский предложил вознаграждение в размере 50 фунтов стерлингов в обмен на информацию, которая приведет к осуждению лиц, причастных к двум ограблениям в Вудфорде, а также к ограблениям вдовы Шелли и преподобного Дайда.

11 февраля 1735 года были задержаны Филдер, Сондерс и Уилер. Дело в том, что перед ограблением дома Лоуренса банда останавливалась в пивной в Эджвере, и вот 11 февраля во время прогулки владелец этого заведения заметил группу лошадей возле пивной в Блумсбери. Он узнал этих лошадей: те же люди сидели в его пивной перед нападением на Лоуренса. Хозяин вызвал приходского констебля. Есть также версия, по которой бандитов заметил слуга Джозефа Лоуренса. Троих, которые выпивали с женщиной (возможно, это была затырщица Мэри Брейзер), схватили и отправили в тюрьму. Уилер, которому было всего 15 лет, быстро предал всех и дал описания тех, кого еще предстояло поймать. В The London Gazette Турпин был описан как «Ричард Турпин, мясник по профессии, высокий румяный мужчина, сильно пораженный оспой, возраст около 26 лет, рост около пяти футов девяти дюймов, некоторое время назад жил в Уайтчепеле, а недавно поселился где-то около Миллбанка, Вестминстер, носит серо-голубое пальто и натуральный парик».

Турпин сообщил Грегори и остальным о поимке Уилера и покинул Вестминстер. 15 февраля 1735 года, пока Уилер сдавал подельников властям, Сэмюэл Грегори, Герберт Хейнс, Турпин и, возможно, Томас Роуден ограбили дом миссис Сент-Джон в Чингфорде. На следующий день Турпин расстался с Грегори и Хейнсом и направился в Хемпстед, чтобы повидаться с семьей.

17 февраля Грегори и Хейнс остановились в пивной в Дебдене и заказали баранью лопатку, намереваясь остаться на ночь. Однако некий человек по имени Палмер узнал их и вызвал приходского констебля. Завязалась потасовка, и бандиты сбежали. Они присоединились к Турпину и вместе с Джонсом и Роуденом отправились в Грейвсенд. Ближе к концу февраля в Вудфорде было зарегистрировано еще одно ограбление, но оставшиеся члены банды из Эссекса не высовывались и оставались в укрытии, вероятно, в лесу Эппинг.

Через шесть дней после ареста Филдера, Сондерса и Уилера, как раз когда Турпин и его сообщники возвращались из Грейвсенда, Роуз, Брейзер и Уокер были схвачены в мелочной лавке в Вестминстере, когда пили пунш.

Филдер, Роуз, Сондерс и Уокер предстали перед судом с 26 февраля по 1 марта 1735 года. Уокер умер в Ньюгейтской тюрьме, остальные трое были повешены в Тайберне 10 марта и позднее вывешены в назидание на Эджвер-роуд. За два дня до казни в газете появилось сообщение о четырех подозрительных мужчинах, которых прогнали из пивной в Ист-Шине, вероятно, это были Грегори и его спутники, но об остальных членах банды не сообщалось до 30 марта, когда трое из них попытались украсть лошадь у слуги графа Саффолка.

7 марта Турпин с четырьмя членами банды участвовал еще в одном ограблении. Джаспер Грегори был схвачен, а затем казнен в конце марта. Его братья были арестованы 9 апреля в Рейке; они отчаянно сопротивлялись, причем Сэмюэл потерял кончик носа после удара шпагой, а Джереми был ранен выстрелом в ногу. Джереми умер в тюрьме Винчестера, Сэмюэля судили в мае и казнили 4 июня. Мэри Брейзер была отправлена в британские колонии в Северной Америке. Герберт Хейнс был схвачен 13 апреля и казнен в августе. Джон Уилер, сыгравший важную роль в ходе следствия был освобожден и умер в Хакни в январе 1738 года. Судя по всему, то была естественная смерть.

После разгрома банды из Эссекса «мясник Турпин», как его аттестовала полиция, стакнулся с «оловянщиком» Томасом Роуденом. Теперь они занялись уличным разбоем. В июле эти двое ограбили человека из Саутуорка. За Турпина назначили еще одну награду в размере 100 фунтов стерлингов. В августе они ограбили пятерых человек в дилижансе на Барнс Коммон, потом напали на пассажиров еще одного дилижанса. 20 августа мясник с оловянщиком лишили мистера Годфри шести гиней и карманной книжки. 5 декабря этих двоих видели недалеко от Винчестера, но в конце декабря они расстались.

Турпин прятался в убежище в лесу Эппинг, где его 4 мая увидел Томас Моррис, слуга одного из лесничих. Турпин застрелил Морриса из карабина, когда тот, вооруженный пистолетами, попытался схватить его.

Чуть позже Турпин якобы застрелил своего нового сообщника. Он работал теперь вместе с двумя разбойниками – Мэтью Кингом и Стивеном Поттером. Троица была ответственна за серию ограблений в период с марта по апрель 1737 года. В Уайтчепеле Кинг украл лошадь недалеко от Уолтемского леса. Владелец лошади Джозеф Мейджор сообщил о краже Ричарду Байесу, владельцу паба «Зеленый человек» в Лейтонстоуне. Байес выследил лошадь у «Красного льва» в Уайтчепеле. Мейджор опознал свое животное, но поскольку был поздний вечер и лошадь стояла одна, они решили проследить, кто за ней придет. Джон Кинг, брат Мэтью Кинга, прибыл поздно ночью и был быстро задержан группой, в которую входил местный констебль. Джон Кинг сообщил ему местонахождение Мэтью Кинга, который ждал неподалеку. Во время завязавшейся перестрелки Мэтью Кинг был ранен и скончался 19 мая.

По версии Байеса, Кинг выхватил пистолет и приставил к груди мистера Байеса. Но пистолет заклинило. У Кинга был другой, который он не мог вытащить. Турпин ждал невдалеке верхом на лошади. Кинг крикнул: «Дик, пристрели его, или мы все на небесах!» Турпин выстрелил, и пуля просвистела мимо мистера Байеса, окутав его пороховым дымом, а два других выстрела угодили в Кинга. Тот закричал: «Дик, ты убил меня!» Услышав это, Турпин пришпорил лошадь и ускакал прочь. Кинг упал, но после этого прожил еще неделю. Эта позорная история создала Турпину репутацию труса.

Однако Байес, рассказывая о смерти Мэтью Кинга, возможно, сильно приврал. Предлагались разные версии того, что на самом деле произошло той ночью в начале мая 1737 года. Элизабет Кинг, жена сообщника Турпина, попыталась завладеть двумя лошадьми, оставленными Мэтью Кингом у постоялого двора «Красный лев». Элизабет была арестована для допроса, но позже ее отпустили без предъявления обвинений. А Кинга, предположительно, застрелил сам Байес. Кстати, позднее этот владелец паба тоже оказался не промах и сочинил книгу о Турпине.

Поскольку становилось жарко, разбойник перебрался в Йоркшир и взял себе новое имя – Джон Палмер. В феврале 1737 года он даже провел ночь в Пакеридже со своей женой, ее горничной и человеком по имени Роберт Нотт. Незнакомец, проживавший в местной гостинице, не мог не вызвать подозрений, однако причиной провала стало совершенно другое обстоятельство. Поселившись в Йоркшире, Турпин выдавал себя за торговца лошадьми и часто охотился с местными джентльменами. 2 октября 1738 года он застрелил на улице чужого бойцового петуха. Получив выговор от Джона Робинсона, он пригрозил застрелить и его, как петуха. Трое судей – Джордж Кроул, Хью Бетелл и Мармадьюк Констебль – предъявили Турпину письменные показания об инциденте, но тот отказался уплатить денежный залог и был помещен в исправительный дом. Он не предпринимал попыток к бегству, и было высказано предположение, что, возможно, он в депрессии из-за неудач в своей жизни. Однако судебные власти навели справки об этом «Палмере», попытавшись выяснить источник его финансов. После этого заподозренный в конокрадстве Джон Палмер был заключен в Йоркский замок, чтобы предстать перед судом присяжных.

Ричард Турпин застрелил Томаса Морриса в Эппингском лесу. Гравюра XVIII в.

А дальше Турпин совершил непростительную глупость: прямо там, в тюрьме, он написал письмо шурину Помпру Риверноллу, который жил в Хемпстеде. Ривернолл был женат на сестре Турпина, Дороти. Письмо поступило в местное почтовое отделение, но, увидев штамп из Йорка, Ривернолл отказался оплатить стоимость доставки, заявив, что у него «нет корреспондента в Йорке». То ли он был жаден, то ли не хотел иметь ничего общего с зятем. Письмо было доставлено в почтовое отделение в Саффрон Уолден, где в тот момент по невероятной случайности находился Джеймс Смит, который в школе учил своего одноклассника Турпина писать. Он узнал почерк и предупредил Томаса Стаббинга, который оплатил почтовые расходы и вскрыл письмо. Смит с этим письмом отправился в Йоркский замок и 23 февраля опознал Палмера как Турпина. Он получил 200 фунтов стерлингов – вознаграждение, предложенное герцогом Ньюкаслским после убийства Морриса.

Истинная личность Турпина была раскрыта, и 22 марта 1739 года он был признан виновным по двум пунктам обвинения в краже лошадей и приговорен к смертной казни. 7 апреля 1739 года он был повешен.

Перед смертью Дик вел себя странно. От священника он отказался, хотя отец в прощальном письме убеждал его покаяться. Вместо этого он принимал посетителей, и его тюремщик заработал 100 фунтов стерлингов на продаже напитков осужденному и его гостям. Турпин купил новый сюртук и туфли, а за день до казни нанял пятерых плакальщиков за три фунта десять шиллингов, чтобы они оплакали его смерть.

7 апреля 1739 года Турпина и конокрада Джона Стеда повезли на открытой повозке через Йорк в Нэйвсмайр, на лобное место. Турпин вел себя уверенно, кланялся зрителям. Он поднялся по лестнице на виселицу и поговорил со своим палачом. Когда он поднимался по лестнице, чувствуя, что у него дрожит правая нога, он бросился вниз и скончался через пять минут.

На следующее утро тело Турпина было похоронено на кладбище церкви Святого Георгия в Фишергейте, а через день труп был украден похитителями тел. Кража трупов для медицинских исследований была достаточно распространенным явлением, и ее терпели, однако общественность возмущалась, поэтому толпа поймала похитителей и вернула тело. Его перезахоронили на кладбище Святого Георгия.

После казни подвиги Турпина стали обрастать легендами, а писатели принялись романтизировать его имя в балладах и пьесах. В 1845 году драматург Джордж Дибдин Питт воссоздал наиболее заметные дела Турпина, а в 1846 году Мария Тюссо добавила в свою коллекцию в Музее мадам Тюссо восковую скульптуру Турпина. Цирковой амфитеатр Эстли поставил конную драму о поездке Дика Турпина верхом на Черной Бесс в Йорк.

На окраине лондонского аэропорта Хитроу есть улица, названная Dick Turpin Way, поскольку считается, что Турпин скрывался поблизости.

Кино и телевидение ХХ века его тоже не забыло. В 1906 году актер Фред Джиннетт написал сценарий и сыграл главную роль в фильме «Последняя поездка Дика Турпина в Йорк». Почти так же («Поездка Дика Турпина в Йорк») назывался британский исторический немой фильм 1922 года – драма режиссера Мориса Элви, известная как первый полнометражный фильм об этой истории. Историки кино много лет считали его полностью утерянным, но в 2003 году были заново обнаружены две катушки. В 1925 году в США был снят немой фильм «Дик Турпин» с великим ковбоем Томом Миксом в главной роли. В 1974 году в роли Турпина в фильме «Продолжай, Дик!» снялся Сид Джеймс. Ричард ОʼСалливан появился в роли Турпина в сериале «Дик Турпин» (1979—1982).

Порой такой интерес к разбойнику и его деяниям выглядел варварски. Так, на одной иллюстрации были изображены мужчины, подталкивающие женщину к горящему камину. Все трое улыбаются, и один вооружен пистолетом. Таково было изображение нападения на вдову Шелли, попавшее в… Ньюгейтский календарь, содержавший биографии известных преступников. Так что даже лакомый образ разбойника с большой дороги можно совершенно испошлить массовой культурой. Впрочем, и поделом.

Считается, что у легендарного Дика Турпина были предшественники. Одним из них называют Клода Дюваля – француза с английской биографией. Французов нередко заносило на чужбину, и тогда эта страна, которой не повезло, становилась похожа на разбойничью Францию.

В Англии, почти так же, как Картуш во Франции, был почитаем Клод Дюваль (1643—21 января 1670). О нем тоже сочинялись баллады, снимались фильмы и писались исторические труды. Как видим, век этих людей был недолог – редко кто доживал до 30 лет. Покуражившись и пограбив богачей, они попадались и бывали сурово наказаны законом.

Дюваль и сам был человеком отнюдь не из простых: сын бедного дворянина, лишенного титула и земли, он больше напоминал Владимира Дубровского из повести А.С. Пушкина. Благородный помещик Дубровский стал главарем разбойников не от хорошей жизни: его отца довели до смерти, разорили, и сын поклялся отомстить. Об отце Дюваля ничего не известно, но сыновей в семье было двое – Клод и Даниэль.

Конечно, Дювалю больше подошло бы примкнуть к войску Оливера Кромвеля, но этому не дано было случиться по двум причинам. Во-первых, Клод Дюваль родился не в Англии, а в Нормандии.

Во-вторых, парня в 15 лет отправили в Париж, где он работал слугой, а Кромвель именно в это время умер в Англии от малярии и брюшного тифа.

Поэтому, когда молодой Дюваль добрался до Англии, ему уже ничего другого не оставалось, кроме как служить конюхом у изгнанных Кромвелем роялистов, которые при короле Карле II возвращались в Англию. Клод Дюваль был лакеем герцога Ричмонда и снял дом в Уокингеме.

Впоследствии о Дювале ходили легенды, схожие с историями Робин Гуда: он, как говорили, ненавидел насилие, был истинным рыцарем с дамами, проявлял вежливость по отношению к жертвам. К тому же Дюваля отличала модная и дорогая одежда, присущая рыцарям и джентльменам. В общем, это был романтический герой, привлекавший поэтов и драматургов.

И вот этот Дюваль, конюх и лакей герцога, видимо, неудовлетворенный своим имущественным положением, превратился в ловкого и лихого разбойника, грабившего проезжающие дилижансы на дорогах в Лондон. Дороги, на которых он промышлял, располагались в Холлоуэе (теперь это часть Северного Лондона) между Хайгейтом и Ислингтоном. Сообщается, что он часто посещал постоялый двор «Холт» на шоссе Оксфорд-роуд в Оксфордшире и постоянно там ночевал.

Одной из самых известных его жертв стал сквайр Ропер; он заведовал псарней, где содержались королевские гончие. Дюваль забрал у него 50 гиней и оставил привязанным к дереву.

А у некоего джентльмена он вообще взял только часть денег, поскольку супруга жертвы согласилась на обочине дороги потанцевать с разбойником модный французский танец – куранту. Вообще-то, «потанцевать», да еще на «обочине» звучит довольно подозрительно и скабрезно. Тут любой человек подумает совсем другое. Однако эта история – то ли правда, то ли вымысел – страшно нравилась писателям и художникам, а также – впечатлительным дамам, для которых эти писатели и художники работали. В частности, эпизод с танцем упоминался в книге Уильяма Поупа и был запечатлен на картине Уильяма Пауэлла Фрита, которая была написана в 1860 году и так и называлась – «Клод Дюваль». Фрита называют «величайшим британским художником социальных сцен с времен Хогарта», однако картина, посвященная разбойнику, являет собой образчик романтизма. На ней из кареты наполовину свешивается тело упавшей в обморок девушки (очевидно, камеристки), мужчина в черной маске и красном камзоле стоит перед молодой нарядно одетой женщиной в позе танцевального па. У нее испуганное лицо. Позади стоит карета, и несколько мужчин в масках вооружены пистолетами. Пассажиры кареты в замешательстве. Слева еще один человек в маске играет на маленькой флейте. Перед ним сидит пожилой мужчина со связанными за спиной руками, и этот персонаж наиболее интересен, потому что именно его лицо обладает реалистическим выражением усталости, обреченности и понимания ситуации. Очень необычная деталь – живой, реалистический образ на картине с искусственно выстроенным романтическим сюжетом.

В 1881 году Эдвардом Соломоном и Генри Поттинджером Стивенсом была написана комическая опера «Клод Дюваль». Она пользовалась успехом как в Великобритании, так и в Америке.

Разбойное нападение Клода Дюваля. 1860 г.

В книге романистки Мэри Хупер «Замечательная жизнь и времена Элизы Роуз» Дюваль стал одним из персонажей: он назван другом королевской фаворитки Нелл Гвин, и ему даже приписывают спасение жизни короля Англии Карла II. В книге Джона и Филипа Сагденов «Похититель сердец» Дюваль предстает ловеласом.

Джеймс Шарп, автор книги о разбойнике Дике Турпине, называл Дюваля наиболее значимой фигурой в формировании мифа о разбойниках. Однако историки считали этот ажиотаж вокруг его фигуры чрезмерной экзальтацией романтизированного воображения.

Власти пообещали за Дюваля крупную награду, и он на некоторое время сбежал во Францию, но через несколько месяцев вернулся. Видимо, привык к английским дорогам. Это было его роковой ошибкой: 26‑летний Дюваль был арестован в таверне с весьма примечательным названием «Дыра в стене», которая находилась в то время на лондонской улице Чандос в Ковент-Гардене. 17 января 1670 года судья Уильям Мортон признал его виновным в 6 грабежах. Их было гораздо больше, но другие остались недоказанными, а о некоторых, возможно, жертвы не захотели сообщать. Дюваль был приговорен к смертной казни. Кто-то пытался просить за него – возможно, его лондонские поклонницы. Но король остался неумолим. 21 января разбойник был казнен в Тайберне. Его тело выставили в зале таверны «Танжер», и это привлекло большую толпу. В конце января Дюваля похоронили под центральным нефом церкви Святого Павла в Ковент-Гардене и на церковном мемориале были выбиты строки:

Ирония этих строк заключалась еще и в том, что упомянутый «старый Тайберн» – это было известное лобное место, которое местными мастеровыми и обывателями воспринималось практически как театр: в дни публичных казней работникам давали выходные для посещения мероприятия.

Некоторых биографов и драматургов доблестный разбойник с большой дороги вдохновил добавить к его легенде еще и увлечения алхимией, азартными играми и распутством. Однако до алхимии Дювалю точно никакого дела не было: ученость не прельщала этого юношу, вот нагнать страху – другое дело.

Юрай Яношик был самым легендарным разбойником славянской Европы, героем множества былин, легенд и песен Словакии. Он родился 16 мая 1688 года и прожил на свете всего 25 лет, но его имя известно до сих пор и ассоциируется с Робин Гудом, заступником простых людей.

Поскольку из хроникальных записей следует, что в 1688—1694 годах в деревне Терхова родились четверо Яношиков, непросто было установить, который же из них тот самый. Священник Михал Смутко на латыни написал: «День 25. В том месяце я крестил ребенка, рожденного от Мартина Яношика и Анны Чишниковой, которому дали имя Георгий. Крестными родителями были Якуб Мериад и Барбора Криштофикова из деревни». Второй был крещен 16 мая 1688 года. Его отцом был Михал, матерью Барбора, урожденная Чингелова. Третий Юрай Яношик был крещен 19 марта 1691 года. Его отцом также был Георгий, а матерью Анна, урожденная Хорватикова. Четвертый из Юраев Яношиков был крещен 21. Сентябрь 1694 года. Отцом был Мартин Яношик, а матерью Анна, урожденная Лакулкова.

Разница в возрасте составляла более пяти лет. Это значит, что младшему Юраю на момент казни должно было быть меньше двадцати лет, что довольно странно. Поэтому принято рассматривать биографию Яношика, крещенного 25 января 1688 года.

Опись солдат полковника Вильгельма Винклера от 2 декабря 1707 года включает и 18‑летнего Яношика. В то время многие крестьяне добровольно выбирали солдатскую службу, надеясь заработать, пробиться в люди, да и другие края поглядеть. Впоследствии многие из них становились разбойниками и сбивались в банды. Это происходило повсеместно в Европе.

Следует, впрочем, пояснить, что полковник Винклер командовал не одной из частей имперской армии Габсбургской монархии, а полком венгерских повстанцев (куруцев), которые восстали против императора. Некоторые историки считают, что Яношик также участвовал в сражении при Тренчине 3 августа 1708 года, когда войска Габсбургов под командованием Зигберта Хейстера наголову разбили куруцев.

Из судебных протоколов по делу против Яношика следует, что он ушел из вооруженных сил задолго до Сатмарского мира, заключенного 1 мая 1711 года и положившего конец антигабсбургскому восстанию. Вероятно, ушел после сражения при Тренчине, когда венгерская армия отступала на восток. Он вернулся в деревню, но через пару лет вступил уже в императорскую армию, хотя, возможно, его принудительно туда призвали. Позднее Яношик числился на тюремной службе надзирателем. В дворцовой тюрьме его подопечным был капитан Томаш Угорчик, которому он оказывал небольшие услуги. Вскоре они стали друзьями. Потом родители выкупили Яношика с этой службы. Неизвестно, как вышел из тюрьмы Томаш Угорчик, но Яношика он в деревне разыскал и подбил его на участие в грабежах.

Вместе они отправились в Моравию, откуда привезли украденный холст для рубашек. План похищения составлял Угорчик, заранее решивший совершить это преступление на церковный праздник 29 сентября 1711 года.

Поздней осенью 1711 года Угорчик женился на дочери пастуха. Он сменил место жительства и даже имя и теперь назывался Мартин Мравец. Из банды он ушел после того, как его подельники запланировали нападение на дом священника в Варине. Ему удалось предотвратить нападение. Его самого ранее завербовали двое разбойников Топориско и Дрозд. На суде он говорил, что стал преступником случайно: его на реке взяли в плен бандиты, и он вынужденно примкнул к ним. Произошло это за несколько лет до того, как к ним попал Яношик. После ухода Угорчика из банды «капитаном» вместо него сделался Яношик. В то время это было у разбойников ритуалом – выбор «капитана» и произнесение им клятвы верности: «Клянусь вечным Богом, Святой Троицей, Паненкой Марией и всем Божьим Святым Духом, что своих товарищей мы не оставим ни в счастье, ни в несчастье. Так что помоги нам Бог!»

Судьба большинства разбойников из шайки Угорчика и Яношика была незавидной: поляк Сатора, Бартек, Павел Гашпарец и Ондраш были казнены в Тешине. О других известно, что они уходили или приводили новых товарищей, поэтому состав банды все время менялся. Кто-то ведь погибал во время набегов.

Йозеф и Якоб Шутковцы были поставщиками банды: они привозили продовольствие, одежду и боеприпасы.

В Кокаве зимой 1712 года Яношика три недели укрывал Андрей Ковальчик, с которым он ранее договорился об услугах прикрытия для банды.

В большинстве из легенд Яношик был изображен высоким, хорошо сложенным человеком, живущим больше сердцем, чем головой.

Яношик разбойничал с 1711 по 1713 год. Зимой бандиты прятались в селениях, деревнях, на горных склонах, поэтому основная его деятельность пришлась на 1712 год. В суде Яношик не признался во всех грабежах, и некоторые из них были несправедливо приписаны ему. Он непосредственно участвовал в нападении на земана (мелкопоместного дворянина) Яна Радванского, который ехал на похороны генерала Штефана Петроци, умершего в Мошовцах 29 сентября 1712 года и похороненного в Нецпалах. Перед этим бандиты поймали посыльного, который угостил их табаком. От него они узнали, что скоро здесь поедет Радванский.

Юрай Яношик. Гравюра начала XX в.

У другого земана, Павла Ревая, были забраны редкие винтовки и сабля в серебряных ножнах. Он ехал в карете со своей молодой женой, направляясь в свадебное путешествие. Винтовки поделили между собой Угорчик, Хластяк и Туряк. Потом винтовку Туряка украл один из сообщников, сбежавший в Польшу.

Под Стречной бандиты избили священника. Он плыл на плоту по реке. Яношик взял себе его шубу, затем отдал ее Угорчику, они поделили деньги и потратили их в Дунаеве вместе с неким жителем Кленова, сокамерником Яношика.

Впоследствии Яношик говорил, что они не грабили, а выпрашивали вещи и деньги. Не признавал он и того, что из подвала госпожи Кафорки из Жашкова были украдены 200 золотых и серебряных монет. Он заявил, что у нее отобрали один императорский талер.

Банда Яношика избила и ограбила Оттлика Шандора. Вацлав Змешкал подвергся нападению в Малатинской долине. Вместе с Угорчиком они дважды ограбили торговца Яна Шипоша. Впервые 5 октября 1711 года они украли у него ткань, которую продали портному из Яблонькова, а оставшуюся добычу отдали тестю Угорчика в Бескидах. Второй раз на Шипоша напали 10 мая 1712 года. Они забрали у него дорогой пояс и 4 золотых монеты. Когда гайдуки преследовали их, они потеряли украденное.

Также Яношик напал под Стречной на жителей городка Жилина, забрал у них лошадей и снаряжение.

При этом бандиты Яношика нередко дарили украденные кольца симпатичным селянкам, дарили серебряные приборы родственникам. Естественно, все вокруг были в курсе их преступного промысла.

Роковым событием для Яношика стало нападение на церковь в деревне Доманижа 4 сентября 1712 года. Доманижский священник скончался от последствий ранений 2 октября 1712 года. В протоколе прихода было указано, что его застрелили два разбойника. Теперь на Яношика началась охота. Позднее в нападении на священника обвиняли Туряка, но было это уже после казни Яношика.

Осенью 1712 года во время одного из посещений его невесты Яношика выследили и арестовали. Это произошло вскоре после нападения на покупателей ярмарки в Банской Быстрице, и к тому моменту за разбойников уже была назначена награда: за живого – 50 золотых, за убитого – 25 золотых.

Туряк в это время сбежал в Польшу и, вероятно, предупредил других членов шайки о том, что Яношика поймали у его невесты.

Яношика обвиняли в организации разбойничьих нападений, но ему удалось доказать непричастность к тем преступлениям, в которых его якобы уличили. Ему помогло вмешательство поджупана (помощника старшины) этой области Павла Лани.

А потом Яношик сбежал из тюрьмы. Зимой на рубеже 1712—1713 годов он быстро переезжал с места на место, как будто знал, что нигде не находится в безопасности.

Однако его искали и нашли по наводке арестованного сообщника Микулаша Шустека, которого судили и казнили в Жилине. Вероятно, Шустеку о тайном убежище в Кленовцах рассказал Туряк.

Судебное заседание началось 16 марта 1713 года. Прокурор заявил, что «подсудимый в течение трех лет был воистину одержим дьявольским духом, скакал верхом без страха; пренебрегая божественным и светскими законами и всеми запретами и наказаниями, он стал лидером разбойничьей шайки и набрал себе таких же разбойных дружков, чтобы орудовать в близлежащих городах – Тренчине, Нитре, Турчянске, Липтове, Ораве и других, да еще в Силезии, в горах и лесах… где он нападал на добрых и храбрых людей, заставлял скупщиков и других соучаствовать и творил иные бесчинства… Со своими разбойными товарищами он стал причиной гибели приходского священника, оказавшего сопротивление. Бандиты ранили его, и в результате полученных ран он скончался. И доказательств его нечестивых деяний у суда достаточно».

Яношик добровольно отвечал на вопросы, но о своих товарищах почти ничего не рассказал, пытаясь защитить их и запутать суд. Когда его спросили об Угорчике, он ответил, что тот погиб. В это время Угорчик сидел в тюрьме замка в Палудзке под именем Мартин Мравец.

Защитник Балтазар Палугяй утверждал, что участие Яношика в убийстве не доказано. Палугяй потребовал от прокурора отказаться от этого обвинения, а ведь на нем и держалась вся система его доводов. Кроме того, защитник призвал снять с Яношика кандалы и освободить его. Интересно, что защитник даже не попросил провести очную ставку Яношика с Туряком. По мнению историков, Яношик был мягким по характеру, добросердечным человеком и не был способен убивать людей.

Юрая подвергли пыткам, и он ответил на семь вопросов – в частности, признал, что было нападение на вдову офицера и ограбление мелкопоместного дворянина Змешкала.

Яношик был казнен 18 марта 1713 года. Легенда гласит, что после того, как приговор к повешению на крюке был приведен в исполнение, Яношик, повиснув на крюке, курил трубку в течение трех дней, прежде чем скончался. Место его казни неизвестно. Это была, вероятно, деревня Шибенички. Но настоящая его жизнь началась после смерти.

Угнетенный народ страдал и жаждал мести. Из этих побуждений, мечтаний и желаний в глазах народа разбойники становились героями, которые убивали власть имущих. Так создавались народные сказания и песни.

Первое упоминание о Яношике в прессе появилось в «Старой литературной газете» Банской Быстрицы в 1785 году. Там было опубликовано произведение словацкого литератора Августина Долежала под заголовком «Знаменита проповедь одного казателя о душе главного разбойника Яношика». Сборники песен о нем издавались не раз.

Уже в ХХ веке в Словакии о нем было снято несколько фильмов – в 1921 году, в 1935 году, в 1963 году. Есть польский телесериал «Яношик, герой гор» 1974 года. В 2009 году был снят сериал «Правдивая история Яношика» (Словакия – Польша – Чехия). В 2019 году словацкая писательница Мариана Ченгель Солчанская написала роман «Яношик», полностью очистив его историю от романтического пафоса и показав личную трагедию бывшего солдата Юрая Яношика, оказавшегося в центре кровавых событий того времени.

Вообще же в литературе и кино стран Восточной Европы Яношик воспринимался и канонизировался как народный герой, освободитель бедноты.

Еще одним легендарным разбойником уже из Южной Европы был Пынтя Храбрый – выходец из среды мелких румынских дворян, бросивший вызов региональной знати. Один из его предков, Иоан Купша, основал в 1681 году монастырь Никула в Трансильвании. Однако дальше в биографии Пынти начинаются нестыковки, поскольку довольно трудно отделить реальность от легенды.

В народе он остался таким же Робин Гудом, грабившим богатых и помогавшим бедным, как многие другие рыцари большой дороги.

Подлинное имя этого человека – Григор Пынтя, но в памяти народной он – Пынтя Витязул, то есть Пынтя Храбрый. Он родился 25 февраля 1670 года в местечке Магоаджа комитата (округа) Сольнок-Добока. Легенда гласила, что он сбежал в дикие карпатские леса, росшие на востоке современной Румынии, на территории комитата Мармарош – в то время местности страшной и безлюдной. Здесь Пынтя сделался главарем шайки. В песне о нем есть такие строки:

Пынтя нападал на богатых помещиков, его объявляли в розыск и ловили. Но всякий раз он сбегал и прятался в лесах. Но ведь он был не просто разбойником. Он был военным и одним из лидеров повстанцев.

Военная карьера Пынти началась, когда в стране правил император Леопольд I и австрийские власти ввели в Трансильвании непосильные подати и систему рекрутского набора, вызвавшую возмущение местных жителей. Это привело к крупномасштабному движению сопротивления, получившему название «Восстание куруцев». Венгерский магнат, князь Ференц II Ракоци начал борьбу за национальное освобождение, опираясь и на поддержку местного крепостного крестьянства, и на обещанную французским королем помощь. Обещал помощь и молодой русский царь Петр. Григоре Пынтя был капитаном в армии Ференца II Ракоци.

Этот молодой человек, судя по всему, получил хорошее образование, знал иностранные языки и был подготовлен в военном деле. Его даже называли дипломатом, владевшим искусством переговоров. Некоторые документы того времени, например протокол, заключенный в январе 1700 года с военачальником крепости Сатмар графом Ф. Левенбургом, свидетельствуют о том, что Пынтя был весьма заметной личностью. Румынский историк Николае Денсушяну называет его «одним из самых значительных румын XVII века».

Весной 1703 года повстанцы захватили уже несколько городов северной Трансильвании – Сатмар, Деж, Залэу и Бистрицу. Войско Пынти Храброго подступило к крепости Бая-Маре. Осада началась в августе 1703 года. Однако 14 августа Пынтя был смертельно ранен пулей недалеко от бастиона Мясников, перед южными воротами города.

О том, что это был не персонаж легенды, а живой человек и национальный герой, говорят не только архивные источники, но и дошедшие до нас реликвии, хранящиеся в музеях и приписываемые Григору Пынте из Магоаджи, «знаменитому разбойнику и армейскому капитану, любителю свободы и борцу за справедливость для всех обиженных», например: кольчуга и шлем, которые носил Пынтя, сбереженные в деревянной церкви в Будешти; его оружие и доспехи, выставленные в музее в Бая-Маре.

Пынтя Храбрый.

Воображаемый портрет

Впрочем, существуют и легендарные истории о том, что где-то в горах и лесах разбойник Пынтя припрятал награбленное золото. Еще одна сказка гласит, что у Пынти была летающая лошадь, которая переносила его по воздуху далеко от преследователей и умела стоять на одной ноге, если нужно было останавливаться на вершине горы.

Где похоронен Пынтя, точно не известно, но на извилистом спуске с Гутинского хребта в сторону Бая-Маре, чуть ниже гостиницы с характерным названием «Пынтя Витязул», находится предполагаемая могила Пынти. Лежит здесь его прах или это кенотаф (надгробный памятник над пустой могилой), не столь уж важно, потому что дух Пынти отлично знает, куда приходят люди, чтобы поклониться ему. Некоторые видели в сумерках гордого всадника на легком, полупрозрачном коне и потом рассказывали об этом. На мраморной доске могилы написано: «Легенда гласит, что Пынтя Храбрый, жизнь которого оборвалась из-за происков дворян Бая-Маре 7 августа 1703 года, был похоронен на этом месте своими солдатами».

Бросается в глаза разночтение: по одним данным, день гибели Пынти 14 августа, по другим – 7 августа. Свидетельствует ли это о том, что речь идет о разных людях, один из которых был капитаном повстанцев, а второй – разбойником с большой дороги? Хороший вопрос. Потому что в официальной биографии Пынти наличествуют восстание, военные действия, переговоры, осады, но отсутствует сам факт разбойной деятельности и лесного промысла.

В народной легенде все немного иначе: Пынтя сбежал в леса Мармароша, где стал преступником, затем вернулся спустя годы и терроризировал местную знать, которая настаивала на его поимке, но ему каждый раз удавалось спастись. Единственными достоверными данными стали годы жизни героя – 1670—1703. Пынтя Храбрый прожил на свете 33 года.

Франция XVII века, с ее веселым, непоседливым нравом и вольными границами, была страной не только либертенов и бродячих студентов, но и разбойников. Имена многих из них известны. Так, Картуш стал уже героем легенд. Ему было 29 лет, когда истек срок его жизни.

Возможно, имя это интересовало бы только историков, если бы не гордость Франции Жан-Поль Бельмондо, который играл этого блистательного Картуша, любимца женщин и грозу богачей, в костюмной мелодраме Филиппа де Брока «Картуш» 1962 года. Этот фильм пользовался успехом не только во Франции.

Герой мелодрамы, обаятельный скандалист Картуш крадет жалованье у полка, в который был призван, и в сопровождении красотки Венеры (Клаудия Кардинале) и двух подельников – Сиропа (Жан Рошфор) и Саквояжа (Джесс Ханн) прибывает в Париж, где собирается взять под контроль банду Малишо. Разбойники миролюбиво грабят богатых и влиятельных, пока Картуш не влюбляется в манерную гордячку Изабель де Ферруссак, жену генерал-лейтенанта полиции (Одиль Версуа), что заставляет его идти на все больший и больший риск. Однажды, когда они попадают в засаду, Венера жертвует собой, чтобы спасти Картуша, и опомнившийся от нелепой страсти Картуш с презрением покидает Изабель и после похорон подруги решает со своей бандой отомстить за нее. Таков сюжет фильма.

Кем же был в реальности Картуш? Ведь вся эта история с Венерой и Изабель не имеет ничего общего с действительностью.

Луи Доминик родился в 1693 году в Париже, на улице дю Пон-о-Шу, в семье бывшего немецкого наемника из Гамбурга Иоганна Гартхаузена. Отец был камердинером маркиза де Безвиля де ла Люцерн в Нормандии, а позднее стал бондарем в округе Куртиль. Мальчика стали называть Картуш из-за перевода его немецкой фамилии на французский.

В детстве он учился в Клермонском коллеже у иезуитов (к тому времени коллеж уже получил почетное название: лицей Людовика Великого), но потом его исключили за дурное поведение, и он тренировался обрезать кошельки. Картуш был молодой и ранний: обзаведясь любовницей, он таким способом добывал деньги ей на подарки. Воровал табакерки, носовые платки, коробки для конфет, коробки для мушек (такое было декоративное украшение на женскую щеку), рукоятки шпаг…

В одиннадцать лет, после тяжелого выговора от отца, который был очень требователен к честности, Картуш попал в исправительное учреждение и ушел из родительского дома.

Его приняла группа цыган, у которых он научился карточным фокусам, гаданию и технике мелкого воровства. У некоего Галичона, которого вскоре арестовали, он стащил бутылки с вином и бренди.

Картуш стал известен своею ловкостью в игре и возглавил небольшую группу мошенников в Нормандии. Задержанный властями, он какое-то время работал информатором у лейтенанта полиции Аргенсона, а потом ушел в армию. Прослужив некоторое время, – а заниматься ему довелось в том числе вербовкой доверчивых простаков в солдаты, – он окружил себя бывшими солдатами, которые составили ядро его новой банды, и с ними вместе вернулся в Париж.

Там он взял под свой контроль около сотни бандитов, мужчин и женщин, которые совершали кражи и убийства в столице.

Имея военный опыт, Картуш неплохо организовал банду, привив ей иерархию и дисциплину. Он толкал вдохновенные речи, однако из-за длинных каштановых волос, худощавого лица, больших черных глаз и небольшого роста его прозвали Малыш и еще хуже – Детка. Ну разве это похоже на бравого Бельмондо?

Картуш в тюрьме. Гравюра XVIII в.

В то время в Париже действовали две совершенно разные преступные группировки, созданные Картушем: одна под его непосредственным руководством, а вторая – под руководством Грюта дю Шатле, известного как Лоррен, мелкого дворянина, бывшего солдата французской гвардии. Эти группы «картушианцев» объединяют людей разного происхождения: здесь даже был Баланьи по кличке Капуцин – член семьи первого камердинера регента. Некоторые историки даже выдвинули гипотезу, что бандиты находились под негласным контролем властей и преступность была сращена с высшими чинами государства, что позволило и первым, и вторым создать эффективную сеть скупщиков и оружейников.

Умный, акробатически гибкий и веселый Картуш быстро завоевал известное уважение среди населения, раздраженного коррупцией того времени. Однажды он даже спас разорившегося торговца от самоубийства.

В другой раз он похитил шпагу у самого регента Филиппа Орлеанского. Опасаясь воровства, регент приказал, чтобы во дворце не пользовались драгоценной посудой, а сам заказал себе шпагу со стальной рукояткой, без золота и бриллиантов. Но даже без украшений шпага из-за тонкой отделки была дорогой и обошлась хозяину в полторы тысячи ливров. Эту шпагу Картуш похитил, когда регент выходил из театра. На следующий день весь Париж смеялся и судачил, что Картуш «наказал главного вора Франции». Герцог был в бешенстве и клялся изловить негодяя во что бы то ни стало. Убедившись, что шпага изготовлена из стали с имитацией роскоши, Картуш вернул подделку с запиской: «Первому вору в королевстве, который пытался навредить Картушу, своему коллеге».

Картуш обожал проказы. Его помощники во время карнавала возили тележку с манекенами, изображавшими сотрудников полиции, чтобы зрители могли их бить по желанию.

Банда прославилась нападениями на дилижансы, следовавшие из Версаля в Париж, а также грабежами ювелирных магазинов и вторжениями в частные особняки. Но самой дерзкой акцией был захват в 1720 году банковских акций, выпущенных переехавшим во Францию финансовым спекулянтом Джоном Ло. Произошло это на улице Кенкампуа, где находился банк Ло. Общая стоимость похищенных акций оценивается в один миллион триста тысяч ливров.

Картуш был соблазнителем женщин. Об этом ходили анекдоты.

Однажды вечером он вошел в апартаменты герцогини. Дама ожидала, что ее ограбят, но бандит просто попросил ее заказать ужин с шампанским. Когда трапеза была окончена, хозяйку похвалили за качество еды, но раскритиковали за плохие напитки. И через несколько дней герцогиня получила ящик шампанского отличного качества.

В другой вечер Элен де Куртенэ, маркиза де Бофремон, увидела знаменитого Картуша, лезущего через ее дымоход. Он пояснил, что заблудился и попросил объяснить, где выход. «Ах, боже мой! – восклицал он. – Я вам ковер испортил! Не извольте беспокоиться. Сейчас закину угли и золу обратно в камин». В качестве компенсации за причиненные неудобства Картуш отправил даме письмо с извинениями, бриллиант в две тысячи крон и пропуск от воров на прогулки в ночное время.

30 марта 1720 года Картуш женился на своей бывшей сообщнице. Нет, ее звали не Венера, а Мария-Антуанетта Нерон. Но это не помешало ему иметь еще несколько любовниц, которых он называл – «моя седая сестра», «правящая султанша», «торговка рыбой с рынка».

Его банда насчитывала около двух тысяч человек. И не стоит думать, что это была какая-то игра для сентиментальных дам и кинорежиссеров. Здесь все было по-серьезному. Картуша боялись и уважали, а одного из сообщников, решившего его разоблачить, сначала публично оскорбили, а затем убили по его приказу. Сам Картуш убивал четыре раза. Иногда делал это хладнокровно, особенно в случае с лучником, который преследовал его.

Анекдот 1719 года хорошо иллюстрировал его неприязнь к богатым. Кстати, не такой уж анекдот. Встретив на мосту бедного, разорившегося купца, собирающегося покончить жизнь самоубийством, Картуш остановил его и предложил вернуть суммы, необходимые для погашения долгов. Он попросил купца вызвать всех разоривших его партнеров в один и тот же день. Приспешники Картуша тут же налетели и ограбили их.

Однако полиция шла по его следу. В сентябре 1719 года трое сообщников Картуша были арестованы и донесли на своего предводителя и других членов банды. Начались аресты в окрестностях Парижа. Были схвачены братья Картуша. Его впервые арестовали в декабре 1720 года, но ему удалось бежать.

16 мая 1721 года регент распорядился задержать его как можно скорее. Картуш под именем Жана Бургиньона скрывался от облавы. 19 июля 1721 года тем, кто отдаст его в руки правосудия, была обещана награда. Комиссар Бизотон принялся уничтожать банду и вербовать предателей.

Преданный своим сообщником Грутусом, спасшим таким образом свою шкуру, Картуш был арестован ранним утром 14 октября 1721 года в кабаре «Пистолет». С ним вместе схватили троих его сообщников. Он пытался бежать с помощью двух заключенных, но их выдала собака. После этого его отвезли в Шатле, где держали прикованным в клетке, чтобы предотвратить дальнейшие попытки бегства.

Картуш стал объектом любопытства модного Парижа: актеры Французского театра рассматривали его, чтобы лучше сыграть, а важные лица, в том числе маршал де Буфлер и сам регент, наносили ему визиты. 21 октября он был заключен в тюрьму Консьержери по решению парламента. Депутаты хотели пресечь ажиотаж, который Картуш вызывал у общественности.

Судебным разбирательством руководил советник Арно де Буэ, отец которого был убит по дороге в Бордо. Картуш отрицал все, в том числе свое семейное положение, отказывался признавать свою мать, утверждал, что не умеет читать и писать. 26 ноября он был приговорен к смертной казни с шестью сообщниками и подвергнут обычному в таких случаях допросу испанским сапогом. Но и это не заставило его признаться. Когда на следующий день его в одиночестве привели к орудию пытки – колесу, Картуш разозлился, решив, что его предали. На самом деле это было не так. Но он заявил, что расскажет все.

Вернувшись к судье, он многое раскрыл и выдал своих сообщников – всего девяносто человек.

На Гревской площади в Париже 28 ноября 1721 года он кричал: «Я несчастный человек. Мой отец и моя мать были честными людьми». После казни его труп выставили напоказ, и любопытные платили, чтобы увидеть его останки. Баланьи последовал за ним на эшафот, как и другие сообщники. Суды над разбойниками продолжались до 1723 года: за связь с Картушем было арестовано более 350 человек, в том числе – члены свиты Луизы-Элизабет, дочери регента. Самые удачливые помощники Картуша были приговорены к галерным работам, как и его братья – Франсуа Антуан и Луи. Однако младший брат Картуша, приговоренный к каторге в 15 лет, был перед приговором подвешен за подмышки на два часа и вскоре умер.

А Картуш стал легендой. Его смерть в возрасте двадцати восьми лет сделала его героем-мучеником, жертвой королевской власти и богачей. О нем сочиняли стихи и пели песни. Посмертная маска Картуша хранится в муниципальном музее Сен-Жермен-ан-Ле, а его биография, дополненная легендами, анекдотами и приключениями, переиздавалась много раз.

У немецкого разбойника Яспера Ханебута (1607—4 февраля 1653) был богатый военный опыт – он служил наемником во время Тридцатилетней войны. Потом он сделался грабителем и убийцей.

Родился Ханебут в семье крестьянина Ханса Ханебута и был крещен 8 февраля в Грос-Бухгольце недалеко от Ганновера. Наемником он вступил в шведское войско и еще во время войны получил ганноверское гражданство, которое вскоре потерял из-за неуплаты налогов.

Обычно Ханебут предстает в легендах как грубый, вспыльчивый, склонный к истерикам тип, которого боялись окружающие. Он стал своего рода символом насилия и жестокости, царивших и после окончания Тридцатилетней войны. Среди его жертв была даже его собственная невеста, тоже разбойница.

Впоследствии он стал торговать лошадьми, пока на него не было подано заявление о краже лошади. 14 ноября 1652 года он был арестован и после неоднократных угроз пыток признался в 10 кражах и 19 убийствах. Проведя почти три месяца в тюрьме, он 3 февраля 1653 года дождался оглашения приговора. Его приговорили к колесованию. Ему тогда было 46 лет. На следующий день Ханебут был казнен в Ганновере перед каменными воротами.

На этом закончилась его земная жизнь и началась легендарная. Согласно преданию, он натянул над лесной дорогой веревку, которая была соединена с маленьким колокольчиком, чтобы тот звонил, когда мимо проходили торговцы. Его дом в Эйленриде якобы был притоном шайки. Говорили, что он делился с бедняками из соседней деревни Грос-Бухгольц своей добычей, но это были домыслы любителей романтических сюжетов.

3 февраля 1653 г. Ханебута приговорили к колесованию

На рубеже XVIII и XIX веков в Ганновере, на берегу канала Шиффграбен, перед входом в здание зоопарка все еще висели открытки со старинным изображением «Квартала Ханебута».

Улица Ханебутвинкель в Гросс-Бухгольце названа в честь грабителя.

Перед местом, где родился Яспер Ханебут, была установлена скульптура работы Вальдемара Отто 1986 года, подаренная Галереей Штюблер. Она представляет собой мужской торс, у которого отсутствуют руки и ноги. На бетонном цоколе скульптуры немедленно появилась табличка – «Последняя жертва Яспера Ханебута», что свидетельствовало о том, что разбойника, почившего в середине XVII века, помнят до сих пор.

Ханебуту был также посвящен некий исторический роман немецкой писательницы Беттины Шрамы «Наложница убийцы» 2010 года, в котором Ханебут выступал воскресшим из мрака персонажем.

Легендарным преступником был также Ганс Варнеке фон Айсдорф – как и его предшественник, бандит Яспер Ханебут, участник Тридцатилетней войны. Это лишний раз свидетельствовало о том, что с войны чаще всего возвращаются не герои, а опытные убийцы, умеющие зарабатывать себе на жизнь только одним способом.

Ганс Айсдорф собрал банду, с которой часто скрывался в пещерах Гарца. Заброшенные залы замка Лихтенштейн тоже служили банде убежищем. Подельники считали его полковником, каковым он вовсе не был. Просто так они прозвали его как своего вожака и командира преступной армии.

Банда Ганса нанесла большой урон городу Остероде, лежащему в Нижней Саксонии, и его окрестностям. Так, 26 июля 1627 года около 250 бандитов-«гарцшютцеров» («гарцшютцеры» – это дословно «стрелки из Гарца») под командованием нескольких вожаков, в том числе Ганса фон Айсдорфа, пешком и верхом напали на город Целлерфельд, чтобы его ограбить. А потом они беспрепятственно ускользнули от войска, которое их преследовало.

В июле 1627 года банда во главе с Гансом фон Айсдорфом угнала более 100 коров из города Гандерсхайм и увела в плен некоторых горожан. После этого разбойники потребовали 1000 талеров выкупа. Путем переговоров выкуп был снижен до 350 талеров. Затем банда потребовала денег за защиту города, что уже походило на современный рэкет, и пригрозила городу ограблением и поджогом. 14‑го числа грабители вернулись в Гандерсхайм. Там они захватили стадо свиней и застрелили свинопаса.

Потом Ганс фон Айсдорф отправил в город Остероде угрожающее послание и разбил лагерь со своими товарищами по оружию недалеко от деревни, на которую совершил набег. Однажды он со своими бандитами похитил и убил уроженца Остероде Андреаса Зегелькена, который набросился на Ганса с кулаками.

Через два дня после того, как они встали лагерем, бандиты забрали у местных жителей лошадей, коров и овец, но те отбили свой скот обратно.

Власти города Остероде поклялись изловить его, а мирные обыватели ненавидели и называли гнусным негодяем. Тем более что он был военным и пользовался своими навыками, демонстрируя власть силы.

При этом находились влиятельные люди, считавшие бандитов-«гарцшютцеров» истинными патриотами и защитниками отечества. Незадолго до всех этих грабежей, 15 июня 1627 года, граф Зольмс написал в городской совет Айнбека письмо с просьбой освободить этих замечательных добрых патриотов, которые до сих пор мирно проживали в Айнбеке и были несправедливо арестованы. Отпущенные на волю «патриоты» сразу же ограбили в Айнбеке имперского комиссара Иоганна Меллера, после чего граф Фюрстенберг, только что вернувшийся после захвата Нортхайма, выделил две роты солдат, чтобы охранять Остероде и Айнбек. Солдаты заняли оборонительные башни и не давали возможности «гарцшютцерам» устраивать набеги. Однако при этом оплата питания и службы солдат была возложена на жителей обоих городов.

О Гансе ходили легенды. Говорили, что он подковал свою лошадь задом наперед, чтобы его преследователи ошибались, разгадывая, куда он едет. А еще – что у него были войлочные бахилы, которые он надевал на лошадь, чтобы не оставлять следов. Рассказывали, что он никогда не спал в одном месте два раза подряд.

Однажды он якобы похитил монахиню из знатного рода из Катленбурга, родственники которой пытались затем отомстить ему. И Ганс сбежал от своих противников через каменные врата, а его конь спрыгнул со склона и разбился. При этом сам Ганс фон Айсдорф не пострадал и продолжил свой побег пешком.

Еще одна легенда гласит, что он был пуленепробиваемым. Однажды двое охотников выстрелили в Ганса, после чего тот наложил на них заклятие, вытащил из кармана выпущенные в него пули и вернул им. Когда один из охотников решил выстрелить в него монетами с отчеканенным изображением святого апостола Матфия, даже они отскочили от Ганса безрезультатно.

Арестовали Ганса на ярмарке в Остероде. Уж очень он обожал немецкие ярмарки с Гансвурстами и кукольными представлениями, вот бдительность и потерял. Но объяснялось все просто – существовал в то время закон свободы ярмарок, когда можно было не опасаться полиции. Вот Ганс и понадеялся.

Погуляв по ярмарке, он сидел в местном трактире и играл со своими сообщниками в шашки. К трем часам он должен был выехать из города, так как примерно в это время истекал срок свободы ярмарок.

Интрига с его арестом была поистине конспирологической. Говорят, что суд велел остановить часы в трактире, чтобы Ганс фон Айсдорф и его приспешники не знали, сколько времени. Так они и были арестованы.

Ганс фон Айсдорф на банкноте из Остероде-на-Гарце 1921 г.

Предупрежденные горожане успели покинуть рынок, о чем возвестил широко разнесшийся звон колоколов рыночной церкви. В ту же минуту несколько здоровенных мужчин набросились на Ганса и обезоружили его. Жители передали его герцогу, правившему в Целле.

Суд постановил, что преступника следует привязать к четырем упряжкам из четырех волов, которые должны были разорвать его. Говорили, что после казни дух его все еще искал части его тела в четырех сторонах.

Однако не все так просто. Через полтора года после казни Ганса фон Айсдорфа наемники из Голландии, бывшие его боевые товарищи, рассказали, что они благополучно встретили его, живого, в Голландии. Ганс фон Айсдорф отправился сражаться с испанцами и дал клятву никогда больше не возвращаться на родину. Неужели осужденного уголовника опять записали в «истинные патриоты»?

А как иначе объяснить то, что уже в 1921 году появилась пасхальная денежная купюра номиналом 50 пфеннигов с изображением Ганса фон Айсдорфа, а одна из улиц в Бад-Грунднере, в общине Айсдорф, названа в его честь?

Имя Пауля Райнингера ныне часто встречается в книгах, посвященных и мистике, и городским легендам Австрии. Одна из них так и называется «Темные истории из старой Австрии» (2013). Ее автор – современная австрийская писательница и собирательница легенд Барбара Вольфлингзедер. Эта местная притча перешагнула и границы Австрии и свое время, потому что Райнингер вошел в историю криминалистики как наводящий ужас серийный убийца.

Судебный процесс в Виденском окружном суде близ Капфенберга, в ста с лишним километрах от Вены, вызвал в 1786 году общественный интерес. 32‑летнему батраку из Киндберга Паулю Райнингеру было предъявлено обвинение в убийстве.

Небольшая деревня Киндберг в Мюрцтале (земля Штирия), где вырос Райнингер, в XVIII веке была известна ремесленной гильдией и сельским хозяйством.

Паулю Райнингеру едва исполнилось три года, когда его отец умер, а мать рано отдала его в услужение, где ему приходилось несладко. Став взрослым, он зарабатывал на жизнь батраком и тратил те небольшие деньги, которые у него были, на игру в карты и выпивку.

В день праздника Тела Христова 1779 года он принял участие в торжественной процессии, а затем гулял по постоялым дворам и трактирчикам. После полудня Пауль пошел домой и встретил по дороге свою подружку, крестьянскую служанку, которая устроила ему сцену ревности. Он ее умаслил сладкими обещаниями и предложил встретиться на опушке леса. Девица даже не подозревала, что ее заманили в ловушку. Пауль зарезал ее ножом и спрятал тело в лесу. А потом ушел домой. Впоследствии на суде он сказал, что опасался ее беременности.

Через два года, в карнавальное воскресенье, Пауль пропил и проиграл все свои деньги, и ему вздумалось ограбить знакомую швею. Поначалу он убивать не собирался, но, когда он ночью прокрался в комнату женщины, она проснулась. И Пауль убил ее, чтобы не донесла. Обыскивая ее вещи, он нашел гульден, что было немало в то время.

Через три месяца он встретил девочку, которая пасла овец и коз. А Паулю как раз тогда нужны были кожаные брюки. Он наврал девочке, что купил одну козу у хозяина, забрал ее, увел и зарезал. Но, к несчастью, девочка увязалась за ним. Не желая оставлять свидетеля, Пауль ударил ее тем же ножом, которым зарезал козу.

И тут Пауль вспомнил предание о том, что поедание девичьих свежих сердец приносит удачу в игре и делает невидимыми шулерские методы. Он вынул сердце убитой и съел половину. Трупы девочки и козы он спрятал. Но шкуру содрать не забыл, потому что помнил о новых штанах: в Австрии кожаные штаны – это гордость крестьян, их надевают по праздникам.

В ноябре 1783 года Пауль работал в лесу, когда мимо него прошла пятидесятилетняя служанка. Обмануть ее было несложно: она оказалась умственно отсталой. В лесу он ее убил и поживился 45 крейцерами. Речь идет о медных или серебряных монетах.

Деревня Киндберг в Мюрцтале (земля Штирия), где вырос Пауль Райнингер

Здесь стоит обратить внимание на то, что у «серийника», независимо от того идейный он или корыстный, промежутки между преступлениями начинают постепенно сокращаться. И следующее убийство Пауль Райнингер совершил уже через пять дней.

Он встретил в соседней деревне 17‑летнюю девушку и преследовал ее. Однако она резко ему ответила, и он устроил ей засаду и убил. Ее сердце он тоже съел.

15 января 1786 года, после церковной службы, Пауль кутил на постоялом дворе, пил и проиграл те немногие деньги, которые у него были. В сумерках он встретил молодую женщину, которая тоже шла домой. Он подозревал, что помимо свадебного венка, который она несла в шкатулке, у нее были с собой еще и деньги. Для Магдалены Ангерер встреча с Райнингером стала последней в ее молодой жизни. Он ударил ее ножом, раздел труп, вырезал сердце, взял с собой ее одежду, свадебный венок и ее сердце, а тело расчленил и выбросил.

Две недели спустя проходивший мимо крестьянин узнал о выброшенных частях тела потому, что вокруг с громким карканьем носились черные вороны. Суд начал расследование и заслушал свидетелей, которые видели Райнингера недалеко от места преступления. При обыске у него были обнаружены окровавленная одежда погибшей, ее венок и половина человеческого сердца. Все-таки Пауль был тот еще лопух: он ничего никогда не выбрасывал, даже недоеденные сердца.

Пауля доставили в окружной суд в Видене, где допросили. Неизвестно, подвергался ли он пыткам или просто страх перед ними заставил его сделать признание. Он признался не только в последнем преступлении, но и еще в пяти убийствах.

К тому времени император Иосиф II отменил смертную казнь, хотя и дозволил судьям выносить подобный приговор. Поэтому закоренелых преступников, заслуживавших казни, стали содержать в таких условиях, чтобы они медленно умирали. Их заковывали в железные кольца, помещали в маленькие темницы, и там они прозябали во мраке до самой смерти.

Так что вместо казни Райнингеру, приговоренному к ней судом, полагалось заклеймить обе щеки, затем вырезать ремни со спины. Три дня подряд он должен был получать по сто ударов палкой. Затем его надлежало перевести в замок-крепость в Граце и там содержать на хлебе и воде. Он должен был получать 50 ударов палкой каждый квартал.

Наказание было приведено в исполнение в Капфенберге с 4 по 6 июля 1786 года. Палач лично избил осужденного, сломав несколько палок. Поскольку такое наказание обычно заканчивалось смертью преступника, присутствовал священнослужитель. Райнингер пережил это испытание, и через несколько недель его доставили в Грац и приковали цепями за стенами Шлоссберга. Всего несколько месяцев спустя, 11 ноября 1786 года, он умер в тюрьме.

Из-за своих ужасающих злодеяний он вошел в историю как Пожиратель сердец. На одном месте преступления в качестве мемориала установлен памятный столб. Если вы хотите туда попасть, вам придется пройти мимо замка Оберкиндберг по крутой улице, которая ведет в овраг. Тропа Пожирателя сердец – так ее здесь называют – заканчивается на небольшой поляне, где и находится мемориал.

Это был «чрезвычайно беспечный и упрямый мальчик, буйный во всех своих страстях, но в нем преобладала игра темных эмоций, а именно: гнева, страха, меланхолии, чем иных нежных чувств». Так говорили о Франце фон Цальхайме, которому суждено было стать последним преступником, публично казненным в Австрии колесованием. Мать Цальхайма ушла из жизни вскоре после его рождения, а отец, городской инспектор по дорожным сборам Франц Йозеф фон Цальхайм (1708—1785) был сыт по горло упрямством и вспыльчивостью сына. Поэтому Франца отдали в 16 лет в иезуитскую школу, которая, главным образом, сосредоточилась на перевоспитании трудного подростка и борьбе с его буйным характером.

В 1775 году Франц стал стажером и писарем венского магистрата и в этой должности пребывал восемь лет, нуждаясь в деньгах и изыскивая средства к существованию. Он вполне мог бы спокойно жить и учиться, но с самого начала Цальхайм стремился к разгульной жизни, хотел быть таким же, как его приятели, посещать модные процедуры, обедать в дорогих ресторанах. Будь у него терпение, он бы многого мог добиться, как, например, его старший брат Йозеф (1753—1793), ставший доктором медицины и профессором в Венском университете. Францу прочили неплохую карьеру чиновника, и с 1783 года он уже зарабатывал 400 гульденов в год.

Но к тому моменту Франц погряз в азартных играх, связался с дурной компанией и дело имел с людьми не самой лучшей репутации. Тогда-то он и задумал решить свои проблемы с помощью женщины, у которой имеются деньги. Нет, не со старухой-процентщицей – с немолодой проституткой.

В 1778 году он закрутил роман с своей одинокой соседкой, 50‑летней Йозефой Амброкин, жившей на значительные сбережения, которые она заработала, продавая себя. Теперь она больше не работала и хотела пожить спокойно, возможно, выйти замуж. Ей понравился симпатичный, образованный сосед, работавший в магистрате.

Цальхайм пообещал ей жениться, и доверчивая Йозефа (оказывается, и проститутки бывают исключительно доверчивыми) исправно выплачивала его карточные долги, пока не обнаружила, что у нее просто не хватит денег на эту прорву, ведь Франц продолжал играть.

В 1785 году скончался отец Цальхайма. А в начале 1786 года Франц был госпитализирован в больницу из-за сильной сыпи. Денег на медицинские расходы не было. К тому же кредиторы добрались и до больничной палаты. Он должен был им 1600 гульденов. Теперь из больницы он мог попасть прямо в долговую тюрьму.

28 января 1786 года Франц фон Цальхайм украл ключ от квартиры Йозефы и похитил крупную сумму наличных денег и банковских облигаций более чем на 1800 гульденов. Видимо, Йозефа была не только доверчива, но и рассеянна, потому что она ничего не заметила. И все равно Франц понимал, что когда-нибудь она хватится денег. Он одолжил большую часть украденной суммы своему приятелю и с его помощью продал облигации.

На следующий день он пригласил «невесту» к себе домой на завтрак в квартиру, расположенную по адресу Элендбастай № 1170 (теперь этот венский переулок называется Нойторггассе). Позавтракав, Йозефа поднялась на чердак прибраться. Франц предложил ей что-то посмотреть в сундуке. Когда она наклонилась над сундуком, Цальхайм напал на нее сзади и перерезал ей горло кухонным ножом. Йозефа Амброкин умерла мгновенно.

Убийца спрятал тело в сундуке. В тот же день он выплатил половину своих долгов.

Йозефа была одинока, и хватились ее только через две недели. Полиция сразу заподозрила Цальхайма, потому что было известно о его дружбе с пропавшей женщиной и о его долгах, которые он вдруг принялся выплачивать. К тому же, на беду Франца, его соседом по дому оказался весьма внимательный полицейский, который, узнав об исчезновении Йозефы Амброкин, начал собственное расследование и собрал немало доказательств.

Подозреваемого доставили в Венскую ратушу, и допрашивал его лично мэр города Йозеф Георг Хёрль. При обыске в квартире Цальхайма было найдено тело жертвы и оставшаяся часть украденных денег. После этого Цальхайм признался в преступлении.

Император Иосиф II, придя к власти, отменил смертную казнь. В суде не были уверены в окончательном решении. Смертный приговор мог быть вынесен, но не приведен в исполнение. Однако, учитывая тяжесть преступления, было решено отправить заключение в высшую судебную инстанцию. Теперь против убийцы были сами обстоятельства. В Австрии участились преступления против женщин, а убийство считалось самым жестоким, тем более что убийца был дворянином. И тогда император решил сделать исключение. Так это дело со смертным приговором стало первым и последним в годы самостоятельного правления Иосифа II. 6 марта 1786 года Цальхайма приговорили к колесованию за крупную кражу и убийство подруги. Его также лишили дворянского звания. Столь суровый приговор был связан еще и с тем, что потомок уважаемой дворянской семьи фактически ее обесчестил. Его семья была возведена в потомственное дворянство в 1719 году благодаря заслугам Раймунда Себастьяна Заглауэра, «советника по внешним сношениям и почетного гражданина Вены». А дядей Франца был богатый Иоганн Адам фон Цальхайм (1694—1743), находившийся на посту бургомистра Вены с 1737 по 1741 год. В то же время другой дядя Иоганн Андреас фон Цальхайм был администратором городского судьи в Вене. Так что в данном случае родовитость и связи Франца не помогли ему, а сыграли против него.

Франц погряз в азартных играх, связался с дурной компанией и дело имел с людьми не самой лучшей репутации

Удивленный приговором, Цальхайм упал в обморок, а потом, придя в себя, закричал: «Значит, вот как император Иосиф держит свое слово!»

Он был уверен, что его помилуют и вообще отпустят, яростно протестовал, возмущался, что его, столичного чиновника из уважаемой семьи, казнят из-за убийства какой-то уличной женщины. Но все его просьбы о помиловании были с самого начала отклонены.

10 марта 1786 года приговоренного отвезли к месту казни в Рабенштайне, где уже собрались более 30 тысяч зрителей.

После его смерти тело привязали к колесу и установили под виселицей, символизирующей казнь за кражу. Его голова была надета на шест рядом с телом. Впоследствии ее мумифицировали в научных целях и выставили в Венском музее преступности.

Еще десятилетия спустя, вспоминая казнь Цальхайма, австрийцы будут называть ее по-французски «dernière roué de lʼautriche» («последним колесом Австрии»), ведь через год, 2 апреля 1787 года, с введением нового уголовного кодекса смертная казнь была законодательно отменена.

Многих в просвещенной Вене возмутило, что казнь Цальхайма была превращена в спектакль и сопровождалась специальными выпусками газет и листовок. Большинство населения считало приговор справедливым, но многие были в ужасе от жестокости казни и развязного поведения некоторых зрителей. Адвокат Иоганн Якоб Фезер в 1786 году писал:

«Он со всех сторон погряз в долгах, которые уж и не знает, как погасить; везде его мучают кредиторы; он мечется в страхе навсегда потерять свою честь… Как все эти темные мысли должны были действовать на его мрачный темперамент; как эти мысли должны были сломать слабую натуру, подобную ему, довести его до отчаяния! Подумайте же об этой ситуации, вы, откормленные кровавые судьи! (…) Подумайте об этой ужасной ситуации, вы, разбрасывающиеся человеческими жизнями, как воланом: и когда вы это сделаете, тогда бросьте первый камень в Цальхайма!»

К тому же в то же самое время прогремело дело маниакального убийцы Пауля Райнингера, Пожирателя сердец, который изнасиловал и жестоко убил шесть женщин, и, в отличие от Цальхайма, его приговорили не к смертной казни, а к избиению палкой и тюремному заключению. И неважно, что Райнингер вскоре умер в тюрьме, но приговор-то был мягче, чем у Цальхайма. За это судей Цальхайма тоже критиковали.

Помимо некоторых историй о привидениях и ужасах, а также народных легенд, связанных с Цальхаймом, существовал целый ряд литературных произведений на эту тему.

Вскоре после казни, в 1786 году, Иоганн Якоб Фезер опубликовал эссе «Доказательство того, что Цальхайм был казнен как жертва невежества своих судей и демонстрации силы со стороны власти». После первой публикации этот трактат был запрещен в Австрии, но продолжал пользоваться большой популярностью.

Немецкий публицист Вильгельм Людвиг Векрлин посвятил судьбе Цальхайма выпуск своего журнала Das Graue Ungeheuer («Серое чудовище») за 1786 год, в котором также резко критиковал казнь.

В 1856 году был опубликован пятитомный криминальный роман австрийского писателя Адольфа Бауэрле «Цальхайм». Хоть он и был основан на исторических фактах, но многие события описаны вольно и приукрашены.

Историограф Густав Брабе в свое время собрал все оригинальные материалы и включил их в «Уголовный процесс Цальхайма».

Ознакомившись с большинством дел, невольно приходишь к выводу, что среди этой братии грабителей и убийц Робин Гуда с фонарем и при ярком свете солнца не сыскать. Таким же отъявленным мерзавцем был и Николь Лист, замешанный в сорока кражах, девяти ограблениях церквей и двух убийствах.

Сын поденщика Ханса Листа, будущий разбойник узнал бедность с самого детства. Он родился в Вальденбурге, в Саксонии, и был крещен 4 декабря 1654 года.

В юности он стал конюхом и хорошо разбирался в лошадях. Женившись в 1679 году на Мари Шерф, он прожил с ней всего четыре года: жена умерла сразу после рождения их дочери Анны Марии в 1683 году.

В 1681 году Николь поступил на саксонскую военную службу кирасиром и дослужился до капрала. После возвращения из битвы с турками за бывшую венгерскую столицу Буду он не без труда добился своего увольнения с военной службы, за которое пришлось заплатить тридцатью талерами и двумя лошадьми.

В 1687 году он купил место под строительство нового жилого дома в Бойте. Став хозяином гостиницы и винокурни, Лист продолжал торговать лошадьми. Тогда же он женился во второй раз – на Маргарет Геде, которая приехала из местечка под Магдебургом. У них родилось пятеро детей.

С 1691 года Лист управлял трактиром «Зеленая елка» в соседнем городке, но помещение снимал в аренду. Из-за жалоб местных жителей аренду пришлось расторгнуть.

И все это время за Листом тянулась какая-то неясная и глухая пока что молва, напоминавшая настораживающий шелест камыша в сумеречном болотце. То и дело кто-то говорил, что мужчина причастен к взлому в поместье фрау фон Теттау, случившемуся в Мехельгрюне в 1692 году. Потом кто-то намекал, что лошадь у соседей пропала неспроста: дескать, трактирщик Николь с дружками постарались.

А Николь Лист, присвоивший себе кличку Барон фон Мозель, действительно обзавелся весьма подозрительными дружками. И его доля при ограблении дома Теттау составила 1200 талеров. Но между бандитами часто возникали споры из-за дележа добычи. Один раз Лист лишился своей доли, а его сообщник Экхарт по кличке Вахмистр был убит в 1695 году в амбаре Листа.

Николь Лист. Гравюра конца XVII в.

Однако Лист грамотно собирал свою шайку. Он, подобно многим разбойникам, был профессиональным солдатом и уже участвовал в сражениях. Поэтому он собирал вокруг себя таких же демобилизованных вояк, умеющих стрелять и знающих дисциплину.

Эта же компания в 1694 году устроила взлом в Браунсдорфском замке в княжестве. Пока велось уголовное расследование дел его сообщников, сам Лист чаще всего оставался в стороне. В 1696 году он с четырьмя сообщниками ворвался в дом судьи Гильберта в Кляйнрюкерсвальде и захватил значительную добычу.

Листу удавалось уходить от погони. Когда в ночь Святого Иоанна его чуть не арестовали в Бойте, он застрелил двух сельских судей (шеффенов) и сбежал.

А еще Листу нравилось грабить церкви. Он и его приспешники разыгрывали из себя бригаду строителей, нанимались на ремонт и успевали заметить, где что лежит и висит. Уходили они всегда с наваром. Но не обходилось и без убийств, если жертвы ограбления случайно оказывались поблизости.

В ночь на 6 марта 1698 года Лист и его разбойники совершили величайшее ограбление церкви всех времен. С помощью дубликата ключей они получили доступ к храму Святого Михаэля в Люнебурге, в котором хранился легендарный «Золотой алтарь». Герцоги, монахи и горожане собирали его по частям на протяжении веков. Десять фунтов чистого золота и серебра, жемчуг и драгоценные камни украсили главный алтарь церкви. Лист и его банда похитили большую часть этого сокровища и таким образом уничтожили произведение искусства.

Сначала преступникам удалось скрыться. И 27 июля 1698 года обнаглевшие бандиты совершили кражу со взломом в Хофе. Именно тогда трое грабителей, включая Листа, были схвачены в Грайце, в полусотне километров от места преступления, и экстрадированы обратно в Хоф 23 августа 1698 года.

16 октября 1698 года в Хофе был казнен Хорн, один из троих членов банды. 18 октября Листа, обвиненного в двух убийствах и многочисленных грабежах и приговоренного к казни колесованием, экстрадировали в Целле, близ Люнебурга, чтобы казнить там с особой жестокостью.

23 мая 1699 года руки и ноги Листа были сначала раздроблены восемью ударами, затем он был обезглавлен, и, наконец, его тело сожгли, а голову насадили на кол. Столь продолжительное глумление над живым, а потом уже мертвым телом было вызвано не только двумя убийствами, но и вопиющим богохульством – похищением золотого алтаря, который был особенно дорог местным жителям.

Второй из трех его подельников Кристиан Мюллер также лишился головы. Третий член шайки, пойманный вместе с ними, был освобожден, очевидно, за сотрудничество.

В Бойте, на Дорфштрассе 58б, недалеко от снесенного дома Листа, был установлен столб позора – трехслойная колонна из сланца метровой высоты и два мемориальных камня из песчаника. На большом камне посередине – полустершиеся слова:

«Это место, где жил всемирно известный вор, церковный грабитель и убийца Николь Лист, который в Ночь Святого Иоанна 1696 года подло застрелил сельского судью Кристофа Кнойффлера и еще бюргера Готфрида Экхардта, а затем позорно сбежал. По приказу Его Светлости дом Листа, который стоял здесь, был снесен, и это стало предупреждением для беглого убийцы».

На каменном кресте, справа, говорится об убитом судье Кнойффлере: «Этому честному человеку было 50 лет и 27 недель, и он оставил печальную вдову и четверых детей, трех сыновей и дочь». На другом каменном кресте, слева, – посвящение Экхардту: «Готфрид Экхардт, бюргер и придворный поставщик мяса в Хартенштайне, был здесь застрелен Николем Листом двумя металлическими пулями в Ночь Святого Иоанна 1696 года и в следующее воскресенье был с почетом похоронен в Хартенштайне. Этому человеку было 34 года и 34 недели, и он оставил бедную, печальную вдову и 3 маленьких детей – двух сыновей и дочь».

В литературе о разбойнике Листе осталась лишь одна историко-романтическая заметка, озаглавленная «Жизнь и мошенничества Николя Листа и его банды грабителей», опубликованная в Лейпциге в 1802 году. Сам бандит удостоился в основном кукольных представлений на манер британских «Панча и Джуди». Фридрих Шиллер также упоминал Листа и его судебный процесс в своем творчестве. Некоторые моменты биографии бандита вошли в пьесу «Разбойники».

Банды из Фогельсберга и Веттерау (они называли себя «Негодяями») сеяли хаос в конце XVIII века в Гессене. Их состав часто менялся, но наиболее заметные личности остались в истории. В банду из Фогельсберга входили Бернхард Бауэр, Йоханнес Генрих Беккер по кличке Вайскопф, Иоганн Генрих Брандау по прозвищу Дикий ангел, Иоганн Генрих Дёнгес (Генрих-котяра), Генрих Эйлер (Генрих-Гильдебранд), Герман Глейзер (Высокий), Йоханнес Хёль (Ханни-середняк), Йоханнес Хус (Удав), Мартин Кнаус (Мельничный доктор), Йоханнес Мюллер (Пивная кружка). Интересно, что папаша одного из бандитов, Иоганна Георга Пфайффера по кличке Булка, был солдатом и успел повоевать в Америке.

Грабители занимались ремеслом и сами были детьми «музыкантов, торговцев, бродяг, отставных солдат или изготовителей корзин», но также часто «детьми свободной любви, не имеющими законного отца». Многие члены обеих банд, по крайней мере на 40 %, были бродягами. Однако, по сравнению с другими бандитскими формированиями, это был небольшой процент. Они то и дело возвращались в родные места, поэтому чаще проводили время в тюрьме. Иногда среди них попадались каменщики и плотники, что позволяло им лучше знать местность и те дома, где намечались ограбления. Так Йоханнес Лен был плотником, Йоханнес Хель и Иоганн Генрих Брандау – каменщиками. Людвиг Функ тоже был каменщиком. Мартин Кнаус был плотником и «врачевателем мельниц» – он строил и ремонтировал кофейные, зерновые и картофельные мельницы.

Бандиты грабили на дорогах или в лавках, убийства тоже случались

Для конспирации они выработали собственный язык и обзавелись кличками. Кстати, до сих пор в диалекте местности сохраняются слова из этого языка.

В банде было много родственников: это способствовало более близким связям и преданности.

Украденные предметы способны удивить современного человека – пивоваренный котел, котел для стирки и белье, медный котел с бельем и мясо, медные чайники и пр. На самом деле в те времена такой добыче не удивлялись, а радовались: котлы и чайники, особенно из меди, ценились очень высоко, и с одного ограбления можно было получить приличные деньги. Главным в доме и в ремесленной мастерской было оборудование, и его легко можно было сбыть на рынке.

Бандиты в основном ограничивались кражами со взломом, иногда грабили на дорогах или в лавках, убийства тоже случались.

Но почти никогда не посягали на церковное имущество, опасаясь смертной казни.

В 1812 году 17 членов банды Веттерау были заключены в тюрьму в Гисене (это один из крупных городов Гессена). Им были предъявлены обвинения в 265 преступлениях. Банда, совместно с дружественным формированием из Фогельсберга, совершила в общей сложности 13 убийств, 80 ограблений, 245 взломов и 241 простую кражу. 4 июня 1812 года дело было передано в Придворный суд.

Один из старейших членов банды 65‑летний Якоб Генрих Вильметтер был причастен к 60 преступлениям. Он умер 25 февраля 1812 года в тюрьме. 54‑летнему Иоганну Валентину Оберлендеру было предъявлено обвинение в совершении 54 преступлений. Конрад Аншу в возрасте 31 года уже совершил 52 преступления, и даже 18‑летний Иоганн Генрих Риттер с 32 преступлениями обошел его по «скорострельности».

Йоханнес Хус был обезглавлен 14 июля 1812 года. Йоханнес Хель был приговорен к пяти годам, Михаэль Боргенер – к двадцати годам тюремного заключения. Йоханнес Мюллер, отец семерых детей, был казнен в Марбурге в январе 1812 года. Грабитель Гилберт Эллер вместе со своими сообщниками Георгом Вайдеманном, Либериусом Поллманом, Лейзером Поллаком, Конрадом Визе и Абрахамом Мозесом Леви были приговорены к смерти 5 декабря 1812 года в Марбурге. Эллер, Визе и Леви были там же казнены мечом 1 февраля 1813 года. Матеса Крамера и Фейта Крамера казнили в Гейдельберге 31 июля 1812 года.

Одним из самых необычных разбойников в банде из Фогельсберга был Мельничный доктор или Врачеватель мельниц. Звали его на самом деле Мартин Кнаус, и родился он в 1772 году в Дюдельсхайме. Говорили, что его отцом был кирпичник Иоганн Диллмут из другого городка. Но отца своего Мартин не знал. Его мать Шарлотта позже вышла замуж за портного.

А необычным среди бандитов Мартин Кнаус был потому, что, в отличие от бродяг и воров, имел доходную ремесленную профессию. Он был плотником и ремонтником на мельнице.

Кнаус имел легальную профессию – он был плотником и ремонтником на мельнице

После завершения ученичества Кнаус проехал через всю страну и везде мастерил и ремонтировал «кофейные и картофельные мельницы, а также мельницы, отделявшие зерно от мякины». Казалось бы, отличная профессия, много заказов, впечатлений. Живи себе и работай. Но, добравшись до Веттерау и Фогельсберга, Кнаус присоединился к банде, которая и дала ему это ласково-насмешливое прозвище Мельничный доктор. Зачем ему все это?

Кнаус даже обзавелся семьей. Его возлюбленная Кристин Румпф была родом из Нассау. Она родила ему троих детей. Как свидетельствует историк: «Его главным желанием была жизнь в печально известном городке Байенхайм и в Обер-Мёрлене (оба этих местечка лежат в Веттерау, холмистой местности в Гессене. – М.С.)». (Фридрих Людвиг Адольф Грольман «Реальная история разбойничьих банд Фогельсберга и Веттерау и нескольких преступников, связанных с ними», 1813).

Когда преследования в Гессене усилились, Мартин перебрался в Вестфалию. В Брунгерсхаузене его арестовали и посадили на год в тюрьму в Марбурге. Но доказательств для обвинения не было, и его отправили обратно на родину, где он снова был задержан и попал в тюрьму города Гисен. На этот раз ему не повезло: его выдал приятель, которого попросили опознать личность Кнауса.

Мартин признался в восьми преступлениях – нападении на центральную мельницу близ Дюдельсхайма в День Вознесения Господня в 1808 году, ограблении грузовых повозок в Вольфсхагене, попытке уличного ограбления в Мюнценберге, налете в Бюдингене и даже в краже котла в Аллендорфе, родном городе его возлюбленной.

Что ждало Кнауса? Это неизвестно. В то время борьба с бандами ужесточилась, и меры принимались чрезвычайные – казни совершались каждый день, чтобы вырвать с корнем преступность и прекратить беспорядки. Однако преступления Мартина не были уж очень серьезными, а под арест он попал всего второй раз. Возможно, он получил бы года четыре. Но Мартин Кнаус приговора не дождался. Он умер в тюремной камере Гисена в феврале 1813 года в возрасте 41 года.

Когда читаешь о таких людях, как Мартин Кнаус, имеющих хорошую профессию и случайно попавших в среду отребья, это всегда вызывает интерес, недоумение и сожаление. У такого человека могла быть совсем иная судьба.

Были в бандах того времени и женщины, причем часто они переходили из рук в руки: если любовник погибал, его подруга быстро находила ему замену. Анжелика Кремер тоже была не промах. Она состояла в отношениях с Йоханнесом Хусом (Удавом) и с ним же впервые угодила в тюрьму. До этого жизнь связала ее с Людвигом Функом (Кровавая печать). «Она была очень привязана к Людвигу Функу», – писал историограф банд той эпохи Фридрих Людвиг Адольф Грольман в книге «Реальная история разбойничьих банд Фогельсберга и Веттерау и нескольких преступников, связанных с ними».

Но и до этих двоих Анжелика жила с известным разбойником: «Эта сообразительная девица раньше была содержанкой печально известного грабителя Валентина Брешлера (Бродячий пес), который был убит в 1807 году своими товарищами во время ссоры, связанной с ограблением в Ванхофе, Амт Ульрихштайн».

Впрочем, все дружки Анжелики плохо кончили. И Людвиг Функ тоже.

Приятель Анжелики Людвиг Функ был сыном законопослушного землевладельца Конрада Функа, торговавшего фруктами. Но, видимо, что-то не нравилось Людвигу в родительском доме, возможно, суровое воспитание. В 15 лет Людвиг отправился жить к своему дяде, но и оттуда ушел, стал в 17 лет бродяжничать, нищенствовать и воровать. Так продолжалось, пока он не прибился к банде Веттерау. Вскоре он уже возглавлял свою собственную небольшую шайку.

Функ то и дело попадал в тюрьму и провел в ней, так и хочется сказать, больше времени, чем на воле. Так, в очередной раз он был освобожден 9 октября 1810 года, а вновь его арестовали уже 6 ноября того же года в доме его двоюродного брата Людвига Функа, потому что расследование выявило новые преступления. Он был, судя по описанию, 27—28 лет от роду, обычного роста, крепкого сложения блондин с маленькими серыми глазами; имел нос с горбинкой, пухлые губы, русую бороду.

Функ то и дело попадал в тюрьму и провел в ней больше времени, чем на воле

Кроме Анжелики Кремер, Функ имел еще одну подругу – Анну Доротею Штрак с характерной кличкой Подстилка. Она также была любовницей грабителей Иоганна Генриха Оберлендера и Конрада Крайса и считалась «преданной подружкой бутылки». В 1806 году ее выслали в окрестности Гисена и несколько раз приговаривали к месяцам тюремного заключения в 1810—1812 годах. Братья Подстилки Якоб и Иоганн Штраки тоже были бандитами, а ее сестры Кристина, Элизабет и Маргрет сожительствовали с грабителями. Их привлекала вольная жизнь, вольные отношения и возможность поживиться за счет воровства и грабежа.

Наказания для Функа были всегда одинаковые – порка на входе в тюрьму, потом два года, год или полгода заключения и порка на выходе. Дальше все повторялось с удивительным однообразием, пока он не стал членом банды Веттерау. «Негодяи» совершили столько преступлений, что Функ перестал быть асоциальным одиночкой и стал частью организованной преступности, в частности, был замечен в большом ограблении в Рехтенбахе (Хюттенберг) летом 1809 года. В сентябре его арестовали, он отрицал все и получил «за неоднократный бродячий образ жизни полугодовое тюремное заключение с 25 ударами в начале и в конце». Менее чем через месяц после освобождения он снова попал в тюрьму и упорно запирался, пока не понял, что все остальные, арестованные вместе с ним, уже все рассказали.

В мае 1805 года Функ и его приятели Петер Герцель (Дикий Петер), Каспар Хутманн, Йоханнес Лен и Йоханнес Кеддингер ограбили хижину пастуха Каспара Геммера в местечке Петершайнер-Хоф. Когда их поймали, у грабителей при себе оказались два пистолета, порох и свинец, а также литой рожок с буквой Г – все это они украли у пастуха Геммера в пастушьем домике. Тогда же были обнаружены вещи, которые эти пятеро украли раньше, во время ограбления в Зелнроде. В то время как Функ был отправлен в тюрьму в Гисене, остальные были отправлены в тюрьму Ридезельшен Ланд после шести недель заключения. Впоследствии Функу вменялось 17 краж со взломом.

В 1809 году Людвиг Функ и его товарищи Гессен-Генрих, Петер Герцель (Дикий Петер), Конрад Аншу из Родхайма, Шоден-Генрих и Иоганн Юстус Дитц (он же – Нищий Йост) из Аслара чуть не попались при попытке кражи пивоваренного котла в Обер-Виддерсхайме. Они хотели ограбить пивоварню, но потерпели неудачу из-за бдительной собаки и толщины стены, которую им пришлось проламывать уйму времени.

В том же 1809 году, на день Святого Иоанна, та же компания почти в полном сборе, – Функ, Аншу, Нищий Йост и Дикий Петер, – вломившись в дом в Дорф-Гюлле, стащила бельевой котел вместе с бельем. Белье тоже ценилось, потому что ткани были в то время дорогими и добротными.

В Ленхайме в июле 1809 года бандиты отравили дворовую собаку, выломали из стены дома решетку и украли из кухни медный котел вместе с бельем, а также мясо. Все добытое они продали в Рюддингсхаузене на ярмарке.

Самым впечатляющим было крупное ограбление на дороге в Кляйнрехтенбахе в июне 1809 года, когда одиннадцать грабителей напали на путников, изрядно помяли их и отобрали 2500 флоринов.

Осенью 1809 года Функ и несколько его товарищей, в том числе Конрад Аншу, Дикий Петер и Дикий Андреас (цыган Андреас Зендомор) хотели совершить уличное ограбление недалеко от Нойштадта, но это им не удалось.

В 1810 году Людвиг вместе с двумя приятелями совершил налет на еврейскую лавочку недалеко от Хайнхена.

Вскоре Людвига и его приятелей арестовали в последний раз. Их досье состояло из четырех томов. Теперь, когда началась активная борьба с организованной преступностью, Людвига Функа ожидал закономерный трагический конец: «24 марта 1813 года Функ и его товарищи Иоганн Адам Франк, Иоганн Георг Готтшалк, Конрад Аншу, Иоганн Юстус Дитц, Петер и Йоханнес Боргенеры были приговорены к смертной казни мечом и казнены в Гисене».

Когда банду разгромили, Анжелика Кремер была поймана и содержалась в тюрьме Гисена в 1811 году. В мае 1814 года она была приговорена к четырем годам тюремного заключения. Потом ее следы затерялись.

Некоторые историки видят причины бандитских беспорядков того времени в последствиях наполеоновских войн, которые породили «антисоциальные элементы, привлеченные обнищанием и бездомностью, способные по отдельности или группами при отсутствии социального порядка запугать целые слои населения». Немалую роль в развитии преступности играла и феодальная раздробленность Германии: малые германские государства еще не имели навыков скоординированных действий. Специальные конференции, посвященные новым, совместным формам борьбы с организованной преступностью, стали проходить уже в первой четверти XIX века.

После 1815 года грабежи в Верхнем Гессене быстро прекратились.

Этот человек вошел в историю как самый грозный европейский разбойник наполеоновской эпохи. Йоханнес Бюклер более известен как Шиндерханнес или Ганс-Живодер. Кстати, это прозвище могло быть связано и с историей его предков: один из них был кожевником, обрабатывавшим шкуры животных, а второй – палачом. Разбойникам в те времена часто давали клички, связанные с их наследственным ремеслом.

Но, возможно, причиной появления такого жутковатого прозвища стала деятельность самого Йоханнеса. Ему приписывают как минимум 210 преступлений – кражи, вымогательства, грабежи и убийства. При этом у Йоханнеса было 94 подельника.

Он родился осенью 1779 года и начал свою преступную деятельность в 15 лет. Йоханнесу дали луидор, чтобы он купил брантвейн в соседней деревне, а он присвоил монету и был таков. В 1796 году он поступил в обучение к кожевенному мастеру Нагелю из Беренбаха. Этот Нагель был примечательной личностью: он был известен как хороший знахарь. Отец Йоханнеса Бюклера знал Нагеля.

Йоханнес Бюклер-старший родился в Мерцвайлере. Он женился на Анне Марии Шмидт в Милене. Но родители Бюклера вынуждены были бежать из Милена в 1783 году из-за кражи белья его матерью. В 1784 году отец был призван на шесть лет в Императорскую армию. Он служил в Моравии, дезертировал в 1789 году и вернулся на родину. Нагель лечил Йоханнеса Бюклера-старшего после приступов и вспышек заболеваний.

Но учеба его сына у Нагеля закончилась дракой, поскольку парня обвинили в краже у хозяина шести телячьих шкур и коровьей шкуры. При этом сам юный Бюклер считал, что имеет право на эти шкуры животных, потому что, как это принято у ремесленников, ему причитается часть товара. После того как это заявление не было принято, Бюклер бежал из дома своего хозяина, не заплатив. Однако в начале 1797 года Нагель увидел его в Кирне, и парня поймали. После непродолжительного суда он был подвергнут публичному наказанию – 25 ударами плетью.

На этом дело и кончилось. Бюклер вновь занялся скотом у того же Нагеля. Видимо, для последнего дружба с отцом этого вороватого мальчишки была важнее. Кроме того, в окрестностях Кирна свирепствовала эпидемия крупного рогатого скота, и Бюклеру вместе с его напарником Иоганном Никласом предстояла тяжелая работа.

В Кирне двое молодых людей познакомились с парнем по имени Энгиш, работавшим слугой у местного мясника Андреса. Эти трое стали по ночам воровать баранов и овец с пастбищ. Днем они пытались продать свою добычу разным мясникам и наконец нашли подходящего покупателя среди клиентов мясника Андреса.

Однако наблюдательный скорняк Нагель, уже изучивший характер своего ученика, обнаружил эту тайную деятельность и сообщил о трех молодых людях властям Кирна. В результате Йоханнес Бюклер был отправлен в тюрьму во второй раз. Но того, что произойдет дальше, не предвидел никто. В ночь перед слушаньем его дела он был переведен в здание суда и смог сбежать через крышу зала совещаний. Изобретательные побеги Бюклера-Шиндерханнеса сделали его легендой воровского мира.

Оказавшись в буквальном смысле на большой дороге, он вскоре повстречал еще одного неприкаянного молодчика – Якоба Финка, которого прозвали Рыжий Финк из-за его рыжих волос. Этот Финк уже был отъявленным вором, сбежавшим из темницы. Он-то и познакомил дерзкого Бюклера с другими членами банды – Иоганном Зайбертом (его позднее, 16 июня 1802 года, в Либсхаузене застрелят жандармы), Черным Петером (19 июля 1802 года его убьет выстрелом из ружья житель города Монцеля), Никласом Раушенбергом по кличке Дырявый нужник (он был убит 22 декабря 1797 года), а также Филиппом Мозебахом и Хорьком Якобом. Сообщником Шиндерханнеса был и Кристоф Блюмлинг из Лаудерта. Его арестовали за кражу, и он умер в тюрьме Кельна. Другой сообщник, Петер Даллхаймер, был казнен в Трире на гильотине.

Были среди членов банды и весьма колоритные персонажи – например, Карл Бенцель из Райхенбаха. Бенцель получил хорошее воспитание и был скрипачом, игравшим на церковных церемониях, на праздниках, в тавернах. Но на жизнь и на развлечения он зарабатывал еще и воровством. Бенцель не был похож на других бандитов. Ему претили зверства, и он в какой-то момент дистанцировался от Йоханнеса Бюклера и вступил в оркестр ландштурма (народного ополчения. – М.С.) Майнца. Однако через несколько недель он дезертировал и снова пошел к Бюклеру, который оказал ему теплый прием. Бенцель оставался с Бюклером до его ареста, но его всегда терзало раскаяние. После того как Бенцель также был схвачен, он попрощался со своей возлюбленной Эми и передал ее Черному Петеру. Скрипач окончил свою жизнь на гильотине в Кобленце 24 февраля 1802 года.

Состав банды все время менялся, и впоследствии трудно было определить, кто в каких преступлениях виновен. К банде примыкали многочисленные бездомные и бродячие торговцы, решившие подработать за счет воровства. Они приходили, воровали, забирали свою часть добычи и уходили. Такие краткосрочные слияния с бандой были обычным делом.

Воровская «малина» находилась в Либсхаузене. Кроме того, с 1797 года Йоханнес Бюклер часто останавливался в Брайтстерхофе и Драйвайхерхофе. 10 июля 1798 года Йоханнес Бюклер был арестован в Вайденер-Мюле близ Вайдена. На этот раз он собирался осуществить дерзкий побег, спустившись с крыши тюрьмы в Херштайне с помощью веревки, сплетенной из соломы. Но его план раскрыли и перевели его в Оберштайн, где его снова ждал суд. Сначала он все отрицал, но под влиянием своей матери признался в нескольких кражах лошадей. Он предстал перед судом присяжных в Саарбрюккене, под юрисдикцией которого в то время находился Херштайн. Однако 17 июля 1798 года по пути к месту заключения он вновь сбежал.

Поначалу банда действовала в тогдашних кантонах Кирн, Зобернхайм, Херштайн, Раунен, Кирхберг, Зиммерн и Стромберг, позже она переместилась в районы за пределами этой области. В кантоне Кирн грабители часто останавливались в городках Ханенбах и Шнеппенбах.

Бюклер был весьма охоч до женщин. Он отбил Элизу Вернер у своего сообщника Никласа Раушенберга, обладателя пренебрежительной клички Дырявый нужник. В Ханенбахе он поселил Элизу с «неопрятной старухой» Анной Марией Фрей, что очень не нравилось Раушенбергу. Впоследствии, увлекшись другой женщиной, Шиндерханнес передал или «подарил» Элизу Вернер венгерскому дезертиру Мартину Шмитту, который после такого «подарка» проявлял крайнюю преданность вожаку. Однако вскоре после этого Шмитт был арестован в кантоне Целль и приговорен к шести годам тюремного заключения.

А увлечение Шиндерханнеса звалось Эми Шефер. В Шнеппенбахе жила некая Элиза Шефер из Файда, у которой была не по годам развитая 14‑летняя дочь Эми. Эту девушку описывали как достаточно умную, физически развитую и сексуальную. Эми недотрогой не была. Она многим нравилась и умела этим пользоваться. За ней ухаживали Бюклер, Иоганн Зайберт и некоторые другие. Дырявый нужник Раушенберг, обиженный из-за Элизы Вернер, тоже начал завидовать Бюклеру, которому вечно доставались лучшие женщины. Он даже явился в дом Шефер и потребовал отдать ему Эми, которая будет его женой. Но Эми была влюблена в Йоханнеса Бюклера и отказала Дырявому нужнику, отдав ему взамен свою одежду в качестве отступного.

Чуть позже Бюклер появился с Зайбертом, Финком и другими приятелями у Элизы Шефер и Эми и узнал, что произошло. Они решили отыскать Дырявого нужника и отомстить. Они нашли Никласа в Бальденауэрхофе. Там он был убит Зайбертом и Бюклером 22 декабря 1797 года. Впоследствии суд не смог доказать убийство Дырявого нужника. Впрочем, это уже не имело значения: судьба Шиндерханнеса предполагала только один конец, а преступлений у него хватало не на один смертный приговор.

В конце февраля 1799 года жандармерия Кирна смогла задержать Йоханнеса Бюклера в Шнеппенбахе. Полицейские окружили дом Элизы и Эми и застали Шиндерханнеса врасплох, прямо во время сна. Он предстал перед судьей в Кирне. Его обвинили в совершении более 40 краж скота и лошадей. Он признался в некоторых своих преступлениях. Вместе с его другом Иоганном Мюллером Шиндерханнеса отвезли в тюремную башню в Зиммерне, где его постоянная возлюбленная Элиза Вернер смогла дважды навестить его.

Однако в ночь с 19 на 20 августа 1799 года Йоханнес Бюклер смог бежать с помощью своего друга Филиппа Арнольда, который сидел в караульной комнате. В башне над темницей было круглое помещение, куда можно было попасть только через люк сверху, через который спускали и поднимали заключенных. Оттуда же заключенным передавали пищу. Однако Бюклера поместили не в эту темницу, а в тюремную камеру наверху, над этим помещением. Бюклер смог прорезать дверные полотна тайно подсунутым ему ножом и потом для виду склеил их, используя в качестве клея жеванный хлеб. При удобном случае он вышел из камеры, проломил кухонное окно, неплотно зарешеченное железом, и оттуда прыгнул с первого этажа в ров в городской стене, вероятно, вывихнув при этом ногу или сломав малоберцовую кость: впоследствии этот перелом станет его особой приметой.

Около 1800 года Йоханнес Бюклер вернулся в Валленбрюк, где попытался украсть лошадей с мельницы, которой управлял Конрад Вейрих. После побега из Зиммернской башни воровство лошадей стало для него слишком трудным и недостаточно прибыльным, поэтому Бюклер в основном прибегал к грабежам и вымогательствам. Эти преступления он совершал с пятью сообщниками.

Накануне 1800 года Бюклер решил сменить штаб-квартиру и перебрался с шайкой в полуразрушенный Шмидтбург в Ханенбахтале. Также они использовали замок Калленфельс над Кирном в качестве альтернативного жилья и наблюдательного пункта. Это была настоящая крепость со смотровой башней.

О местонахождении грабителей было известно многим, но властям их не выдавали, а в Грибельшиде даже публично отмечали «разбойничий бал», на котором грабители Шиндерханнеса танцевали и развлекались с местными женщинами. Возможно, именно благодаря такой дерзости и наглости удалось наконец обнаружить банду, которую долгое время искала полиция.

Все это время банда совершала многочисленные грабежи. Излюбленной мишенью Бюклера стали евреи: во-первых, у них было чем поживиться, во-вторых, христианская часть населения не спешила прийти им на помощь и не вмешивалась, даже услышав подозрительный шум. Разбойники становились все наглее и продвигались за пределы своей первоначальной территории в район Саара. Находясь на границе между герцогством Нассау и округом Майнц, они смогли избежать преследований, перейдя национальную границу.

18 декабря 1799 года Бюклер с подельниками совершил уличное ограбление. В Вальдбёкельхайме 5 января 1800 года он совершил нападение на карету.

11 января 1800 года произошло ограбление и убийство в Отцвайлере, после которого Бюклер бежал на правый берег Рейна. Награбленное было разделено между бандитами в замке Коппенштайн. 12 марта 1800 года Йоханнес Бюклер совершил ограбление на проезжей дороге в горном массиве Винтерхаух к югу от Идар-Оберштайна, а 16 марта ограбил нескольких еврейских купцов в Нойбрюке. 27 марта шайка Бюклера совершила еще одно вооруженное ограбление, в результате которого в Штайнхардте погиб человек. 24 августа Бюклер вымогал деньги у промышленника Иоганна Фердинанда Штумма (1764—1839), одного из основателей семейного бизнеса братьев Штумм, обещая ему взамен защиту – то есть, говоря современным языком, занимался рэкетом. За этим последовало такое же предложение ко всем евреям из Хоттенбаха. В ноябре 1800 года была предпринята еще одна попытка вымогательства денег в Грефенбахерхютте.

При этом Бюклер собирался завести собственное дело. Едва ли ему хотелось заниматься грабежами до старости. Теперь его искали не только немцы, но и французы. После указа генерального комиссара Жана-Батиста-Моиза Жолливе в 1800 году Йоханнес Бюклер оказался в центре внимания правоохранительных органов по всей стране. Бюклер знал об этом и открыл передвижную бакалейную лавочку на правом берегу Рейна под псевдонимом Якоб Офенлох.

На Пасху 1800 года Бюклер встретил в Викенхофе свою будущую жену и компаньонку Юлиану Блазиус, которая впоследствии также принимала участие в его грабежах. До Юльхен у Бюклера уже было восемь любовниц, четверо из которых известны – Элиза Вернер, Эми Шефер, Катарина Пфайффер и Маргарет Блазиус.

10 января 1801 года Йоханнес Бюклер вместе с голландской бандой напал на почтовое отделение в Вюргесе. 28 января 1801 года он совершил кражу со взломом в Мерксхайме. А 15 апреля 1801 года ночью напал на дом в Лауферсвайлере. Добычу перевезли в туннели Лемберг возле Оберхаузена на реке Наэ и разделили. Паромная переправа Оберхаузена стала важной дорогой для Бюклера и его добычи.

25 мая 1801 года в Кляйн-Рорхайме в Гессене произошла драка с солдатами, во время которой был застрелен капрал Франц Клеб. 4 сентября 1801 года в Зётерне был ограблен и убит еврейский торговец Мендель Лёв. 15 сентября 1801 года произошло ограбление в Штаудернхайме, затем еще одно в Вальдгревайлере. Именно тогда население впервые начало оказывать сопротивление вооруженным бандитам.

15 ноября 1801 года после очередного ограбления банда разбойников была разгромлена. Некоторым разбойникам удалось скрыться.

14 января 1802 года была предпринята еще одна попытка вымогательства, на этот раз в Мерксхайме, за которой последовали такие же преступления 12 февраля 1802 года в Нойдорферхофе и 20 марта 1802 года в Монфортерхофе.

31 мая 1802 года Йоханнес Бюклер был арестован в горах Таунуса, в окрестности города Вольфенхаузен. Теперь уже в последний раз.

Его выследила команда патрульных во главе с судьей Трирского суда и окружным администратором Лимбурга-ан-дер-Лана Фуксом. До этого, двумя днями ранее, Бюклер был выдворен патрулем из Вольфенхаузена. Зачем он вернулся, было непонятно, но задержал его тот же патруль. Как и в первый раз патрульные представления не имели о том, что этот человек, принятый ими за бродягу, на самом деле – гроза здешних мест Шиндерханнес. В отчете говорилось: «Когда мы были еще в четверти часа от Вольфенхаузена, мы увидели человека, выходящего из хлебного поля в 300 шагах от дороги. Он оказался чужаком и был немедленно арестован. В этот момент никто не знал, что незнакомцем был Шиндерханнес. Его доставили в Вольфенхаузен, где находился лейтенант, прибывший из княжества Вид (небольшого княжества, лежавшего в горах Вестервальда. – М.С.) со своим патрульным отрядом. Оттуда его перевели в Рункель – резиденцию графов, а потом князей Видов. На этот раз он попытался скрыться, заявив, что он, Якоб Швейкард, как он себя называл, хочет явиться на военную службу».

После этих слов арестованного доставили в штаб-квартиру призывного пункта в Лимбурге. На тот момент еще не было известно, что этим человеком был Йоханнес Бюклер. Сопровождала его небольшая охрана, которую выделяли добровольцам, чтобы они не скрылись с задатком. Но в Лимбурге его выдал человек по имени Зерфасс, который его узнал. И после непродолжительного заключения в подвале рекрутской конторы Бюклера доставили под усиленной охраной в имперский город Франкфурт-на-Майне.

В этот момент решимость Бюклера пошатнулась. Он пообещал имперским властям, что предоставит информацию обо всех своих преступлениях. После нескольких детальных допросов он, Юлия и несколько сообщников были переданы властям 16 июня 1802 года и доставлены в Майнц, в то время присоединенный к Франции.

После передачи Бюклер был заключен в тюрьму Хольцтурм в Майнце и подвергся нескольким десяткам индивидуальных допросов в ходе 16‑месячного предварительного расследования, которое вел Иоганн Вильгельм Вернер. Всего ему было задано 565 вопросов. Было также множество очных ставок.

Невозможно со всей точностью установить, какие именно преступления совершены лично Шиндерханнесом, а какие – другими разбойниками. Но к тому моменту его биография уже обросла легендами и бесчисленными побегами. Он казался правосудию и населению самим воплощением разбоя. Суд поддержал надежду Бюклера на милосердный приговор и смог добиться от него обширных признаний. Не обвиняя себя в насильственных преступлениях, он назвал имена более 100 человек, причастных к его преступлениям. Из 68 обвиняемых еще 19 его соучастников были приговорены к смертной казни.

Изображение Бюклера и его казни. Гравюра 1803 г.

Судебное заседание началось 24 октября 1803 года и собрало большую толпу. Трое обвиняемых к тому времени уже умерли в тюрьме. Чтение 72‑страничного обвинительного заключения на немецком и французском языках заняло полтора дня. На процессе председательствовал Георг Фридрих Ребманн, председатель уголовного суда Майнца и председательствующий судья особого суда Майнца с 1803 по 1811 год. Были заслушаны 400 свидетелей. На заседание привлекли профессиональных судей, офицеров, переводчиков и адвокатов. В результате 20 человек были оправданы, 18 человек приговорены к кандалам, тюремному заключению или изгнанию и 20 человек приговорены к смертной казни. Подсудимым предъявили обвинения в совершении различных преступлений, в том числе – бродяжничество и вымогательство, кражи со взломом, грабеж и растраты, кража скота, получение краденого имущества, причинение тяжких телесных повреждений, повлекших смерть, убийство.

Бюклер был приговорен к смертной казни за вооруженные ограбления. Отец Бюклера был приговорен к 22 годам заключения в цепях, но умер 28 декабря 1803 года, через несколько недель после приговора. Юлия Блазиус отсидела два года в тюрьме. Перед судом, находясь в заключении, 1 октября 1802 года она родила Бюклеру сына, Франца Вильгельма.

О приговоре Бюклеру и 19 его последователям было объявлено 20 ноября 1803 года. Из-за большого скопления людей (около 30 000 зрителей) гильотину установили не как обычно в районе ворот Гаутор, через которые издавна выходили из города, а за старыми стенами, прямо перед Новыми воротами (Нейтор). 21 ноября 1803 года осужденных привезли к месту публичной казни на пяти открытых повозках. Бюклера первым подняли на эшафот. Через несколько секунд казнь была приведена в исполнение.

Истинное местонахождение тела Бюклера уже невозможно выяснить, но в наше время в Анатомической коллекции Гейдельбергского университета имеется скелет с надписью «Шиндерханнес». Едва ли можно доверять этой надписи, потому что у Бюклера были переломы на руке и на ноге, чего нет у скелета. К тому же у скелета другой размер тела и другой череп. Согласно анализу современных медицинских отчетов, у Бюклера также был туберкулез костей грудной клетки на последней стадии.

Создание легенд началось еще до казни Шиндерханнеса. О нем сочиняли песни: «Я путешествовал далеко по миру, меня поймали в лесу, меня привели в город, где я должен был висеть».

Вскоре после ареста разбойника в 1802 году в продажу поступили две якобы достоверные биографии. На самом деле это были типичные бульварные романы, основанные на вымысле. Шиндерханнес изображался Робин Гудом.

Одна из самых популярных немецких писательниц начала XX века Клара Фибих создала памятник Шиндерханнесу и его банде в 1922 году своим романом «Под деревом свободы», повествующим о событиях после Французской революции в регионе Эйфель-Хунсрюк и действующих там бандах.

В 1927 году известный немецкий драматург Карл Цукмайер написал пьесу «Шиндерханнес», в котором он предстает почти демоном: «Это Шиндерханнес, оборванец и висельник, ужас каждого мужчины, а также женщины…»

Однако подлинное лицо Шиндерханнеса, который грабил не только богатых, евреев и французов, но и бедняков, не вызывает сомнений. И хотя многие люди защищали его от преследований, а женщины видели в нем желанного героя, его образ, даже среди беднейшего населения, был почти исключительно отрицательным.

Это не помешало кинематографу снимать о нем костюмные приключенческие фильмы. В 1928 году появился немой фильм «Шиндерханнес» по сценарию Карла Цукмайера (реж. Курт Бернхардт). Ханс Стюве играл Шиндерханнеса, а Лисси Арна – Юлиану.

В 1957-м вышел телеспектакль «Шиндерханнес», поставленный и написанный Петером Бове по пьесе Карла Цукмайера. Ханс Кристиан Блех сыграл Шиндерханнеса, а Агнес Финк сыграла Юлиану.

В 1958-м появился фильм «Шиндерханнес» по сценарию Георга Хурдалека и Карла Цукмайера (реж. Хельмут Койтнер). На этот раз разбойника играл выдающийся австрийский актер Курд Юргенс, а Юлиану играла звезда Мария Шелл.

Последним был фильм 2000 года, поставленный Марком Шайбе и Даниэлой Вольф по сценарию Марка Шайбе и Герда Шмидта. Фолькер Зилл играл Шиндерханнеса и Аня Даргац играла Юлиану.

Начиная с 2008 года каждые два года в Зиммерне проходит фестиваль «Шиндерханнес», на котором музыканты исполняют версии произведения Цукмайера.

И даже дедуктивная историческая настольная игра появилась! В 2009 году была опубликована игра Штефана Риделя «Шиндерханнес», в которой игроки передвигаются по доске с местами преступлений. Несколько пешеходных и велосипедных маршрутов названы в честь Йоханнеса Бюклера.

Знал бы Шиндерханнес, как он обогатил индустрию – масс-культуру, туризм, торговлю. Все-таки убогий у него был промысел – все воровство да грабеж. Мог бы майки со своим изображением продавать или фильмы снимать о своих захватывающих побегах.

Но нельзя же совсем ничего не сказать о той, которая стала походной женой легендарного бандита и даже родила ему ребенка.

Юлиана Блазиус родилась 22 августа 1781 года в Вейербахе в семье музыканта и поденщика Иоганна Николауса Блазиуса. Она с детства пела и играла на скрипке на церковных церемониях вместе с отцом и сестрой Маргарет, иногда выступала на рыночной площади.

Позже, уже на суде, Юлиана утверждала, что была похищена в 15‑летнем возрасте. Однако это заявление могло быть чистой ложью, поскольку Юлиана хотела выставить себя невинной жертвой. На самом деле она сбежала из дома и бродила с места на место, называя себя то «торговкой Офенлох», то «музыкантшей», пока не встретила Бюклера на Пасху 1800 года. Разбойник увидел играющую и поющую девушку, и это произвело на него сильное впечатление.

Бюклер с Юлианой Блазиус и их общим ребенком. 1803 г.

Две недели спустя они тайно встретились в лесу недалеко от Вейербаха. Юлиана Блазиус осталась со сбежавшим грабителем. Потом к ней присоединилась ее сестра Маргарет. Она стала любовницей Петера Даллхаймера из банды Бюклера.

Дальше Юлиана путешествовала уже вместе с Шиндерханнесом, у которого до нее, как уже говорилось, было восемь романов. Бюклер жил с Юлианой и своей бандой в полуразрушенном замке Шмидтбург над Кирном. Замок был заброшен владельцами после захвата территории французами в 1795 году. Именно тогда, в 1800 году, банда отпраздновала «разбойничий бал» на постоялом дворе в соседней деревушке.

Вместе с Йоханнесом Бюклером Блазиус несколько раз принимала участие в разбойных нападениях, причем иногда она была переодета в мужское платье. Во время таких нападений жертвы порой подвергались пыткам. Так было с евреем Вольфом Винером из Хоттенбаха, у которого вымогали деньги.

В Брухзале Юлиана Блазиус родила дочь, которая вскоре умерла. Когда же банда была задержана, в тюрьме Майнца 1 октября 1802 года она родила сына, которого окрестили Францем Вильгельмом. Этого мальчика, учитывая судьбу и репутацию его родителей, усыновил таможенный охранник Майнца Йоханнес Вайс. О дальнейшей судьбе сына Шиндерханнеса было известно лишь то, что он стал сержантом австрийской армии.

В том же году Маргарет Блазиус также пришлось ответить за воровство и праздношатание и отбыть срок в тюрьме в Кайзерслаутерне. Юлиана Блазиус была приговорена к двум годам тюремного заключения по делу Шиндерханнеса и его соратников и отбывала наказание в исправительном центре во фламандском Генте. Относительно мягкий приговор был обусловлен тем, что любовник вел себя благородно и неоднократно пытался оправдать ее в ходе судебного разбирательства. Он даже пошел на ложь, сказав: «Я соблазнил ее, она невиновна».

После освобождения Юлиана Блазиус искала сына. Когда нашла, она поступила горничной к Йоханнесу Вайсу, жившему в Майнце с приемным сыном. Вайс стал приставать к ней, и Юлиана предпочла вернуться в Вейербах. Очевидно, добровольный выбор в любви был для нее важнее сына, и она ценила личную свободу. В Вейербахе она вышла замуж за жандарма по имени Юбель, который позднее погиб во время Освободительной войны, когда немецкий народ восстал против Наполеона.

На этом любовная история Юлианы вовсе не закончилась. 2 июля 1814 года она вышла замуж за своего овдовевшего двоюродного брата, местного полицейского из Вейербаха Иоганна Блазиуса и… Тут стоит сделать паузу!.. И родила ему семерых детей! Поистине это была плодовитая и непотопляемая женщина. Интересно, что после гибели разбойника Юлиана выбирала себе в мужья преимущественно сотрудников правоохранительных органов. Многие ее дети умерли в младенчестве, но двое выросли.

При этом Юлиана охотно спекулировала своим прошлым. Ей нравилось, когда ее угощали шнапсом, а потом она охотно рассказывала о своих приключениях с Шиндерханнесом. Ею восхищались путешественники, приезжавшие в Вейербах. Там она считалась местной достопримечательностью. В 1844 году ее даже посетил прокурор из Саарбрюккена. В дверях его встретила чисто одетая, хорошо сохранившаяся старая дама с миловидным лицом.

«Здравствуйте, Ваша честь! – сказала она, улыбнувшись. – Я – та самая Юльхен Шиндерханнес, только немножечко потрепанная жизнью!»

Шиндерханнеса она пережила на 47 лет и умерла от водянки 3 июля 1851 года в возрасте 69 лет в своем родном городе Вейербахе.

Ореол жены Шиндерханнеса сделал Юлиану Блазиус знаменитой не менее, чем ее возлюбленный. В романе Клары Фибих «Под деревом свободы» (1922) главной героиней стала Юлиана. Она изображена смелой, беспринципной, энергичной и привлекательной. Однако Фибих далеко ушла от установленных фактов, и множество эпизодов происходят на родине Юлианы в Трире (Вейербах находится по соседству с ним). Карл Цукмайер в своей пьесе «Шиндерханнес» изобразил ее маргинальной фигурой. В 1990‑е годы в Рейнланд-Пфальце часто ставилась пьеса Армина Петера Фауста «Юльхен, или Вторая жизнь». В 2010 году в Зиммерне на фестивале «Шиндерханнес» состоялась премьера мюзикла «Юльхен», написанного Михелем Беккером и Карстеном Брауном. Мюзикл, что довольно нетипично, был построен на судебных материалах.

Соратника Шиндерханнеса Петера Петри называли очень нежным, обходительным человеком, ему нравились женщины, и они не отказывали галантному разбойнику. Но его вспыльчивости мог позавидовать любой бандит. Именно поэтому его прозвали Черным Петером. Не надо путать с Черным Питером из рассказа А. Конан Дойла – тот был вообще звероподобен и превратил жизнь своих женщин, жены и дочери, в сущий ад. Впрочем, самый трагический случай в биографии Петера Петри тоже был связан с женщиной, которая из-за него лишилась жизни, и судьбу его семьи также счастливой не назовешь. Но обо всем по порядку.

Он родился 24 марта 1752 года в Бургене. Примерно в 1780 году женился на дочери трактирщика Марии Катарине Нойман, построил дом в Хюттесвазене возле дома тестя и вместе с семьей жил в нем 11 лет. Петер работал угольщиком и лесорубом, и это было доходное занятие: в те времена уголь из тех мест был нужен плавильным предприятиям для выплавки меди и железа.

Всего у Петера было шестеро детей.

Но в 1792 году его дом сгорел во время вторжения французов. И с этого времени семья Петера вынуждена была скитаться в поисках жилья и работы. Петер подрабатывал лесорубом в общинах, расположенных по берегам Рейна, нанимался в частные хозяйства, был дровосеком на стекольном заводе.

Уже в то время он начал промышлять кражами и вскоре прибился к банде Шиндерханнеса. С середины 1790‑х годов кражи и грабежи участились. А в августе 1798 года банда украла в Эллерне двух лошадей.

В 1795 году произошла история с трагическими последствиями. О чем тогда думали женатый Петер Петри и жена его сообщника Хорька Якоба? Ни о чем они не думали. Весна, солнце, пастушеский полдень. Внезапно вспыхнувшее желание оказалось сильнее здравого смысла. Петри, Хорек Якоб и его жена возвращались домой с крещения. Хорек уехал вперед напоить лошадь, а Петри с его женой уединились в высокой траве.

К несчастью, их увидел проезжавший мимо торговец скотом Симон Зелигман и потом, повстречав на дороге Хорька Якоба, смешливо посочувствовал, заметив, что рога бывают не только у его коровы. Хорек взбесился и помчался выяснять отношения. Он избил Петера и задушил жену. Тут же Петер узнал, кому обязан разоблачением. Он затаил месть. Не против Хорька: тот был в своем праве, а против доносчика.

12 августа 1798 года, через три года после этого происшествия, Петеру довелось случайно столкнуться с Зелигманом: он увидел его неподалеку от лесничества в Тиргартене, где в то время жили члены шайки. Разбойники праздновали с друзьями и пригласили еврейских музыкантов, а Зелигман проходил мимо дома с коровой, и Петер увидел его из окна. Петер попросил приятеля Йоханнеса Бюклера следовать за ним. Вдвоем они напали на Зелигмана, и Петер ударил его ножом. Потом они забрали его вещи. Позднее это убийство фигурировало в уголовном деле Черного Петера, но вину Бюклера доказать не удалось.

Петер на допросах товарищей не сдавал, он уличал только тех мошенников, которые раньше давали на него показания. Позднее он просил отметить это в протоколе. Он верил в то, что признания в преступлениях и просьбы о снисхождении помогут в ходе следствия, и очень радовался, когда это помогало его товарищам.

Современники описывали Петера, с одной стороны, как настоящего хищника, а с другой – как человека, которого тронул до слез вид бедного мальчика. Возможно, он тогда думал о своих детях.

Только вряд ли. Жену и детей он тоже приобщил к разбойному ремеслу.

Весной 1802 года самому Петеру удалось сбежать, а его сын, молодой Шварцпетер угодил в тюрьму и предстал перед судом в Майнце вместе с Шиндерханнесом. Молодой Шварцпетер был приговорен к 15 годам тюрьмы в кандалах и содержался в Майнце.

Второго сына Андреаса приговорили к смертной казни в Мангейме за участие в ограблении дилижанса недалеко от Хеппенхайма. Его спасли только молодость и неопытность: казнь заменили на пожизненное заключение.

В кражах принимали участие сыновья Иоганн Георг и Леонард. Дочь Элизабет Маргарет была приговорена к шести месяцам тюремного заключения в Мангейме в 1812 году за соучастие в грабеже, а также – за проституцию и вымогательство.

Петер был приговорен к пожизненному заключению и умер в тюрьме

В 1813 году остальные члены семьи Петри были арестованы в округе Зиммерн за попрошайничество и бродяжничество. Жена старшего Шварцпетера и его дочь позже пришли в нищенский приют в Трире, откуда дочь позднее сбежала. О дальнейшей судьбе этой девушки ничего не известно.

Не так уж благороден был Петер Петри, если всем своим потомкам уготовил подобную судьбу.

Как же выглядел Петер Петри? У него, судя по рассказам знавших его людей, было среднее телосложение, гладкое, привлекательное лицо, угольно-черные волосы и темные бакенбарды. Он был нежным, как ягненок, когда трезв, но жестоким, когда пьян. В пьяном виде он не контролировал себя.

Петер был очень тщеславен – часто упоминал, что раньше был очень красивым мужчиной, рассказывал о своих любовных похождениях. Когда ему однажды подарили модные брюки, он с явным удовольствием показал их всем.

Его религиозность тоже носила переменчивый характер: то он демонстрировал благочестие, то вдруг заявлял, что сомневается в существовании Бога, потому что сколько ни молись, а положение не улучшается. При этом, упоминая умерших родственников или знакомых, он всегда добавлял к именам слово «блаженный».

Он часто попадал под арест, но ему удавалось бежать. Однажды он вырвался из башни Зиммерна и бежал на правый берег Рейна, в Оденвальд.

После ограбления дилижанса между Хеппенхаймом и Вайнхаймом 1 мая 1811 года, в котором был до смерти избит швейцарский купец Ганс Якоб Ритер, Шварцпетер был арестован во время облавы. Ему на тот момент было уже 59 лет.

Он жил под именем Йоханнес Вильд и не имел никакого отношения к нападению, но личность его быстро установили. К нему в камеру подсадили информатора. Очевидно, это был тот случай, когда хвастовство и болтливость Петера сыграли с ним злую шутку.

Так бывший сообщник грабителя Шиндерханнеса, казненного в Майнце еще в 1803 году, 11 ноября 1811 года был выдан французским властям в Майнце за свои старые преступления и приговорен к пожизненному заключению вместе с другим членом банды Шиндерханнеса Францем Делисом.

Петер умер в тюрьме. После его смерти его тело было доставлено в Анатомический институт Гейдельбергского университета, и там долгое время хранился его скелет.

В плане культурного наследия преступнику Якобу Райнхарду, известному как капитан Ханникель, повезло больше остальных. Он удостоился не только упоминания в сомнительных исторических романах, но и целой карнавальной традиции. Этот грабитель, гроза Вюртемберга, стал персонажем швабско-алеманнского фольклора и постоянной фигурой на ежегодных карнавалах.

Он родился в 1742 году неподалеку от Дармштадта в семье солдата. Его мать была родом из табора. А дедушка, известный под кличкой Малыш Конрад, был казнен колесованием еще до рождения внука. Столь замечательное родовое древо не могло не сказаться на характере и воспитании Якоба, который с самого детства обязан был не уронить честь семьи.

В юности Ханникель жил во французском Эльзасе, а затем перебрался в Пфальц, зарабатывая на жизнь в основном воровством и разносом товаров по найму. Это были случайные заработки, и Якоб подумывал о создании собственной банды.

В 1770 году Райнхард переехал в Вюртемберг и стал лидером банды, насчитывавшей около 35 человек. Банда занималась нападениями и грабежами богатых евреев и приходских священников. Случаи насилия становились все более жестокими. Но долгое время поймать бандитов не удавалось: Южная Германия была густо населена бандитами из-за обширных лесов и раздробленности на небольшие территории, каждая из которых имела свою собственную независимую юрисдикцию. Банда имела укрытия в Северном Шварцвальде, откуда можно было быстро перейти границу и оказаться в другом государстве.

5 апреля 1786 года банда напала на гренадера герцога Вюртембергского недалеко от Ройтлингена, и Ханникель жестоко убил его. Прокурорский сыщик Якоб Георг Шеффер преследовал банду со своим отрядом, и 27 человек были арестованы недалеко от замка Гогенштауфен, но самому Ханникелю и еще 28 членам банды удалось бежать в Швейцарию.

Капитан Ханникель. Около 1787 г.

Однако через несколько месяцев граф Салис-Зизерс все же арестовал капитана Ханникеля и остальную часть его банды в швейцарском местечке Унтервац и переправил их в столицу кантона – Кур. Ханникелю и тогда удалось через несколько дней сбежать из темницы, которая сегодня носит название «башня Ханникеля».

Упорный граф продолжал ловить главаря и настиг его в окрестности Зарганса, на границе с княжеством Лихтенштейн. Ханникель и его банда были заключены под стражу в столице Лихтенштейна, Вадуце, где сыщик Шеффер забрал их в сентябре и привез в Вюртемберг – в город Зульц. Ханникель и трое членов его банды были приговорены к смертной казни и 17 июля 1787 года повешены в Зульце.

Остальных приговорили к пожизненному заключению в Хоэнасперге и крепости Хоэнтвиль.

Сохранился рисунок маслом «Ханникель в тюрьме», относящийся к последнему году жизни разбойника. На тюремной скамье сидит мужчина лет сорока с густой гривой черных волос и черной бородой. Он похож и на обычного ремесленника, и на главу цыганского клана. Ему и было тогда 45 лет. Едва ли он думал в то время о том, что его 13‑летний племянник Кристиан уже готовится продолжить его дело и скоро возглавит новую шайку под именем Черный Йонас.

Как же они любили давать друг другу такие прозвища – Черный Петер, Черный Йонас. Но, в отличие от бесчисленных Черных Петеров, Черный Йонас был все-таки один. И олицетворял он в то время голландскую преступность.

Звали этого человека Кристиан Райнхард, и он тоже в некоторых делах был сообщником Шиндерханнеса. Происходил Райнхард из сословия бродячих торговцев и цыган. Его дядей, как уже упоминалось, был Капитан Ханникель – разбойник Якоб Райнхард, казненный в 1787 году.

Другим родственником – грабитель Генрих Блюм, его сводный брат. Так что у Кристиана имелась богатая родословная.

В 18 лет Кристиан оставил мать и ушел в армию. Потом он женился на дочке гессенского охотника Иоганна Адольфа Эберхардта Маргарет. Ее мать торговала спичками, а Маргарет вместе с Райнхардом продавала старье. Она родила ему двоих детей.

Йонас с раннего возраста был связан с печально известной голландской бандой. В годы Французской революции в Центральной Европе появилась целая преступная сеть, в которую входили самые отъявленные преступники того времени, такие как Пикар, Хекманн, Вейер или Матиас Вебер, известный как Фетцер.

Самое интересное во всем этом то, что преступный мир, нелегальный по отношению к власти, во все времена напоминал альтернативное государство: здесь были свои иерархия, аристократия, элита, законы, праздники, премии и репутации.

В 1799 году в Шупбахе (Гессен) состоялся национальный конгресс грабителей, на который был приглашен и Йонас. На этом конгрессе на несколько лет вперед были спланированы крупные преступления в западной части Германии. Как это бывает и в нормальном мире, Йонас после участия в бандитском конгрессе приобрел в преступном мире прекрасную репутацию, несмотря на то, что ему было всего 25 лет. Возможно, это у них сравнимо с защитой диплома или диссертации.

В ноябре 1799 года его навестил уже весьма знаменитый 20‑летний скотокрад Йоханнес Бюклер, известный как Шиндерханнес. Очевидно, Шиндерханнес увидел в столь же известном Йонасе опытного наставника голландцев, к которому он хотел присоединиться, чтобы наладить контакты с голландской бандой. Шиндерханнес убедил Йонаса принять участие в ограблении недалеко от Аслара. Но нападение с треском провалилось, после чего Йонас разругался с Шиндерханнесом и в ссоре сломал ему руку. Кстати, эта сломанная рука впоследствии стала особой приметой разбойника.

Черный Йонас кончил свою жизнь под ножом гильотины

Однако плохое в вольном братстве забывается ради общего дела – наживы. И полтора года спустя преступники воссоединились. На тот момент Шиндерханнес уже отказался от краж скота и в основном занимался грабежом. С тех пор Йонас и Шиндерханнес двигались дальше вместе, пользуясь услугами одних и тех же сбытчиков краденого. На их общем счету были кража со взломом, два вымогательства и шесть разбоев.

В середине зимы 1802 года Йоханнес Бюклер и Кристиан Райнхард совершили нападение в Зеделе, в котором участвовали также Иоганн Мартин Ринкерт из Шлосборна и Черный Петер (Петер Петри) вместе с двумя своими пособниками. Добыча состояла, среди прочего, из хлопка, шелковых тканей и денег.

14 июня 1802 года арестованный Бюклер-Шиндерханнес признался франкфуртскому сыщику Зиглеру, что Йонас принимал участие в краже со взломом в доме еврея в Зеделе.

После того как Шиндерханнес 31 мая 1802 года был схвачен во время патрулирования в Вольфенхаузене, Йонас тоже был арестован. Оба были перевезены во Франкфурт, а оттуда доставлены в Майнц. Йонас дал лишь частичные признания перед судьями Специального уголовного суда Майнца и отказался от своих показаний в конце основного слушания. Таким образом, его точное участие в преступлениях осталось непроясненным.

Ему вменялось бродяжничество и участие в семи преступлениях. Его жене Маргарет – бродяжничество с самого раннего детства, сознательное использование вещей, полученных путем краж ее мужа.

Попытка сбежать в последний день судебного разбирательства провалилась, и Йонас был приговорен к смертной казни.

Стоя перед гильотиной, Йонас был пьян и посылал оскорбления и проклятия окружающим. Председатель суда Майнца в 1802 году писал: «Его лицо выражало ненависть и черную желчь».

Жена Йонаса была изгнана из города.

После смерти Черного Йонаса его череп попал в анатомическую коллекцию известного франкфуртского врача. В 1944 году во время бомбардировки Франкфурта череп был уничтожен.

На блатной фене «лопатниками» называют и кошельки, и тех, кто их режет. Немецкого разбойника Матиаса Вебера прозвали Лопатником за его способность ловко действовать ножом, похищая добычу.

Он появился на свет в 1778 году в городе Грефрате. Его мать скончалась во время родов, а для отца он был обузой. Неудивительно, что, подобно многим будущим грабителям, никому не нужный мальчишка стал бродяжничать. Подобрал его точильщик, работавший на улице. Они бродили вдвоем из деревни в деревню, предлагая свои услуги. Вполне возможно, что эта ранняя любовь к заточке ножей впоследствии позволила ему так ловко действовать с их помощью.

К двенадцати годам Матиас созрел для собственного дела и стал конюхом и лесорубом в имении при замке. Он учился на егеря и ходил к священнику заниматься чтением и правописанием. Но пай-мальчиком он не был.

Вскоре этого конюха с его выходками выгнали из замка. Тогда он вновь сделал то, что обычно делали безработные сироты – завербовался в армию. Это было выгодно и напоминало приключение.

Судя по всему, он вступил в один из французских полков, но походная жизнь ему быстро разонравилась. И тогда насмотревшийся всего малец взялся за грабежи и мародерство – война все спишет. Так он стал дезертиром, оказавшись на улице без гроша в кармане, но с навыками применения силы.

Война, помимо всего прочего, приучает человека жить одним днем: его не волнует, что с ним будет дальше, ждет его наказание или предательство. Главное – сегодня пожить для себя и взять от жизни все.

Лет в 15 этот мальчишка на ходу запрыгнул в почтовую карету, одним ловким движением срезал багаж и смылся. 900 дукатов – неплохой улов. Матиас был неуловим и получил свое прозвище Лопатник.

Он был авантюристом, любящим риск, но в то же время любил работать с товарищами, которых не предавал. Он сам набрал себе шайку из 25 человек. Кого там только не было, даже двое евреев. Впоследствии его банде приписывали 360 ограблений. Считалось, что при этом разбойники захватили почти три с половиной миллиона франков. Всего в шайке перебывало более двухсот бандитов. 36 человек окончили свои дни на виселице, остальных приговорили к каторге и тюремному заключению, а 58 человек якобы были сосланы в Россию на каторжные работы.

В ратуше Нойсе бандиты захватили казну и городские реликви

Банда кочевала по разным городкам, за ней следовали жены и дети. Все у них было как у людей, даже своя «больничка» имелась, на случай если подстрелят: в Дойце и Нойвинде они лечились от ран и получали свою долю.

Грабили замки, фермы, лавки, почтовые кареты. И так – от самой Голландии до Германии. Потом Матиасу пришла в голову идея грабануть ратушу в Нойсе. Это было смертельно опасно. Тут уже государственный интерес. Многие в банде сомневались. Но Матиас убедил их. И там, в ратуше, они захватили не только казну, но и городские реликвии. Самыми ценными были статуя святого Квирина и серебряный глобус, считавшиеся национальным достоянием. Впоследствии они так и не были найдены.

Еще одной рискованной авантюрой банды Матиаса стало ограбление почтовой кареты Эльберфельд, перевозившей крупную сумму денег. Это произошло 28 октября 1799 года в Лангенфельде. Преступники тут же распределили добычу между собой, оставив часть на общак – для товарищей, и вторую часть – на подкуп должностных лиц и информаторов.

С этого момента поимка Лопатника стала делом чести. Его искали везде и вскоре нашли. Вместе с приятелем Михелем Лопатник попался. И что же? Их посадили в мельничную башню, Михель приуныл, а Матиас тут же начал разрабатывать план, как из этой башни сбежать. Они стали собирать лежащую на полу солому, приготовленную им для ночлега, насыпали стог, на него влез Михель, на него самого взобрался Матиас и начал шатать доски на потолке, пока не выломал одну из них. Он влез в дыру и сверху вытащил Михеля. С крыши башни они перебрались на мельничное крыло, спустились по нему и, перебравшись через ров с водой, сбежали.

Неудивительно, что таких историй о Матиасе-Лопатнике рассказывали множество. И как он выбрался из тюремной камеры через люк в полу, и как перелез через крепостную стену на высокое дерево.

Однако у славы есть обратная сторона. Чем известнее становился Матиас, тем ожесточеннее его искали. Теперь против него объединились несколько государств. К немцам и голландцам присоединились французы.

Одним из следователей прокуратуры, целью которых было поймать неуловимого главаря, был Антон Кайль. Узнав, что несколько разбойников пойманы в Бергене, он помчался туда, чтобы применить свою собственную систему допроса. Кайлю претили все эти костоломы с их ужасными приемами. Вместо этого сыщик нового типа вошел в доверие к авантюристу, пил с ним вино, непринужденно болтал. И наконец Матиас разговорился. Чего он только не плел. Например, что в приступе ярости убил жену на глазах у двоих детей. Так ли это на самом деле? Есть известное выражение – «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке». Стоит обратить внимание на первую часть этой фразы – «на уме». То есть в фантазии, но не в реальности. Возможно, Матиас куражился, воображая себя злодеем. Алкоголь развязывает язык не меньше, чем пытка, и человек может наговорить на себя все что угодно.

Матиас-Лопатник наговорил себе на гильотину. Кто был в этом виноват? Он сам? Сыщик Кайль? Или, может быть, отец Матиаса, равнодушно предоставивший ребенка самому себе? Матиас винил себя. Сидя в камере, он попросил показать ему рисунок гильотины и потом рисовал на стене себя рядом с гильотиной.

17 февраля 1803 года его приговорили к смертной казни. 19 февраля он был казнен в Кельне. Кстати, это была последняя публичная казнь в Кельне. В своем последнем слове Матиас сказал: «Я сотню раз заслужил этот смертный приговор. Родители, будьте внимательны к своим детям! Не пускайте их в трактиры и бордели! Их вина в этом… Отче, в руце твои…» Говорили, что он ничуть не отчаивался, шутил, радовался, что так много зрителей собралось, потрогал лезвие и попросил палача пару раз опустить его. Он совсем не выказывал страха. Как жил, так и умер. Ему было всего 25 лет.

Бандит Фейт Крамер родился в 1770 году и орудовал в районе вокруг Фульды. Кстати, подлинное имя его почти неизвестно, он был знаменит под своим прозвищем Деревянные штаны, которое ему дали из-за того, что он работал плотником и торговал деревянными изделиями. Говорят, он был дядей Черного Йонаса и родом из тех же мест.

О его детстве мало что известно. Рано лишившись матери, он жил с отцом, образования не получил, много бродяжничал, потом женился.

Жизнь свела Крамера с германской бандой Веттерау. Преступления, которые ему приписывали, выглядели на первый взгляд безобидно: в ночь с 8 на 9 июля 1807 года он украл осла на мельнице в Обер-Велльштадте, в апреле 1808 года попытался украсть коз и гусей в Ильбенштадте. Но неосмотрительное ограбление церкви в Хехсте в апреле 1808 года уже считалось серьезным преступлением, как и участившиеся ограбления на улицах и в лесу. Крамер с сообщниками похищали деньги, оловянные и медные вещи, кухонную утварь недалеко от Франкфурта-на-Майне, устраивали взломы домов и амбаров.

В августе 1809 года он был заключен в тюрьму в Бергене вместе с Якобом Генрихом Вильметтером и его сыном Йоханнесом. Крамеру и младшему Вильметтеру удалось бежать, а Якоб Вильметтер был экстрадирован в Гисен. Вильметтер-старший был одним из лидеров банды Веттерау.

Во время заключения Крамера его жена нашла себе другого, некоего Генриха Пфайфера, и ушла от мужа. Деревянные штаны позднее встретил другую женщину и завел с ней двоих детей. Это не помешало ему закрутить роман с некой Катариной Вайс по прозвищу Ксива. В это время его жена и двое детей как раз были задержаны за бродяжничество, и, очевидно, Крамер заскучал.

В 1809 и 1810 годах он грабил почти каждый месяц – прохожих, странствующих купцов и офицеров, чьи-то дома, где можно было украсть утварь. И наконец в ночь на 1 мая 1811 года Крамер с подельниками напали на Ганса Якоба Ритера, торговца из Винтертура, и Рудольфа Ханхарта из Цюриха, возвращавшихся с Франкфуртской ярмарки, где они удачно торговали и получили прибыль. В результате нападения кучер и путешественники были тяжело ранены. 5 мая Ганс Якоб Ритер скончался от ран в Гейдельберге. Это вызвало переполох. До нападения на торговцев преступления Крамера и его банды носили довольно безвредный характер, никто не умирал.

Крамер грабил почти каждый месяц – прохожих, странствующих купцов и офицеров, чьи-то дома

Один из приближенных великого герцога Бадена Людвиг Пфистер воспользовался этой возможностью, чтобы провести кампанию против бандитов. Деревянные штаны был назван главарем банды, а действия преступников рассматривались как «воинственное противостояние двух социальных классов». То есть речь шла о мятеже и терроризме.

Фейт Крамер был арестован 4 мая 1811 года вместе с женой и сыном недалеко от Зикенхофена. Судья из Дармштадта Карл Фридрих Брилл идентифицировал истинную личность заключенного, который теперь называл себя Валентином Шмиттом. Тогда Крамер раскололся и начал давать показания против своих сообщников. После завершения расследования 15 октября 1811 года дела были представлены в Мангейм на рассмотрение придворного суда великого герцога Бадена. Глава суда в соответствии с правовыми положениями того времени назначил обвиняемым защитника и приказал провести окончательное слушание. Это было необходимо, потому что в этом случае можно было ожидать смертной казни или, по крайней мере, серьезных уголовных приговоров.

В суд доставили подружку Крамера Катарину Вайс, ее мужа Фридриха и их 7‑летнего ребенка. Все они утверждали, что никогда не были знакомы с человеком, которого называют Деревянные штаны. При этом все они тоже не были честными гражданами: Ксива сказала, что ее фамилия – Шпицин, а своего ребенка прозвала Шпиц. Под угрозой ареста и уголовного преследования все они признались и назвали свои настоящие имена. В суде неоднократно происходили бурные сцены, потому что Катарина и Крамер нецензурно ругались и обвиняли друг друга. Но больше всего судей потряс 7‑летний ребенок Катарины Вайс, вульгарно оскорблявший Фейта Крамера и обвинявший его в плотских отношениях со своей матерью.

Катарина также призналась, где находится тайник с украденным имуществом и выкрикивала оскорбления в адрес сообщника, утверждая, что он угрожал ей смертью в случае измены.

Допрос банды и установление правды затянулись на несколько недель. Из тюрьмы заключенные попытались сбежать, перерезав решетку. Но их поймали, когда они проламывали стену.

Когда был объявлен приговор, Крамер сказал, что принимает его, но возражает против приговора в случае с молодым Андреасом Петри. Как мы помним, сын бандита Петри (Черного Петера), первоначально приговоренный к смерти, впоследствии из-за возраста был осужден пожизненно: возможно, речь Крамера произвела впечатление на суд. После нее смертная казнь для Андреаса Петри и Себастьяна Лутца прямо на эшафоте была заменена пожизненным заключением в Мангейме.

Фейта Крамера казнили 31 июля 1812 года в Гейдельберге. Крамер настоял на том, чтобы его вывели на эшафот в кандалах. Он заботился о своей репутации «опасного бандита» и хотел, чтобы зрители видели, как его боится власть.

Смутные времена порождают не только разбойников, но и авантюрных личностей с большими амбициями, и они тоже становятся большой проблемой для государства. Они дурачат и смеются, влезают во все щели, которые плохо законопачены, и обходят все законы, которые неряшливо написаны. Но здесь главное – знать меру, не зарываться. Не стоит бросать вызов слишком влиятельным или слишком умным: когда-нибудь им это может надоесть. Впрочем, и среди авантюристов попадаются как безобидные хитрецы и пройдохи, так и беспардонные негодяи.

Жил в XVII веке некий Томас Блад, авантюрист, выдававший себя за аптекаря, врача, полковника и даже пастора. Это был, по всей видимости, совершенный мошенник, которому не сиделось спокойно в Ирландии, где его дедушка некогда заседал в парламенте, а его отец стал вполне зажиточным землевладельцем.

Томас получил в Англии неплохое образование и женился на Мэри Холкрофт, дочери английского политика, заседавшего в Палате общин с 1640 по 1648 год. Но на уме у него было совсем другое. Блад буквально нарывался на неприятности, такая уж у него была непоседливая натура.

В 1642 году, когда в Англии началась первая гражданская война, Блад отправился в Англию и вступил в ряды роялистов. Но как только стало ясно, что защищать Карла I бессмысленно и нерационально, Блад переметнулся на противоположную сторону и стал лейтенантом в войске Оливера Кромвеля. После прекращения военных действий в 1653 году Кромвель даровал Бладу земельный надел в качестве оплаты за службу и назначил его мировым судьей.

Однако потом все изменилось, к власти пришел сын казненного короля Карл II, и в 1660 году Блад со своей семьей бежал в Ирландию. Землю он в результате потерял. Такой финансовый крах его не устраивал, и Блад решил поднять восстание. Он начал собирать вокруг себя прежних сторонников, некогда поддерживавших Кромвеля.

Томас Блад. Гравюра 1813

Мятежники сговорились штурмовать Дублинский замок, захватить правительство и похитить в качестве заложника 1‑го герцога Ормонда, который был лордом-лейтенантом Ирландии. Однако накануне покушения заговор был сорван. Бладу вновь удалось скрыться от властей, спрятавшись вместе со своими товарищами в горах. Оттуда он перебрался в Республику Соединенных провинций, более известную нам как Голландская республика, но несколько его сообщников были схвачены и казнены. По всей видимости, именно тогда Блад поставил себе цель отомстить Ормонду во что бы то ни стало, то есть довести дело до конца.

Находясь в Голландии, Блад сумел расположить к себе противника английских войск адмирала де Рюйтера, командовавшего голландским флотом, и принял участие в подготовке Пентлендского восстания 1666 года в Шотландии. Ему покровительствовал и Джордж Вильерс, 2‑й герцог Бекингем, которому Блад понадобился для темных делишек – например, для устранения политических противников: ну не самому же герцогу руки марать.

В Англии Блад был объявлен в розыск, но это не смутило сорвиголову, и он явился туда в 1670 году под именем Эйлофф и не только выдавал себя за врача и аптекаря в предместье Лондона, но даже имел практику. При этом, будучи практикующим врачом, он планировал новое покушение на Ормонда. Поскольку тот часто возвращался домой поздно, а людей с ним было немного, Блад-Эйлофф с сообщниками выследил герцога 6 декабря 1670 года и на Сент-Джеймс-стрит напал на него. Герцога вытащили из кареты, привязали к одному из сообщников Блада и повезли верхом по Пикадилли с намерением повесить его в Тайберне. Бандиты прикрепили к груди Ормонда листок с изложением причин его поимки и убийства. Но тут началась погоня: слуги герцога бросились на помощь. Ормонду удалось освободиться и сбежать.

Но даже тогда никому не приходило в голову, что похищение – дело рук Блада. Сын Ормонда Томас Батлер в присутствии короля обвинил в причастности к преступлению герцога Бекингема и угрожал застрелить его, если отец будет убит.

А дальше события приняли совсем удивительный поворот. Оставив на время мысль о покушении на Ормонда, Блад решил украсть королевскую корону. Возможно, она представлялась ему еще лучшим заложником, нежели герцог. Это была главная ценность империи, и за нее тоже можно было получить выкуп.

Через шесть месяцев после неудачного нападения на герцога, весной 1671 года, Томас Блад переоделся пастором и в сопровождении спутницы, притворившейся его женой, направился в Тауэр. Драгоценности короны разрешалось посмотреть при уплате пошлины. Смотритель драгоценностей Тауэра, 77‑летний Тэлбот Эдвардс, заметил, что, глянув на корону, дама побледнела. «О, мне плохо! Капельку бренди, умоляю!» – прошептала мнимая жена пастора, зажав рукой желудок. Супруга смотрителя пригласила пастора и его жену наверх, в свою квартиру, чтобы женщина смогла прийти в себя. После этого Блад и его жена поблагодарили Эдвардсов и ушли. Это было лишь начало операции.

Вскоре Блад вновь посетил Тауэр, чтобы навестить любезных Эдвардсов, и в знак благодарности подарил миссис Эдвардс четыре пары белых перчаток. Когда Блад совершенно расположил к себе Эдвардсов, его фиктивный племянник сделал предложение дочери Эдвардсов. Блад заверил будущих родственников, что их дочь получит доход в несколько сотен фунтов.

9 мая 1671 года Блад убедил Эдвардса показать драгоценности ему, его предполагаемому племяннику и двум его друзьям, пока они ждали ужина, который миссис Эдвардс должна была устроить для Блада и его товарищей. Квартира хранителя драгоценностей находилась в Башне Мартина над подвалом, где драгоценности хранились за металлической решеткой. У сообщников Блада имелись трости, в которых были замаскированы рапиры и кинжалы, были у них и карманные пистолеты. Войдя в башню, один из мужчин остался снаружи, в то время как остальные присоединились к Эдвардсу и Бладу. Дверь была закрыта. На доверчивого беднягу Эдвардса навалились, накинули плащ, ударили молотком, повалили на пол, связали, заткнули рот и ткнули ножом, чтобы усмирить его.

Сняв решетку, под которой хранились драгоценности, Блад использовал молоток, чтобы расплющить корону Империи и спрятать ее под своим пасторским одеянием. Другой заговорщик, зять Блада Хант, распилил скипетр с крестом пополам, поскольку он не помещался в сумку. А третий член шайки, Перро, засунул державу себе в штаны.

Тем временем неустрашимый Эдвардс отказывался подчиняться и боролся изо всех сил. А у дверей башни между тем оказался сын Эдвардса Уайт, вернувшийся с военной службы. Он наткнулся на стоявшего «на шухере» сообщника Блада. Тот бросился предупредить товарищей. А Эдвардс-старший закричал: «Измена! Убийство! Корона украдена!»

Шайка Блада бежала к своим лошадям, ожидавшим у ворот Святой Екатерины. Но по дороге преступники в спешке уронили скипетр и отстреливались от стражников, которые пытались их остановить. Один охранник разводного моста в ужасе не смог выстрелить из мушкета, другой был ранен в перестрелке. А преступники, бегая вдоль пристани Тауэра, присоединились к погоне, чтобы сбить с толку охрану, пока их не настиг капитан Бекман, зять младшего Эдвардса. Блад стрелял в него, но промахнулся и был схвачен. И тут из его плаща вывалилась корона. Однако даже тогда Блад отказывался сдаваться, отбиваясь от преследователей. Он заявил: «Это была доблестная попытка, однако неудачная! Все это было ради короны!» Скипетр и державу нашли, хотя несколько камней отсутствовали, а другие были плохо закреплены. Ханта и Перро схватили, но не наказали.

Блад отказывался отвечать кому-либо, кроме короля, поэтому прямо в кандалах был доставлен во дворец, где его допрашивали король Карл II, принц Рупрехт и другие. Король спросил Блада:

– Что, если я дарую тебе жизнь?

– Я постараюсь заслужить ее, сир! – самоуверенно ответил Блад.

И что же? К полному возмущению герцога Ормонда, дерзкий Блад был не только помилован, но и получил землю в Ирландии стоимостью 500 фунтов стерлингов в год. Напротив, семья бедняги Эдвардса получила от короля менее 300 фунтов стерлингов – причем эта сумма так и не была выплачена полностью. А старик вернулся к своим обязанностям в Тауэре, развлекая посетителей своими рассказами о попытке кражи. Эдвардс умер три года спустя – в 1674 году, и его могила находится в часовне Святого Петра в лондонском Тауэре.

А Блад после всей этой истории стал весьма популярен в Лондоне, часто посещал судебные заседания и даже выступал на них.

Почему же все-таки король не наказал преступника? Есть версия, что он все еще опасался мести сторонников Кромвеля. Некоторые считали, что королю нравятся дерзкие аферисты вроде Блада. Их разговор во дворце оброс легендами. Говорили даже, что Блад нагло признался, что собирался убить самого короля, когда он купался в Темзе, однако «трепет перед величием» не позволил ему это сделать. Самым реальным доводом была бы констатация того, что Карл II еще не чувствовал себя уверенно в стране, откуда вынужден был бежать подростком.

Английский поэт Джон Уилмотт написал об этом сатирические стихи:

Блад жить спокойно решительно не умел. В 1679 году он поссорился со своим покровителем герцогом Бекингемом, и герцог подал на него в суд с требованием 10 000 фунтов стерлингов за оскорбительные замечания. И Блад в 1680 году был признан виновным и освобожден под залог, хотя он так и не выплатил компенсацию. В июле он вышел из тюрьмы, а 22 августа 1680 года вдруг впал в двухдневную кому, из которой так и не вышел. На его надгробии можно прочитать довольно откровенную эпитафию:

Самое интересное, что и он никому не давал покоя, и ему посмертно не дали: судебные власти потребовали его эксгумации, чтобы проверить, не инсценировал ли мошенник Блад свою смерть, чтобы не платить компенсацию.

Он представлялся всем как граф Руджеро, хотя на самом деле его звали Доменико Мануэль Каэтано (1670—1709). Этот хвастливый и падкий на удачу неаполитанец был авантюристом, самозванцем, алхимиком и даже изготовителем фальшивых золотых монет. Его полная приключений жизнь совпала с эпохой трех войн – войны за Пфальцское наследство, войны за испанское наследство и великой Северной войны.

Каэтано не был ни богатым, ни родовитым. Потомок бедных неаполитанских фермеров, он позже представлялся как Дон Доменико Мануэль Каэтано, граф Руджеро.

В Венеции он впервые появился в 1695 году и утверждал, что у него есть философский камень. Камень он публике показывал, но трогать не давал, потому что тот состоял из смеси золы, извести и миндальной скорлупы. Граф Руджеро не в эпоху барокко, а в более поздние времена мог бы стать фокусником, артистом цирка. Но в стародавние времена его сочли бы только алхимиком, чернокнижником и колдуном. И ничего хорошего это не сулило.

Доверчивой публике он демонстрировал сенсационный процесс получения золота. Для этого Каэтано брал половник, клал туда россыпное золото, а сверху помещал воск так, чтобы никто не мог увидеть золото. Во время представления жар огня растапливал воск, а потом вытекало расплавленное золото. Красноречивый мошенник с помощью ловкости рук мог наколдовать несколько золотых монет и обещал потенциальным клиентам, что изготовит много золотых монет и выплатит аванс в конце выступления. Вскоре после этого он исчезал без следа.

В последующие два года алхимику удалось аналогичным образом обмануть жителей Вероны, Аугсбурга, Мадрида и Лондона и украсть у них огромные суммы денег. От графа Руджеро требовали производить все большее количество золота. При этом шарлатан непостижимым образом избегал недоверия, которое вскоре возникало со стороны жаждущих золота правителей.

Наконец, в 1697 году он предстал перед зрителями Брюсселя, среди которых был баварский курфюрст Максимилиан II Эмануэль. Предупрежденный своими советниками, он приставил к Каэтано круглосуточную охрану и велел перевезти в Мюнхен, где тот будет изготавливать для него золото. Хитроумному мошеннику удалось на время избежать неудачи, нагло устроив в своей лаборатории взрыв, уничтоживший все его оборудование. Однако курфюрст не был столь доверчив. Он приказал восстановить алхимическую лабораторию в замке Грюнвальд, а затем приказал Каэтано добыть золото в представлении, на котором присутствовал двор.

Демонстрация производства золота провалилась. Доменико Каэтано был арестован и следующие шесть лет провел под арестом в камере замка, о чем свидетельствуют настенные росписи предполагаемого производителя золота. Лишь после второй битвы при Хёхштедте, произошедшей в 1704 году, узник был освобожден вошедшими в Баварию австрийскими войсками, разгромившими франко-баварскую армию под командованием баварского курфюрста.

Каэтано отправился в Вену, где продолжил свои махинации при дворе императора Леопольда I. Поскольку там его тоже вскоре разоблачили, авантюрист спешно бежал в Берлин.

С 1705 года самозваный итальянский граф обманывал население Берлина и упивался славой преемника немецкого алхимика и золотых дел мастера Иоганна Беттгера, бежавшего из Берлина в Саксонию в 1701 году. Каэтано удалось инсценировать превращение меди в золото в присутствии погрязшего в долгах короля Пруссии Фридриха I и наследного принца.

Первоначально скептически настроенный протестантский богослов, врач и алхимик Иоганн Конрад Диппель был уполномочен Фридрихом I оценить «навыки» Каэтано. Неаполитанцу удалось перехитрить уважаемого ученого и привлечь его на свою сторону. После этого король больше не сомневался в способностях Каэтано и поручил ему добывать золото из меди, ртути и других материалов.

Хотя Фридрих I теперь был убежден в способностях алхимика, он все же не решался предоставить Каэтано щедрые финансовые пожертвования на приобретение «необходимых материалов». После того как король получил предупреждения от курфюрста Пфальца и венского двора, он потребовал от Каэтано как можно скорее выполнить обещания. Итальянец задобрил короля великолепной картиной, изображающей Фридриха в образе библейского царя Соломона на золотом троне в окружении золотых львов и золотой надписи «Restaurata aurea secula» («Воскрешение золотого века»). Подозрительного короля это не остановило: он грозно настаивал на своем требовании. Каэтано понимал, что влип, поэтому спешно бежал, надеясь добраться до Испании, но через несколько недель во Франкфурте-на-Майне его настигли люди Фридриха.

Его отвезли в крепость Кюстрин, чтобы там он «работал спокойно». Поскольку там он не мог ничего делать и капризничал, король по его просьбе разрешил ему вернуться в Берлин. Однако граф Руджеро и там никакого золота не производил, а вместо этого «всегда разъезжал в двух каретах» и имел «прекраснейших лошадей и 8—10 слуг». По крайней мере, такие сведения о нем напечатала берлинская газета «Нувеллен» («Новости») 22 ноября 1707 года, одновременно сообщая, что Доменико Мануэль Каэтано вновь бежал из Берлина, воспользовавшись темнотой ночи и туманом.

Фридрих приказал разыскать Каэтано, и весной 1708 года ему удалось арестовать беглеца во Франкфурте-на-Майне, а затем вновь переправить его в крепость Кюстрин.

Каэтано был публично повешен в Кюстрине по приказу прусского короля

Король Пруссии и курфюрст Бранденбурга, в связи с этой историей опасавшийся за свою репутацию, объявил, что Каэтано будет казнен как мошенник, если он не добудет большое количество золота в течение года. Конечно, добыча золота не увенчалась успехом, Каэтано удалось продлить срок на 14 дней, но когда он не смог добиться никаких результатов, терпение Фридриха I окончательно лопнуло.

Каэтано был приговорен к смертной казни прусским апелляционным судом 16 августа 1709 года. 23 августа 1709 года, между 11 и 12 часами дня, он был публично повешен в Кюстрине по приказу прусского короля. В насмешку над мошенником виселица казалась сделанной из чистого золота. На самом деле Фридрих I велел покрыть ее поталью. Этот материал лишь имитировал сусальное золото, но не содержал ни грана его. Вскоре после этого прусский король в качестве предупреждения будущим подражателям распространил по всей Священной Римской империи листовки, возвещавшие о конце самозванца.

Так печально закончилась история неаполитанского обманщика, который, в сущности, был обычным иллюзионистом. И кто в этой истории оказался глупее? Разве человек, наделенный здравым смыслом, мог вообразить, что золото возникает по мановению руки из чего угодно?

Каэтано был не единственным алхимиком и шарлатаном. Подобными делами промышляли уже упомянутый Иоганн Фридрих Беттгер (1682—1719) и Гектор Иоганн фон Клеттенберг (1684—1720).

Мошенников не жалели: «Мне кажется, что наш Господь вдруг проснется, и пусть наш Беттгер тоже услышит, как бегают мыши…» Сбежавший Беттгер после смерти Каэтано опасался за свою жизнь. Благодаря поддержке известного ученого Эренфрида Вальтера фон Чирнхауса (1651—1708) Беттгер, который в самом деле был экспериментатором, а вовсе не мошенником, смог продвинуться в своих лабораторных опытах и произвести прочный европейский фарфор.

Каэтано и Клеттенбергу повезло меньше: оба несколько лет провели в тюрьме, а закончили свою жизнь на виселице, потерпев неудачу с производством золота из других материалов. А ведь в те времена действительно верили, что такое возможно. И лишь таблица Менделеева положила конец этим сказкам.

Однажды к уголовному делу оказался причастен сам сэр Исаак Ньютон. Все привыкли считать его великим ученым и воспринимали как изысканного аристократа и углубленного в себя интеллигента, а он был смотрителем Королевского монетного двора и должен был контролировать все, что связано с изготовлением фальшивых денег. Так судьба свела его с мошенником Уильямом Чалонером, от которого никому не было покоя.

Уильям Чалонер родился в 1650 году в Уорикшире. Семья ткачей была бедной, а мальчишка – резвым и хитрым егозой. В конце концов, родители вздохнули спокойно, отдав его подмастерьем к изготовителю гвоздей в Бирмингеме.

Вот тут-то все и началось. Дело в том, что Уильям с детства решил нажить богатство любым путем. Это стало его целью, а вместе с целью к фанатичному человеку приходит множество способов ее достижения. Гвоздильщик работает с металлом, а в Бирмингеме, как известно, чеканят монеты. И юный Чалонер решил начать с так называемого «бирмингемского гроута» – монетки достоинством в четыре пенни. Монетка считалась ходовой, поэтому поддельные «бирмингемские гроуты» составляли значительную долю национальных монет. Это было удобно и практически безопасно: попробуй отследи эту мелочь – кто и где ее подкинул.

Чалонер учился быстро и стал настоящим мастером, но не в изготовлении гвоздей, а в производстве фальшивых монет. Вскоре он переключился на гинеи, потом на французские пистоли, кроны и полукроны. В конце концов, бумажную промышленность он тоже освоил и стал подделывать банкноты и лотерейные билеты. Чего не сделаешь ради цели.

В середине 1680‑х годов Чалонер отправился в Лондон пешком. Он рассчитывал там найти работу по специальности, но существовала система гильдий ремесленников, куда чужаков не брали. И Чалонер занялся очень странным, если не сказать сомнительным, бизнесом: стал производить и продавать жестяные часы в форме фаллоимитаторов для почтенных господ с сексуальными фантазиями. Нельзя сказать, что до Чалонера такого не было: как писал Томас Левенсон в книге «Ньютон и фальшивомонетчик», еще в 1660 году, через два года после смерти Оливера Кромвеля и через десять лет после рождения Уильяма Чалонера, «поступали сообщения об импортных итальянских фаллоимитаторах, продаваемых на Сент-Джеймс-стрит».

Соотечественники явно нуждались в решении своих сексуальных проблем, поэтому Чалонер из чеканщика монет превратился на время во врача-шарлатана, дающего консультации по интимным вопросам, потом – в прорицателя, предсказывающего будущее. Некий автор, укрывшийся под псевдонимом Гусман Редививус, в биографии Чалонера, опубликованной анонимно в 1699 году, называл его «блистательным мастером пудрить мозги глупым девицам и давать советы, каких мужей им следует выбирать». Также там говорилось, что, «презирая мелкое мошенничество, заключающееся в обмане одиноких мужчин», Чалонер скорее стремился «навязать себя всему Королевству».

Так с помощью авантюр Чалонер постепенно добивался своей цели.

Исаак Ньютон. 1689 г.

Если посмотреть Оксфордский национальный биографический словарь, там можно обнаружить запись о его женитьбе 31 марта 1684 года на Кэтрин Аткинсон в церкви Святой Екатерины у Тауэра. У них родилось несколько детей.

Этот успешный и респектабельный период жизни Чалонера закончился, когда его заподозрили в ограблении и вынудили покинуть свое жилье. На самом деле ограбление тоже было трюком Чалонера: он сам устроил кражу со взломом, чтобы получить большую компенсацию. В результате этой аферы он впервые появился в публичных записях в 1690 году в качестве подозреваемого по делу о краже со взломом. Но и тогда он ухитрился «запудрить мозги» следствию и выстроить интригу.

Возможно, продолжи он тихо чеканить свои монетки в Бирмингеме, не пришлось бы ему стать слишком заметной и неудобной для государства личностью. В конце концов, иногда надо довольствоваться малым: тише едешь – дальше будешь. Но Чалонер не хотел ездить тихо.

Английская денежная система во второй половине XVII века была в кризисе. До 1662 года мошенники обрезали по ободкам серебряные монеты ручной чеканки, а потому их фактическая стоимость снижалась, поскольку уменьшался их вес. Так что эти монеты перестали цениться, особенно за границей. После 1662 года серебряные монеты стали изготавливать на Королевском монетном дворе в лондонском Тауэре при помощи штамповальной машины, закупленной во Франции. Ободок этих монет был теперь украшен узором или же на него наносилась надпись. Обрезать такие монеты было уже нельзя – это сразу бы бросилось в глаза. Тогда злоумышленники принялись подделывать их по-другому – отливая их в поддельных формах или штампуя при помощи поддельных штемпелей. К 1696 году фальшивые монеты составляли уже около 10 % всех монет, находившихся в обращении.

Еще одна проблема национальной валюты заключалась в том, что ее стоимость в серебряных слитках в Париже и Амстердаме превышала номинальную стоимость в Лондоне. Огромное количество монет было переплавлено и отправлено за границу – на продажу. Парламентом были приняты новые законы с целью создания Банка Англии и защиты национальной безопасности. Эта ситуация побудила Уильяма Лаундеса из Казначейства обратиться за помощью к Исааку Ньютону.

К началу 1690 года Чалонер некоторое время работал лакировщиком, попутно изучая процесс золочения монет. Позднее сэр Исаак Ньютон так описывал собственные впечатления: «Рабочий-лакировщик в поношенной одежде, оборванный и вымазанный красками, стал чеканщиком монет и за короткое время облачился в костюм джентльмена».

Чалонер бросил свою семью и стал заводить романы с женщинами-чеканщицами, самой известной из которых была Джоан Портер.

Теперь он возглавлял одну из многих банд чеканщиков. Ювелир Патрик Коффи обучил его хитроумной технике нанесения узора на ребра монет и таким образом их подделке. Мастер гравировки и печати Томас Тейлор изготовил штемпеля. В 1691 году шайка Чалонера, используя сплав из серебра, отчеканила французские пистоли стоимостью около 17 шиллингов каждый (пистоль – это французское название испанской золотой монеты. – М.С.). Затем Чалонер делал английские гинеи, которые были позолочены Патриком Коффи и шурином Чалонера Джозефом Грейвенером. Преступная цепочка по сбыту гиней была создана Томасом Холлоуэем и его женой, которые передавали монеты мелким мошенникам для обращении.

Среди чеканщиков монет Чалонер стал известен качеством своей работы и тем, что всегда добивался успеха. Он купил большой дом в пригороде Лондона, Найтсбридже, ездил в собственном экипаже и одевался как джентльмен.

В середине 1692 года один из распространителей фальшивых гиней Уильям Блэкфорд был в этом обвинен и на допросе донес на Чалонера. Поэтому тот вынужден был скрываться до тех пор, пока дело не закрыли. Блэкфорда повесили.

При этом Чалонер понимал, что в раздираемой гражданскими войнами и заговорами Англии легко ловить рыбку в мутной воде. В 1693 году он соблазнился правительственными выплатами и решил выступить в роли агента-провокатора, предоставляя информацию о якобитской деятельности, заговорах и подпольных типографиях. Он заплатил четырем якобитам за публикацию издания декларации Якова II от мая 1693 года. Это была провокация, и когда Чалонер 1 июня заманил их к себе, они были арестованы с копиями декларации, а пресса изъята. Его награда за это составила 1000 фунтов стерлингов. В то время провокаторы хорошо зарабатывали, поэтому Уильям не брезговал сотрудничеством с судебными органами ради получения денежного поощрения.

В августе 1693 года он, сопровождаемый Обри Прайсом, безуспешно обращался к правительству по поводу фиктивного заговора якобитов с целью нападения на Дуврский замок, предлагая внедрить его в сеть заговорщиков в качестве почтового курьера, чтобы он мог читать всю переписку. Но этот план никого не заинтересовал.

Чалонер претендовал на роль главного охотника на якобитов. Если бы он жил в первой половине столетия, он стал бы, подобно Мэтью Хопкинсу, охотиться на ведьм. Однако, когда он родился, разжалованного за чрезмерное усердие Хопкинса уже три года как не было в живых. Поэтому теперь надо было ловить не ведьм, а врагов государства и изменников, чем и хотел заняться Чалонер, которого интересовали пресса, переписка и 36 различных изданий, кои он считал вредными. Пять недель он провел в тюрьме, шпионя за заключенными-якобитами, и потратил почти 400 фунтов стерлингов на взятки. Он утверждал, что торговец Джон Коминс переводит деньги во Францию. Однако судебные преследования после таких заявлений Чалонера часто ни к чему не приводили, потому что он всего лишь вешал лапшу на уши, а это принимали за правду.

Английский политик того времени Джеймс Вернон писал об этом: «Если бы Прайсом руководил Чалонер, они бы манипулировали правительством, которое проще, чем кого-нибудь в мире, было обмануть».

Уильям Чалонер и Обри Прайс обратились к правительству через сэра Генри Кольта с сфабрикованным списком якобитов в разных странах. В июне им было разрешено продолжить расследование. Они обвинили государственного секретаря Чарльза Толбота 1‑го герцога Шрусбери, в том, что он помог сэру Джону Фенвику сбежать в 1696 году, предоставив фальшивый пропуск. Но Шрусбери отверг это обвинение перед лордами юстиции.

При этом Чалонер и Прайс то и дело обвиняли друг друга, и это запутывало следствие и создавало хаос, с которым не мог справиться даже Исаак Ньютон.

Левенсон пишет: «Тем временем Чалонер готовил контрнаступление. Сначала он просто мутил воду – обвинял Прайса в том, что тот является тайным лидером различных заговоров, которые могли бы стать основанием для обвинения. Прайс ответил ему тем же, два незначительных участника банды также дали показания. Этого было достаточно, чтобы снова возникла угроза путаницы, которая так повредила расследованию кражи штемпелей с Монетного двора. Но неразберихи Чалонеру было мало – затем он перешел в прямое наступление на суть расследуемого дела» (Томас Левенсон «Ньютон и фальшивомонетчик»).

Затем Чалонер предложил такому же беспринципному мошеннику Томасу Коппингеру, ловцу воров, специализирующемуся на выдумывании преступлений, написать сатиру и найти печатника-якобита, на которого они совместно донесли бы властям. В мае 1694 года Коппингер осудил Чалонера за чеканку монет, и лорд-мэр сэр Томас Стэмп вновь отправил последнего в тюрьму Ньюгейт. Чалонер обиделся на Коппингера и решил привычно поменяться ролями с обвинителем, что всегда приносило ему успех. Он дал показания против Коппингера. В итоге Коппингер был казнен в конце февраля 1695 года, а Чалонер опять вышел сухим из воды.

Наконец Чалонер нацелился на Королевский монетный двор. Он даже опубликовал несколько брошюр, описывающих решение всех валютных проблем. В них он утверждал, что на монетах следует делать оттиск гораздо глубже, чем позволяют обычные инструменты или прессы чеканщиков, и сам же в письме, адресованном властям, предлагал поставить очень мощные, но дорогие прессы Монетному двору. Утверждал, что надо делать по ребру монет глубокую канавку; что следует расширить закон о государственной измене; что требуется скорректировать стоимость серебра. При этом сам он продолжал разрабатывать новые планы подделки денег.

Следующая схема энергичного афериста заключалась в подделке монет монетного двора, отчеканенных машиной. Для этого он нанял Томаса Холлоуэя и купил дом к югу от Лондона, в Эгхеме (Суррей), где шум штамповальных и формовочных машин не вызывал подозрений: «Такой дом был достаточно уединенным, чтобы избежать излишнего внимания местных жителей. Он был достаточно скромен, чтобы не было нужды в слугах – новые арендаторы могли сами позаботиться о себе. И самое лучшее, как, по-видимому, полагали Чалонер и Холлоуэй, было то, что дом находился достаточно далеко от Лондона, где их мог сразу же обнаружить смотритель Монетного двора» (Томас Левенсон «Ньютон и фальшивомонетчик»).

Будучи изобретательным мастером, Чалонер научил Томаса Холлоуэя новому методу чеканки. Сэр Джон Крейг писал в своей книге «Ньютон на монетном дворе», что к 1690‑м годам Чалонер стал «самым искусным фальшивомонетчиком в королевстве… настолько хорошим мастером штемпелей, что его раздражало портить их совершенство утилитарным использованием».

Ньютон понимал, с кем имеет дело, но собрать достаточно доказательств для суда ему никак не удавалось.

В 1696 году Чалонер в очередной раз находился в Ньюгейтской тюрьме по подозрению в уголовном преступлении. Еще в 1695 году расследованием Королевского монетного двора были собраны показания многих мелких преступников, которые изобличали афериста. 13 января 1696 года Чалонер подал прошение канцлеру казначейства Чарльзу Монтегю с подробностями заговора на Королевском монетном дворе, и его освободили из тюрьмы.

Потом он дал показания следственному комитету лордов юстиции в Уайтхолле о преступлениях на Монетном дворе. Он утверждал, что там чеканили фальшивые гинеи, применяли испорченные бланки, рассылали формы для чеканки и выпускали неполновесные монеты. В частности, он похвастался, что сам извлек из этого выгоду. Он назвал имена других чеканщиков – Томаса Картера, Джона Эббота и Патрика Коффи, упомянув собственный псевдоним Чендлер. О себе он сказал: «Я никогда в жизни не заработал ни гинеи».

По его словам, пока Ньютон проводит «полную перечеканку» английских денег, при попустительстве главного гравера и тайного якобита Джона Роэттира преступникам втихомолку дают попользоваться штемпелями, которые тайком выносят из Монетного двора. Забегая вперед, скажем, что Большая перечеканка продолжалась до 1699 года. В общей сложности было отчеканено монет на 7 миллионов фунтов стерлингов. Чалонер также утверждал, что многие работники Монетного двора были коррумпированы, а в системе безопасности помещений имелись недостатки, которые невозможно было обнаружить. Монетному двору необходим был специальный контролер, разбирающийся в деле чеканки. Однако парламент не пожелал выслушать его предложения. 26 марта 1696 года комитет совета сообщил, что Чалонер сам был вовлечен в чеканку монет и должен оставаться в заключении.

В преступную группу Чалонера входил специалист по сплавам и формовке металлов Джон Пирс, который 18 мая 1697 года предстал перед магистратом по совсем другому обвинению и в числе признаний упомянул Чалонера и его дом в Эгхеме. Некоторое время спустя об этом случайно узнал Ньютон. Он завербовал Пирса и внедрил его в банду уже как своего агента. Пирс присоединился к Холлоуэю в Эгхеме и изготовил под его руководством 18 фальшивых шиллингов. Это позволило Ньютону задержать Холлоуэя за чеканку монет.

Следующей целью Чалонера стал Банк Англии, который был учрежден в 1694 году и стал принимать вклады богатых англичан, кредитуя этими деньгами правительство. В мае 1695 года были введены новые банкноты в 100 фунтов стерлингов, напечатанные на «мраморной» бумаге для предотвращения подделки. После того как Чалонер узнал об этих банкнотах, он приказал доставить аналогичные в свой дом в Найтсбридже, и с их помощью он напечатал фальшивки на 100 фунтов стерлингов, что, как ни странно, не являлось уголовным преступлением вплоть до 1697 года. Затем 14 августа 1695 года банк обнаружил поддельную банкноту и прекратил обращение бумажных денег в течение двух месяцев с момента их появления. Благодаря этому удалось отследить происхождение бумаги для фальшивых банкнот и выявить печатника, который подделывал текстуру бумаги для Чалонера.

Чалонер вновь сбросил кожу, подобно змее, прикинулся «агентом-провокатором», разоблачающим мошенничество, назвал других заговорщиков, чтобы придать достоверности своим словам, и в итоге «разоблачил» крупное мошенничество против банка.

Еще он засвидетельствовал, что чистые счета «Городского сиротского фонда» были вырезаны Обри Прайсом из чековой книжки в «Лондонской палате», и банк выплатил ему сумму около 1000 фунтов стерлингов. Чалонер умолчал только о том, что сам же научил Обри Прайса подделывать новые банкноты казначейства, изменяя номиналы после удаления старых чернил с помощью жидкости, которую сам изобрел.

В итоге бедолага Прайс предстал перед судом в Олд-Бейли и был приговорен к смертной казни за подделку валюты. 22 июня 1698 года он был повешен в Тайберне.

И что вы думаете? За свое «усердие» Чалонер получил от Банка Англии официальную благодарность и вознаграждение в размере 200 фунтов стерлингов. Он сохранил и всю прибыль от подделки банкнот.

Но Ньютон сдаваться не собирался. Теперь в качестве свидетеля ему был нужен Томас Холлоуэй, как главный сообщник афериста. Но все оказалось далеко не так просто.

Левенсон писал, что «Ньюгейт не был непроницаем – находясь внутри, умный человек мог при желании достать тех, кто снаружи». Уже находясь в Ньюгейте, Чалонер использовал хозяина пивной в районе Чаринг-кросс, которого звали Майкл Джиллинхэм. Этот трактирщик, и раньше выполнявший деликатные поручения афериста, должен был заплатить находящемуся на свободе Холлоуэю 20 фунтов стерлингов за то, что он временно сбежит в Шотландию, пока дело не развалится. Холлоуэй незадолго до того был выпущен на свободу – «вероятно, в обмен на обещание дать свидетельские показания на предстоящем суде».

7 октября Джиллинхэм пригласил Холлоуэя в свою пивную и сообщил, что Чалонер готов прилично заплатить: 20 фунтов ему хватит на несколько месяцев в Шотландии. Холлоуэй поначалу не соглашался, опасаясь, что это очередная ловушка Чалонера и его схватят. Уже двоих в последнее время повесили после таких происков Чалонера. Но Джиллинхэм умел убеждать. Он обещал снимать жилье для его семьи и заботиться о его детях, пока они не смогут воссоединиться с родителями в Шотландии. К Джиллинхэму присоединился другой трактирщик и торговец маслом Генри Сондерс, который тоже убеждал Холлоуэя принять предложение.

Наконец договорились. Джиллинхэм заплатил три фунта владельцу судна, шкиперу Лоусу, которому предстояло переправить детей Холлоуэя в Шотландию. Напоследок Холлоуэй вручил Джиллинхэму векселя, которые помогут тому собрать деньги с его должников. После этого они с женой оседлали лошадей и отправились в Шотландию.

Далее Джиллинхэм и Сондерс навестили узника Ньюгейта, чтобы сообщить, что дело сделано. «Чалонер, казалось, был весьма тому рад и сказал, что ему наплевать на весь мир».

После такой подставы сэр Исаак Ньютон был потрясен едва ли не больше, чем в 1666 году, когда на него в саду упало яблоко и он открыл закон всемирного тяготения. Правда, говорят, что эта история с яблоком не более чем сказка, которую сей талантливый муж придумал для любимой племянницы Кэтрин Кондуит, чтобы попроще объяснить ей суть закона.

Но бог с ним, с яблоком! Даже закон всемирного тяготения не мог тягаться с такой хитрой гадиной, как Уильям Чалонер.

После того как Холлоуэй исчез, два других свидетеля отказались от своих слов. Левенсон писал в своей книге, что их поведение непонятно. Но это не так. Свидетели ведь не знали, где Холлоуэй, и не могли предполагать, что он в Шотландии. А что, если он убит подельниками Чалонера? С него станется, поэтому лучше не рисковать.

К началу ноября, проведя в тюрьме семь недель, Чалонер вышел на свободу.

Возникает вопрос: сколько все это могло продолжаться? Негодяй Чалонер сдавал и подставлял всех вокруг, а сам был поистине непотопляем.

Г. Редививус писал, что Чалонер «привел на виселицу больше своих сообщников, чем все его предшественники, и в результате получил своеобразный иммунитет к своей собственной преступной деятельности».

Возможно, это прозвучит удручающе, но факт остается фактом: довольно часто человека делает непотопляемым полное отсутствие чести, нравственности и сострадания. Достаточно вспомнить легендарного капитана Шарки – пирата, погубившего множество людей. А. Конан Дойл написал о нем цикл рассказов, приведя читателей к неутешительному выводу – победить зверя можно, только став таким же зверем, о чем капитану Шарки говорит капитан Копли Бэнкс, пришедший ему отомстить: «Ты мой пленник, но достался ты мне дорогой ценой, потому что я пожертвовал всем, чем может пожертвовать человек в этом мире, и вдобавок продал свою душу. Чтобы поймать тебя, мне пришлось стать таким, каким был ты. В течение двух лет я боролся с этим искушением, надеясь, что можно отомстить иным путем, но затем понял, что другого пути нет» (А. Конан Дойл «Как Копли Бэнкс прикончил капитана Шарки»).

Конечно, Исааку Ньютону не пришлось, уподобившись Копли Бэнксу, продать душу дьяволу, но дуэль с неуловимым Чалонером основательно его измотала.

В начале 1699 года Ньютон полностью посвятил себя расследованию дел Чалонера. В феврале он уже посвящал делу Чалонера все дни подряд. Ему пришлось использовать разветвленную сеть шпионов и информаторов, заново опросить всех своих агентов. И наконец он собрал достаточно доказательств.

Судебный процесс состоялся в Олд-Бейли 3 марта 1699 года. Председательствовал сэр Салафиэль Ловелл, которого называли «судьей-вешателем». Чалонеру пришлось защищаться, не ознакомившись с доказательствами и свидетелями. Ему предъявили два обвинения в государственной измене – в чеканке французских пистолей в 1692 году и в чеканке крон и полукрон в 1698 году. Ньютон вызвал восемь свидетелей, которые описали карьеру Чалонера. Жена ювелира Коффи, Кэтрин Коффи, поклялась, что видела, как он чеканил французские пистоли. Элизабет Холлоуэй заявила, что Чалонер подкупил ее мужа Томаса Холлоуэя, чтобы тот бежал в Шотландию и не давал показаний на процессе 1697 года. Жена Томаса Картера, Кэтрин Картер, назвала Чалонера фальсификатором и рассказала, как он подделывал лотерейные билеты.

Чалонер уже догадывался, что влип. Он шел на хитрость, сулил новые признания, обещал, что расскажет все: «В доказательство моего почтения к Вам я дам Вам наилучший отчет обо всем, что смогу вспомнить», «Я буду рад сделать для правительства все, что в моих силах».

Аферист обещал, что «выдаст имена сообщников, людей, о преступлениях которых, как он считал, Ньютон знал». Он писал Ньютону: «Сэр, я полагаю, вы убедились в том, какие дурные люди Пирс и Холлоуэй, – те, кто преступно вовлек меня в большие бедствия, чтобы уйти от ответа за свои злодеяния». Ньютон был невозмутим, он знал все эти трюки.

Приближалось начало следующей сессии суда, и Чалонера охватила паника. Он начал симулировать сумасшествие. В суде он выкрикивал ругательства и оскорблял всех, обвинял свидетелей в том, что они нарочно лгут, чтобы отвести подозрения от себя. Но в безумие Чалонера никто не верил, хотя бы уже потому, что его собственные сообщники ранее слышали, как он говорил, что прикинется больным, если почувствует опасность.

«Английский суд в конце семнадцатого столетия был быстрым и безжалостным, – пишет Левенсон. – Никаких адвокатов не было. Обвинителями в большинстве уголовных дел были сами жертвы преступлений или местные власти – в таких случаях, как убийство, когда жертвы не могли выступать от собственного имени. Преступления против короны требовали, чтобы в качестве потерпевшей стороны выступал представитель государства – например смотритель Монетного двора или тот, кого он назначит». Смотрителем Монетного двора был Исаак Ньютон.

Присяжным потребовалось несколько минут, чтобы вынести вердикт, и на следующий день был оглашен приговор. «В суде не было ни одного человека, который испытывал бы малейшее сочувствие к Уильяму Чалонеру» (Т. Левенсон «Ньютон и фальшивомонетчик»).

В течение следующих двух недель Чалонер писал письма Ньютону, судье Рейлтону, в магистрат. Хвастовство афериста дорого стоило ему, и теперь он прибег к обратному – утверждал, что ничего не смыслит в копировании, совершенно не способен чеканить. В его посланиях были и агрессия, и попытка по обыкновению свалить вину на других, и мольбы, и бессвязный бред. Он заклинал Ньютона, над которым еще недавно смеялся: «О то, что я вас обидел, навлекло на меня беду! О, ради Бога, уберегите меня от смерти! Никто не может спасти меня, кроме вас! Я надеюсь, Бог тронет ваше сердце милосердием, чтобы спасти меня!»

Ни на одно из писем он не получил ответа.

Причащаться в церкви Чалонер не желал, он буйствовал, отмахивался от священника, истерически кричал. Его сообщники, ставшие некогда жертвами его доносов, вели себя намного достойнее.

Чалонер был повешен в Тайберне 22 марта 1699 года. Затем его публично выпотрошили.

Томас Левенсон закончил свою книгу об аферисте и подонке почти патетически: «В какой могиле лежит Уильям Чалонер, неизвестно. Но у него есть настоящая эпитафия – последние строки биографии, напечатанной через несколько дней после его казни:

«Вот так жил и так умер человек, который мог бы принести пользу обществу, если бы подчинил свои таланты закону и добродетели. Но, поскольку он следовал только зову греха, он был отсечен, как порочный член».

Сэр Исаак Ньютон на казнь не пошел: не его это благородное дело – смотреть, как мучается давний противник. Вместо этого ученый продолжал ловить фальшивомонетчиков, но с куда меньшим энтузиазмом: очевидно, его задевали не столько фальшивомонетчики, сколько беспардонные негодяи. А таких не было, с Чалонером ушла целая эпоха продажных мерзавцев. Раньше Ньютон днями и ночами просиживал, читая допросы. За следующие полтора года он допросил всего 60 человек. Его охватила скука. Не его это было дело – ловить лондонских преступников. Его занимало другое. В том же 1699 году началось преподавание системы мира Ньютона в Кембридже. А через четыре года Ньютон возглавит Лондонское королевское общество.

Но операцию по очищению страны от фальшивок, которую провел Ньютон, нельзя недооценивать. Кассир Монетного двора Хоптон Хейнс с восхищением вспоминал, что «благодаря заботам этого джентльмена монета была доведена до необыкновенной точности … какой не знало ни одно царствование».

Автора этих строк в далекой юности впечатлял литературный герой – некий лейтенант Дегре, агент тайной полиции, внедрявшийся в круги отравителей, изготовлявших смертельные яды. Он не был главным персонажем повести «Мадемуазель де Скюдери» Э.Т.А. Гофмана, но действовал поразительно быстро и эффективно. А самое главное – он был загадочным. Сколько заблуждений у человека в юности: человек действия и человек-загадка притягивает и восхищает, и только потом ты начинаешь разбираться в том, кем был этот человек и что он делал. Разочарование наступает быстро.

Эта мрачная история длилась на удивление недолго – с 1675 по 1682 год, всего семь лет. Но унесла она много жизней – не меньше, чем дело салемских ведьм. При дворе французского короля Людовика XIV была развязана настоящая охота на ведьм и отравительниц, в основе которой оказались все те же банальные придворные интриги, не имевшие отношения ни к Богу, ни к дьяволу. Битва за власть военного министра Лувуа с первым министром Кольбером привела к истерии вокруг неких отравительниц, услугами которых якобы пользовались многие именитые люди Версаля, с которыми был знаком Кольбер. Лувуа хотел добраться до своего соперника и его окружения причудливым способом, но Кольберу все же удалось спустя некоторое время свернуть дело отравительниц и замять его. Но некоторые заплатили за это жизнью.

Итак, у великого немецкого писателя-романтика Э.Т.А. Гофмана есть весьма нетипичное для него произведение – повесть «Мадемуазель де Скюдери». Эта приключенческая история лишена привычных фантастических и сказочных деталей, в ней автор переносит нас во Францию далекой и жутковатой эпохи – последней четверти XVII века. Это было время темных страстей, зловещих тайн и коварных отравителей. Наряду с вымышленными персонажами, там упоминаются реальные лица, известные имена, настоящие уголовные дела.

Упомянутый ранее лейтенант Франсуа Дегре – тайный агент полиции. Гофман пишет: «Сент-Круа всегда надевал во время своих манипуляций стеклянную маску. Однажды, когда он только что собирался всыпать в склянку приготовленный ядовитый порошок, маска сползла, и он, вдохнув тонкую ядовитую пыль, в то же мгновение упал замертво. Так как он умер без наследников, то судебная власть явилась немедленно для опечатывания его имущества. При описи нашли не только ящик с целым арсеналом смертоносных ядов, употреблявшихся Сент-Круа, но и письма к нему Бренвилье, не оставлявшие никакого сомнения в ее злодеяниях. Бренвилье бежала в Льеж и скрылась в одном из монастырей. Дегре, офицер полиции, был послан с приказанием арестовать ее во что бы то ни стало. Переодевшись монахом, Дегре явился в монастырь и после долгих стараний успел склонить ужасную женщину на любовную с ним связь, назначив местом свиданий уединенный сад, расположенный за городом. Придя туда, Бренвилье была немедленно окружена сыщиками Дегре, сам же предполагаемый любовник, сбросив монашеское платье, внезапно превратился в офицера полиции и заставил ее сесть в карету, стоявшую наготове у садовых ворот; Бренвилье была немедленно доставлена, окруженная стражей, в Париж. Лашоссе был обезглавлен еще раньше, и вслед за ним та же участь постигла и Бренвилье. Тело ее после казни было сожжено, и прах его развеян по ветру».

Самым интересным в этом явно романтизированном лейтенанте была, безусловно, его страсть к переодеваниям и внедрениям, что не могло не впечатлить юную читательскую натуру, склонную к героизации спецслужб. На деле же приходится признать, что Дегре, возможно, вовсе не был столь положительным героем. Потому что невольно закрадывается подозрение, что война с бесчисленными отравителями уж очень напоминает охоту на ведьм, развязанную практически в то же самое время за океаном – в пуританской Америке. С чего бы это, спрашивается, отравители тогда множились во Франции в огромных количествах, буквально как грибы после дождя? Недаром Гофман сопровождал свое повествование столь горестными строками: «Богатство, видная должность, красивая или слишком молодая жена – были достаточными причинами, чтобы навлечь на себя преследования и пасть их жертвой. Самое страшное недоверие разрушало священнейшие узы. Муж боялся жены, отец – сына, сестра – брата. Боялись есть за обедом, пить за дружеской беседой, и там, где прежде царили веселье и шутка, люди испуганно искали взглядом скрытого под личиной убийцу. Можно было видеть, как отцы семейств в отдаленных улицах закупают припасы и сами в какой-нибудь грязной харчевне приготовляют себе пищу, боясь адского предательства в собственном доме».

Как мы видим, причиной всех бед и многочисленных напрасных жертв всегда становится страх, мастерски созданный и умело подогреваемый теми, кому это выгодно и кто заинтересован в усилении собственного положения. Именно Дегре нагоняет страх на мирных людей. Он изрядно напугал героя: «Вдруг навстречу мне попадается дозор, пеший и конный, вооруженный с ног до головы, и окружает меня со всех сторон. К счастью, дозором командовал мой знакомый лейтенант Дегре. Сунув мне под нос фонарь, он меня тотчас узнал и крикнул: «Да это Батист! Что ты шатаешься по ночам вместо того, чтобы стеречь дом? Здесь неспокойно, и мы надеемся сегодня на славную добычу». Можете себе представить, до чего испугали меня эти слова!»

Итак, кто же такой этот Дегре и был ли он на самом деле?

В те времена разбором дел отравителей и вынесением приговоров занималась так называемая Chambre ardente – «Огненная палата», названная так из-за помещения, освещенного факелами и обтянутого черной материей. Безусловно, такой антураж был создан для эффекта и выглядел устрашающе. Это было самое настоящее судилище, а возглавлял эту палату некий Ла-Рени. Ему-то его положение судьи очень нравилось, а «слепое рвение» приводило «к мерам насильственным и жестоким». Гофман сравнивает его суд с инквизицией, «для которой малейшего подозрения было достаточно, чтобы бросить подозреваемого в ужасную тюрьму». При этом причинами жестокости и самодовольства Ла-Рени, судя по всему, были его уродство, необразованность и грубость: нередко люди, обделенные внешней и внутренней привлекательностью ищут себе реванша в чем-то другом – например, в ощущении своего всевластия.

Габриэль Никола де Ла-Рени был фактически первым главой полиции Парижа при Людовике XIV

Габриэль Никола де Ла-Рени (1625—1709) был фактически первым главой полиции Парижа при Людовике XIV. Он вырос в бедной дворянской семье и прошел путь карьерного чиновника, хорошо освоив все азы бюрократии. Безусловно, его тщеславие тешило право создавать чрезвычайные органы и подчинять им действующие органы. Он дорвался до власти и основал сеть доносчиков и подсадных уток, преследовал оппозицию, искоренял памфлеты и стремился подмять под себя всех вокруг. Гофман считал его мрачным фанатиком и параноиком. Это не помешало назвать в его честь одну из улиц Парижа.

Лейтенанту Дегре, конечно, тоже нравилось его положение неуловимого преследователя и манипулятора. Возможно, не хватало адреналина.

Одной из жертв преследования в те годы стала реальная женщина – так называемая старуха Ла-Вуазен. Она занималась гаданием и заклинанием духов и сегодня участвовала бы в «Битве экстрасенсов» и стала бы звездой каналов ТНТ и РЕН-ТВ. В те времена масс-медиа не существовало, а все тайные дела совершались под спудом и при огромном риске разоблачения.

Скудные сведения сообщают нам, что жила Ла-Вуазен в предместье Сен-Жермен и пользовалась помощью некого Ле-Вигуре. Видимо, ее способы заработка порой выходили за рамки закона и морали: она изготовляла редкий, не оставлявший следов яд по заказу уставших от мужей жен и сыновей богатых отцов.

Тот же Дегре втерся к ней в доверие и сдал ее Огненной палате, где она во всем призналась и была сожжена на печально знаменитой Гревской площади. У отравительницы нашли списки многочисленных клиентов, в числе которых оказался даже кардинал Бонзи, травивший своих кредиторов. Вслед за Ла-Вуазен были осуждены, хотя и сохранили жизнь, графиня Суассон и герцогиня Бульонская: их имена тоже оказались в списке. Герцог Люксембургский, пэр и маршал королевства Франсуа Анри де Монморанси, добровольно явившийся в Огненную палату, тоже выслушал обвинительный акт от президента тайного суда, уродца Ла-Рени. Герцогу еще повезло: он несколько месяцев провел в темнице, но смог доказать свою невиновность. Его вина заключалась лишь в том, что помощник колдуньи составлял ему гороскоп.

Ла-Вуазен. 1680 г.

Настоящее имя «старухи» – Катрин Монвуазен (1640—1680), и, как мы видим, старухой эта женщина отнюдь не была. Она происходила из небогатой дворянской семьи, вышла замуж за Монвуазена, родила дочь, стала вдовой и, вынужденная зарабатывать себе на жизнь, пустилась во все тяжкие. Мадам привыкла к кутежам и выпивке, любила общество, а на все это были нужны средства. Тогда ее любовник Лесаж и местный кюре Даво посоветовали ей заняться колдовством, ведовством и прочими делами, которые пользуются успехом у доверчивых жителей. Поначалу она вполне безвинно гадала, составляла гороскопы и даже, как это приличествует истинной ведунье, обзавелась учеником – тем самым Ле-Вигуре, составлявшим натальные карты. До некоторых пор она предсказывала желающим будущее, вызывала покойников, заклинала чертей. Потом начала устраивать согрешившим дамам выкидыши и умерщвлять нежеланных младенцев, продавать яды и приворотные зелья. Ее услугами пользовались дамы из Версаля, жены придворных. Невестка королевской фаворитки мадам де Монтеспан, дама по имени Де Вивон, тоже заказывала у нее яд. В число клиенток входила племянница кардинала Мазарини графиня Суассон. Сгубила Катрин чужая болтливость. От маркизы Бренвилье тайная полиция узнала о деятельности ведуньи, и в 1679 году Ла-Вуазен арестовали. Когда к человеку применяют пытки, он может сознаться даже в том, что разрушил Древний Рим. Монвуазен на допросах рассказала о тайнах многих именитых семейств. Были эти признания правдой или несчастная просто хотела выговорить себе смягчение истязаний, неизвестно. Потом ее сожгли на костре, а дело с многочисленными клиентами отчасти замяли: слишком много важных имен в нем упоминалось. Однако Катрин не была забыта. Даже великий Виктор Гюго упомянул несчастную в своих стихах:

Еще запутаннее оказалась история той самой болтушки – маркизы Бренвилье. Ее звали Мари-Мадлен Анн Дре дʼОбре, и была она девушкой с тяжелой судьбой, но, судя по всему, не сильно страдала от этого.

Дре дʼОбре родилась 22 июля 1630 года в Париже, и семья ее была весьма знатная и состоятельная, однако само ее детство напоминало юдоль безродной бродяжки. Мать Мари-Мадлен умерла во время родов, и девочка оказалась предоставлена самой себе. Это привело к тому, что ее в пятилетнем возрасте совратил слуга. Еще через пять лет она вступила в такие же плотские отношения с младшими братьями.

Обладая двумястами тысячами ливров, Мари 20 декабря 1651 года вышла замуж за маркиза де Бренвилье, мэтра де Кампа, командовавшего Оверньским полком и увлекавшегося азартными играми. Судя по всему, в то время она казалась окружающим симпатичной женщиной с видом обезоруживающей невинности. Кроме того, будучи знатной особой, она получила хорошее образование.

Супруги Бренвилье проживали в Париже в частном особняке № 8 на старинной улице Нев-Сен-Поль. У них родилось пятеро детей. Интересно, что впоследствии дочери Мария-Магдалена и Тереза стали монахинями, а младший сын Антуан – каноником.

Супруги Бренвилье часто посещали светское общество района Марэ, где проживало множество родственных им семей. Их регулярно принимали в частном особняке их родственника Гаспара де Фьебе, где собиралось изысканное общество литераторов, в числе которых был даже баснописец Лафонтен. Маркиза стала близким другом Пьера Пеннотье, казначея штата Лангедок. Затем ее любовником стал Годен де Сент-Круа, кавалерийский офицер, увлеченный алхимией. С ним ее познакомил собственный муж, и это было в порядке вещей: знать, выразительно описанная позднее в романе Шодерло де Лакло «Опасные связи», вела свободный образ жизни, супруги заводили бесчисленных любовников и любовниц, некоторые из которых получали причудливый титул «официальный любовник» или «официальная любовница». Обычным явлением было то, что муж содержал фавориток и тратил деньги на игры, а жена тратила деньги на роскошные наряды и безделушки, а также легкомысленно пускалась в финансовые авантюры.

Мужу Мари-Мадлен не было до этого дела, однако было дело ее отцу, которого поведение дочери беспокоило все больше и больше. Папаша Дре дʼОбре дошел до того, что в 1663 году отправил ее любовника Годена в тюрьму – подальше от дочери, мотовки и развратницы. Если бы отец знал, к чему это приведет!

В камере Годен познакомился с известным рецидивистом – итальянским отравителем Эксили, учеником знаменитого алхимика Кристофа Глазера практиковавшего в Королевском саду растений в Париже. Да-да, все эти романтические истории американского писателя Н. Готорна («Дочь Рапачини», 1844) и, позднее, русского писателя Ф. Сологуба («Отравленный сад», 1908) – не такой уж вымысел романтического воображения: наиболее изощренные умы в те времена не удовлетворялись блудом, играми и сочинительством – их тянуло экспериментировать с самой природой, однако вовсе не на пользу людям.

Отсидев чуть больше месяца, впечатлившийся итальянским отравителем Годен примчался к своей любовнице и предложил ей заняться этим сомнительным бизнесом – учиться у Эксили составлению всяких снадобий и разливать их по флаконам на потребу господам. Речь шла о смертельных снадобьях, которые маркиза начала успешно испытывать на всяких случайных людях, вроде горничной в отеле, каких-то заезжих торговцев и больничных пациентов, к которым она являлась под видом благотворительницы и раздавала печенье. Все они вскоре умерли, и врачи не смогли установить причину смерти, списав все на случайную остановку сердца.

И тут маркиза наконец-то взяла реванш: она отомстила всем, кто ей портил жизнь, – сначала отцу, который и после замужества не оставлял ее в покое со своей моралью; потом двум братьям, с которыми она некогда развлекалась. Всех этих людей Мари-Мадлен отравила. Но главным фактором все же была не месть, а наследство. Увы, оно оказалось значительно меньше, чем она предполагала. Сестре повезло больше: она с Мари-Мадлен не виделась и старалась держаться от нее подальше.

Все эти действия маркизы привели к тому, что ее законный супруг Бренвилье, испугавшись за собственную жизнь, просто сбежал в 1670 году в свое загородное поместье. Позднее говорилось, что она и его подтравливала, но ее любовник Годен вовремя дал ему противоядие и отправил восвояси, опасаясь, что вину свалят на него.

Годен вообще оказался прозорливее многих: чтобы шантажировать маркизу и продолжать вымогать у нее деньги, он спрятал доказательства ее вины. У маркизы имелись дневник с написанным ее рукой признанием, тридцать четыре любовных письма, две денежные облигации, вынесенные ею из дома сразу после убийства отца и двух ее братьев, а также флаконы с ядом. Все это Годен сохранил с предписанием вскрыть в случае, если его смерть произойдет раньше, чем смерть маркизы.

И тут случилось непредвиденное: 31 июля 1672 года Годен де Сент-Круа совершенно случайно умер, оставив кучу долгов, а его кредиторы обратились к королевскому адвокату с требованием уплаты долгов и описи имущества. Так 8 августа того же года была найдена заветная кожаная шкатулка красного цвета, в которой содержались доказательства.

Маркизу искала тайная полиция, а она сбежала в Лондон, а оттуда – в Льежское епископство. Полиция между тем арестовала и допросила ее камердинера, и он рассказал много интересного.

Заочно осужденная в 1673 году, она в конце концов была найдена в бенедиктинском монастыре Авруа в Льеже и доставлена обратно во Францию в 1676 году благодаря уловке полицейского, переодетого священником. Конечно, это был все тот же лейтенант Дегре. Падкая на интересных молодых людей Бренвилье, находясь в монастыре, увлеклась священником, явилась к нему на свидание и тут же была задержана.

Суд длился с 29 апреля по 16 июля 1676 года. Маркиза отказывалась признавать вину, однако доказательств было достаточно.

Казнь маркизы Бренвилье

Доставленная на Гревскую площадь в домотканом платье, она была обезглавлена мечом. Палач Андре Гийом отнес на костер ее тело, а потом отсеченную голову. Слуги палача развеяли прах маркизы над Сеной, потом развеяли по ветру все найденные пузырьки и порошки, а имущество Бренвилье конфисковали.

Причины многочисленных хладнокровных отравлений были разными. Это и присвоение семейного наследства, и желание освободиться от опостылевшей семьи, и потребность в деньгах для азартной игры и роскошного образа жизни, и даже просто маниакальная тяга к убийству.

Так, Бренвилье мстила семье за свое прошлое, не хотела делить наследство с братьями и сестрой, пыталась отделаться от опеки отца. В числе компонентов ее ядов был мышьяк, который она умело дозировала в зависимости от времени, отпущенного на отравление. Самым тяжелым для нее стало убийство отца. Впоследствии госпожа де Севинье писала о маркизе Бренвилье: «Убийство было для нее сущим пустяком по сравнению с тем, что восемь месяцев ей приходилось убивать своего отца и в то же время получать от него ласку и любовь, на что она отвечала только тем, что всегда удваивала дозу».

Возмездие тоже было жестоким: маркиза подверглась пытке водой, которую вливали ей в рот через воронку. Но ее стойкость и спокойствие тронули даже тюремщиков. Вот почему ее не сожгли заживо, а прежде отсекли ей голову. Даже ее адвокат Луи Нивель ссылался на отсутствие прямых доказательств и признания. И только после суда, уже ожидая казни, она согласилась довериться духовнику отцу Пиро. Этот Эдмон Пиро, теолог, был специально послан для получения информации, которую правосудие не смогло из нее выжать. Маркиза спросила Пиро: «Отец мой, существуют ли непростительные преступления?» «Нет, – ответил он, – настолько велико милосердие Божие». Она исповедалась и умерла на эшафоте в вере и мире. Пиро впоследствии сказал, что перед ним была святая и что ему хотелось бы оказаться на месте маркизы. При этом исповеднику Пиро так и не удалось узнать, были ли у маркизы сообщники, поэтому ее называли самоотверженной мученицей.

О святости маркизы пошли разговоры сразу после казни. На следующий день парижане принялись искать в пепле ее кости, повторяя, что это святые останки.

Ей даже приписывали намеренное отравление Генриетты Английской: якобы это было сделано, чтобы скомпрометировать франко-английский союз 1670 года.

Однако отравления Генриетты Английской, по официальной версии, на самом деле не было. В пользу этого говорит тот факт, что еще в 1667 году принцесса жаловалась на периодические сильные боли в боку. Видимо, болезнь уже тогда начала развиваться. Генриетта внесла большой вклад в Дуврский договор, закрепив сближение между ее братом Карлом II, восстановленным в 1660 году, и Людовиком XIV и помешав Франции поддержать Испанию. Но в начале апреля 1670 года у нее опять появились проблемы с пищеварением, и она пила одно лишь молоко. Через две недели после возвращения из Лондона 26‑летняя Генриетта почувствовала сильную боль после того, как 29 июня в пять часов вечера выпила стакан цикория со льдом. Принцесса успела высказать свои подозрения. Едва почувствовав сильную боль, она закричала: «Ах! Какая боль! Что мне делать! Я, должно быть, отравлена!» Потом она велела исследовать воду на предмет яда. Ей дали лекарство от колик, но в два часа дня 30 июня она скончалась. Большой консилиум врачей из разных стран и толпа народа наблюдали за вскрытием принцессы. Был составлен вердикт о смерти от «холерной болезни, вызванной подогревом желчи». А сомнения все равно оставались.

Однако подозрения по отношению к Бренвилье быстро забылись, потому что в деле Генриетты появились другие подозреваемые, а маркиза Бренвилье утверждала, что действовала в одиночку.

Образ этой женщины оказался настолько популярным, что к нему обратился даже Александр Дюма, написав свои «Знаменитые преступления».

Фильм Анри Декуэна «Дело отравителей» (1955) начинается с казни Бренвилье, но в кино ее сжигали заживо, а в реальности она была сожжена уже после обезглавливания.

Образ Бренвилье вдохновил американского писателя Джона Диксона Карра на создание романа «Огненная палата», в русском переводе «Сжигающий суд», экранизированного в 1962 году Жюльеном Дювивье.

В 1970 году появился франко-немецкий двухсерийный телеспектакль «Маркиза Б.» с Хайделинде Вайс в роли маркизы.

В 1978 году был снят телефильм по роману бельгийской писательницы Ирен Стецик «Маленькая женщина с голубыми глазами» с Даниель Дени в роли маркизы и Роже Ван Холом в роли Франсуа Дегре.

Уже в 2010 году режиссером Эдуардом Ньерманом был снят телефильм «Маркиза тьмы» о жизни маркизы де Бринвилье, который транслировался по бельгийскому и французскому телевидению. В основе фильма была книга Катрин Эрмари-Вьей, а роль маркизы играла Анн Парийо.

В 2011 году вышел короткометражный фильм Адриена Бо «Неправильные приправы». Маркизу играла Мелоди Ришар, маркиза – Эрван Рибар, служанку Мартину – Колин Вейт, отравленную служанку Туанетту – Анн Бланшар.

Италия той эпохи ни в чем не уступала Франции. Там тоже находились женщины с романским темпераментом, желавшие избавиться от своих скучных, грубых мужей и весело проводить время с любовником. К тому же сам бизнес по производству ядов оказался удивительно доходным из-за обилия клиентов. Был ли такой способ зарабатывать себе на жизнь безопасен для самих распространительниц, сказать сложно. Поначалу предполагалось, что никто не сможет определить яд, ведь криминалистика еще не была развита, а ингредиенты выглядели необычно – с добавлением вина, уксуса, приправ. Так возникло массовое явление под названием «Тофана».

Флакон яда «Манна Святого Николая». Гравюра 1886 г.

Удивительным образом это имя стало нарицательным для целого ряда итальянских женщин, которых обвиняли в отравлениях. Однако еще до этого появилась в истории отравительница, которую действительно звали Тофания (Теофания) дʼАдамо. Ее можно назвать легендарной, потому что о ее жизни известно не так уж много, зато известны место и дата ее смерти – Палермо, 12 июля 1633 года.

Стоит вспомнить «Великий бал у Сатаны» – 23‑ю главу романа М.А. Булгакова «Мастер и Маргарита»:

«К Маргарите приближалась, ковыляя, в странном деревянном сапоге на левой ноге, дама с монашески опущенными глазами, худенькая, скромная и почему-то с широкой зеленой повязкой на шее.

– Какая зеленая? – машинально спросила Маргарита.

– Очаровательнейшая и солиднейшая дама, – шептал Коровьев, – рекомендую вам: госпожа Тофана, была чрезвычайно популярна среди молодых очаровательных неаполитанок, а также жительниц Палермо, и в особенности среди тех, которым надоели их мужья. Ведь бывает же так, королева, чтобы надоел муж».

Тофания дʼАдамо совершила свое первое убийство, когда ей было 16 или 17 лет. Есть версия, что ее мотивом была ненависть к мужчинам. Она отравила своего супруга Франческо дʼАдамо и позднее распространяла яд сначала в пределах Неаполя, где родилась, а затем и за его пределами и, наконец, по всей Европе. В случае необходимости яд можно было переслать по почте: его разливали в маленькие плоские стеклянные бутылочки и отправляли под названием «Манна Святого Николая». На каждой бутылке также было изображение святого. Это было сделано для того, чтобы таможенные и другие органы власти не проверяли содержимое.

Тофания оказалась причастна к убийству 600 человек. У нее имелась компаньонка Франческа Ла Сарда. Они вместе продавали яд.

Когда убийства с отравлением стали частыми, вице-король Неаполя создал собственное специальное подразделение. Франческу казнили в 1632 году. Потом специальный отряд выследил 66‑летнюю Тофанию. Она, подобно маркизе Бренвилье, укрылась в монастыре, где чувствовала себя в безопасности. Монастырский конвент отказал в ее экстрадиции. И тогда было приказано штурмовать монастырь и арестовать Тофанию. В возрасте 70 лет ее подвергли пыткам и публично казнили. Поскольку она раскрыла имена клиенток, последующие судебные процессы все еще продолжались.

С января 1659 года по март 1660 года в Италии разворачивалось крупнейшее судебное преследование, захватившее Папскую область в Риме.

Руководил расследованием вице-губернатор Стефано Бракки. Им была выявлена преступная сеть отравительниц, продававших клиентам эту самую жидкость «Аква Тофана» с целью убийства. Некоторые хотели побыстрее стать вдовами, другим надоел сварливый и богатый свекор, третьи желали избавиться от братьев и сестер, претендующих на наследство. Но мужей травили все-таки чаще.

Кстати, процесс, при всей своей массовости, затронул не так уж много народу – сорок с небольшим человек, отравителей и их клиентов. Причем, до реального наказания дошли далеко не все: кто-то был оправдан, кого-то решено было вовсе не вмешивать в это уголовное дело.

Действующими лицами, помимо рядовых обывателей, оказались аристократы из высших кругов. И наказания применялись самые разные – от смертной казни до ссылки или пожизненного домашнего ареста. Наиболее известных и родовитых фигурантов, понятное дело, решили не привлекать. Именно так избежала участия в процессе герцогиня Анна Мария Катерина Альдобрандини, которую подозревали в отравлении ее супруга, герцога Чези. Никогда не арестовывалась и сеньора Маддалена, жена начальника полиции, купившая яд у Сесилии Джентили.

Первой в этом скандальном деле Тофаной (именно такое общее имя получили отравительницы) стала женщина, умершая задолго до судебного процесса – в 1651 году. На самом деле ее звали Джулия Манджиарди. Ей было 43 года, когда она в 1624 году приехала в Рим из сицилийского города Палермо. Джулией Тофана ее стали называть, потому что именно она стала распространять яд «Аква Тофана», названный в честь той самой Тофании дʼАдамо, которая была то ли ее матерью, то ли наставницей. Яд представлял собой раствор мышьяка в сочетании с белладонной. Это была прозрачная жидкость без цвета и вкуса, поэтому впоследствии она приобрела популярность.

Все в биографии Джулии Манджиарди было понятно: ее второй муж растратил деньги семьи, жить было не на что, и она стала изготовлять яд и продавать его в Риме. Это было подходящее дело для женщины, и клиенты всегда находились. Можно сколько угодно судить ее за то, что она по причине бедности развернула убийственный бизнес, но это оказалось уже не в человеческих силах, потому что она вдруг умерла во сне в 1651 году в возрасте 70 лет, в чем, в общем, не было ничего удивительного. Версия о ее отравлении не рассматривалась.

Но у Джулии имелась падчерица еще от первого брака – Джиронима Спана. Она-то и завладела ядом, а вместе с ним – связями мачехи. Вообще-то Джиронима была астрологом и составляла натальные карты, но мачеха посвятила ее в то, как производить и продавать яд, и Джиронима энергично взялась за дело.

Поскольку число клиентов росло, Спана превратилась в предпринимателя – она уже не продавала яд сама, а нанимала распространителей, причем нередко из бывших клиентов. Появились у Джиронимы и ученики. Первой была прачка Джованна Де Грандис, быстро научившаяся изготавливать яд.

Джулия посвятила Джирониму в секреты производства ядов

В то время аптекари не продавали женщинам мышьяк, боялись. Поэтому Спана и Де Грандис подкупили падре Дона Джироламо, и священник стал их посредником: именно он ходил в аптеку за мышьяком.

Чаще всего клиентами были женщины, которым не повезло с мужьями. Джиронима часто составляла гороскопы и карты богатым клиентам из римской аристократии, а у них имелись родственники и связи в других городах, где тоже заработали точки сбыта. Например, одной из деловых партнерш Спаны была Маддалена Чампелла, работавшая в Палестрине, в окрестности Рима.

Другая помощница Грациоза Фарина любила надевать нищенское тряпье и знакомиться с клиентами в церкви или на паперти. Она считала это хорошей конспирацией.

Однако долго так продолжаться не могло. Чем больше становится сеть, тем вероятнее угроза разоблачения. И 31 января 1659 года Джованна Де Грандис была арестована в Риме на месте преступления и обвинена в незаконном производстве и обороте смертельного яда. Ее заключили в тюрьму Тор-ди-Нона для допроса. 1 февраля она признала вину и начала называть имена деловых партнеров и клиентов. Джиронима Спана была арестована 2 февраля. Далее последовал ряд арестов и допросов распространителей и клиентов. С 10 по 11 февраля были арестованы Елена Габриэлли Кассана, Анджела Армеллина, Елена Ферри и Тереза Верцеллина. Сама Джиронима Спана держалась стойко и месяцами сопротивлялась на допросах, пока, наконец, не сделала признание.

При этом в папской тюрьме Тор-ди-Нона пытки применялись крайне редко, хотя в исключительных случаях использовались так называемые страппадо, напоминавшие дыбу.

В случае с сетью отравителей активно применялись очные ставки и перекрестный допрос. Количество фигурантов расследования увеличилось. Некоторые названные в ходе допроса клиенты так и не были арестованы. Многие из них, особенно принадлежащие к высшим классам, были исключены из официального расследования из-за их социального статуса. В случае, когда их все же привлекали, допрос проводился не в тюрьме Тор-ди-Нона, а в их собственных домах после того, как им был предоставлен папский иммунитет в обмен на признание. Это означало, что приговора не будет. Исключением для данного случая были совсем уж одиозные ситуации. К примеру, получившая папский иммунитет Катерина Нуччи в июле 1659 года была приговорена к пожизненному домашнему аресту, потому что она призналась в отравлении обоих мужей – мясника Антонио Ромиери и закройщика тканей Джузеппе Розати. Женщина, систематически избавляющаяся от мужей, больше похожа на серийную убийцу. Она опасна для общества.

Дворянку Анну Марию Конти, жену так называемого художника Симона Имберта, умершего в 1658 году, допрашивали в ее собственном доме. Она получила папский иммунитет и признала себя виновной в отравлении мужа. Художником Имберт не был, хотя и любил похваляться своим непризнанным талантом. Он был зол на всех, кто его не признает, и отличался грубостью. Анна даже подозревала, что он отравил ее отца. Все эти обстоятельства позволили Анне избежать наказания. Зато отравительница Лаура Криспольди призналась, что продала Конти яд, и была повешена. Была наказана и служанка Конти, Бенедетта Мерлини, которую обвиняли в том, что она познакомила Конти с отравительницей Лаурой Криспольди. Служанку выпороли и изгнали из города в марте 1660 года, хотя сама она никого не травила, только выступила посредником и, очевидно, по приказу госпожи.

Была оправдана Катерина Луизатти, обвиняемая в отравлении своего мужа Марка-Антонио Раньери, потому что он славился грубостью и жестокостью.

Катерина Джанотти, жена художника Филиппо Гальярди, подозреваемая в отравлении своего первого мужа, позолотчика Франческо Бальдески, умершего еще в 1649 году, была допрошена, но освобождена. Ее вину не смогли доказать.

Папские власти считали женщин, изготовлявших и продававших яд, более виновными, чем женщин, которые покупали и фактически его использовали. В итоге смертный приговор был вынесен шести женщинам.

5 июля 1659 года Джиронима Спана и четверо ее сотрудниц – Джованна Де Грандис, Мария Спинола, Грациоза Фарина и Лаура Криспольди – были повешены на одной из центральных римских площадей, Кампо-де-Фиори. Маддалена Чампелла, торговка из Палестрины, в декабре 1659 года была сослана.

6 марта 1660 года была повешена Сесилия Верцеллина, которая обманом заставила свою дочь отравить зятя – красильщика Джованни Пьетро Бельтрамми. В тот же день ее дочь Тереза Верцеллина, а также Бенедетта Мерлини и Сесилия Джентили были подвергнуты порке, проведены по улицам с публичным позором и изгнаны из города.

17 марта 1660 года в саду Спаны была найдена бутылка с подозрительной жидкостью, оказавшейся ядом. На этом расследование закончилось.

Папа Римский распорядился, чтобы документы, касающиеся судебного процесса, были помещены в секретный архив замка Святого Ангела, поскольку хотел избежать распространения информации об отравлениях и о дурном примере в поведении стольких женщин. Эти материалы были обнаружены снова только в 1880‑х годах в Государственном архиве.

Естественно, избежать обсуждения этого дела не удалось. Его охотно комментировали юристы XVIII века. В народе о нем сочинялись небылицы – якобы пять вдов распространяли яды, а сотни женщин травили мужей, и все они были повешены. В конечном счете эта история доросла до мифа о преступном синдикате, в который входили черные вдовы, убившие множество высокопоставленных мужей, но угодившие в ловушку папского губернатора. Об изобретательнице яда Джулии Манджиарди рассказывали, что она была дочерью отравительницы Тофании дʼАдамо, казненной в 1633 году. Потом ее саму, благополучно умершую от старости за восемь лет до расследования, включали в число повешенных в 1659 году. В общем, искажали историю как могли. В XIX веке создание мифов продолжилось, и порой трудно было понять – где правда, а где выдумка.

Наиболее интересные личности в этом процессе известны. Это, например, 30‑летняя продавщица ядов Анджела Армеллина Ферри-Ченсиетти, обвиненная в отравлении своего мужа, парикмахера Джузеппе Ченсиетти, умершего в 1655 году. С ней было непросто: ее подвергли пыткам, но она отказалась признать вину и была изгнана в январе 1660 года. Похожая история произошла с ее сестрой 26‑летней Еленой Ферри-Контарини, обвиненной в отравлении своего мужа, торговца бельем Антонио Контарини и в продаже яда: ее подвергли пыткам, она не признала вину и тоже была сослана в январе 1660 года. Интересно, что третьей не признавшей вину была 33‑летняя тетка сестер Ферри (Елены и Анджелы) – Елена Габриэлли Кассана, обвиненная в торговле ядом и в отравлении своего мужа Франческо Лади, служившего дворецким у кардинала Франческо Барберини. Ее тоже подвергли пыткам, но она не призналась и была сослана тоже в январе 1660 года. Создается впечатление, что все три женщины из одной семьи были на связи и договорились действовать одинаково и вину не признавать. Все их мужья, кстати, тоже умерли синхронно, в одном и том же 1655 году.

Вообще, семейная тема оказалась наиболее занимательной. Например, упомянутая в деле Элизабетта Джентили умерла в 1657 году, поэтому обвинения в отравлении своего племянника не получила. А мать этого племянника, золовка Элизабетты, Сесилия Джентили, торговавшая ядами, была выпорота и сослана в марте 1660 года. Выходит, пока мать продавала яды, тетушка Бетта травила ее сына. Впрочем, кто их разберет.

Служанка Джиронимы Спаны, 64‑летняя Франческа Флоре по прозвищу Чекка была важным свидетелем по ее делу, но сама не привлекалась. В силу возраста и забывчивости она частенько путалась в показаниях и называла не те даты.

Антонио Леонарди, граф, подозревался в том, что был сообщником Терезы Верцеллины в убийстве ее мужа, но обвинения ему так и не были предъявлены. Так и рисуется романтизированная картина большой страсти графа к замужней женщине, мать которой настойчиво навязывает ей баночку с ядом, объясняя при этом, что жить с графом лучше, чем с красильщиком. Удивительно только, как все эти частные истории не растащили на приключенческие романы.

Муж казненной Марии Спинолы Антонио Липпери подозревался в пособничестве своей жене, но был освобожден.

Не был привлечен к расследованию некий монсеньор Амадей, клиент Джиронимы Спаны. Но о нем почти ничего неизвестно.

Камилла Капелла, клиентка Лауры Криспольди, обвиняемая в отравлении своего мужа, владельца гостиницы Андреа Борелли, скончавшегося в 1657 году, утверждала, что вовсе не собиралась травить мужа, хотела лишь, чтобы он изменил свое гадкое поведение. Ее сослали в марте 1660 года.

Но многих, конечно, интересует вопрос – что же случилось с падре Доном Джироламо, священником, который покупал для отравительниц мышьяк в аптеке? Ведь это именно он снабдил ядом герцогиню Чези, чтобы она убила герцога. Так вот – он умер в 1658 году и не понес наказания. Или понес, но уже в мире ином, где к служителям Божьим относятся с особенно пристальным вниманием. Кстати, а что это он так вовремя умер? Может, его тоже на всякий случай отравили?

О женщине из Палермо, которую звали Джованна Бонанно, известно не так уж много, хоть она и жила на целый век позднее римских отравительниц. Родилась она примерно в 1713 году и предположительно была супругой некоего Винченцо Бонанно. Ее знали как нищенку из Палермо. Позднее она призналась, что была отравительницей и продавала яд женщинам, которые хотели убить своих мужей, и не только женщинам. В квартале Зиса в Палермо, где часто видели Джованну, произошло несколько подозрительных случаев. Отравились жена местного пекаря, растративший семейное состояние дворянин, жена другого пекаря, у которой был роман с садовником. Одной из клиенток Джованны была женщина, имевшая любовника. Она купила первую дозу яда, чтобы вызвать у своего мужа боли в животе, вторую – чтобы отправить его в больницу, и третью – чтобы убить его. Поскольку это не было мгновенным отравлением, врач не смог установить причину смерти.

Бюст Джованны Бонанно

К своему делу Джованна привлекла даже подругу – Марию Питтара, которой приплачивала за работу курьером. И это стало причиной разоблачения. Как-то раз Мария разносила яд и вдруг поняла, что жертвой должен был стать сын ее знакомого. Она решила предупредить его мать. Тогда мать сама заказала яд, чтобы спровоцировать отравительницу. Когда Джованна Бонанно прибыла с заказом, ее арестовали.

Судебный процесс начался в октябре 1788 года. Бонанно обвинили в отравлении и колдовстве. Для дачи показаний вызвали аптекарей, продававших ее зелья. Яд состоял из белого вина, мышьяка и уксуса от вшей. Именно поэтому он получил кодовое название «уксус», а Боннано была названа Сеньорой Уксус. Сама Джованна называла свою смесь «уксусным ликером» и радовалась, что выявить этот яд врачи не могут.

30 июля 1789 года отравительница была повешена.

Несчастного, обвиненного в колдовстве, или женщину, обвиненную в сношениях с дьяволом, ожидали методы расследования, которые человеку ХХ—XXI веков могут показаться абсурдом и плодом фантазии сумасшедшего садиста. Но в те времена подобные фантазии назывались законом. От этого закона невозможно было защититься. И тогда от отчаянья сами несчастные преступники порой просили подвергнуть их ордалии – жестокому испытанию. Они искренне верили, что Бог их оправдает и спасет, ведь они не виноваты.

Чем ордалия отличалась от той же пытки? Тем, что в нее верили сами обвиняемые: это был тот счастливый случай, который иногда позволял обвиняемому оправдаться перед судом и Всевышним или даже спасти свою жизнь. Ордалия могла быть проведена на Библии в виде клятвы. В том случае, если обвиняемый не мог поклясться, он предлагал провести процедуру испытания каленым железом, при которой человек держал в руке раскаленный брусок, или испытания холодной водой, когда он должен был выпить много воды и не захлебнуться. В других случаях испытуемого бросали в воду и проверяли, утонет он или нет. Двусторонняя ордалия напоминала американскую рулетку – когда обвинитель и обвиняемый вызывали друг друга на поединок. Были также ордалии с повешеньем: в случае невиновности веревка обрывалась.

Вызов на Божий суд был связан с верой в высшую справедливость. Перед ее лицом виновные отвечают жизнью, а невиновные могут быть оправданы, если не здесь, то на небе. На Божий суд можно вызвать и перед смертью, и последнее слово – это последнее желание умирающего человека.

Действительно ли то было вмешательство Бога или просто дело случая, но в некоторых ситуациях врата тюрьмы сами распахивались, веревки обрывались. Но такое случалось редко. Несчастным, которым не повезло жить в те старые, далекие от истинного закона времена, оставалось уповать лишь на случай и судьбу.

Историк О.И. Тогоева пишет: «Проблема заключалась в том, что при всех этих ордалиях судьи выступали лишь свидетелями высшей воли. Главным судьей был Господь. Это он давал людям знать, виновен или невиновен тот или иной человек. Судьям оставалось лишь это засвидетельствовать. И конечно, в какой-то момент эта ситуация перестала их устраивать».

А женщинам нередко приходилось много хуже, чем мужчинам. Они могли пострадать вовсе без вины – по одному только оговору. Любая красивая женщина могла стать жертвой доноса ревнивой соседки или мужчины, которому она отказала. Любая женщина, умевшая лечить, имела все шансы оказаться ведьмой, использующей дьявольские снадобья.

Впрочем, женщины тоже бывают разными. Порой преступления некоторых из них вызывают ужас даже у мужчин. О таких преступницах тоже пойдет речь.

Но пусть никого не удивляет, что первыми нашими персонажами в женской главе стали двое мужчин: им были обязаны своей гибелью множество ни в чем не повинных женщин.

В Англии шла гражданская война, но именно в это время обострилась другая проблема, гораздо более губительная для мирного населения. Ведьмы стали еретичками по отношению к христианству, и быть ведьмой считалось величайшим преступлением и страшнейшим из грехов. Колдовство было преступлением исключительным – настолько ужасным в понимании уголовного права и общества, что даже все обычные юридические процедуры были отменены. Поскольку дьявол не собирался признаваться сам, необходимо было добиться признания от вовлеченного в это человека.

Работа главы так называемой Восточной ассоциации Джона Стерна и его помощника Мэтью Хопкинса заключалась не в том, чтобы обязательно доказать, что кто-либо из обвиняемых совершил какие-то злодеяния, а в том, чтобы доказать, что эти обвиняемые заключили союз с дьяволом. Это кажется абсурдом? В те времена не казалось и стоило жизни многим людям.

О детстве Стерна практически ничего не известно, несмотря на то, что в наше время находятся историки, активно разрабатывающие и тему преследования ведьм в XVII веке, и личность Стерна с его мемуарами.

Он вырос в Лонг-Мелфорде, в графстве Саффолк. Позже он стал владельцем земли в Лоусхолле недалеко от Бери-Сент-Эдмундса. Потом в Мэннингтри он встретил Хопкинса, который был младше его на 10 лет, и назначил его своим помощником. У этих двоих были интересные взаимоотношения: Стерн, очевидно, по опыту, связям и старшинству, считался начальником Хопкинса, но креативным лидером был все же именно Хопкинс, на идеи которого Стерн ориентировался. Хопкинса даже называли «генералом по поиску ведьм». О том, что главным нервом этого предприятия был Хопкинс, свидетельствует и тот факт, что после его ранней смерти Стерн практически сразу бросил их общее дело, удалился на свою ферму и написал нечто вроде мемуаров – «Подтверждение и открытие колдовства». Преподаватель истории в Королевском университете Белфаста Итон Скотт, занимающийся книгой Стерна, сказал об этом так: «Стерн был важным, но относительно неизвестным искателем ведьм, которого сильно затмил его коллега Мэтью Хопкинс – мое исследование было направлено на то, чтобы попытаться исправить этот дисбаланс».

В результате деятельности Стерна в июле 1645 года в Челмсфорде состоялся судебный процесс над 29 обвиняемыми в колдовстве. Из них четверо умерли в тюрьме до суда, а 19 впоследствии были повешены.

Охота на ведьм, предпринятая Стерном и Хопкинсом, велась в основном в Восточной Англии, в графствах Эссекс, Саффолк, Норфолк, Кембриджшир и Хантингтоншир, а также в графствах Нортгемптоншир и Бедфордшир, отсюда и название – «Восточная ассоциация». Это было мощное и влиятельное формирование с 1644 по 1647 год. Действие ассоциации распространилось на всю территорию пуританского и парламентского влияния, а центром стал Эссекс.

Стерну и его компании требовались полномочия, то есть охранные грамоты, чтобы иметь возможность путешествовать по округам со своей миссией.

Они ездили в сопровождении женщин, производивших уколы, утверждая, что парламент официально поручил им выявлять и преследовать ведьм. Расходы на группу Стерна, вносимые в счет города, куда они приезжали, составляли 23 фунта стерлингов (в наше время это – 4 тысячи фунтов стерлингов), к этому добавлялись командировочные расходы. То есть затраты местного сообщества на Хопкинса и его компанию были так велики, что в 1645 году в Ипсвиче даже пришлось ввести специальную ставку местного налога.

Парламенту деятельность Хопкинса и его команды была известна, о чем свидетельствуют соответствующие отчеты о процессах над ведьмами в Бери-Сент-Эдмундсе в 1645 году. Известно было и использование диких, даже для того времени, методов для выбивания такого признания. Подобные обстоятельства несколько беспокоили щепетильную власть, поэтому для контроля и суда над ведьмами была направлена специальная комиссия Ойера и Терминера. Уже после суда и казни тогдашняя парламентская газета «Умеренный разведчик» в редакционной статье от 4—11 сентября 1645 года выразила беспокойство по поводу происходящего в Бери.

В своем интервью исследователь деятельности Стерна Итон Скотт сказал: «Я прочитал брошюры о ведьмовстве 1640‑х годов и нашел охоту на ведьм в Восточной Англии странной, но увлекательной. Постепенно я сосредоточился на книге Джона Стерна «Подтверждение и открытие колдовства» (1648 г.) из-за ее подробностей и включения признаний ведьм. Мои руководители Кроуфорд Гриббен и Стивен Келли посоветовали мне написать докторскую диссертацию о Стерне и его работах, поскольку это был уникальный текст, еще подробно не изученный… Получив докторскую степень, я продолжил проект, внес некоторые изменения и превратил диссертацию в монографию».

Книга Скотта начинается с обзора охоты на ведьм в Восточной Англии и представляет собой краткое введение в соответствующую историографию. Он исследует темы колдовства, пуританства, печатной культуры, отношений полов, отношений человека и животных, науки, антиквариата, истории книг и передачи текстов. Книга Скотта «Подтверждение и открытие колдовства Джона Стерна: текст, контекст и загробная жизнь» (Routledge, 2020) предлагает новый взгляд на Стерна и охоту на ведьм в Восточной Англии, подчеркивая его решающую роль в этом процессе. Ключевые выводы автора фокусируют внимание читателя на идеях Стерна о спасении и эсхатологии, на связь между обнаружением ведьм и ранней современной наукой, на сложную историю конфирмации как части материальной истории и ее место в историографии колдовства. Подчеркивая, что Стерна поддерживали местные общины, и он действовал все же из чувства религиозного долга, а не по более личным причинам, Скотт несколько иначе видит его мотивы поиска ведьм и стремится объяснить, почему охота на ведьм распространилась так широко именно в восточных графствах. По мнению Итона Скотта, изучение механизма охоты на ведьм в Восточной Англии может предотвратить современную охоту на ведьм в таких регионах, как Африка к югу от Сахары, Индия и Папуа-Новая Гвинея.

По словам Скотта: «Хотя в охоте на ведьм Стерна действительно использовалась наука семнадцатого века, последняя помогла подорвать убеждения в колдовстве и изгнать эти идеи из элитной культуры». Исследователь, по его признанию, был немало удивлен, обнаружив в трактате Стерна опору на философские труды, эмпиризм, юридическую практику XVII века. Оказалось, при поиске ведьм Стерном «применялись новейшие достижения науки и права».

Титульный лист книги Стерна «Подтверждение и открытие колдовства», опубликованной в 1648 г.

Однако не стоит чрезмерно доверяться словам Итона Скотта. Как и с большинством ярких и эмоциональных исследователей, предмет его труда сыграл с ним злую шутку: он сам стал заложником Стерна, невольным адвокатом его личности и его деятельности. Нельзя забывать, что те самые «новейшие достижения науки и права» базировались на поисках меток и сосков на телах несчастных, доверчивых женщин, павших жертвой одержимых фанатиков и алчных, тщеславных стяжателей.

Деятельность пары фанатиков из XVII века привлекла внимание британского режиссера Майкла Ривза, и в 1968 году он снял фильм ужасов «Генерал-искатель ведьм», более известный как «Великий инквизитор». Конечно, никаким великим инквизитором Хопкинс не был, он был самозванцем и провинциальным мракобесом, но фильму о его жизни трудно было подобрать другое коммерчески выгодное название. В этой картине Хопкинса играл Винсент Прайс, а Стерна – Роберт Рассел. Фильм был снят по роману британского писателя Рональда Бассетта, вышедшему в 1966 году. По сюжету во время гражданской войны в Англии Мэтью Хопкинс воспользовался хаосом и развалом общественного порядка, чтобы установить режим террора в Восточной Англии. Хопкинс и Джон Стерн посещают различные деревни, чтобы выбить признания из подозреваемых. С местных судей они взимают плату за выполняемую ими работу. Разумеется, фильм мало походил на реальные события, а в центре сюжета оказалась любовная линия солдата гражданской войны Ричарда Маршалла, который преследует Хопкинса в отместку за то, что он обвинил его невесту Сару в колдовстве и казнил ее дядю-священника. Одним из персонажей был Оливер Кромвель.

Этот триллер стал культовым из-за смерти Ривза через девять месяцев после выхода картины в прокат. Некоторые видели в смерти режиссера нечто мистическое и даже называли это местью Хопкинса с того света. И этот мистический ореол вокруг смерти Ривза был отнюдь не случаен: режиссер скончался почти в возрасте своего героя – в 25 лет. Правда, причина была куда более современной – случайная передозировка алкоголя и барбитуратов.

В США эта картина получила еще одно название, гораздо более меткое, – «Мэтью Хопкинс: червь-завоеватель». Завоеватели-самозванцы, охотящиеся на ведьм, всегда по сути своей являются закомплексованными червяками. Такими были и Мэтью Хопкинс с Джоном Стерном.

«Меня так учили… Всех учили. Но зачем же ты оказался первым учеником, скотина этакая?»

Мы помним эти слова из пьесы Е.Л. Шварца «Дракон»: они стали символом самого отвратительного, что есть земле, – желания мерзавца бежать впереди паровоза и быть святее папы римского, желания уничтожать других людей без всякого приказа – просто ради тщеславия. Именно таким «первым учеником» в племени средневековых мракобесов, садистов и убийц оказался некто Мэтью Хопкинс – «охотник за головами» и первый энтузиаст в разоблачении ведьм. В каком круге ада теперь находится этот доносчик и массовый убийца? Видимо, там же, где Иуда из Кариота. Но Иуда сознательно доносил и получил за это свои 30 сребреников. Был ли Хопкинс таким же сознательным негодяем, или его деятельность, подобно облыжным обвинениям американской несовершеннолетней девицы Энн Патнем, стала следствием пуританского воспитания и помутнения рассудка? Ответ на этот вопрос существует, и он точно такой же, как в случае с Иудой, – деньги. Стерну, Хопкинсу и их помощницам хорошо платили за работу, и это было мотивацией действий амбициозного 24‑летнего человека, жаждавшего успеха, известности, значимости, но не обладавшего ни связями, ни образованием, ни приличным доходом. Хопкинс заявил, что «его гонорары заключались в содержании его компании с тремя лошадьми» и что он брал «двадцать шиллингов за город».

Мэтью Хопкинс начал всюду искать ведьм в 24 года. Это продолжалось с марта 1644 года до конца 1647 года, но Хопкинсу и его соратнику Джону Стерну и трех лет хватило, чтобы отправить на виселицу больше людей, чем за предыдущие полтора века.

Мэтью был родом из Саффолка и родился в многодетной семье викария церкви Святого Иоанна в Грейт-Уэнаме. Едва ли Джеймс Хопкинс напоминал милых и просвещенных викариев из детективных романов Агаты Кристи, но и времена были другие. Семья, в которой рос Мэтью, была не бедной и владела землями и домами, а викарий считался весьма популярным у своих прихожан. Кто-то из его паствы в 1619 году в благодарность пожаловал деньги на покупку Библии для троих сыновей викария – Джеймса, Джона и Томаса. Но, как говорится, – не в коня корм: Джон Хопкинс вырос и в 1645 году стал священником Южного Фамбриджа, однако всего через год был отстранен от должности за пренебрежение работой и разгильдяйство. Мэтью же не упоминался добрым прихожанином как претендент на Библию, потому что родился годом позже.

Викарий умер в 1634 году, когда Мэтью было 14 лет. В начале 1640‑х годов молодой человек отправился в город Мэннингтри в графстве Эссекс. Отец оставил ему в наследство 66 фунтов 13 шиллингов 4 пенса, на которые он купил гостиницу.

Но быть хозяином гостиницы и обычным джентльменом Хопкинсу показалось скучным. Он с интересом внимал окружающим переменам и разговорам своих соотечественников – слушал и запоминал. В книге «Открытие ведьм», которую он потом написал, Хопкинс сообщал, что его карьера охотника за ведьмами началась с того, что он в марте 1644 года услышал, как некие женщины в Мэннингтри обсуждали свои встречи с дьяволом. Тогда-то он и осознал свое призвание.

Фронтиспис книги Мэтью Хопкинса «Открытие ведьм» (1647), на котором изображены ведьмы, опознающие своих знакомых духов

Первые обвинения выдвинул Джон Стерн, а Хопкинса назначили его помощником. Двадцать три женщины были обвинены в колдовстве и предстали перед судом в Челмсфорде в 1645 году. Поскольку в Англии шла гражданская война, суда с присяжными не было, а были мировые судьи под председательством графа Уорика. Четыре женщины умерли в тюрьме, девятнадцать были осуждены и повешены.

В брошюре этого энтузиаста, который называет себя «первооткрывателем», множество эпизодов, достойных фильмов ужасов, и советов как бороться со всевозможной нечистой силой. Это читается как синопсис голливудского сценария конца ХХ века:

«Я спрашиваю: где был получен сей опыт? И почему возобладал именно он, а не другие? Ответ: первооткрывателю сего не пришлось ездить для этого далеко, ибо в марте 1644 года в городе, где он жил, проживало около семи или восьми ведьм из этой ужасной секты городка в Эссексе под названием Мэнингтри, а также было множество других ведьм из соседних городов, которые каждые шесть недель в ночное время (всегда в пятницу вечером) собирались рядом с его домом и совершали там несколько торжественных жертвоприношений дьяволу, одно из которых было услышано однажды ночью первооткрывателем. Женщина, разговаривая со своими бесами, велела им отправиться к другой ведьме, которую затем схватили и обыскали опытные женщины, знающие в течение многих лет знаки дьявола. Они обнаружили, что у нее на теле есть три соска, которых у честных женщин нет; поэтому по приказу судьи они должны были удерживать ее две или три ночи, ожидая за это время увидеть ее бесов, которых на четвертую ночь она позвала под разными именами. За четверть часа до того, как они появились, нас собралось в комнате десять человек. Первым, кого она позвала, был Холт, явившийся в виде белого котенка. Вторым – Джамара, который выглядел как толстый спаниель, но без ног. И она сказала, что намеренно раскармливает его, потому что он высасывает хорошую кровь из ее тела. Третьим явился Уксусный Том, похожий на длинноногую борзую, но с головой, как у быка, с длинным хвостом и широко посаженными глазами. Этот, как только первооткрыватель заговорил с ним и велел ему отправляться в место, предназначенное для него и его черных ангелов, тут же превратился в четырехлетнего ребенка без головы, с полдюжины раз пронесся вокруг дома и исчез у двери. Четвертым был Мешок Сахара, явившийся в образе черного кролика. Пятым – Новичок в виде кота.

Через некоторое время все они исчезли. Сразу после этого ведьма призналась, что есть другие ведьмы, от которых у нее завелись бесы, и назвала женщинам места их меток, количество их меток, а также количество и имена бесов, такие как Элеманзор, Пайвакет, демон Корона Пекина, Гриззель, Жадность и прочие, которых не смог бы изобрести ни один смертный. При обыске ведьм были найдены одни и те же знаки в том же количестве и в том же месте, и получены такие же признания от них о тех же бесах, причем они не знали о том, что нам было сказано раньше…

В Эссексе 29 человек были осуждены сразу, четыре приговорены к повешению за то, что они послали к жилищу первооткрывателя дьявола в образе Медведя, чтобы убить его в его саду. И таким образом он, видя разнообразные метки на теле и пытаясь исследовать сотни таких, приобрел этот опыт, и, насколько ему известно, любой другой человек может обнаружить их так же хорошо, как он и его группа, если этот человек будет обладать такими же навыками и опытом…»

Возникает вопрос: откуда в трактате столько художественных деталей? Совершенно очевидно, что Хопкинс не страдал галлюцинациями. И писателем уровня Шекспира или Булгакова он тоже не был, поэтому едва ли мог претендовать на сильное воображение. Но и здесь ответ достаточно прост – он находится в самой его брошюре. Автор цитирует там трактат «Демонология» короля Якова I. Так что даже в этом Хопкинс был не первооткрывателем, как он сам себя называл, а всего лишь подражателем.

И тем не менее не стоит недооценивать трактат Хопкинса. В течение года после публикации этой книги судебные процессы и казни за колдовство начались в колониях Новой Англии. 26 мая 1647 года была повешена Элс Янг из Виндзора, штат Коннектикут. Затем была осуждена Маргарет Джонс, и доказательства против нее были собраны с использованием методов «поиска» и «наблюдения» Хопкинса, о чем свидетельствует дневник губернатора Джона Уинтропа. Хопкинс не только уничтожал людей, но и учил уничтожать других.

И расправы над Элс Янг и Маргарет Джонс были только первыми в охоте на ведьм, которая продолжалась в Новой Англии с 1647 по 1663 год. Около восьмидесяти человек по всей Новой Англии были обвинены в занятиях колдовством в тот период, из них пятнадцать женщин и двое мужчин были казнены. Некоторые из методов Хопкинса использовались в Салемских процессах над ведьмами, которые проходили в Массачусетсе в 1692—1693 годах. В результате этих судебных процессов 19 человек были казнены за колдовство, а Джайлс Кори задавлен до смерти за отказ признать свою вину. 150 человек приговорили к тюремному заключению (см. главу «Проклятый город Салем»). Как мы видим, воззрения и методы Хопкинса продолжали жить почти полвека после его смерти.

Сам Хопкинс мог претендовать на звание черта или живодера, потому что ему нравилось издеваться над людьми. Хотя пытки формально считались незаконными в Англии, Хопкинс часто использовал такие методы, как лишение сна, чтобы добиться от своих жертв признаний. Известно, что он резал руку обвиняемой тупым ножом, и если у нее не текла кровь, ее называли ведьмой. Еще одним из его методов была «проверка на плавание», основанная на версии, что ведьмы, отказавшиеся от крещения, будут отвергнуты водой и не утонут. Если же утонула – значит была честной женщиной. Подозреваемых привязывали к стулу и бросали в воду: ведьмами считались все, кто плавал на поверхности.

В трактате автор как будто сам начинает верить в то, что пишет: «Затем они обнаруживают, что дьявол говорит им ложь, они задумываются о нем. И он (как признались 40 человек) советует им принести клятву и говорит им, что они утонут и очистятся таким образом, а затем, когда их попытают таким образом, и они всплывут, они видят, что Дьявол снова обманывает их, и так положили раскрыть его предательство».

Хопкинса строго предупредили против использования «проверки плаванием» без предварительного согласия жертвы. Это привело к юридическому отказу от подобной проверки к концу 1645 года.

То есть идея такого «плавания» была отнюдь не требованием власти, а исключительно энтузиазмом этого ретивого «первого ученика». Но опять – не его личным изобретением. В трактате он цитирует короля Якова: «Это определенное правило, ибо ведьмы отказываются от своего крещения, когда заключают завет с Дьяволом, поскольку вода является единственным его элементом, и поэтому, говорит он, когда их погружают в воду, она не принимает их в свое лоно (они такие негодяи, что отказываются от своего крещения) и позволяет им плавать, как пена на море, которую вода не принимает, а бросает ее вверх и вниз, пока не достигнет она земного берега, и там остается она его пожирать» (Яков I «Демонология»).

Правда, далее в своем псевдонаучном трактате этот «первооткрыватель» (то есть рьяный Хопкинс) признает, что «многих бедных людей осуждают за то, что у них есть метки или соски, тогда как многие люди (особенно дряхлые) страдают и долгое время страдали естественными повреждениями на некоторых частях тела и другими естественными проявлениями, такими как геморрой, детородные травмы и т.д.». Он сетует на то, что возникает возможность ошибки, когда за ведьму можно выдать честную женщину с естественными травмами. Но тут же бодро добавляет, что «в приходе или где-то еще обычно присутствовала дюжина самых способных мужчин и чаще всего столько же старых искусных матрон и акушерок», умеющих распознать все подозрительное. По мнению автора этого «нетленного» труда, признаков подозрительного ровно три: необычность места, где расположены соски – следы демона Эмерода; «нечувствительность этих меток, на которые не действуют ни булавки, ни иглы, так что проткнуть их насквозь невозможно»; частые мутации этих меток, которые в течение суток приобретают разные очертания, а иногда оставляют только высохшую кожу и пленки. Метка, которой обладали все ведьмы или колдуны, была нечувствительная к уколам и порезам и не кровоточила. Нормальному человеку нетрудно догадаться, что иногда это была обычная родинка. Если же у подозреваемой не было таких видимых знаков, невидимые можно было обнаружить путем укола. Поэтому были наняты «колольщицы», которые тыкали обвиняемых ножами и специальными иглами в поисках таких следов, обычно после того, как подозреваемому сбривали все волосы на теле. Считалось, что бес ведьмы – это животное, как кошка или собака. Он будет пить кровь ведьмы из метки, как ребенок пьет молоко из соска.

Больше всего Хопкинсу нравилось, что многие ведьмы и колдуны сами приходили в суд, рассчитывая на оправдание. Они надеялись, по его словам, на то, что их знаки и метки не обнаружат. А некоторые соглашались даже на «плавание». Мальчик-трикстер, мальчик-джокер буквально ликует: никто не уйдет от его правосудия, а он получит свои двадцать серебряных шиллингов.

Некоторые его жертвы протоптали 10—12 миль, чтобы сдаться добровольно, как и некий Меггс, пекарь, проживавший в 7 милях от Нориджа, который был повешен за колдовство. Сразу вспоминается анекдот: «А веревку выдадут или самим приносить?»

По его словам, женщины, которых обзывают «шлюхами» или «воровками», обижаются и «проливают обильные слезы», жалуются мировому судье, а ведьмы, обвиняемые «в ужасном и проклятом грехе колдовства, никогда не изменяются в лице и не позволяют ни одной слезе упасть».

Нельзя сказать, что деятельность Хопкинса была одобрена всеми членами общества. Историк Малкольм Гаскилл писал, что Мэтью Хопкинс «существовал как антигерой и пугало – совершенно оторванный от реальности, бесконечно податливый». Историк Росселл Хоуп Роббинс вообще считал, что Хопкинс «приобрел дурную репутацию», и его воспринимали как «стукача, которому власти платят за дачу ложных показаний».

Одним из энергичных противников Хопкинса стал викарий Джон Гол из Грейт-Стотона в Хантингтоншире. Гол вел беседу с женщиной из Сент-Неотса, которая содержалась в тюрьме по обвинению в колдовстве. Встреча продолжалась до тех пор, пока не появился Хопкинс. Услышав, что женщине задавались вопросы, Хопкинс испугался и написал своему знакомому письмо, в котором спрашивал, окажут ли ему «хороший прием». Он явно зондировал почву, пытаясь понять, угрожает ли ему преследование. Услышав об этом письме, Гол опубликовал трактат «Полагайтесь на совесть в делах, касающихся ведьм и колдовства» (Лондон, 1646 г.). Эта работа была адресована полковнику Уолтону из Палаты общин. Дальше Гол начал выступать с воскресными проповедями, намереваясь пресечь охоту на ведьм.

В Норфолке и Хопкинса, и Стерна члены суда присяжных допрашивали по поводу пыток и сбора доказательств с помощью уколов. Хопкинса спросили, не являются ли сами сборщики таких доказательств ведьмами, и не обладает ли он, несмотря на все его знания, какой-то личной тайной. Потом спросили о том, что, проведя так много времени с ведьмами и столько узнав о них, не прониклись ли они сами колдовством и не пытаются ли что-либо скрыть от судей. Потом спросили, не использовал ли он «незаконные методы пыток». Видимо, Хопкинс не стал дожидаться окончания этого судебного заседания и поспешил удалиться на покой в Мэннингтри.

Заседание суда возобновилось в 1647 году, но никаких последствий для Хопкинса оно уже не возымело. 12 августа того же года «генерал по поиску ведьм» внезапно скончался в своем доме в возрасте 27 лет и поспешно, уже через несколько часов, был похоронен на кладбище церкви Святой Марии в Мистли-Хит. Но почему так поспешно? И что же с таким молодым человеком приключилось?

По официальной версии это был туберкулез плевры. По неофициальной, но очень любимой населением, – его самого подвергли «плаванию» с целью проверить, не колдун ли он.

Кстати, в упомянутом ранее триллере Майкла Ривза 1968 года Хопкинса в финале убивал из личной ненависти солдат гражданской войны.

Предложим еще версии. К примеру, его могли отравить «благодарные» сограждане. Или – не сограждане, а те самые щепетильные власти, которым этот рьяный молодчик безмерно надоел.

И наконец самая экзотическая версия: под покровом ночи Хопкинса утащили в ад белый котенок и толстый безногий спаниель – его собственные бесы Холт и Джамара.

В 1652 году 50‑летняя савойская прачка Мише Шодерон была последним человеком, казненным за колдовство в протестантской республике. Ее дело было абсолютно типично для женщин, обвиняемых в колдовстве.

Мише Шодерон родилась в 1602 году в католическом регионе Фосиньи, в Савойе, и около 1620 года стала протестанткой. Она переехала в Женеву, работала служанкой и была неграмотной.

Мише постоянно не везло. Она пережила голод 1622—1623 годов и 1629—1631 годов, эпидемии чумы 1628—1631 и 1636—1640 годов. Незамужняя, она была изгнана из Женевы в 1639 году за «непристойное поведение», так же, как и ее товарищ по несчастью, сельскохозяйственный рабочий, вдовец Луи Дюкре. В то время она была на пятом месяце беременности от камердинера, который умер несколькими месяцами ранее. Ее ребенок не выжил.

Поженившись, несколько лет спустя беглецы Мише и Луи тайно вернулись в Женеву, но в 1646 году Луи унесла эпидемия чумы, и Мише вновь осталась одна. Теперь она старалась избегать неприятностей и работала прачкой. Но в то же время Мише невольно знала все аспекты интимной жизни своих клиентов, а кроме того, имела репутацию целительницы, особенно благодаря своему «целебному белому супу», который она готовила из крупной соли, муки, хлеба и бобов.

Видимо, у нее действительно были способности, потому что даже ее прикосновения многим помогали при недугах. Мише практиковала то, что некоторые называют «естественной медициной», и именно ее отказ продолжать этим заниматься заставил восемь ее постоянных клиентов обвинить ее в колдовстве.

Суды над людьми, обвиняемыми в колдовстве, часто обнажали конфликты между людьми. Женщины сводили счеты с другой, беззащитной женщиной. Обвинителями Мише были Бернарда Дюфур, Этьен Баргуан, Жанна Дестелла, Жанна Гильерме, Пернетт Фавье, Сара Майе, Габриэль Дрю и 23‑летняя Пернетт Гильерме. Свои показания подписали только Бернарда Дюфур и Жанна Гильерме, остальные не смогли этого сделать.

Пернетт Гильерме обвинила Мише Шодерон в краже лампы, которую нашли на следующий день. За шесть недель до суда у Мише произошла новая ссора с Пернетт Гильерме. На дознании Мише задали вопрос: не просили ли родители девушки изгнать демонов из тела дочери. Мише подтвердила, но указала, что она ответила, что не может этого сделать, потому что у нее недостаточно сил.

В XVII в. женщин, обвиненных в колдовстве, вешали и сжигали

Мише Шодерон была арестована в четверг днем 4 марта 1652 года по доносу родителей молодой женщины. У обвиняемой не было адвоката, такой способ защиты на суде был введен в Женеве только с 1730 года. На момент разбирательства ей было 50 лет, она не умела читать и даже не могла подписывать документы, которые ей передавали. Ей повторяли одни и те же вопросы, ее пытали, она прошла три процедуры унизительных юридических медицинских освидетельствований и наконец дала признательные показания. Врачи, приглашенные для осмотра ее тела, чтобы обнаружить на нем метки ведьмы, вступили в конфронтацию: новое поколение решительно разошлось со старым, консервативным. Молодые проявили определенный скептицизм относительно обоснованности выводов своих коллег предыдущего поколения, особенно что касается следов, якобы видимых на теле. Ну не мракобесие ли это – прижимать иголками кожу подозреваемой, чтобы найти участки, нечувствительные к боли? Они-то и считались «метками ведьмы». И кто-то в это действительно верил. Как могли медики принимать подобную чушь за истину? Было ли это притворство или их с детства приучали в это верить?

Суд над Мише проходил в то время, когда жители Женевы всё еще слепо верили таким трактатам по демонологии, как «Рассуждение о ведьмах» (1602) Анри Боге и «Маски чародеев и подлинное пристанище, кое дьявол обретает в телах человеческих» (1611). Между 1527 и 1681 годами в Женеве были обвинены в колдовстве 337 человек, причем, как пишет швейцарский историк Мишель Порре, всякий раз, когда на Женеву обрушивались эпидемии чумы, – а в период с 1615 по 1640 год такое случалось трижды, – росло и число обвинений в колдовстве.

В конце концов, эту 50‑летнюю женщину повесили, а ее тело сожгли. Она была последней, казненной за колдовство в Женеве. Тот факт, что ее повесили до сожжения, свидетельствует о том, что с людьми, осужденными за колдовство, стали обращаться чуть мягче.

Это касалось не только Швейцарии, но и соседней Франции. Указ Людовика XIV, изданный в 1682 году, положил конец осуждению за колдовство во Франции. «Охота на ведьм» вышла из моды. Теперь повсюду стали искать отравительниц.

В конце 1990‑х годов именем Мише Шодерон назвали улицу в Женеве. В 2001 году, чтобы реабилитировать ее память и продемонстрировать раскаяние, коммуна Шен-Бужери организовала новый судебный процесс, который привел к полной реабилитации Мише Шодерон и объявлению ее невиновной.

Последней ведьмой, казненной в век Просвещения, стала швейцарка Анна Гёльди (24 октября 1734—13 июня 1782). Она родилась в Зеннвальде и была четвертой из восьми детей в малообеспеченной семье. С 18 лет Анна начала работать домашней прислугой. С 1762 по 1765 год Анна была горничной в доме священника в Зеннвальде. Когда ей был 31 год, Гёльди забеременела от солдата-наемника, который покинул Швейцарию до того, как она родила. Ребенок умер сразу после рождения, что не было редкостью из-за высокой младенческой смертности той эпохи. Однако по обвинению в убийстве собственного ребенка Анна была прикована к позорному столбу и приговорена к шести годам домашнего ареста.

Ей удалось сбежать, и она нашла работу в семье Цвикки в Моллисе, где служила с 1768 по 1775 год. Там она забеременела от Иоганна Мельхиора Цвикки, сына хозяина. Такие внебрачные отношения хозяйских сынков и горничных тоже редкостью не были. У Анны родился сын.

В 1780 году Гёльди работала горничной уже в семье Чуди. Кем был этот Чуди, сказать сложно. Но он точно был суеверным и заподозрил Анну в колдовстве. Он сообщил, что она втыкала иголки в хлеб и кидала их в молоко одной из его дочерей: очевидно, сверхъестественным способом наводила порчу.

Экспозиция швейцарского музея, посвященная судьбе Анны Гёльди

Гёльди сначала избежала ареста и скрылась, но власти кантона Гларус объявили награду за ее поимку в Zürcher Zeitung от 9 февраля 1782 года. Женщина была арестована и под пытками призналась, что заключила договор с дьяволом, который явился ей в виде черной собаки. Она отозвала свое признание после окончания пыток, но была приговорена к смертной казни через обезглавливание. Официально ей были предъявлены обвинения в отравлении, а не в колдовстве, хотя закон в то время не предусматривал смертной казни за отравление, не вызвавшее смерть.

Поскольку протокол ее дела не сохранился, невозможно утверждать, что ее признали ведьмой. Однако в то время еще продолжались охоты на ведьм, и казнь Анны Гёльди вызвала возмущение по всей Швейцарии и Священной Римской империи. Тогда же немецкий историк Август Людвиг фон Шлёцер описал приговор как судебное убийство, охарактеризовав его как «убийство невинного, совершенное преднамеренно и со всей помпой святого Правосудия».

В 1982 году швейцарская писательница Эвелин Хаслер опубликовала роман об Анне Гёльди, но слегка изменила ее фамилию на английский манер как Гоэлдин. Роман назывался «Анна Гоэлдин – последняя ведьма». В 1991 году роман Хаслер был экранизирован режиссером Гертрудой Пинкус. Анну играла немецкая актриса Корнелия Кемперс, фактурно очень подходившая на эту роль. Сам сюжет, конечно, не имел общего с реальностью. Молодой Иоганн Цвикки был показан благородным человеком, пытавшимся жениться на Анне. Влюбленным в фильме помешала мать Иоганна, желавшая услать беременную горничную прочь. Потом, когда Анну объявили в розыск по навету Якоба Чуди, Иоганн предупреждает Анну и пытается спасти. А Чуди в фильме сам представляет собой похотливого и мстительного типа. Положение Анны осложнялось еще и привязанностью к ней болезненной дочери Чуди, которая ревновала ее к братьям и сестрам, требовала к себе внимания и притворялась больной намеренно. В общем, фильм Пинкус превратился в традиционную мелодраму для чувствительных зрителей.

Гёльди была посмертно реабилитирована правительством кантона Гларус только в 2008 году.

Кэтрин Репонд, которую прозвали Ла Катильон, жила в деревне Вилларволар вместе со своими двумя сестрами. Она зарабатывала на жизнь попрошайничеством, иногда пряла шерсть, получаемую из протестантского Берна, за чем с подозрением наблюдали в ее католическом регионе. Была она женщиной почтенного возраста и все же не смогла избежать косых взглядов. Когда слухи о ее предполагаемом колдовстве начали распространяться по округе, фогт Бит-Николас фон Монтенах приступил к расследованию, чтобы проверить правдивость заявлений.

В апреле 1731 года фогт впервые допросил 67‑летнюю Катильон. Он спросил, почему у нее на левой стопе отсутствуют пальцы. Репонд объяснила, что женщина и двое мужчин отрезали ей пальцы, когда она ночевала в сарае в Жиблу. Однако это заявление напомнило фогту о событии, которое произошло некоторое время назад: во время охоты он подстрелил лису, ранив животное в ногу. Несмотря на продолжительные поиски, лису ему найти не удалось. Таким образом, проницательный фогт пришел к выводу, что Катильон является оборотнем. Она должна обладать способностью менять свой облик. То есть этот сиятельный и образованный господин решил, что Репонд – это беглая лиса в человеческом обличье.

20 мая Кэтрин Репонд была заключена в тюрьму замка Корбьер, где проживал сам фогт фон Монтенах. Там она дожидалась суда.

В свою очередь, жители обвинили ее в том, что она не ходила на святую мессу и занималась колдовскими искусствами, которые мешали им делать сыр или же заставляли их скот болеть. Ее обвиняли и в смерти ребенка: он умер, взяв в руки розу, которую получил от обвиняемой.

4 июня был проведен еще один допрос, на котором Катильон дала те же показания, что и в апреле. Фогт пытался запутать ее, заставить давать противоречивые показания. Но ему это не удалось, как и попытка завязать с Кэтрин непринужденную беседу или подослать к ней женщину с целью разговорить ее.

Только под пытками Кэтрин Репонд сказала то, что от нее хотели услышать, и призналась в том, что она ведьма. Она была приговорена к смертной казни и доставлена во Фрибур, где ее снова подвергли пыткам, подтвердив ее ранее данные показания. 15 сентября 1731 года она была задушена, а ее тело сожжено на костре.

Кэтрин Репонд стала последней «ведьмой», казненной в кантоне Фрибур.

Первое документальное известие о колдовстве на территории нынешнего Фрибура относится к 1396 году. Настоятель августинского монастыря узнал о том, что священник и несколько монахов обратились к колдунам, чтобы выведать у них, кто повинен в краже монастырского скота. Он устроил расследование, и в результате были наказаны не те, кто воровал скот, а те, кто пошел к колдунам за помощью.

С ХIV по ХVIII век на этой территории было казнено не менее трехсот человек, обвиненных в сделке с дьяволом.

Гибель Кэтрин Репонд была результатом гнусного судилища. Поэтому в феврале 2009 года парламент Фрибура внес предложение о восстановлении чести Кэтрин Репонд. После реабилитации Анны Гёльди, состоявшейся в августе 2008 года, правительство кантона Фрибур хотело бы реабилитировать всех тех, кто дал признательные показания под пытками.

Допрос женщины, обвиняемой в колдовстве

Однако 8 мая 2009 года реабилитация была отклонена кантональным парламентом на том основании, что в юридическом смысле она невозможна: современное государство не несет ответственности за преступления, совершенные при старом режиме. Вместо этого была принята извинительная и необязательная резолюция. В 2010 году городские власти снова занялись этим вопросом и решили назвать площадь в честь Кэтрин Репонд.

Бедная Кэтрин даже после своей смерти стала местной легендой. Жители рассказывают: «В Жиблу, – так называется лес, который возвышается над нашей деревней, – есть небольшой родник. В народе его именуют Катильоновым фонтаном, ибо недалеко от этого места находилось пристанище колдуньи. На горной дороге, ведущей к вершинам Молезона, стоит камень Катильон, напоминающий путникам, что и в этом месте появлялась ведьма. Катильон бродила по всему грюйерскому краю (Грюйер – округ в кантоне Фрибур. – М.С.), наводя ужас на его обитателей. Люди считали, что во всех происходящих с ними неприятностях виновата одна Катильон, что именно она вызывает ураганы, град, падеж скота и даже такие страшные болезни, как чуму или ящур. Никто не сомневался в ее причастности ко всем самым отвратительным преступлениям, которые совершались в округе, и прилагались большие усилия, чтобы поймать Катильон и отправить ее на костер, но сделать это было не так-то просто».

Существует множество историй о том, как Катильон вызывала ураганы. По ее злому умыслу молния ударила в колокольню церкви деревушки Аври. На следующий день железного петуха, который еще вчера украшал шпиль колокольни, люди нашли в курятнике у местного священника. И все сразу решили, что лишь Катильон было под силу подстроить такую гадость и надо срочно принять меры, чтобы обезвредить ведьму.

А как-то раз Катильон обернулась зайцем и заставила нескольких охотников целый день гоняться за ней. Рано утром охотники заметили выскочившего из леса зайца и решили его подстрелить. Заяц был все время на виду, но не подпускал их на достаточное для выстрела расстояние. Вечером охотники подошли к лесу и увидели, что им навстречу идет женщина. Они узнали ведьму Катильон.

Катильон была благосклонна к тем, кто оказывал ей услугу. Если кто-то подал ей монету или кусок хлеба, она отводила от его дома ураган. У других же она устраивала хаос, разбрасывала сено, затапливала амбар с зерном.

Удивительно, но все эти истории возникли еще при жизни Кэтрин. Именно они и привлекли внимание фогта. Жители местных сел были совершенно уверены в правдивости этих мифов. Но до сих пор находятся люди, которые верят в эту легенду о колдунье.

Женщины даже в ту позднюю пору – самый конец XVIII века – нередко становились главным объектом обвинения, выступая по сути соучастницами преступления. Так случилось и с Фредерикой Луизой Кристианой Делиц (1791—28 мая 1813), осужденной в Пруссии за поджог. Правда, на судебной скамье она оказалась не одна, а со своим подельником – Иоганном Петером Хорстом (1783—1813). Тем не менее, именно Делиц приобрела известность, как последний человек в Германии, казненный на костре.

Вновь привлекает внимание типичная женская история, основанная на доверчивости и любовных отношениях. Вновь казненной было 22 года.

19‑летняя Делиц была любовницей 27‑летнего Хорста, и вместе с ним ее арестовали после пожара в Шёнеберге в 1810 году. Однако в этом деле оказалось много неясностей.

Группа «поджигателя Хорста» представляла собой разрозненную банду грабителей-поджигателей, которая в начале XIX века сделала небезопасной большую часть Пруссии, а также Богемию, Саксонию и Австрию. Там участились поджоги и воровство. Власти пытались выследить «сброд грабителей и воров» с помощью плакатов о розыске и щедрых обещаний за любые сведения. Но решающий поворот в деле произошел только в 1810 году: после пожара в деревне Шёнеберг. Именно тогда арестовали Хорста. Он был передан городскому судебному приставу Берлина. Последовала масштабная охота, распространившаяся до Саксонии и Польши. Девять других виновников тоже оказались за решеткой: всего трое мужчин и шесть женщин, в том числе 19‑летняя Делиц.

В августе 1812 года Фредерика Делиц предстала перед судом по обвинению в том, что была частью банды поджигателей, состоящей из девяти человек, которые подозревались в том, что устроили сорок пять пожаров с тридцатью жертвами по всему Бранденбургу. Кто-то невольно воскликнет: «Ничего себе! Банда из 9 человек, 45 поджогов и 30 жертв! Это же целый террористический клан!» Только вот возникает вопрос: почему приговорены к сожжению были именно Делиц и Хорст? И что стало с остальными членами банды?

Дело вызвало большой резонанс, особенно после того, как выдающийся драматург и поэт Генрих фон Клейст сообщил о нем в первом экстренном выпуске своей недавно основанной газеты Berliner Abendblatt и благодаря хорошим контактам с начальником берлинской полиции Грюнером держал своих читателей в курсе событий в последующие недели. Но вот как бывает: до конца этой истории и сожжения поджигателей Клейст не дожил, так как процесс расследования затянулся на два с половиной года, а сам драматург в 1811 году добровольно ушел из жизни вместе со своей смертельно больной возлюбленной, и ему в тот последний год было уже не до судьбы Фредерики Делиц.

Делиц и Хорст были приговорены к сожжению

Суд продолжался, и преступники снова противоречили друг другу, давали признательные показания, потом отказывались от них и признавались снова. В августе 1812 года все обвинительные показания сошлись против Иоганна Петера Хорста и Фредерики Делиц.

Вердиктом первой инстанции стала казнь через сожжение. Хорст был признан виновным в поджогах в 45 городах и деревнях, Делиц – в поджоге в деревне Шенерлинде недалеко от Бернау, в результате которого сгорело 30 ферм и погибли четыре человека.

Адвокаты подали апелляцию, но все было тщетно. 28 мая 1813 года приговор был приведен в исполнение в Берлине на Рихтплатц. Казнь происходила на глазах толпы зевак, совершивших паломничество к специально выбранному месту в Юнгфернхайде. Это было последнее сожжение в Пруссии.

История поджигателей, захватившая уже начало романтического XIX века, привлекла всеобщее внимание. В 1818 году «асессор королевской полиции и руководитель бюро полицейской безопасности» Генрих Людвиг Герман опубликовал «Краткую историю уголовного процесса». Как и многие другие подобные отчеты того времени, эта книга послужила учебным материалом для следователей.

Ныне дело о «поджигателе Хорсте и его банде» хранится в Секретном государственном архиве прусского культурного наследия. Оно поступило туда из бывшего министерства юстиции Пруссии и содержит документы об одном из самых громких судебных процессов начала XIX века. Эти документы насчитывают 325 томов, хотя изложение самого дела укладывается в 3 тома, в которых непосредственно фиксируются поджоги, нанесенный ущерб и биографии подозреваемых.

Софи Вайнгартен, известной впоследствии под фамилией Урсин, повезло намного больше, чем иным осужденным за преступление женщинам. И причина такого везения была лишь одна – уже на исходе был XVIII век, и наука опиралась не на предрассудки, а на твердые доказательства.

Жизнь Софи поначалу ничем не отличалась от жизни обычных немецких девушек XVIII века. Она родилась 5 мая 1760 года в прусском городке Глатце. Ее мать Эрнестина Генриетта Витте была дочерью бургомистра Шарлоттенбурга, а отец Максимилиан фон Вайнгартен (1721—1781) служил секретарем австрийского представительства. Казалось бы, высшие слои общества. Но отец был обвинен в предательстве. Он потерял и родину, и свою должность.

Поэтому, чтобы поправить положение, девушка в возрасте 19 лет вышла замуж за советника Верховного суда Теодора Урсинуса, который был намного старше ее. До 1792 года они жили в саксонском городе Штендале, а затем переехали в Берлин. Из-за разницы в возрасте и невозможности исполнять «супружеские обязанности» Теодор Урсинус не препятствовал тому, что Софи завела себе любовника, голландского капитана по имени Рагай. Но Рагай бросил ее в 1796 году. Софи тщетно пыталась вернуть его, и ненадолго он вернулся в 1797 году, но почти сразу скончался. Поскольку Рагай болел туберкулезом, это никого особо не насторожило. Позже было обнаружено, что незадолго до его смерти Софи Урсинус приобрела некоторое количество мышьяка.

Прошло еще три года, и 11 сентября 1800 года неожиданно скончался Теодор Урсинус, который еще накануне весело отпраздновал свой день рождения. По словам вдовы, вечером во время празднования он жаловался на недомогание, и она дала ему укрепляющий эликсир, а затем рвотное средство. На следующее утро его состояние быстро ухудшилось, и он скончался днем в присутствии нескольких известных врачей, в том числе королевского личного врача Иоганна Людвига Формея и Йоханнеса Непомука Бремера. Уже здесь в отношении вдовы возникли подозрения, поскольку она не вызвала врача еще ночью, когда ему стало плохо, а кроме того, двумя неделями ранее приобрела у фармацевта мышьяк, якобы для борьбы с крысами.

Прошло всего чуть более четырех месяцев, и 24 января 1801 года умерла тетя Софи Урсинус, Кристиана Софи Регина Витте. Она оставила племяннице большое состояние. И вновь совпадение: незадолго до этого советница покупала мышьяк.

В конце февраля 1803 года заболел слуга Беньямин Кляйн. Вызванный к нему хирург Лаубе прописал слабительное, но оно не принесло облегчения. Софи Урсинус дала слуге отвар и рвотное средство, после чего его состояние только ухудшилось. 28 февраля Софи дала ему изюм, от которого его снова вырвало. На следующий день Кляйн не притронулся к рисовому пудингу, но видел, как Софи весь пудинг выбросила. Заподозрив неладное, слуга обыскал квартиру и обнаружил мышьяк. 3 марта хозяйка принесла ему печеные сливы. Кляйн отдал горничной эти сливы и отправил ее в аптеку, чтобы сделать анализ. Так в сливах был обнаружен яд, и началось следствие.

Вечером 5 марта Софи Урсинус была наконец арестована. Она призналась в попытке убийства своего слуги, но не назвала причины. Также она опровергла подозрения в отравлении ее мужа и тети. Следствие предположило, что Кляйн должен был умереть, потому что узнал о брачных планах Урсинус, которые она не хотела разглашать. Довольно странное предположение. Но и поведение подследственной было странным: если уж ты признаешься в попытке убийства, то обычно сразу объясняешь мотив – и для самоудовлетворения, и для оправдания.

Судья приказал эксгумировать тела ее тети и мужа и поручил известному химику Мартину Генриху Клапроту и фармацевту Валентину Розе провести анализ на наличие токсинов. Экспертиза не смогла предоставить доказательств отравления Теодора Урсинуса, но не исключала этой возможности. В любом случае, это заключение явно противоречило диагнозу, поставленному лечащими врачами умершего, которые предположили, что у него удар.

Портрет Софи Урсинус

Дело о смерти Кристианы Витте также после эксгумации поручили Клапроту и Розе. И снова они не обнаружили химических доказательств наличия мышьяка в органах, но, как и в случае с Теодором Урсинусом, сделали вывод об отравлении из-за патологических изменений в желудке и кишечнике умершей – то есть вновь не согласились с диагнозом лечащих врачей.

Громкий судебный процесс над Софи Урсинус завершился в Берлинском суде 12 сентября 1803 года. Она была оправдана по обвинению в отравлении капитана Рагая и ее мужа Теодора Урсинуса. Убийство тети не могло быть полностью доказано и привело к так называемому сомнительному приговору. А за попытку убийства слуги Кляйна был вынесен обычный приговор – пожизненное заключение в крепости Глатц.

Софи Урсинус провела в крепости 30 лет, чему могли позавидовать граф Монте-Кристо и его автор Александр Дюма. При этом Софи почему-то не сошла с ума, не зачахла и даже дождалась своего освобождения. В 1833 году она была помилована, но покинуть город ей не разрешили, и она стала местной достопримечательностью и уважаемым членом местного общества. Умерла она через три года после освобождения 4 апреля 1836 года.

В музее Глатца до 1945 года находился портрет Софи Урсинус, который потом попал в частную коллекцию. На нем сочная брюнетка цыганского типа держит в руках гитару, а у нее за спиной стоит ваза с фруктами. Это довольно странный антураж, призванный, очевидно, продемонстрировать веселый нрав и жизнелюбие этой дамы. Но согласуется ли это с ее неизбывным стремлением подмешивать всему своему окружению мышьяк? Создается впечатление, что Софи Урсинус либо имела все задатки серийной убийцы, либо ей просто надоели все, кто ее окружал.

Интересно, что фармацевт Розе, ученик Клапрота, после 1803 года с одержимостью продолжал исследовать методы обнаружения мышьяка. Ему не давала покоя мысль о том, что причиной отсутствия доказательств или судебной ошибки может быть еще и некомпетентность врачей, которые непосредственно делали заключение о смерти. Однако только в 1836 году, в тот самый год, когда умерла Софи Урсинус, английским химиком Джеймсом Маршем была открыта классическая реакция обнаружения мышьяка в химии и судебной медицине. Позднее ее стали использовать также для отыскания следов сурьмы и открытого в 1886 году германия.

4 февраля 1733 года в Лондоне произошло злодейское убийство трех женщин – задушены 78‑летняя богатая вдова Лидия Данкомб и ее 60‑летняя болезненная экономка Элизабет Харрисон, а 17‑летняя служанка Энн Прайс скончалась от «умышленного и злонамеренного нанесения ей ножом смертельной раны в горло», как писала лондонская The Gazette в 7175‑м выпуске. На следующий день были обнаружены три тела, и ужасное преступление стало достоянием общественности.

Это дело привлекло всеобщее внимание, прежде всего, потому, что «варварски убитых» было трое, а в убийстве обвинили 22‑летнюю прачку вдовы Сару Малкольм.

Суд в Олд-Бейли подробно перечислял все украденное: «20 мойдоров (золотых монет), 18 гиней, одна широкая золотая монета достоинством 25 шиллингов, 4 широкие золотые монеты по 23 шиллинга каждая, одна половинка широкой монеты достоинством 11 шиллингов, 6 монет 25 шиллингов серебром, серебряная кружка достоинством 40 шиллингов, брезентовая сумка стоимостью 1 доллар и два халата стоимостью 12 долларов». Куда делось остальное?

При обыске в комнате Малкольм были найдены окровавленная серебряная кружка и окровавленное белье самой Сары.

Отправленная в тюрьму Сара попыталась подкупить надзирателя 45 гинеями, которые спрятала в волосах. Надзиратель оказался неподкупным, и ее судьба в тот момент была предрешена.

Задержанная Малкольм утверждала, что она имеет лишь косвенное отношение к преступлению. Убийство было совершено шайкой из трех человек, причем она, четвертая, всего лишь стояла «на шухере» и караулила. Убили и ограбили некие Мэри Трейси и братья Джеймс и Томас Александеры, которых она, Сара, привела в дом вдовы и помогла там поселиться. Часть дома вдовы действительно была небольшой гостиницей. Именно там Сара обстирывала постояльцев. Но как она познакомилась с преступной троицей и для чего привела этих людей в дом?

А вот для чего. Допустим, эти трое с самого начала задумали кого-то ограбить. Одна женщина, двое мужчин – казалось бы, расклад понятен: Мэри – подружка одного из братьев, и осталось только найти подружку второму брату, лучше всего – доверчивую дурочку-служанку из богатого дома. А дальше все просто – убедить служанку, что им нужен ночлег, а потом дождаться ночи и ограбить хозяев. Служанка растеряется и препятствовать не станет.

Предложить одинокой 22‑летней прачке такую дружбу вчетвером было нетрудно: все они люди молодые, тянутся к веселой компании, а найти себе лондонского жениха для переселенки из Дублина было заветной мечтой. Поэтому она познакомилась с преступниками и привела их в дом хозяйки.

Но зачем убивать всех в доме? Под покровом ночи можно просто стащить вещи или пригрозить хозяевам: все равно же ничего не видно в темноте. А что если хозяйка уже видела их в момент заселения? Да и обе служанки могли видеть. А оставлять свидетелей глупо.

К тому же это Лондон, полный мрачных тайн и темных переулков. Он в те годы не был райским местом, и убийств в нем совершалось достаточно. Не все же они раскрывались: и полиция с ног сбивалась, и криминалистика еще была не на высоте. Сара, например, позднее оправдывалась, что это, дескать, не кровь убитых на одежде, а ее собственная. Через 130 лет, в 1860‑м году, то же самое будет говорить 16‑летняя Констанция Кент, которую обвинили в убийстве ее малолетнего брата («Сто великих криминальных драм XIX века», глава «Долгая дорога к Барьерному рифу»). Констанцию в итоге все же посадили на долгий срок. Сару Малкольм повесили. Но это понятно. Во-первых, Сара с самого начала не отрицала, что участвовала в преступлении. Во-вторых, речь шла не об одном, а о трех убийствах. В-третьих, она была простой служанкой, приехавшей в Лондон из Ирландии, а Констанция Кент – дочерью богатого и уважаемого сквайра, которого полицейские боялись лишний раз потревожить. Видимо, последний довод был решающим.

Родившись в графстве Дарем в 1710 году в англо-ирландской семье, Сара Малкольм переехала со своими родителями в Дублин, а затем добралась до Лондона, где стала домашней прислугой. Ее мать умерла, а отец вернулся в Дублин из-за финансовых проблем. И тогда оставшаяся в одиночестве Сара впервые столкнулась с преступным миром. Она работала прачкой у жителей дома при постоялом дворе. Недалеко от Темпл-Бара она познакомилась с Мэри Трейси и братьями Джеймсом и Томасом Александерами.

Полицейские Сару Малкольм не очень-то слушали. Зачем искать каких-то других убийц, когда есть подозреваемая, имевшая доступ в дом, где произошло преступление?

Сара Малкольм. Гравюра середины 1730-х гг.

К ней в камеру в Ньюгейтской тюрьме за три дня до ее казни впустили модного живописца Уильяма Хогарта, желавшего написать ее портрет. Позднее была сделана гравюра. Вероятно, он хотел использовать ее дурную славу в своих целях. Хогарт часто изображал социальные беспорядки, преступность, жестокость, наказания. В то время это были самые востребованные картины. Удивляет – и уже не в первый раз – другое: 22‑летняя девушка выглядит на картине как 50‑летняя тетушка. Художники того времени часто писали портреты арестованных преступниц – убийц, отравительниц, колдуний, – и каждый раз совсем молодые женщины представали на полотне пожилыми женщинами. Неужели в то время так быстро старели?

Хогарт был не единственным посетителем приговоренной Сары. К ней наведывались журналисты, газетчики, какие-то экзальтированные поэты. В Лондоне царил ажиотаж.

Нельзя сказать, что всех, кто посещал Сару, влекли к ней только любопытство и желание прославиться за счет сенсации. Ей пытались помочь. Так The Gazette опубликовала призыв к свидетелям преступления, обещая вознаграждение в размере 100 фунтов стерлингов для тех, кто сможет донести информацию до общественности (выпуск 7175):

«Принимая во внимание, что 4 февраля прошлого года три женщины были самым варварским образом убиты, и Сара Малкольм признана виновной в убийстве одной из упомянутых женщин, и поскольку есть серьезные основания подозревать, что к вышеупомянутым убийствам были причастны другие, Его Величество для лучшего выявления и привлечения к ответственности человека или лиц, причастных к столь варварскому и отвратительному преступлению, рад пообещать свое всемилостивейшее прощение любому из них (за исключением упомянутой Сары Малкольм). Просим дать сведения о лице или группе лиц, являющихся ее сообщниками, чтобы они могли быть задержаны».

Еще одно объявление гласило: «В качестве поощрения два общества Темпл настоящим обещают, что в случае, если какое-либо лицо или лица обнаружат кого-либо другого (помимо упомянутой Сары Малкольм), причастного к указанным убийствам или к любому из них, и если он, она или они будут признаны виновными в этом, лицо или лица, оказавшие помощь в их поимке и разоблачении, получат в качестве вознаграждения за каждого осужденного сумму в сто фунтов, которая будет выплачена заместителем казначея указанных обществ».

Однако свидетелей не нашлось, а лиц, называвших себя Мэри Трейси и братья Александеры, никто не знал.

23 февраля 1733 года на суде защитник утверждал, что Малкольм всего лишь караулила на лестнице и не знала об убийствах. Сама Сара путалась в показаниях, а ее рассказ был сбивчивым. Она была признана виновной в убийстве и приговорена к смертной казни через повешение, а присяжным потребовалось всего 15 минут, чтобы согласовать вердикт.

Мэри Трейси и братьям Александер обвинений не предъявляли, и никто их не искал.

7 марта 1733 года толпа на Флит-стрит, в Тайберне, собралась огромная. Сара была доставлена к виселице между Митр-корт и Феттер-лейн в повозке, запряженной лошадьми, в сопровождении палача Джона Хупера. После казни ее разрубили, отвезли в карете обратно в Ньюгейт и похоронили на кладбище церкви Святого Гроба Господня.

Прошло более столетия, пока «Закон о поправках к смертной казни» 1868 года (выпуск The Gasette № 23386) не постановил, что повешение должно проводиться в тюрьмах, а не публично. Смертная казнь за убийство была отменена в Великобритании в 1965 году.

Женщины часто становились жертвами насилия и домогательств, а потом пытались избавиться от результата этих домогательств – от ребенка, который, конечно, не был ни в чем виноват, но стал причиной несчастья и позора их матери. Об этом великий Иоганн Вольфганг Гёте написал свою философскую драму «Фауст», а затем мотив его драмы для чтения появился в другом великом произведении – романе «Мастер и Маргарита» М.А. Булгакова.

В той же 23‑й главе романа Булгакова, на балу у сатаны, появляется некая Фрида, глубоко тронувшая сердце Маргариты, исполнявшей роль королевы бала. Уже осужденная и мертвая Фрида молила королеву о последней милости – избавить ее от вечного наказания, платка, которым она задушила младенца и который ей каждый раз предъявляли как символ ее вины. Из множества злодеев, пришедших на бал, Маргарита выбрала для искупления именно Фриду, одинокую и несчастную.

«– А вот это – скучная женщина, – уже не шептал, а громко говорил Коровьев, зная, что в гуле голосов его уже не расслышат, – обожает балы, все мечтает пожаловаться на свой платок.

Маргарита поймала взглядом среди подымавшихся ту, на которую указывал Коровьев. Это была молодая женщина лет двадцати, необыкновенного по красоте сложения, но с какими-то беспокойными и назойливыми глазами.

– Какой платок? – спросила Маргарита.

– К ней камеристка приставлена, – пояснил Коровьев, – и тридцать лет кладет ей на ночь на столик носовой платок. Как она проснется, так он уже тут. Она уж и сжигала его в печи и топила его в реке, но ничего не помогает.

– Какой платок? – шептала Маргарита, подымая и опуская руку.

– С синей каемочкой платок. Дело в том, что, когда она служила в кафе, хозяин как-то ее зазвал в кладовую, а через девять месяцев она родила мальчика, унесла его в лес и засунула ему в рот платок, а потом закопала мальчика в земле. На суде она говорила, что ей нечем кормить ребенка».

Маргарита резонно спросила, где же тогда хозяин этого кафе, и получила ответ кота Бегемота:

«…При чем же здесь хозяин? Ведь он не душил младенца в лесу!»

Для свиты Воланда не столь уж важны моральные, социальные, гендерные вопросы – сатана лишь получает в свое распоряжение души преступников. Но Маргарита – женщина, она знает, что вина женщин иногда заключается лишь в том, что они принадлежат к слабому полу, их положение зависимо и беспросветно.

Эта история произошла во Франкфурте. Некая Сюзанна Маргарета Брандт была восьмым ребенком в семье солдата и выросла сиротой без денег и покровительства. Она работала горничной в гостинице «Zum Einhorn» у вдовы Бауэр. За три недели до Рождества 1770 года Сюзанну соблазнил путешествующий ювелир из Голландии, который останавливался в гостинице. Он пригласил ее выпить вина, в которое, вероятно, что-то подсыпал, говорил много комплиментов. По ее признанию, «она чувствовала себя так странно, что больше ничего не могла с собой поделать, словно к этой игре приложил руку сам дьявол».

Через несколько дней ювелир уехал в Россию, причем Сюзанна Маргарета Брандт не знала ни его точного имени, ни адреса. Ей удавалось скрывать беременность от двух ее сестер и домовладелицы, хотя вскоре у них возникли подозрения. При этом она продолжала работать с утра до ночи. Врач, к которому она обратилась, прописал ей чай, а беременности вообще не заметил. За четыре недели до заключения под стражу она обратилась к другому врачу по настоянию женщин. Даже он не заметил, что она была на седьмом месяце беременности.

31 июля 1771 года в прачечной она почувствовала тошноту и сильную боль в животе. Вдова Бауэр приготовила ей чашку чая и одновременно пригрозила уволить, если она будет отлынивать от работы. В то время за сокрытие беременности или даже тайные роды грозило наказание.

Вечером 1 августа 1771 года Сюзанна родила в прачечной мальчика. При рождении ребенок упал головой вперед на каменный пол. Позже она засвидетельствовала, что он лишь коротко застонал. В панике женщина схватила его левой рукой за шею, а правой расцарапала лицо, затем она спрятала тело в конюшне за домом. Обезумевшая женщина даже пыталась изрезать лицо младенца ножницами, чтобы избежать опознания. Эти ножницы до сих пор хранятся в Институте истории города.

На рассвете, когда открылись городские ворота, она убежала и продала свои серьги, чтобы иметь возможность заплатить за билет на корабль. На следующий день она вернулась во Франкфурт совершенно без гроша в кармане и измученная. Там она была арестована стражей и доставлена в тюрьму Катариненфорт рядом с церковью Св. Катерины. Вечером 3 августа 1771 года ее увезли оттуда в больницу.

Ювелир пригласил Сюзанну выпить вина, в которое, вероятно, что-то подсыпал

Пять дней спустя тело ребенка, похороненное на загородном кладбище Шандфридхоф, где когда-то хоронили умерших от проказы, было выкопано. Когда тело показали ей, она упала в обморок и сразу призналась: «Господь Иисус, это мое дитя, я подняла на него свою руку».

После восьми недель следствия начался суд. Он заседал с 8 по 12 октября 1771 года в Рёмере – франкфуртской ратуше. Устного слушанья согласно правилам того времени не было. 12 октября женщине был вынесен смертный приговор. Защитник Маркус Огастес Шааф составил апелляцию. Но 7 января 1772 года судебное решение было подтверждено: смерть от меча.

14 января 1772 года, около 10 часов утра, осужденную возвели на эшафот, палач Иоганн Хоффман привязал ее к стулу и одним ударом снес голову.

Судебный процесс всколыхнул общественное мнение. Суровый приговор вовсе не получил всеобщего одобрения, тем более что адвокат Сюзанны Брандт сослался в своем заявлении на всевозможные смягчающие обстоятельства. Женщина была сбита с толку и в отчаянии, и неизвестно, был ли жив ребенок, когда родился. Адвокат доказывал медицинским экспертам, что они уже выносили неправильные суждения по предыдущим случаям. К тому же восьмимесячный младенец редко бывает жизнеспособным. Однако просьба о снисхождении не произвела впечатления на Совет.

И.В. Гёте в то время только что окончил факультет права и с августа 1771 по май 1772 года работал юристом в родном городе. Он лично был знаком со многими из тех, кто непосредственно участвовал в процессе. Судебный секретарь Иоганн Генрих Тим был гувернером Гёте и его 9‑летней сестры Корнелии. Друг Гёте, а позже его шурин Иоганн Георг Шлоссер был секретарем палача. Два врача, которые лечили Сюзанну Маргарету Брандт в больнице, были семейными врачами Гёте. Родственники Гёте, включая его дядю Иоганна Йоста Текстора, имели опыт судебной службы.

Писатель собрал копии всех материалов судебного разбирательства. Он был так глубоко впечатлен признаниями Брандт, что трагедия о детоубийце Гретхен стала центральным мотивом «Фауста».

Сам Гёте никак не прокомментировал этот процесс, но в краткой, отстраненной форме сообщал: «Вскоре было раскрыто крупное преступление, а расследование и наказание за него вызвали в городе волнения на много недель».

Здесь стоит перенестись лет на 20 вперед – в 1780‑е годы – и непременно упомянуть одно резонансное дело, вызвавшее множество суждений и упоминаний. Дело в том, что история детоубийцы Йоханны Катарины Хён несколько отличается от двух других упомянутых здесь дел, а главное – в связи с ним потребовалось авторитетное мнение самого И.В. Гёте, и он в конце концов, поколебавшись, заявил, что считает смертный приговор оправданным.

С одной стороны, дело ли это писателя – выносить приговоры, пусть даже словесные? С другой стороны, само дело действительно выглядело несколько иначе, чем другие. Правосудие начало смягчаться, но не во всех случаях.

Нельзя не заметить, что служанки составляли основную группу детоубийц. Это было обусловлено их положением: одинокие женщины, достигшие брачного возраста, были вынуждены часто переезжать по работе; они принадлежали к низшему классу, имели небольшой заработок, жили и работали со слугами-мужчинами или клиентами. Тем не менее, и среди горничных, ставших детоубийцами, существовали большие социальные различия.

4 апреля 1783 года, за несколько дней до преступления Хён, одинокая горничная Мария Рост убила новорожденного ребенка и спрятала после преступления. 8 мая ее арестовали, а 10 мая нашли тело. В отличие от Хён, Рост не призналась в совершении преступления, а в то время в герцогстве Саксен-Веймар-Эйзенахском, где жили и Рост, и Хён, не разрешалось никаких допросов под пытками.19 декабря ее приговорили к пожизненному заключению из-за отсутствия признательных показаний и через пять лет освободили за примерное поведение.

21 мая того же 1783 года София Катарина Сейфарт родила ребенка в Ильменау и заявила, что он родился мертвым. В этом случае герцог тоже отказался от пыток. Дальнейший ход разбирательства был неизвестен, но смертного приговора точно не было.

Казалось бы, ситуация начала меняться. И вдруг – дело Хён, и столько споров, а Гёте выступает за смертную казнь…

Иоганн Фридрих Хён (1723—1798) происходил из древней родовитой семьи и был гофмейстером. В 1751 году он женился на Кристиане Софи Леудольф. У пары было пятеро детей, только трое из которых, включая Йоханну, достигли совершеннолетия. После смерти жены Хён женился еще два раза, и от этих браков родилось шестеро единокровных братьев и сестер. Понятно, что при таком количестве ртов состояния явно не хватало.

Йоханна работала горничной в Веймаре с 14 лет. Район Нидермюле, где она работала, был известен мукомольной мельницей и маслобойней.

Среди горничных, ставших детоубийцами, существовали большие социальные различия

В 1782 году 23‑летняя Йоханна Хён забеременела. Но обстоятельства ее отношений и имя отца ребенка остались неизвестны. Она не придала значения своей беременности, но за неделю до родов призналась своей хозяйке, которая не приняла никаких мер. Поскольку сокрытие беременности было уголовно наказуемым преступлением, ее признание было уместно.

После восьми месяцев беременности Хён родила мальчика 11 апреля 1783 года в полдень в своей комнате. При этом она была одна. Через четверть часа она удалила пуповину и нанесла ребенку три удара ножом в шею, а потом закопала его в соломе своего матраса. Несколько часов спустя пришла акушерка, и ей показали, где был спрятан мертвый ребенок. Хён арестовали и отправили в тюрьму, а дело направили в управление юстиции Веймара.

Все еще действовал закон 1532 года, согласно которому детоубийц следовало хоронить заживо, сажать на кол или топить. Однако в то время, когда произошла история с Йоханной Хён, такого уже не было: последняя казнь состоялась почти три десятилетия назад, а во время правления герцогини Анны Амалии в 1774—1775 годах смертный приговор детоубийце был заменен на тюремное заключение.

Вопрос о детоубийствах был настолько острым, что его поставили на всеобщее обсуждение. В 1780 году был даже объявлен конкурс на премию Мангейма – «Каковы возможные средства предотвращения убийств детей?» На конкурс было подано почти 400 работ, а некоторые публиковались вне конкурса. Ни один другой конкурс в то время не вызвал подобной бурной реакции.

Детоубийство, совершенное Доротеей Альтвейн, послужило герцогу Карлу Августу основой для первой попытки реформ. Альтвейн, приговоренная к смертной казни через утопление, была осуждена герцогом на пожизненное заключение, а в 1798 году помилована. Герцог поручил правительству Веймара пересмотреть правила сокрытия беременности и церковную епитимью за незаконнорожденных.

Но с делом Хён все вышло иначе.

Хён была допрошена во время содержания под стражей. 2 мая судебная канцелярия передала протокол правительству Веймара, которое проинформировало герцога Карла Августа. Правительство попросило герцога решить, следует ли проводить специальное расследование. Карл Август обсуждал этот вопрос 13 мая на Тайном консилиуме. Это был орган, существовавший с 1756 года и консультировавший герцога по всем вопросам, представленным ему для принятия решения. В состав Тайного консилиума входили члены Тайного совета Якоб Фридрих фон Фрич, Кристиан Фридрих Шнаусс и молодой Иоганн Вольфганг Гёте.

Первый допрос уже показал, что убийство было преднамеренным, что сделало смертную казнь очевидной с самого начала. Под влиянием текущей дискуссии о реформе наказания за детоубийство герцог воспользовался этой возможностью, чтобы поднять вопрос о том, нельзя ли заменить смертную казнь за детоубийство более эффективным наказанием, которое удерживало бы от подобных действий: например, отрезанием волос для вечного позора, позорным столбом и публичным бичеванием, тюремным заключением, тяжелой работой, повторением позорного столба и публичным бичеванием пожизненно или, по крайней мере, на несколько лет один или несколько раз в год, особенно в годовщину убийства ребенка. Правительству Веймара было предложено высказать свою позицию по этому вопросу. Решение о специальном расследовании тем временем было отложено.

Заявление было представлено в форме индивидуальных докладов членами правительства 26 мая. Доклады не сохранились, но предполагается, что члены правительства большинством голосов отклонили предложения герцога. Герцог обсудил позицию правительства 3 июня с членами своего Тайного консилиума. Теперь Карл Август распорядился о проведении специального расследования, то есть подробного допроса, который в деле Хён проходил без пыток. Также подсудимой был назначен адвокат. Папки с результатами допроса и письмом защиты были отправлены в Йенский университет 16 сентября. Там члены совета 19 сентября просмотрели материалы дела. 25 сентября было вынесено письменное решение суда – смерть через обезглавливание мечом. К письму прилагалось обоснование, которое правительство снова направило герцогу 9 октября для подтверждения.

На этот раз герцог попросил Тайный консилиум занять позицию по вопросу об изменении наказания за убийство ребенка, что было весьма необычно: Тайный консилиум, как правило, не давал юридических заключений по таким вопросам. В своем «Рескрипте» от 13 мая 1783 года герцог Карл Август высказался за отмену смертной казни за детоубийство незамужних матерей и, таким образом, – за помилование Йоханны Хён.

25 и 26 октября фон Фрич и Шнаусс оба высказались, хотя и с разной степенью ясности, против предложенных герцогом изменений. Фон Фрич на самом деле выступал за сохранение смертной казни, но предположил, что отмена была уже решенным делом, поэтому поддержал это решение. Он призвал смягчить длинный тюремный срок. Шнаусс считал, что смертная казнь – самое эффективное наказание для удержания женщин от детоубийства, он решительно проголосовал за сохранение смертной казни и за казнь Йоханны Хён. Гёте высказал свое мнение в форме эссе, но с запозданием – лишь 4 ноября. В отличие от отчетов Фрича и Шнаусса, эта статья Гёте не сохранилась. Однако известны его слова:

«Поскольку результат моего эссе полностью согласуется с обоими доступными голосами, я могу безо всяких сомнений присоединиться к ним во всех отношениях и заявить, что, по моему мнению, более разумным было бы сохранить смертную казнь».

Поскольку и члены правительства, и советники Тайного консилиума проголосовали за сохранение смертной казни, герцог воздержался от ее замены для Хён другим приговором. 4 ноября он оставил приговор в силе и поручил правительству привести его в исполнение.

Показательный процесс должен был проводиться на подиуме с черным фоном, столом, задрапированным черной тканью, и четырнадцатью черными стульями для судей и шеффенов (судебных заседателей) под охраной ополчения из 200 солдат и крестьян. Утром чиновники, одетые в черное, должны были пройти торжественной процессией от места службы к месту казни.

Йоханна была обезглавлена мечом 28 ноября 1783 года перед Эрфуртскими воротами, на Гальгенберге. Сам герцог намеренно покинул Веймар в день казни. Тело Хён было передано на кафедру анатомии медицинского факультета Йенского университета – обычная процедура для казненных. При этом заведующий кафедрой анатомии Юстус Кристиан Лодер пожаловался, что Хён слишком хорошо кормили в тюрьме, из-за чего она оказалась менее полезна для демонстрации студентам.

А что касается великого Гёте, тут история другая. Хоть его эссе и не сохранилось (или было намеренно утеряно?), осадок остался: все-таки Гёте, вопреки намерениям герцога Карла Августа, выступал за смертную казнь.

В «Фаусте» финал истории Гретхен звучит патетически – как спасение через расплату:

«Маргарита: Суд божий, предаюсь тебе я!

Мефистофель: За мной, иль с ней тебя покину я!

Маргарита: Спаси меня, Господь! О Боже, я твоя! Вы, ангелы, с небес ко мне слетите, меня крылами осените! Ты, Генрих, страшен мне!

Мефистофель: Она навек погибла!

Голос свыше: Спасена!»

Здесь речь пойдет, вопреки принятой логике, о случае гораздо более раннем, нежели история Сюзанны Брандт. В то время Гёте еще только учился, да и жил далеко от описываемых здесь событий. Однако именно этот случай лег в основу идеи «Фауста».

Очевидно, сама идея добровольного приятия наказания и смирения перед волей Всевышнего вовсе не была фантазией И.В. Гёте, когда он писал «Фауста». Она была подсказана историей некой Катарины Марии Флинт, казненной 20 декабря 1765 года в Штральзунде за детоубийство. Флинт, приговоренная к смертной казни, была освобождена из тюрьмы отцом ребенка и вывезена из страны. Однако она по своей воле вернулась в Штральзунд, где была казнена мечом.

Вместе с Сюзанной Маргаретой Брандт Мария Флинт послужила прототипом Гретхен в «Фаусте».

Мария Флинт была дочерью сапожника из Штральзунда. Примерно в 1761 году она устроилась швеей к хозяину по фамилии Дик. Так Мария познакомилась с его сыном, лейтенантом Иоганном Диком. Последний неоднократно приставал к ней в течение трех лет ее службы, пока она, наконец, не уступила его настояниям. Забеременев от него, она попросила его о помощи, но он отказал ей.

В 1764 году она вернулась к своим родителям в Штральзунд. Вскоре после этого умерли ее родители, и ей разрешили на некоторое время остаться в их квартире. В день Пятидесятницы 1765 года она родила ребенка, которого задушила и похоронила. Очевидно, ее беременность не прошла незамеченной, поскольку начали циркулировать слухи о том, что она родила ребенка и избавилась от него. Городской совет Штральзунда инициировал расследование, основанное на этих слухах, в ходе которого Мария Флинт призналась в преступлении и рассказала, где закопала ребенка. По ее информации, тело ребенка было найдено. Согласно заключению, основанному на материалах следствия, Мария Флинт была приговорена к смертной казни.

После того как стало известно о судебном решении, докучливый любовник Иоганн Дик испытал острый приступ раскаянья. Он хотел подкупить судебного секретаря Бурмейстера, чтобы тот позволил им с Марией сбежать. Однако Бурмейстер отверг попытки подкупа. Дик, уверенный в поддержке офицеров своего полка, спланировал освобождение осужденных из тюрьмы. Городская стража была усилена. Шведский военный гарнизон также обещал прислать своих солдат на случай нападения на городскую тюрьму. Поясним, что со времен Тридцатилетней войны (1618—1648) вплоть до 1814 года Штральзунд и его окрестности – так называемая Шведская Померания – принадлежали Швеции.

После трех часов ночи 29 октября группа вооруженных людей, одетых как гражданские лица или моряки, прорвалась через городские ворота к тюрьме, а военная охрана, дислоцированная там, попыталась их задержать. Численность группы была от 20 до 50 человек. Завязалась драка, в ходе которой некоторым из нападавших удалось прорваться в тюрьму, освободить Марию Флинт из ее камеры и бежать с ней через ворота, а потом переправиться на лодке через один из городских прудов. Тем временем большая часть нападавших столкнулась на пересечении улиц Хайльгайстштрассе и Мёнхштрассе с примчавшейся на подмогу властям городской стражей. В последовавшей за этим потасовке по меньшей мере двенадцать городских стражников были ранены, некоторые серьезно. Еще трое были смертельно ранены. Один нападавший также был убит. Шведский военный гарнизон, который был уведомлен об этом, не вмешивался в боевые действия и, по просьбе совета, не запер городские ворота, чтобы нападавшие могли беспрепятственно покинуть город.

Иоганн Дик отправился с Марией Флинт пешком в Фойгдехаген, лежавший в пяти километрах от центра Штральзунда, оттуда верхом – в Пруссию. Там он сначала поселил ее у перевозчика, а затем переправил ее снова в Шведскую Померанию, в имение своего брата Морица в Раппенхагене. Там он прятал Марию пять или шесть дней. В Stralzundische Zeitung от 3 ноября 1765 года появилось объявление о розыске: за информацию о местонахождении Марии Флинт была предложена награда в 50 талеров. Дик увидел, что ее безопасность в Раппенхагене больше не гарантирована. Тогда он нанял двух гусаров, и беглецы, сопровождаемые гусарами, направились в Берлин, а оттуда на дилижансе в Дрезден.

Утром 2 декабря 1765 года Мария Флинт неожиданно появилась у дверей штральзундской тюрьмы. Она попросила, чтобы ее впустили, и объяснила, что не может найти покоя и хочет умереть. На допросе она заявила, что не знает никого из своих освободителей или похитителей.

20 декабря Марию Флинт сопроводили в ратушу Штральзунда под надежной охраной, где она снова признала свою вину. Смертный приговор был зачитан публично. Затем ее отвезли в экипаже к месту казни за пределы города. Она была обезглавлена мечом, а население выражало ей большое сочувствие. Место, где была похоронена Мария Флинт, неизвестно.

Поскольку шведы в некотором смысле способствовали побегу, население неохотно участвовало в расследовании похищения, никаких показаний не давало. Арестовали охранников, стоявших у ворот. Однако ход расследования успешно затягивался. Было допрошено 150 свидетелей и выслушано множество взаимных обвинений между городским советом и военным гарнизоном. Наконец, осенью 1766 года было вынесено решение. Лейтенант Иоганн Дик, а также десять солдат и унтер-офицеров были приговорены к смертной казни. Другие унтер-офицеры были разжалованы, а два офицера оштрафованы.

Ратуша в Штральзунде, где судили Марию Флинт

В марте 1767 года шведский король Адольф Фридрих заменил смертный приговор для Дика и прапорщика Адельхьельма на 28‑дневное тюремное заключение и отзыв офицерских прав на один год. Остальные девять смертных приговоров были заменены на 24‑дневные тюремные сроки.

В 1769 году Иоганн Дик и трое его братьев были возведены в дворянство. Отныне они звались «фон Дикке». Известно, что Иоганн фон Дикке умер в Швеции в 1782 году, дослужившись до звания штабс-ротмистра кавалерии.

Дело Марии Флинт, отказавшейся от побега, было настолько необычным, что нашло свое отражение в литературе и искусстве. И.В. Гёте в то время учился в Лейпциге и позднее интересовался этой историей.

В 1791 году Иоганн Каспар Штойбе описал эти события в романе «Странствия и судьбы».

В 1902 году Рудольф Байр опубликовал «Штральзундские истории» – обработку фактических событий на основе судебных материалов. Отто Вендлер издал в 1906 году книгу «Мария Флинт. Роман о Штральзунде 18 века». В 1936 году Александером фон Крюденером, Альфредом Базаном и Гансом Браун-Бессином была написана опера в 4‑х действиях «Мария Флинт».

Элизабет Батори родилась в 1560 году в семье офицера Дьёрдя Батори из Эчеда и Анны Батори из Шомьё, старшей сестры будущего польского короля Стефана Батория. И ее отец, и мать принадлежали к двум ветвям одного знатного трансильванского рода. У Элизабет были старший брат Стефан и младшие сестры София и Клара. Она выросла в Эчеде и выучила латынь, немецкий и греческий языки.

В 1571 году, в возрасте одиннадцати лет, она была помолвлена с Ференцем Надашди фон Фогарасфельдом, который был на пять лет старше ее. Двумя годами ранее мать Ференца Урсула купила ему замок Чахтице в качестве подарка на свадьбу, но в год его помолвки умерла. Бракосочетание состоялось 9 мая 1575 года, когда Элизабет было четырнадцать лет. Батори изменила фамилию на Батори-Надашди. Судя по всему, этот брак стал причиной ее обращения в лютеранство.

Супруги жили в замке Чахтице между Пьештянами и Нойштадтом-ан-дер-Ваг на территории современного Нитранского края (Словакия). Ференца редко видели дома: времена были смутные, и он сражался против османов, командуя одним из отрядов на стороне королевской Венгрии. В частности, граф принимал участие в завоевании Эстергома, Ваца, Секешфехервара, Вышеграда и Дьера, был посвящен в рыцари и за свои жестокие действия получил от османов прозвище «Черный бег» (титул «бег» или «бей» у них соответствовал княжескому или графскому титулу у европейцев).

Элизабет Батори вела хозяйство замка и управляла имуществом, унаследованным Надашди от родителей. Венгрией тогда правили короли из династии Габсбургов; они не раз обращались к Надашди, чтобы занять крупную сумму денег для финансирования войны.

В 1585 году в возрасте 25 лет Батори родила первого ребенка, дочь Анну. Между 1586 и 1594 годами появились на свет Урсула и Андреас, но оба умерли в детстве. Затем родилась Катарина. Батори было уже 38 лет, когда в 1598 году родился долгожданный наследник пары – сын Павел.

Ее брат Стефан, наследник Батори из Эчеда, остался бездетным, поэтому в 1600 году он упомянул Элизабет Батори как наследницу по завещанию.

В 1601 году ее муж Ференц Надашди заболел в Прессбурге (венгерский Пожонь, словацкая Братислава). Вскоре, 4 января 1604 года, он умер от последствий болезни, и Элизабет Батори унаследовала все его состояние. А через год она вступила во владение и землями, унаследованными от своего брата Стефана, после чего ощутила огромную власть. Теперь ей принадлежали земли, поселения и недвижимость, разбросанные от Трансильвании до Австрии, но в основном в северной Венгрии и сегодняшней Словакии: замок и деревня Чахтице, замок Бецков, замок и город Шарвар, замок Лека, Эчед (сегодня близ города Матесалка), Канижа (наследство, полученное от матери Ференца), замок и город Илава, Лендава, виноградники вокруг Токая, Шопронкерестур, Капувар и его окрестности, Эгервар (сегодня близ Залаэгерсега), Надьченк, замок Фюзер, замок Девин (из наследства ее брата Стефана) и замки в Вене, Шопроне, Трнаве и Пьештянах. Многие из замков имели стратегическое значение, особенно Девин на Дунае возле нынешней Братиславы. А 27 марта 1606 года штаб войска восставшего против Габсбургов Иштвана находился в Чахтицах, семейном замке Надашди. Запомним этот последний момент.

Элизабет Батори. Портрет XVII в.

Вдова Батори стала главой семьи, что в то время было необычно для женщины. Замуж она больше не выходила, но приписываемые ей (в том числе и в бульварных романах) многочисленные любовные связи документального подтверждения не имеют.

В 1604 году Элизабет выдала свою дочь Анну за Миклоша Зриньи. Несовершеннолетнего Павла воспитывал в это время граф Эммерих Мегьери Рыжий. Свою младшую дочь Катарину она обручила с Дьёрдем Другетом из Хомонны. Их свадьба состоялась 6 января 1610 года в замке Чахтице.

Кстати, у Элизабет имелись племянники – Габриэль Батори фон Шомьё и его сестра Анна. В 1608 году Габриэль Батори стал воеводой Трансильвании.

Но дальше произошло неожиданное – Элизабет Батори, богатейшая аристократка, которая могла бы почивать на лаврах, заново устроить свою жизнь или просто безбедно существовать в одном из своих замков, подверглась атаке королевского двора. По приказу короля Венгрии Матьяша II – вскоре под именем Матвей (Маттиас) он станет императором Священной Римской империи – в замок Чахтице был послан двоюродный брат Батори граф Дьёрдь Турзо фон Бетленфальва, назначенный в 1609 года палатином, то есть вице-королем, Венгрии. Именно он штурмовал и обыскивал замок Чахтице 29 декабря 1610 года. Было ли это назначение Дьёрдя Турзо неким извинительным, дипломатичным шагом (дескать, если уж посылать с обыском к уважаемой даме, то ее родственника) со стороны двора? Очевидно, да. Но причина виделась серьезная: по некоторым данным, Батори замучила в своих замках чуть ли не тысячу человек. Во всяком случае, более шестисот. Это и стоило проверить.

Следствие длилось год, изучались бумаги и хозяйственные документы, допрашивались слуги. В 1611 году Элизабет поместили под домашний арест за многочисленные убийства слуг.

Судебные процессы проводились на венгерском и латинском языках. Самой Батори выступать с объяснениями не разрешили, суд состоял только из заслушивания сообвиняемых и свидетелей. В числе первых были приближенные слуги графини: няня детей Илона, смотритель Янош Уйвари по прозвищу Фичко, прачка Катарина Бенецки, горничная Дороттья Сентеш, или Дорко. Все эти лица обвинялись в том, что по приказу графини доставляли и заманивали в ее замки девиц, причем не только крестьянок, но и представительниц небогатого дворянства, а потом участвовали в убийствах и истязаниях. Но не стоит забывать, что, помимо обычных допросов, которым подвергались эти лица, квалифицированные как сообщники графини, были и допросы с пристрастием и пытками. Поэтому не исключен был оговор и самооговор. По приговору суда Дороттье и Илоне отрубили передние фаланги пальцев, а затем обеих сожгли заживо. Яноша обезглавили, а тело сожгли на костре. Прачку Катарину оставили под стражей, но к смерти не осудили, поскольку она была частично оправдана свидетельскими показаниями.

Что же касается таинственной гадалки Анны Дарвулы, которая так привлекает авторов мистических романов, то она действительно была при Элизабет Батори, но умерла еще до захвата замка, поэтому рассказать уже ничего не могла, хотя ее также обвиняли в преступлениях.

Король Матьяш, в отличие от своего предшественника, Элизабет Батори не жаловал и никакого восхищения к ней не питал, поэтому потребовал приговорить ее к смертной казни за ужасные преступления, однако Турзо, будучи ее дальним родственником, смог ее отстоять, поэтому Батори просто заключили в ее замке Чахтице до конца жизни – типичное феодальное наказание (вспомним рыцаря Геца фон Берлихингена). И конечно, весьма нелепо звучат утверждения о том, что графиня была замурована в одной из комнат башни, поскольку это привело бы к смерти от голода и жажды, но не через четыре же года!

В конце января 1611 года к Батори даже был допущен ее зять – Дьёрдь Другет фон Хомонна, муж Катарины. Но если кто-то думает, что такова была забота родственников, обеспокоенных тяжелым положением графини, то этот кто-то – наивный идеалист. Зять приехал поговорить о своем наследстве. Претензии он предъявил 8 октября, но не графине, а ее сыну Павлу, поскольку именно тот стал главным правопреемником. Говоря современным языком, этот фон Хомонна собирался спросить напрямую: «Дорогой деверь, как будем дербанить тещину квартиру?»

31 июля 1614 года Элизабет Батори составила завещание, которое предусматривало равный раздел ее имущества между детьми и назначило Павла главным наследником. 18 августа того же года Павел и Хомонна договорились о разделе наследства. А 21 августа Элизабет Батори умерла в своей комнате после четырех лет заключения. Остается вопрос: почему похоронили ее лишь 25 ноября в церкви в Чахтицах, то есть через три месяца?

А через год, 13 августа 1615 года, умерла старшая дочь Анна, не оставив детей, поэтому она не могла стать наследницей, и к 9 марта 1616 года Павел и Хомонна вновь договорились о встрече, чтобы поделить ее долю наследства пополам.

Элизабет Батори, женщину, которой приписывали наибольшее число убийств ее служанок (более 600), прозвали Кровавой графиней, а ее имя превратили в легенду. Но была ли она такой, какую изображали в книгах и фильмах ужасов?

Судебные документы показывают, что Батори заманивала в свои замки молодых девушек, чтобы разными способами замучить их до смерти. Согласно судебным документам, Дьёрдь Турзо лично обнаружил первые тела девушек сразу после входа в замок Чахтице. Сообщается, что Батори и ее слуги практиковали пытки – связывание, избиение и порку до смерти, резание ножницами, протыкание иголками, прижигание горячим железом и водой, обливание водой на морозе, сжигание промасленной бумаги между пальцами ног, колотые раны ножом.

Дороттья показала, что знала о 36 убитых девушках. Янош заявил, что, насколько ему известно, в замке Шарвар было убито более 80 девушек.

Ученый Михаэль Фарин, отвечающий за собрание немецкоязычных источников о Батори, успел задокументировать как современные источники, так и некие апокрифы – происхождение более поздней легенды о Батори. И он не считал реальную, не мифическую Элизабет Батори невиновной. Такого же мнения придерживался и другой ученый Дьёрдь Поллак. По их мнению, речь идет о вполне обычном явлении – жестокости феодалов по отношению к слугам, которая в случае с Батори приняла чрезмерный характер. К тому же Батори стала показательной жертвой процесса потому, что она не ограничилась крестьянками и начала заманивать к себе дворянок, якобы для воспитания.

В конечном счете она убила и некоторое количество девушек из низшей знати Венгрии, в том числе певицу Илону Харчи, с которой познакомилась в Вене. Батори часто знакомилась с будущими жертвами в своем венском городском дворце на Августинерштрассе, 12. Там овдовевшая графиня проводила зимние месяцы. Интересно, что именно там, а не в какой-нибудь глуши, свидетели часто слышали шум: там регулярно происходили ночные беспорядки и слышны были крики, плач и грохот.

Она заключалась в том, что Батори банально стала жертвой политических интриг. Ну как некогда Синяя Борода. Люди привыкли вздрагивать при упоминании этого маньяка и женоненавистника, а между тем многое свидетельствует о том, что барон Жиль де Ре, родовитый и богатый дворянин, маршал Франции и участник Столетней войны, не был никаким маньяком. Просто его богатства не давали покоя герцогу Бретонскому. Иными словами, то был вполне себе пошлый рейдерский захват чужих земель с соблюдением всей традиционной атрибутики того времени – судебного процесса, камеры пыток, мистицизма, обвинения в колдовстве и прочих штук, которые современному человеку показались бы странными. Впрочем, странностей хватает во все времена.

Эта жуткая история происходила в канун эпохи правления Екатерины II, в чем есть нечто символичное. То было время самовластных и дерзких женщин, не знавших ограничений и решивших побороться с мужчинами во всем, в том числе – в государственных и научных делах: такова была сама императрица, сменившая на престоле внезапно погибшего супруга, такова была и ее ставленница, княгиня Екатерина Дашкова – директор Императорской академии наук. Властные женщины занимались политикой, писали художественные произведения, много читали. Но была и обратная сторона – появились женщины-дьяволицы, садистки и убийцы, в которых словно вселился сам сатана. Гуманность и домовитость были чужды этим чудовищным созданиям, которых трудно причислить к человеческому роду.

Императрица вступила на престол после дворцового переворота 1762 года, и начало ее царствования было, мягко говоря, не слишком легитимным. Петра III убили в результате заговора, предварительно отправив в краткий отпуск его охрану во главе с камердинером Бенедиктом Бастидоном. Екатерина пришла на освобожденное для нее место, и стремилась теперь показать подданным, что она сторонница закона, морали и справедливости, что при ней государство будет просвещенным и процветающим. В это самое время, в 1762 году, как раз и возникло «дело Салтычихи».

Ранее на нее подавали жалобы крестьяне, в частности – Савелий Мартынов и Ермолай Ильин, жены которых были замучены выжившей из ума помещицей. Но и эти жалобы, и другие никто не рассматривал: Дарья Салтыкова умело заводила связи в высших кругах знати, давала взятки служителям правосудия, и зачастую эти жалобы возвращались ей самой, что приводило к ужесточению зверств. Другие крестьяне, зная это, молчали и терпели. И, что еще хуже, сами становились экзекуторами и убийцами, чтобы спасти себя.

Но императрица Екатерина Алексеевна, писательница и благотворительница, позиционировала себя как женщина сентиментальная, покровительница семей и влюбленных. Недаром она сочиняла впоследствии трогательные драмы и сказки. Упоминание крестьянином Ильиным трех своих жен, которых убила Салтычиха, произвело на нее впечатление. Императрица оказалась шокирована обстоятельствами, которые долгие годы скрывались в поместье Троицкое. Куплен и запуган был даже местный священник, отпевавший под покровом ночи изуродованные тела молодых крестьянок.

Начатое следствие показало, что с 1756 по 1762 год Дарья Салтыкова могла самым зверским образом отправить на тот свет 139 человек. При этом Салтычиха не только присутствовала, но и сама принимала участие в истязаниях людей – могла засечь собственного раба до полусмерти, оставить его после этого подыхать на морозе, наутро облить ему голову кипятком и уже мертвого отправить куда подальше или просто закопать, чтобы во дворе усадьбы не смердел.

Усадьба Троицкое досталась ей от отца, Николая Автономовича Иванова, умершего еще не старым. Его дочь Аграфена вышла замуж за действительного статского советника Ивана Никифоровича Тютчева, Марфа – за полковника Измайлова, а Дарья стала женой ротмистра лейб-гвардии Конного полка Глеба Алексеевича Салтыкова. В 1747 году был произведен раздел имений Николая Автономовича, и с этого момента судьба крестьян Троицкого была решена: имение досталось Дарье, вышедшей замуж за ротмистра Салтыкова.

В этом браке родились два мальчика – Коля и Федя. Оба они умерли еще до смерти своей ужасной матери: Николай прожил всего 24 года и умер в 1775 году, а Федор скончался за пять месяцев до кончины Салтычихи.

Муж помещицы Глеб Алексеевич Салтыков (1714—1755) прожил всего сорок один год и умер от внезапной горячки. Он любил женщин, причем предпочитал игривых, румяных, полноватых и веселых. Дарья не обладала ни одним из этих качеств: она была бледной, угловатой и угрюмой, да и умом не отличалась. Но своего мужа она, очевидно, любила, и его смерть стала для нее ударом. Овдовев в двадцать шесть лет, она могла бы заново начать строить свою жизнь, ведь богатство и знатность позволяли ей жить в свое удовольствие. Вместо этого она превратилась в обиженную жизнью, злобную садистку, которой доставляли радость чужие страдания.

Теперь уже трудно установить, что произошло в ее голове – было ли это внезапным проявлением психической болезни или следствием каких-то личных обид и унижений. Известно лишь, к чему все это привело: вместо того, чтобы завести дружбу с соседями, проводить время на балах, найти себе новую любовь, богатая и знатная женщина возненавидела всех, начала ссориться с соседями и родственниками, превратилась в неврастеничку. Ее жестокость только росла, превратившись в садизм. А между тем ей принадлежали поместье в селе Троицком Подольского уезда, дом в Москве, имения в Московской, Вологодской и Костромской губерниях и 600 крепостных душ мужского пола. Но хмурая, злобная помещица находилась в крайней тоске и лишь тогда испытывала наслаждение, когда рядом кто-то корчился от боли. Бешенство Дарьи Салтыковой происходило от ее женской судьбы и неудовлетворенности.

Конечно, в 26 лет она не могла не завести любовника: этого требовало ее неудовлетворенное тело. Однако даже эта любовная история Салтычихи оказалась далека от нормальности. Однажды она услышала, как в ее владениях кто-то стреляет. Слуги поймали нарушителя. Им оказался молодой небогатый дворянин Николай Тютчев (1720—1797), землемер из Троицкого. Он уже тогда понравился помещице, но она приняла его за крестьянина и решила для начала влепить ему пощечину. На это Тютчев ударом кулака сбил ее с ног, что садо-мазохистке Салтыковой пришлось по душе. Она ощутила прилив страсти к этому человеку и насильно поселила его у себя.

Скоро Тютчев понял, что попал в своего рода тюрьму. На службе у Салтыковой был отряд гайдуков, а ее крестьяне готовы были на все, чтобы не испытать ее гнев на собственной шкуре. Стоило Тютчеву просто заговорить с какой-нибудь прислугой женского пола, как ее участь была решена. К примеру, поломойку Дарья схватила за волосы и ударила об стенку, а потом еще раз – кочергой по лбу. Та упала мертвая. Дарья только расхохоталась и велела гайдукам:

– Уберите дуру. В погреб ее! И пусть запрягают. В церковь поеду, отпевать.

Эту поломойку действительно отпели – как скончавшуюся «от неизвестной болезни рабу божию». Утром ее похоронили в платке, прикрывавшем рану на голове. Муж поломойки, конюх Мартын, истошно рыдал, а Дарья завела новую поломойку и о прежней не вспоминала.

Из Троицкого по ночам выносили истерзанные, изуродованные тела молодых крестьянок с выбитыми зубами, разорванными ушами и вырванными волосами. А местный священник, тоже находившийся на содержании Дарьи, поначалу не решался их отпевать, но молчал о том, что увидел. Он был, по сути, таким же рабом местной власти в лице Салтычихи. Многих закапывали там же, в овраге, без отпевания. А Салтыкова, избавившись от очередного трупа, отправлялась заниматься любовью к Николаю Андреевичу Тютчеву.

Теперь он боялся заговаривать с прислугой, но хватало даже случайного взгляда на другую женщину. Через неделю трагическая участь постигла девушку-горничную. Салтычиха обозвала ее «дармоедкой» и ударила по голове поленом. Когда девка упала, барыня велела забить ее до смерти.

Сельское кладбище неподалеку от Троицкого полнилось жертвами Салтычихи. Впоследствии Хованское кладбище стало самым большим в Европе.

Сам Тютчев, находившийся в Троицком на положении любимого невольника, уже не мог выносить безумную женщину. Он решил бежать из имения, но это оказалось непросто. Дарья приставила к нему охрану, и при первой же попытке к бегству он был схвачен и заперт в сарае. При второй попытке бежать ему помогла одна из крепостных девушек.

Но на этом дело не кончилось. Освободившись от жуткой любовницы, Тютчев весной 1762 года посватался к соседке Салтыковой – помещице Пелагее Панютиной. Взбешенная Дарья потребовала от своих слуг поджечь усадьбу Тютчева, а потом решила отомстить обоим.

Во второй половине XVIII в. появились женщины-дьяволицы, садистки и убийцы

Идея взорвать московский дом Пелагеи привела к тому, что конюх Салтыковой купил по ее приказу пять фунтов пороху и изготовил самодельное взрывное устройство, которое нужно было подоткнуть под застреху дома, после чего дом следовало поджечь, «чтобы оный капитан Тютчев и с тою невестою в том доме сгорели».

Но этот план не удался, а Дарья узнала, что молодые собираются убраться из этих зловещих мест подальше – в поместье невесты Овстуг в Брянском уезде.

Тогда на Большой Калужской дороге была устроена засада: дворовые Салтычихи, вооруженные ружьями, вилами и дубинами, поджидали Тютчева с невестой. И конечно, крепостные убили бы даже этих молодых дворян, не в силах противостоять воле и положению хозяйки.

Удивительный случай: крепостные устраивают засаду на двух помещиков по приказу своей барыни. Это не восстание Разина или Пугачева, идейно подкрепленное неким свободолюбием и классовой ненавистью, а самое настоящее уголовное преступление, инспирированное помещицей-садисткой. Как Салтычихе удалось бы это смертоубийство безнаказанно провернуть? Скорее всего, она объявила бы, что сама ничего не делала. Крестьян обвинили бы в убийстве с целью грабежа и осудили на пожизненную каторгу, а хозяйка осталась бы на свободе и торжествовала.

Однако жених с невестой, на их счастье, обо всем догадались и бежали из собственного имения через лес, обманув даже подосланных к дому «агентов» барыни.

Черная ирония судьбы заключается в том, что много лет спустя Николай Тютчев выкупил Троицкое, где когда-то был невольником, а потом там провел детские годы его внук – русский поэт Федор Иванович Тютчев, которому всю эту историю, судя по всему, не рассказывали.

Ужас между тем нарастал, потому что теперь крестьянки могли гибнуть безо всякого повода – просто ради удовольствия барыни. Стоило 11‑летней девочке наследить со снегу в сенях, как Салтычиха столкнула ее с лестницы. Девочка, упав с крыльца, сломала шею.

Ненависть помещицы распространялась, в основном, на женщин. Из 74 человек, убитых в Троицком, было лишь двое мужчин – Хрисанф Андреев умер в ноябре 1759 года в ходе суточной пытки, а в сентябре 1761 года Салтычихой был забит до смерти мальчик Лукьян Михеев. Но, учитывая общее количество жертв и многие так и не раскрытые преступления, мужчин было больше чем двое.

И все-таки хуже приходилось женщинам и девушкам, которые вызывали у мрачной вдовы зависть и ненависть. Именно поэтому Салтычиха навсегда возненавидела счастливых влюбленных, благополучные семьи, невест на выданье и беременных женщин. Беременных истязала перед родами, а иногда и во время родов. А одну несчастную барыня-садистка замучила в конце 1757 года прямо во время родов. Красивым рабыням она вырывала или поджигала волосы, плескала им в лицо кипяток. Среди ее жертв преобладали молодые и привлекательные, вызывавшие особую зависть. Невест она пытала и убивала перед замужеством. Она словно жить не могла без садистских зрелищ, в которых сама же принимала участие. Люди для Салтыковой были мусором. Можно ли в этом случае говорить о нормальности?

Более двадцати раз крестьяне пытались подавать на нее жалобы, но их никто не рассматривал, тем более что речь шла о весьма уважаемой родовитой дворянке. Ни Елизавета Петровна, ни Петр III никак не реагировали на положение крестьян, с которыми обращались хуже, чем с собаками. У Салтычихи были влиятельные родственники, часто она подкупала или задабривала подарками тех лиц, которые должны были реагировать на жалобы, а чиновники выдавали ей жалобщиков. Причем на Салтычиху жаловались не только крепостные, но и соседи-помещики, однако их жалобы тоже возвращались Салтыковой, ощущавшей свою вседозволенность. Она, смеясь, говорила, что никого не боится.

В конце концов, эта самоуверенность ее и погубила.

Последние жалобщики, Ильин и Мартынов, оба лишились жен, причем первый – уже трех. Увидев, как закапывают живьем умирающую Феклу Герасимову – молодую крестьянку с выдранными волосами и многочисленными ссадинами, конюхи Ильин и Мартынов принялись писать последнюю челобитную. Им повезло, что именно в это время Екатерина II была увлечена демонстрацией собственной справедливости и верности закону. В октябре 1762 года Юстиц-коллегии было поручено «наикрепчайше исследовать» это дело. Уже через год, в ноябре 1763‑го, было доложено в Сенат, что Дарья Салтыкова представляется в «смертоубийствах весьма подозрительною». А потом юристы испытали шок. Следствие велось шесть лет и выявило такие ужасающие подробности, что остановить эту запущенную машину было уже невозможно. В бухгалтерских книгах Салтычихи крестьяне постоянно исчезали, умирали от неизвестных причин десятками, причем большее число смертей приходилось на молодых девушек и женщин, среди которых были и те самые три молодые жены конюха Ермолая Ильина. Последнее было особенно важно, потому что сообщение Ильина подтверждалось документами самой Салтыковой.

В вину помещице вменялась смерть 139 дворовых людей «мужеска и женска пола», которых она «мучительски убила до смерти». Салтычиха все обвинения отвергала, а про исчезнувших крестьян говорила, что они сбежали. Но следствие в Троицком установило все факты. Опрошено было свыше двухсот свидетелей и доказано, что лично самой помещицей было зверски убито, по крайней мере, 38 человек. На 26 убийств, о которых также показали свидетели, достаточных улик не нашлось. Перед этим следствие хотело по обыкновению применить к подозреваемой пытки, чтобы узнать обо всех убийствах, но в этом было отказано, поэтому удалось доказать лишь 38 случаев. У помещицы были влиятельные покровители, которые не допустили бы к ней исключительных мер воздействия.

Салтычиха даже в заключении была уверена, что ее оправдают. Она хамила следователям и с пренебрежением отнеслась к приглашенному священнику. Это было понятно: таких людей она привыкла подкупать и не особо уважала. Но вернуться в поместье и зажить прежней жизнью ей было не суждено.

В августе 1768 года Правительствующий сенат признал Салтыкову «виновной без снисхождения» в доказанных убийствах и пытках дворовых людей. Сенаторы не знали, какое наказание к ней применить, поэтому переложили вынесение приговора на императрицу. И 2 октября 1768 года Екатерина II подписала приговор. О Салтыковой в нем говорилось следующее: «Указ нашему Сенату. Рассмотрев поданный нам от Сената доклад о уголовных делах известной бесчеловечной вдовы Дарьи Николаевой дочери, нашли мы, что сей урод рода человеческого не мог воспричинствовать в столь разные времена и такого великого числа душегубства над своими собственными слугами обоего пола одним движением ярости, свойственным раздраженным сердцам, но надлежит полагать, хотя к горшему оскорблению человечества, что она имеет душу совершенно богоотступную и крайне мучительскую». Императрица всюду переправила женский род «она» на мужской род «он», отказав Салтыковой в праве называться женщиной, а в конце приписала: «Урод рода человеческого». Она повелела предать Салтычиху позорному наказанию и лишить фамилии. Теперь она называлась Дарья Николаева, была прикована на час к позорному столбу на эшафоте с доской на шее с надписью «мучительница и душегубица». После этого ее надлежало заточить пожизненно в темную землянку, оборудованную в одном из женских монастырей.

И 17 октября 1768 года Салтычиха была выставлена у позорного столба на Красной площади в Москве. Любопытствующим было разрешено демонстрировать ей свое отношение, и некоторые плевали ей в лицо и проклинали, а другие сочувствовали и молились за спасение ее души. Потом ее в кандалах перевезли в подземную тюрьму в московском Иоанно-Предтеченском женском монастыре, расположенном по адресу Малый Ивановский переулок. Помещена она была в так называемую «подземельную камеру», где бы «света не могла иметь никакого». Содержали ее в полной темноте. Только когда передавали пищу, ей полагался огарок свечи. Отныне – никаких прогулок и контактов. В темноте Салтычиха провела целых 33 года. Ее выводили иногда только во время богослужения, но входить в церковь ей запрещалось: она оставалась запертой в сарае, откуда «могла бы слышать церковное служение».

Заметим, что Салтычиха пережила не только мужа и сыновей, но и вырвавшегося на свободу любовника Тютчева, и даже осудившую ее российскую императрицу Екатерину II, фактически свою ровесницу. В этой камере, лишенной удобств и света, Салтыкова томилась десятилетиями и умерла 27 ноября 1801 года, в самом начале нового, XIX века. Кровавая барыня была погребена на кладбище Донского монастыря – так называемом Старом Донском кладбище.

так о ней писала поэтесса Н.П. Кончаловская в своей поэме о становлении древней Московии «Наша древняя столица».

Звали эту монахиню-бунтарку Алена Арзамасская, и фамилия происходит от того места, где она родилась, – село Выездная Слобода под Арзамасом. Иногда называют ее Темниковская, но и эта фамилия была дана по месту ее правления, а потом и смерти – городу Темникову.

Настоящая фамилия утеряна во времени. Да и власти предпочитали не искать и не называть истинных фамилий, чтобы не оставлять памяти и славы смутьянам, не оставлять дурного примера следующим поколениям. Однако они все равно оставались и превращались в легенду.

Эту женщину позднее называли и монахиней, и казачкой, и атаман-бабой, и еретичкой, и ведьмой. Где здесь легенда, а где быль, понять уже трудно. И поверить трудно, что могла быть такая монахиня, которая вдруг покинула монастырь и отправилась собирать войско для Степана Разина. И собрала три тысячи человек. И невозможно поверить в то, что лук ее не могли натянуть десять мужчин. Рассказывали, что она обладала такой невероятной силой, что ни один мужчина с ней сравниться не мог.

Но дело, конечно, не в луке. Дело в служении. Покинув монастырь, она тем самым отказалась от самой миссии монахини – миссии глубоко миролюбивой. В поэме Кончаловской и на это есть ответ:

Всегда ли в местах, связанных с духовностью, говорят правду? Не находятся ли монастыри на службе у власти, угнетающей простой люд? Для Алены этот вопрос получил очевидный ответ, потому она и сбежала. Она не могла не знать, как живут простые люди, насколько тяжела их жизнь. Сама родилась в крестьянской семье, а ее село было собственностью бояр Салтыковых.

Можно предполагать, что родилась Алена в середине XVII века, когда появилось Соборное уложение, закрепляющее полную власть бояр над крепостными – их правами, имуществом и даже жизнью. Женская доля была еще тяжелее мужской. Алена вовсе не сразу попала в монастырь. Вначале ее выдали замуж за крестьянина, который был намного старше ее. Вскоре она овдовела, но тут же начались домогательства помещика. Понимая, что у нее нет выбора, – либо ее насильно сделают утехой для своей похоти, либо продадут, как недорогую и непригодную вещь, за пять рублей какому-нибудь другому тирану, – Алена отправилась в Николаевский монастырь и приняла постриг. Но вся ее предыдущая жизнь показывает, что ее отношение к происходящему уже сформировалось, а монашество было только формой бегства от бесправия и насилия.

В монастыре она училась грамоте, собирала целебные травы и делала лекарственные смеси. Пока она была монахиней-врачевательницей, это вызывало уважение, ведь она лечила людей. Потом ей это вышло боком: когда она стала атаманшей, эти травки и смеси ей припомнили, назвав ее ведьмой.

Вторая половина века началась не только Соборным уложением о закреплении крепостничества, но запретом на колдовство 1653 года. И там прямо (как будто об Алене) сказано: «Хто учнет коренья держать и травы держать и траву чинить и костьми ворожить, хто учнет к ворожом ходить, того б государь великои жестоко казнил без пощады».

Конечно, в монастыре молодой женщине, успевшей часть жизни провести в обычных условиях крестьянского быта, опостылело. Ей хотелось воли. И тут донской казак Степан Разин начал крестьянское восстание против власти богачей. Он так это и декларировал, обещая делиться с беднотой всем, что имеет, а бояр бить нещадно. Алене это было очень близко.

Так в поэме Кончаловской изображена встреча Алены с Разиным. Но была ли эта встреча? И могла ли Алена явиться перед казачьими атаманами в образе монахини? Судя по отрывочным сведениям, Алена сняла монашеское облачение, обрезала волосы, переоделась в мужскую одежду, носила доспехи и всегда одевалась, как мужчина. Ее войско, которое росло с каждым днем, не подозревало, что во главе стоит женщина, потому что Алена скрывала свой пол. Так ей поначалу удалось собрать 300 человек.

В силу тяжелых обстоятельств Алена отправилась в Николаевский монастырь и приняла постриг

Город Касимов они взять не смогли, потому что там уже были царские войска, поэтому остановились в Темникове, чтобы позднее соединиться с отрядом атамана Федора Сидорова, освобожденного разинцами из саранской тюрьмы в сентябре 1670 года. По дороге к ним присоединялись сотни людей, и войско доросло до двух с половиной тысяч. Вместе с войском Сидорова их стало уже почти пять тысяч. Объединенные войска Алены Арзамасской и Федора Сидорова нанесли поражение отряду воеводы Арзамаса Леонтия Шансукова.

Боярин М. Веденяпин в донесении от 28 ноября 1670 года писал:

«А в Темникове-де, государь, воровских людей стоит 4000, устроясь с пушки. Да в темниковском, государь, лесу на засеках на арзамасской дороге… стоит воровских людей от Темникова ж в 10‑ти верстах 8000 с огненным боем. Да к ним же… пришли из Троецкого острогу… с пушки и с мелким ружьем с 300 человек».

Алена стала градоначальником Темникова. Она поселилась в доме местного воеводы и вместе с Федором Сидоровым держала Темников в своей власти более двух месяцев. Она организовала помощь раненым и обеспечение горожан. Вместе с Сидоровым они собирали советы, на которых вопросы решались сообща. Но горожане вовсе не были рады такому положению дел. Во-первых, было ясно, что город оккупирован преступниками, и рано или поздно его ожидает осада. Во-вторых, восставшие крестьяне не были праведниками, многие из них занимались воровством и разбоем, то есть криминальная обстановка в городе была неблагополучная. Не исключено, что к повстанцам в надежде поживиться охотно примыкали и обычные уголовные элементы – разбойники и грабители.

30 ноября 1670 года правлению Алены и Сидорова пришел конец. Их атаковали царские войска, разбившие лагерь в 15 километрах от города. Силы были неравны. В город вступило войско Василия Ивановича Волжинского, курского воеводы. Он был из рода стряпчих и дворян московских регулярной полковой службы, а при царе Алексее Михайловиче отвечал за сбор налогов в царскую казну и мобилизацию курян на военную службу.

Часть бунтарей бежала. Сидорову удалось скрыться в окрестных лесах. Оставшиеся в городе были выданы воеводе Ю.А. Долгорукому. Алена забаррикадировалась в церкви и отстреливалась от солдат. Немецкий историк XVII века Иоганн Фриш писал: «Она продолжала там так упорно сопротивляться, что сперва расстреляла все свои стрелы, убив при этом еще семерых или восьмерых, а после того, как увидела, что дальнейшее сопротивление невозможно, отвязала саблю, отшвырнула ее и с распростертыми руками бросилась навзничь к алтарю. В этой позе она и была найдена и пленена» (Иоганн Фриш «Поучительные беседы»).

Именно тогда ее стали называть ведьмой и еретичкой, носившей с собой заговоренные письма, ведьмовские амулеты и снадобья, чтобы привлекать к себе на службу слабых и доверчивых людей. Ее успехи в сражениях тоже связывали с колдовством.

Теперь ее раннее знахарство в монастыре сработало против нее – оно было признаком ведьмы. В народе умело возбуждали страх против этой колдуньи и смутьянки. В темные времена Алексея Михайловича многие простые боялись всего, чего не понимали. Считалось даже, что царь борется с колдунами, чтобы победить безбожие и спасти народ от ереси. Это был идеальный способ борьбы с государственными преступниками. Стоило объявить их служителями сатаны, и простой, темный люд сам готов был затравить своих же освободителей.

Алену пытали и приговорили к сожжению заживо в срубе. Палачи были удивлены. Бывшая монахиня безмолвно вынесла все пытки. «Так она же ведьма, раз не чувствует боли», – решили они.

Она нисколько не удивилась приговору и успела сказать свое последнее слово, пожелав, «чтобы побольше лиц вели себя подобно ей и дрались также храбро, как она».

4 декабря 1670 года Алену казнили. Иоганн Фриш, собиравший сведения о восстании Разина, писал: «Ее мужество проявилось также во время казни. Когда она спокойно взошла на край хижины, сооруженной по московскому обычаю из дерева, соломы и других горючих вещей, и, перекрестившись и свершив другие обряды, смело прыгнула в нее, захлопнула за собой крышку и, когда все было охвачено пламенем, не издала ни звука».

Поэму Кончаловской завершает эпитафия народной героине:

Каждая нация проживает свое непростое становление, и американская нация не является исключением. Глухие пересуды за спиной; постыдные тайны, спрятанные за стенами домиков; правосудие, которое лезет в личные дела, пренебрегая правом человека на выбор и чувства, – все это было в истории США, той самой пуританской «одноэтажной Америки», о которой писали в свое время И. Ильф и Е. Петров. Провинция, с ее жестокими законами коммуны или колонии, создавала свою «элиту» и своих «изгоев», часто оправдывала виновных и карала несчастных. Беды приходили отовсюду – и от набегов индейцев, и от козней собственных соседей. Все это было, и об этом тоже не стоит забывать.

Эта ужасная история произошла не в какие-то незапамятные века, а сравнительно недавно – в начале Нового времени. В Новой Англии, на территории будущих США, в деревне Салем из-за оговоров были казнены двадцать мужчин и женщин. Еще трое осужденных умерли в тюрьме. Все казни происходили летом 1692 года. Через 300 лет, в 1992 году, в память о той трагедии в городе Салем был установлен мемориал. На плите все жертвы расположены в хронологическом порядке расправы над ними – от Бриджет Бишоп до Сэма Уордуола.

В Салеме люди боялись любого отклонения от общепринятых норм, почитая его дьявольским воздействием

История и причина тех событий таковы. В те времена многие вещи считались отклонением от нормы. В консервативном пуританском обществе под запретом были Рождество, танцы, частые сексуальные отношения. Строго приверженные норме люди панически боялись любого отклонения от общепринятого, почитая его дьявольским воздействием.

В 1597 году будущий король Англии Яков I написал трактат «Демонология» (издан в 1603 году), в котором утверждалось, что колдуны и ведьмы реальны и очень опасны, поэтому в борьбе с ними можно использовать любые средства, в том числе показания любых свидетелей. В 1612 году в английском графстве Ланкашир произошла подобная история: девятилетняя Дженет Девайс обвинила в колдовстве всю свою семью, в результате чего все были казнены, а девочка осталась сиротой.

В 1660‑е годы в английском Берри Сент-Эдмондсе состоялся еще один процесс. Обвинители утверждали, что видели фантом ведьмы, который на них напал. Кроме них никто ничего не видел, но это не помогло.

Ничего удивительного, что впоследствии члены семей таким образом сводили счеты между собой – дети обвиняли родителей, а мужья и жены избавлялись друг от друга путем обвинений.

В начале 1690‑х годов стало очевидно, что и в американской деревне Салем, в Новой Англии, процветают вражда и обман, доносительство и оскорбления. Жители постоянно использовали в суде «свидетельства духов». Обвинители видели прямо в зале суда призрак обвиняемого. Подростки утверждали, что призрак щипал и душил их. И все это, включая «действия» призраков, до некоторых пор использовалось в качестве доказательства. Мракобесие прекратилось, когда стало ясно, что любой человек может оговорить любого на основании явившегося ему привидения. Но прежде чем это произошло, погибли люди.

Соседи тоже решали собственные проблемы с помощью охоты на ведьм: это был лишь предлог расправиться с личными врагами. Стоило какому-нибудь мужчине случайно посмотреть на соседку или помочь ей в хозяйстве, как его жена обвиняла эту женщину в колдовстве. Стоило девушке отказать влюбленному в нее односельчанину, и он мог отомстить ей подобным образом. Например, Бриджет Бишоп, первая из казненных в Салеме, описывалась свидетелями как женщина, которая ведет себя непристойно, потому что носит красивую одежду и кружевное белье. Таким же непристойным атрибутом считалась ванна, которую якобы привезли в Америку развратники французы, чтобы соблазнить пуритан водными процедурами: считалось, что, лежа в воде, человек получает удовольствие сексуального свойства.

Жизнь людей погрузилась во мрак, который мало чем отличался от недавних «подвигов» Великой инквизиции. Кроме того, из страха многие спешили первыми обвинить другого, просто чтобы избежать подозрения и расправы самому. Знакомая, в сущности, история.

Штат Массачусетс, 1692—1693 годы. Массовая истерия Салема началась в феврале 1692 года, уже на исходе XVII века. Каждый мог оговорить каждого, и все боялись всех. Даже сегодня многие суеверные люди считают, что Салем был проклят и в нем навсегда поселилась нечистая сила. Этим успешно пользуются туристические агентства, устраивающие тематические поездки для любопытных. В самом городе сегодня магазинчики и кафе заманивают потенциальных клиентов броскими названиями, в которых неизменно присутствуют слова «ведьмы», «ведьминский», «колдуны». «Будь колдуном!», «Будь ведьмой!» призывают вывески. В сувенирном магазине продаются энциклопедия демонизма, волшебные палочки, колдовской ящик и прочая атрибутика подобного рода. Фактически произошло именно то, с чем так долго боролись в XVII веке: Салем стал международным центром магии и ведьмовства. Есть здесь и музей салемских ведьм.

Современный историк Сэм Валтрусис, давно изучающий Салем и его жуткую историю, считал, что на нем самом лежит проклятие из-за этой трагической истории, к которой причастна маленькая девочка по имени Энн Патнем. Да что там «причастна»! Именно она становилась обвинительницей. Показания детей в те времена часто губили ни в чем не повинных взрослых. Интерес Валтрусиса к этой теме далеко не случаен и не спекулятивен: Энн Патнем была его далекой родственницей много поколений назад, возможно, прапрабабушкой.

Валтрусис утверждает, что стоит ему появиться в Салеме, как за ним постоянно бродит мужской призрак в черном одеянии. Вероятно, это призрак фермера Жиля Корри – одной из жертв процесса.

В общей сложности Энн Патнем обвинила в колдовстве 62 человека. 17 из них были казнены. Справедливости ради стоит сказать, что сама малышка Энн была лишь послушным орудием в руках своего отца-манипулятора Томаса Патнема, человека вспыльчивого и мстительного.

Все началось с преподобного Сэмюэля Перриса, местного пастора, проживавшего в Салеме с женой, 9‑летней дочерью Элизабет, 11‑летней племянницей Эбигейл и рабыней Титубой, привезенной из Вест-Индии и прислуживавшей их семье. Приезд англичанина, бывшего студента Гарвардского колледжа Перриса, на место нового пастора, по мнению историков, стал именно тем катализатором беды, с которого все началось.

Пастору построили дом в 1681 году, и десяток лет в этом доме не происходило ничего необычного. Однако в феврале 1692 года дети пастора стали вести себя странно. Бетти и Эбигейл извивались, лаяли, издавали жуткие звуки, бегали на четвереньках и вообще вели себя подобно животным. У них вращались глаза, а изо рта шла пена. Было ли это каким-то припадком или речь шла о таком явлении, как одержимость дьяволом, сказать трудно. В те годы экзорцизма не существовало. Пастор пригласил врача, но тот не нашел никаких причин для такого поведения и сказал, что на детей подействовала ведьма. Бетти и Эбигейл рассказали, что служанка Титуба показывала им странные ритуалы и рассказывала о колдовстве.

Парадоксальность ситуации заключалась в том, что добровольное признание в колдовстве и связи с дьяволом могло спасти человеку жизнь. Поэтому Титуба, сразу признавшаяся в любовной связи с дьяволом и присочинившая на допросе массу подробностей, осталась жива. Казнили как раз тех, кто категорически отрицал свою вину.

Обвинения сейчас кажутся вопиющими. К примеру, некий Джон Уэстгейт утверждал, что за ним гнался призрак свиньи с лицом местной жительницы Элис Паркер. Ее сразу обвинили в колдовстве, судили и повесили.

В Салеме после казни Бриджет Бишоп повесили еще 13 жительниц. Вместе с женщинами обвинили шестерых мужчин, в том числе бывшего пастора Джорджа Берроуза. Преследователям хотелось разоблачить не только ведьм, но и самого дьявола, поселившегося в их деревне под человеческой личиной. Ну чем не сериал «Твин Пикс» Дэвида Линча, известный уже по 1990‑м годам?

Суд над салемскими ведьмами

В истории 300‑летней давности «дьяволом» был объявлен именно Берроуз. Вот только одна маленькая деталь: обвинительницей, как мы помним, была девочка Энн Патнем, а пастор Берроуз был должником семьи Патнем – он занял у них деньги и долго не отдавал. Неудивительно, что взбешенный Томас Патнем подговорил дочь указать пальцем на пастора. Перед казнью Берроуз громко прочел «Отче наш», и толпа притихла. Никто не ожидал такого от человека, которого считали сатаной.

Еще одной жертвой был престарелый Жиль Корри – фермер из Салема. Корри думал, что все эти обвинения настоящие, и даже ходил в суд посмотреть. Марта была умнее мужа и отговаривала его от посещений суда. Его жену Марту тоже обвинили, и Корри даже на какой-то момент поверил, что она действительно ведьма. Но очень скоро его самого обвинила в колдовстве та же Энн Патнем при поддержке своих подруг: «Тут я увидела призрак Жиля Корри. Он набросился на меня и мучил самым невообразимым образом. Я уверена, что Корри ужасный колдун».

Он все понял, ужаснулся происходящему и отказался давать показания. Неплохо зная законы, Корри понимал, что признательные показания ведут к отъему имущества. А имущество у него было немалое, и фермер хотел, чтобы оно досталось его семье. Но молчать было нельзя. За молчание он был подвергнут пыткам: 19 сентября 1692 года его растянули на земле возле тюрьмы, положили на него тяжелую плиту и подкладывали на нее валуны, пока он не начал задыхаться. Однако его тактика возымела результат: имущество не было отнято. Перед смертью Корри проклял шерифа и весь город. И, надо заметить, полицию долго преследовали несчастья, пока они не провели обряд. Сам Корри стал являться жителям Салема в виде фантома, предупреждая их о каких-то катаклизмах и непредвиденных событиях. Например, в 1914 году старик в черном стоял возле местного кладбища, его видели многие жители и даже окликнули, но фигура тотчас же исчезла. В ту же ночь случился грандиозный пожар, и треть города сгорела.

Последние обвиняемые были повешены 22 сентября 1692 года. Это были Сара Гуд и Джон Проктор. Сара кричала о своей невиновности даже с петлей на шее. Одному из священников, участвовавших в процессе, она крикнула: «Я не больше ведьма, чем ты колдун! За мою смерть Господь напоит тебя кровью!» Это проклятие сбылось: спустя недолгое время у священника началось внутреннее кровотечение, и он захлебнулся кровью.

Вскоре после этого люди начали испытывать раскаянье. Энн Патнем написала обращение: «Я хочу вымолить прощение у Господа за то, что обвинила людей в ужасном преступлении, из-за чего они лишились жизни. Теперь я твердо верю, что они были невиновны. Поэтому от всего сердца молю Господа и тех, кому я причинила столько горя, простить мне мою ужасную провинность».

Очевидно, дальнейшая жизнь Энн была тяжелой из-за осознания своего греха.

Стало ясно, что произошла судебная ошибка. Семьям жертв начали выплачивать компенсации. На Салем обрушились несчастья – нападения индейцев, эпидемия оспы, засуха, неурожай, пожары. Все это были результаты проклятий замученных людей. Известно, что в момент наивысшего страдания человек обладает невероятной силой проклятия.

И, наверное, важным фактором является то, что погибшие и их обвинители живут в своих потомках, которые проживают здесь или приезжают сюда, как будто их влечет неведомая сила. Сэм Валтрусис все еще считает, что на нем лежит вина его малолетней прапрабабушки, а местная ведунья и знахарка Дана Мэссон – родственница Элизабет Хофф, одной из казненных салемских женщин. Получается, из-за прапрабабушки Валтрусиса погибла прапрабабушка Даны Мэссон. Как выглядели те люди из XVII века? Остались только вольные иллюстрации рисовальщика, по которым судить ни о чем нельзя. А перед нами двое образованных, милых людей – мужчина и женщина примерно одного возраста. Они приятны друг другу, но их как будто разделяет невидимая нить, которой они не ощущают в своих симпатиях друг к другу, но которой боятся как угрозы из прошлого. Прошлое следует за нами неотвратимо и заставляет возвращаться в места трагических событий.

Историк Шейла Хоффман считает, что именно после трагедии Салема начался закат теократии в США. После событий в Салеме власть церкви стала слабеть и уступать светским институтам. Через сто лет отделение церкви от государства было закреплено в конституции.

При зарождении пуританской Америки необходимо было сплотить и подчинить общество, поселившееся на новых территориях. Поэтому властью обладала религиозная община, диктовавшая свои законы. Постепенно она сдавала свои позиции. Однако мы все еще помним роман Натаниэля Готорна «Алая буква», в котором жертвой предрассудков и пуританской морали стали живые люди, их чувства и права.

Кстати, о правах. Есть же такое выражение: «Все могут короли». В данном случае в США королей нет, но речь идет о губернаторе. Его тоже затронуло салемское дело. В число ведьм попала его собственная жена.

Уильям Фипс был первым губернатором провинции Массачусетс-Бэй в 1692—1694 годах. В разгар охоты на ведьм ему было 42 года. Они с Мэри Фипс своих детей не имели и усыновили мальчика Спенсера. Сам Фипс происходил из бедной семьи и не имел аристократического воспитания, однако проявил себя как талантливая и энергичная личность. Он стал мореплавателем, судостроителем, путешественником и даже нашел клад на затонувшем испанском галеоне. В общем, слава о Фипсе гуляла и по европейскому, и по американскому континентам. Монаршее покровительство и связь с влиятельной семьей Мэзер, богатство и рыцарский титул Фипс получил именно благодаря результатам своих открытий и кладоискательства. Его грубые манеры и отсутствие образования уже никого не волновали. В 1690 году он командовал колониальными войсками во время войны короля Вильгельма – первой франко-английской войне в Северной Америке. В мае Фипс овладел Порт-Ройалом, но потом его постигла неудача при осаде Квебека, а его армию разбили французы. Однако военные ошибки не помешали ему стать губернатором Массачусетса.

Судебный процесс в Салеме состоялся именно при Фипсе. Сам Фипс полагал, что ведьмы, возможно, и существуют, но вот призраки – точно нет.

Помимо казненных были еще около двух сотен, осужденных на тюремное заключение. И, конечно, жертв могло быть больше, если бы губернатор лично не вмешался. Вот только причиной его активности стала собственная жена. Однажды кто-то обвинил Мэри Фипс в том, что она ведьма, и терпение губернатора лопнуло. Он отправил весь суд в полном составе в отставку. К слову сказать, он сам этот суд и назначил годом раньше.

Первый губернатор Массачусетса Уильям Фипс. 1782 г.

После своего радикального поступка Фипс организовал Верховный суд Массачусетса, который действует и сегодня. Теперь не все обвинения поступали в суд, а принятые обвинения тщательно проверялись. Суды стали закрытыми. И за несколько месяцев ретивый губернатор покончил со свидетельствами духов, назвав их ненаучными и абсурдными. А в мае 1693 года генерал-губернатор помиловал всех подозреваемых по этому делу. Так что кому-то просто очень повезло.

Но деятельность Фипса была недолгой: он не был политически грамотным и постоянно спорил и ссорился с колониальными чиновниками, вплоть до рукоприкладства. Из-за этого его вызвали в Лондон, чтобы обсудить вопросы управления колонией. Однако Фипс умер до того, как ему были предъявлены обвинения. Каким-то непостижимым образом он вдруг скончался в Лондоне в возрасте 44 лет, что наводит на некоторые размышления.

Она родилась 18 октября 1679 года в семье, где позднее появилось еще 12 детей. Можно себе представить, что детство Энн Патнем не было усыпано розами, потому что, будучи старшей дочерью, она должна была играть роль няньки и во всем помогать родителям. Интересно, что ее родители Томас Патнем и Энн Патнем-Карр умерли в один год (1699‑й).

Другие девочки – Мерси Льюис, Мэри Уолкотт, Элизабет Хаббард, Эбигейл Уильямс и Мэри Уоррен – нередко рассказывали ей о всяких любопытных штучках – колдунах, магах и прочем. Мерси Льюис была служанкой в доме у Патнемов, Мэри Уолкотт была лучшей подругой Энн. После случая в семье нового пастора именно эти три девочки станут беситься и изображать истерию, чтобы показать, как на них влияют ведьмы.

Салемские девочки дают показания. Рисунок 1876 г.

Впоследствии Энн Патнем, покаявшаяся в своем ужасном преступлении, жила неподалеку и сильно болела. Существовало предположение, что длительное напряжение ее мускулов и нервов во время колдовских ритуалов разбило ее тело. Это были прерывистые и яростные упражнения с предельным напряжением воображения, умственных и физических сил, в переполненных и нагретых помещениях, на глазах у публики и под лихорадочным и всепоглощающим влиянием возбуждения. От матери она унаследовала чувствительную и хрупкую натуру, а Томас Патнем, напротив, выглядел человеком крепким, но умер в 47 лет, осуждаемый обществом, угнетенный болезнью дочери и смертью жены.

В 1706 году Энн Патнем была единственной из обвинителей, кто принес извинения за свое участие в судебных процессах над ведьмами. Она встала перед своей церковью и прочитала свое пространное извинение. Сама ли она сочинила столь длинный и замысловатый текст или ей помогли, неизвестно. Но он кажется искренним:

«Я хотела бы смиренно пасть перед Богом, памятуя о прискорбном и унизительном роке, постигшем семью моего отца примерно в 1692 году. О том, что я, будучи ребенком, могла, повинуясь этому божественному року, стать орудием обвинения нескольких людей в серьезных преступлениях, из-за чего были отняты их жизни. Теперь у меня есть справедливые и веские основания думать, что они были невиновными людьми; и что это было великое наваждение сатаны, обманувшее меня в эти печальные времена, наваждение, орудием которого, боюсь, я оказалась. И другие по незнанию и бессознательно ссылались на меня, навлекая на меня же вину и проливая кровь невинных людей на этой земле. В свое оправдание я могу сказать перед Богом и людьми, что я так поступила не из гнева, зла или дурных намерений по отношению к кому-либо, потому что у меня не было ничего подобного против кого-либо из них. Но я поступила так по неведению, будучи обманутой сатаной. И, в частности, поскольку именно я была главным орудием обвинения против госпожи Нурс и двух ее сестер, я хотела бы превратиться в прах, быть умерщвленной за то, что я вместе с другими стала причиной такого бедствия для них и их семей. Вот почему я хотела бы превратиться в прах и искренне молить о прощении Бога и всех тех, кому я причинила боль и страдания, тех, чьи близкие были уничтожены или обвинены».

Говорят, случаи обмана, когда сатана притворяется ангелом, бывают. Если относиться к этой ситуации с материалистической точки зрения, то мы можем трактовать произошедшее как результат внушения или психического отклонения, которые бывают у слабых духом подростков. Не стоит забывать и о том, что Энн Патнем окружали в то время люди специфические – консервативные, жестокие, запуганные моралью и законами.

И все же. Эти слова покаяния отделяет от ее преступления тоненькая полоска в десять с небольшим лет. Едва ли изменились ее окружение, законы общества, сознание мира. Тогда с чего вдруг она решила покаяться? Думается, и в 1692 году, и в 1706 году Энн действовала из страха: в первый раз – из страха перед обществом, буквально натравившим ее, как собаку, на несчастных; во второй раз – из страха, что теперь именно ее осудят и за оговор невиновных, и за пособничество в убийстве.

Конечно, ее слова непритворны, как непритворны ее дальнейшие невзгоды от слабого здоровья, вызванного, может быть, судьбой, а может, состоянием ее нервов. Однако это не вернет жизнь тем людям, которых она обвинила.

Изучавшие ее биографию утверждали, что она умерла в молодом возрасте: указывают обычно 1716 год, когда ей было 36 лет. Но в те времена смерть женщин, наступившая до 40‑летнего возраста, никого не удивляла.

А вот и ничего не кончилось! И дело совсем не в том, что салемские бизнесмены торопятся снабжать туристов причудливыми сувенирами и открывают для приверженцев сатанизма всякие праздники, вроде Хэллоуина, когда костюмы ведьм, головные уборы в виде тыквы, маски с черепами и прочие атрибуты продаются как горячие пирожки. Дело в том, что многие до сих пор убеждены, что ведьмы существуют. Эти многие – отнюдь не суеверные старушки, причитающие: «Чур меня!» и окропляющие улицы водой. Речь идет об историках-краеведах, гуляющих по кладбищам и сакральным местам. Они постоянно видят призраков и становятся свидетелями загадочных происшествий, результатом чего бывают их пользующиеся успехом книги и монографии. Люди любят читать такие книги.

Да, в средневековой Англии крестьяне для защиты от ведьм зарывали в землю перед крыльцом дома «ведьмины бутылки», в которых были шпильки, булавки, самодельные куклы, даже моча. Эти бутылки якобы защищали от ведьм. Потом этот обычай был перенесен и в Новую Англию.

Но стоит ли этому удивляться, если даже в 1944 году, когда шла Вторая мировая война, в центральном лондонском суде проходил весьма странный процесс. Слушалось уголовное дело некой колдуньи Хелен Дункан. Это казалось невероятным: женщина 1887 года рождения, которой на тот момент было 57 лет, обвинялась в магии по закону о запрете колдовства от 1735 года! Причиной тому стали ее предсказания и спиритические сеансы. Хелен оказалась неплохим медиумом, экстрасенсом, и верно предсказывала многие вещи.

Хелен Дункан во время своих медиумических сеансов

Было ли то мастерство предвидения, или Хелен просто оказалась очень проницательной женщиной, сказать трудно. Однако в военном министерстве всерьез решили, что ее магия связана со шпионажем, и она своими предсказаниями раскрывает государственные тайны. Например, она может раскрыть сверхсекретные данные о высадке союзников в Нормандии. Но судили ее не за измену или разглашение, а именно за колдовство, что выглядело в ХХ веке удивительно. Впрочем, жечь на костре мисс Дункан не стали, ей (все по тому же закону о колдовстве первой половины XVIII века) дали 9 месяцев заключения в тюрьме Холлоувея. Этот закон был отменен только в 1951 году.

Как мы видим, Просвещение – дело преходящее: оно то приходит, то вновь отменяется в зависимости от ситуации. Но главная причина все-таки в корысти и зависти. Кто-то завидует другому – соседу, сопернику, коллеге. Кто-то хочет получить чью-то землю или имущество. И достаточно лишь маленькой искры – повода, побуждения к действию. И начинается новая «охота на ведьм», в роли которых может выступить кто угодно – иностранцы, инородцы, ученые, очкарики, длинноволосые женщины. Практически – все. Над этим определенно стоит подумать.

Эта американская белая женщина с необычной судьбой удостоилась нескольких памятников и множества упоминаний в различных изданиях. Звали ее Ханна Дастон, урожденная Эмерсон. Она родилась 23 декабря 1657 года в городе Хаверхилле в семье Майкла и Ханны Эмерсонов и была старшей из 15 детей. В 20 лет она вышла замуж за Томаса Дастона-младшего, фермера и кирпичника.

Семья Ханны была далеко не простой. Ее младшую сестру Элизабет Эмерсон 8 июня 1693 года повесили за детоубийство. А двоюродная сестра Марта Тутейкер и ее отец Роджер Тутейкер в 1692—1693 годах были обвинены в колдовстве и оказались подсудимыми на Салемском процессе над ведьмами.

Во время войны короля Вильгельма, разразившейся в Америке между французами и англичанами, Ханна, ее муж Томас и их девять детей, включая новорожденную дочь Марту, жили в Хаверхилле. 15 марта 1697 года, когда Ханне было 40 лет, на город совершила набег группа из 30 воинственных индейцев абенаки из Квебека. В результате нападения 27 колонистов были убиты, из которых 15 человек были дети. Так были убиты двое детей соседки Ханны Хит Брэдли, которая тоже была похищена.

13 человек индейцы взяли в плен. Мужу Ханны Томасу, строившему новый кирпичный дом в полумиле от места событий, удалось бежать с восемью из их девяти детей. Ханна с шестимесячной Мартой и ее кормилицей Мэри Нефф были захвачены, а их дом подожжен. Женщин погнали в какую-то дикую глушь. По пути у Ханны вырвали младенца и разбили ему голову о ствол дерева. Это была обычная практика среди коренных американцев, участвовавших в захвате белых жителей Новой Англии с целью возможного выкупа, поскольку младенцы были обузой в дороге. Ханна обезумела и поклялась отомстить. По дороге были убиты еще несколько пленников, которые обессилели и не могли дальше идти.

Потом Ханну и Мэри определили в группу из 12 человек и отвезли на север. В эту группу входил и 14‑летний Сэмюэль Леннардсон (1683—1718), захваченный в плен в городе Вустер в конце 1695 года.

Ханну и Мэри держали на острове, посередине реки Мерримак.

Весьма интересен тот факт, что индейцев алгонкин и абенаки во время одного из их следующих нападений на Хаверхилл возглавлял совсем не индейский вождь, а французский офицер Жан-Батист Хертель де Рувиль, которому заложники были нужны для получения выкупа. То есть речь в данном случае идет не о борцах за независимость, а о банде вымогателей, которая сформировалась не на идейной, а исключительно на корыстной основе. Кстати, упомянутая соседка Ханны Хит Брэдли находилась в плену у индейцев почти два года, прежде чем за нее был получен выкуп. Она вернулась в Хаверхилл только в 1699 году. Видимо, Брэдли не решилась на бунт и покорно дожидалась своей участи. Но Ханна повела себя иначе.

Ханна Дастон убивает индейцев. 1847 г.

Ночью с 29 на 30 апреля 1697 года, пока индейцы спали, Ханна с помощью Мэри и Сэмюэля подняла восстание. Мятежники вооружились топорами и нанесли своим спящим угнетателям такие удары по голове, что те умерли. Ханна убила одного из двух взрослых мужчин, Сэм Леннардсон убил второго. Затем они убили двух взрослых женщин и шестерых их детей. Согласно рассказу Коттона Мазера, автора книги «Великая христианизация Америки» (1702), Ханна и ее товарищи не стали будить одного из детей, намереваясь забрать его с собой, но тот мальчик проснулся и убежал. Одна из женщин абенаки была тяжело ранена, и пленники не стали ее добивать. Они сняли скальпы с мертвых индейцев, чтобы подтвердить случившееся и получить награду.

Вслед за тем группа беглецов спешно отплыла на каноэ и отправилась вниз по реке, стараясь по дороге прятаться в зарослях и плыть только ночами. Через несколько дней они достигли Хаверхилла.

Несколько дней спустя Томас Дастон привез троих мятежников – Ханну, Сэмюэля и Мэри – в Бостон вместе со скальпами, топорами и кремневым мушкетом, который они забрали у индейцев. Ханна и другие бывшие пленники обратились к правительству Массачусетса за наградой.

Еще в сентябре 1694 года власти Массачусетса назначили вознаграждение в размере 50 фунтов за скальп, в июне 1695 года оно было снижено до 25 фунтов, а затем полностью отменено в декабре 1696 года. В то время женщины еще не имели юридического статуса в колониальной Новой Англии, поэтому в законодательный орган с петицией от имени Ханны Дастон обратился ее муж Томас. Он просил выплатить вознаграждение за скальпы, хотя закон, предусматривающий их выплату, был отменен. В прошении он писал: «Томас Дастон из Хаверхилла смиренно просит за свою жену, которая вместе с некоей Мэри Нефф во время нахождения в плену у индейцев-варваров благодаря небесам совершила экстраординарный поступок, справедливо истребив столько варваров, и заслужила вознаграждение, как это причиталось по закону несколько месяцев назад. Несмотря на то, что закон был отменен, заявитель сего, не имея по этому поводу претензий, все же смиренно просит от имени земляков не оставить это дело без компенсации. Ваш заявитель, Томас Дастон».

16 июня 1697 года суд Массачусетса проголосовал за присуждение беглецам награды за убийство похитителей: Ханна получила 25 фунтов, а Мэри и Сэм по 12 фунтов десять шиллингов.

После возвращения, 4 октября 1698 года, Ханна родила дочь Лидию, что немного примирило ее с потерей Марты.

А в 1704 и в 1707 годах индейцы вновь совершали набеги на Хаверхилл. В ходе очередного рейда 1708 года алгонкин и абенаки во главе с Жаном-Батистом Хертелем де Рувилем убили 16 человек, включая городского священника.

После смерти мужа Ханна Дастон жила со своим сыном Джонатаном на его ферме на юго-западе Хаверхилла. Она умерла 6 марта 1736 года.

Подросток Сэм Леннардсон переехал в Престон (Коннектикут) к своему отцу. Он вырос, женился, имел пятерых детей и умер 11 мая 1718 года.

Кормилица Мэри Нефф умерла в Хаверхилле 17 октября 1722 года. В 1739 году сыну Мэри Нефф Джозефу суд Нью-Гэмпшира предоставил двести акров земли «в знак уважения к заслугам его матери, оказавшей помощь Ханне Дастон при убийстве индейцев-похитителей».

Коттон Мазер в 1702 году опубликовал книгу «Magnalia Christi Americana», в которую вошел и рассказ Ханны Дастон о похищении.

История Ханны также есть в дневнике Сэмюэля Сьюэлла, который услышал ее непосредственно от нее самой 12 мая 1697 года – то есть через полторы недели после ее возвращения из плена. В дневнике Сьюэлла добавлена одна деталь: по словам Ханны, вечером перед их побегом один из похитителей смеха ради показал 15‑летнему Сэму Леннардсону, как он обычно бил англичан по голове и снимал с них скальпы. Ему в голову не приходило, что пленник запомнит урок и проведет свой первый эксперимент на нем. Именно Сэм Леннардсон убил своего «учителя».

История Ханны упомянута в дневнике Джона Маршалла (1634—1732), каменщика из Куинси, который оставил следующую запись, пометив, что эти события случились 29 апреля 1697 года: «В конце этого месяца две женщины и молодой парень, которые ранее, еще в марте, были взяты в плен в Хаверхилле, воспользовавшись удобным случаем, когда индейцы спали, убили десять из них, сняли со всех скальпы и вернулись домой. Они принесли с собой оружие и некоторые другие вещи. Вождь этих индейцев взял в плен одну из женщин, когда она только что родила, и ударил ее ребенка по голове у нее на глазах, после чего женщина убила и скальпировала того самого индейца».

После смерти Коттона Мазера история Ханны Дастон была почти совсем забыта, пока в 1821 году не появилась книга Тимоти Дуайта «Путешествия по Новой Англии и Нью-Йорку».

История с побегом и убийством похитителей вновь прославила Ханну через столетие после ее смерти, и в XIX веке она стала легендарной героиней, боровшейся с индейцами. В то время эта тема была особенно популярна на фоне продолжающейся колонизации Америки. Однако теперь она трактовалась по-разному.

Американский классик Натаниэль Готорн эмоционально восклицал: «Но, о дети! Их кожа красная; но пощади их, Ханна Дастон, пощади этих семерых малышей ради семерых, которые кормились твоей собственной грудью».

Ему вторит Джон Гринлиф Уиттьер: «Жажда мести, ненасытная жажда крови. Мгновенная перемена произошла в самой ее природе; ангел превратился в демона, и она последовала за своими похитителями с суровой решимостью воспользоваться первой возможностью для кровавого возмездия».

Генри Торо более объективен и ссылается на источники – в основном на воспоминания ее современников.

Но то были классики. Помимо них множество графоманов сочиняли об этих событиях дешевые художественные произведения и пьески-однодневки. А художник Джуниус Брут Стернс в 1847 году написал картину в историческом стиле «Ханна Дастон убивает индейцев», причем Сэм Леннардсон был почему-то изображен в виде женщины, а индейских детей на картине предусмотрительно не было.

С 1820‑х по 1870‑е годы история Ханны Дастон была включена почти во все книги по американской истории. Позднее у индейцев появились имена, они вели диалоги с похищенными, но все это было чистым домыслом, как и то, что на Ханне была только одна туфля, когда ее схватили, что ее дочь ударили о яблоню, с которой местные жители ели фрукты, и что пленники уже двинулись вниз по реке, когда Ханна настояла, чтобы они вернулись и забрали скальпы индейцев (Роберт Буди Каверли «Героизм Ханны Дастон», 1875).

Ханне Дастон поставили шесть памятников, прославляющих ее подвиги в плену. Открывали эти памятники торжественно при скоплении большого количества людей. Однако потом они неоднократно подвергались актам вандализма, в том числе дважды в лицо статуи стреляли. 6 мая 2020 года один из памятников был испорчен брызгами красной краски. С другого памятника был украден топор. Местные представители абенаки предложили установить еще один памятник – их погибшим соотечественникам.

Чтобы предотвратить дальнейший вандализм, городские рабочие накрыли статую Ханны синим пластиковым брезентом. Также неоднократно предлагалось убрать статую, в том числе – местными жителями. Они были против воинственных стереотипов.

Топорик Ханны хранится в музее Баттонвудс. Ее именем были названы школа и медицинский центр. Вокруг личности Ханны и ее поступка до сих пор ведутся споры. Кто она – смелая мстительница, не побоявшаяся взять инициативу в свои руки, или преступившая черту детоубийца?

Элизабет родилась в городке Хаверхилл на территории тогдашней колонии Массачусетского залива 26 января 1664 года. Она была шестой из пятнадцати детей Майкла и Ханны Вебстер Эмерсон и одной из девяти, переживших младенчество. Из ее братьев и сестер, которые не пережили младенчества, только один умер до ее рождения, остальные родились и умерли при ее жизни. Журналистка Пег Кирни считает, что трагедия частых смертей в семье Эмерсонов, возможно, сделала Элизабет нечувствительной к смерти и преступлению, за которое она в конечном счете была повешена (Пег Кирни «Они умирают молодыми», Университет Южного Мэна, 6 мая 1994 года).

Элизабет Эмерсон в историю США не вошла. Она лишь косвенно упоминается в биографиях своей сестры, боровшейся с индейцами. Впрочем, если сравнивать этих двух сестер, национальную героиню и детоубийцу, неизвестно, кто из них окажется в большей степени детоубийцей.

7 мая 1691 года Элизабет убила двоих детей и была впоследствии за это повешена. В ночь на 30 апреля 1697 года ее сестра Ханна убила шесть детей и стала символом борьбы. Но все объясняется просто – дети-то были разные: в первом случае – собственные дети убийцы, к тому же – белые, во втором – краснокожие индейские дети.

Как свидетельствуют источники, у Элизабет был роман с неким Сэмюэлем Лэддом, в результате чего родилось двое детей – близнецы. Поскольку Элизабет была незамужней, а пуританские законы порицали внебрачные отношения и строго относились к матерям-одиночкам, это и привело к трагедии. Через три дня после убийства детей Элизабет была арестована при попытке захоронить трупы.

Однако есть еще одна запись, сделанная, очевидно, со слов более поздней представительницы семьи Эмерсонов – некой Джейн Эмерсон Джеймс:

«10 апреля 1686 года незамужняя Элизабет Эмерсон родила Дороти, о которой мне больше не удалось найти никаких записей. Отцом был Сэмюэл Лэдд, которому тогда было 37 лет. Он был женат на Марте (Корлис) Лэдд, матери их 6 детей. Элизабет было 23 года, когда родилась Дороти, а в 28 она снова родила, на этот раз мальчиков-близнецов, которые не выжили. Снова отцом был Сэмюэл Лэдд, которому тогда было 42 года. Что бы еще ни думали об Элизабет, она не отличалась вседозволенностью». («Хаверхилл – Эмерсоны: пересмотренные и расширенные», Джейн Эмерсон Джеймс, озеро Виннебаго, Миссури, 1983, с. 25).

Как мы видим, связь Элизабет с одним и тем же женатым мужчиной (Сэмюэл Лэдд был женат с 1 декабря 1674 года, когда Элизабет было всего 9 лет) не была случайной интрижкой: они встречались несколько лет и уже имели одного внебрачного ребенка. Почему в первый раз девушка не избавилась от плода и почему она это сделала во второй раз, спустя четыре года, перечеркнув жизнь и своих детей, и свою собственную, неизвестно.

Еще одна из сестер Эмерсон, Мэри, вышла замуж в 1683 году за Хью Мэтьюза из Ньюбери. Хотя сведений об их преждевременных отпрысках нет, Хью и Мэри уже успели предстать перед судом и были признаны виновными в прелюбодеянии до брака. Их приговорили «либо к штрафу, либо к порке».

Возможно, Элизабет, имея перед собой пример сестры Мэри, рассчитывала, что после рождения дочери ее возьмут замуж.

Неясно, была ли Элизабет, подобно Мэри, когда-либо наказана за рождение внебрачной дочери, но судебные протоколы указывают, что Майкл Эмерсон весьма своевременно обвинил своего соседа, Тимоти Свона, в том, что он отец ребенка Элизабет. Возможно, было проще возложить ответственность на неженатого молодого соседа, чем на высокопоставленного женатого мужчину. Или же сама Элизабет решила солгать отцу, понадеявшись, что Тимоти женится на ней. Но отец Тимоти, Роберт Свон, яростно отрицал, что его сын имеет к этому какое-то отношение, потому что он сам «… приказал ему никогда не переступать порога этого ужасного дома, и его сын подчинился». Роберт Свон также пригрозил «передать дело в Бостон» (то есть в суд), если Тимоти будет официально обвинен. И Майкл не стал выдвигать обвинения, а новорожденная Дороти осталась без отца.

Позднее Элизабет назвала Сэмюэля Лэдда отцом, сказав, что зачатие близнецов произошло в гостинице Роба Клеменса. Это вызвало волнения: дело в том, что никакой гостиницы у Клеменса, уважаемого в городе человека и соседа Сэмюэля Лэдда, не было, – а был дом с довольно странной репутацией. Позднее говорилось, что этот дом он предоставлял для свиданий.

Элизабет заявила, что Лэдд был единственным мужчиной, с которым она когда-либо состояла в отношениях, тем самым подтверждая, что и Дороти была дочерью Лэдда.

Казнь женщины в Америке XVII в.

Но на что она могла надеяться, связавшись с многодетным мужчиной, к тому же – из родовитой семьи первых переселенцев? А ведь у Лэдда уже имелся неприятный эпизод, связанный с сексуальным домогательством, названный в суде «мелким правонарушением», за которое он был оштрафован 9 июня 1677 года. 45‑летний Фрэнсис Турла и его жена Ане Турла показали, что вечером около девяти или десяти часов, после того как они легли спать, закрыв дверь и заперев ее на засов, к ним в дом явился парень из Хаверхилла в сопровождении слуги. Парень зашел к их спящей дочери Саре и, разбудив ее, сказал, что ее тетя заболела и просит ее срочно приехать. Совершенно очевидно, что Лэдд хотел выманить девушку из дома. Но тут проснулись родители. Турла зажег свечу и отправился на шум. Увидев его, Сэмюэл Лэдд выскочил из дома. На момент этого инцидента Лэдд был женат уже три года.

И этот человек впоследствии оказался отцом Дороти и погибших близнецов. Однако в уголовном деле Элизабет Эмерсон Лэдд никогда не фигурировал даже в качестве свидетеля. Его отец Дэниел Лэдд был в списке первых поселенцев Хаверхилла в 1640 году. Лэдды получили значительный надел земли. Сэмюэля называли «лейтенантом Лэддом», он занимал высокий пост в колониальном ополчении, и ему платили более чем в два раза больше, чем любому солдату, входившему в роту ополчения. Эмерсоны были намного беднее и прибыли из провинции.

Но, в конце концов, и Сэмюэлю Лэдду судьба воздала за его деяния: 22 февраля 1698 года он был убит во время очередного набега индейцев. Его вдова осталась с шестью детьми на руках.

В этом деле было много неясностей. Когда Элизабет вновь забеременела, она все еще жила в доме родителей, и не заметить ее состояние было невозможно. Она и родила-то ночью 7 мая 1691 года в той самой комнате, где спали ее родители и она сама. Когда ее спросили, где они родились, она ответила: «На кровати в ногах кровати моего отца…» Она заявила, что не звала на помощь во время своих родов, потому что «рядом не было никого, кроме моих отца и матери, и я боялась позвать свою мать, опасаясь убить ее этим». Когда ее спросили, рассказала ли она потом об этом своему отцу или матери, она ответила: «Нет, ни слова, я боялась».

Близнецы либо родились мертвыми, либо были убиты ею, но это уже не имело значения: сокрытие гибели детей в любом случае каралось смертью по законам того времени. Впоследствии одна из женщин, ставших свидетелями осмотра места преступления, дала показания, что у одного из младенцев на шее была затянута пуповина, так что их смерть могла стать несчастным случаем. Однако Элизабет скрыла следы. Она три дня прятала тела в сундуке, затем зашила их в мешок и закопала на заднем дворе.

Когда ее родители были в церкви, соседи, подозревавшие беременность Элизабет, пришли в дом с ордером от магистрата Хаверхилла. Пока женщины осматривали Элизабет, мужчины пошли на задний двор и нашли тела, похороненные в неглубокой могиле. Элизабет была арестована за убийство. Она утверждала, что держала беременность и роды в секрете из страха. Ее мать была подозрительна и задавала вопросы, но Элизабет отрицала, что беременна. На суде мать сказала, что ее дочь имела право не признаваться ей, потому что была уже взрослой. Отец утверждал, что понятия ни о чем не имел, но теперь уже возложил вину не на Тимоти Свона, а на Сэмюэля Лэдда.

Как мы видим, Элизабет было в тот момент 27 лет, а ее новорожденные были близнецами (по одним данным – мальчики, по другим – девочки, но не суть). Вообще-то, 27 лет – это вполне сознательный возраст. Вероятно, она любила этого Лэдда – весьма сомнительного мужчину, преследовавшего молодых женщин и не желавшего отвечать за их дальнейшую судьбу. Естественно, ни о каком аборте или отдаче на усыновление в пуританском мире, где законы суровы и все друг друга знают, речи не могло идти.

Элизабет Эмерсон была приговорена к повешению и заключена под стражу в бостонской тюрьме 13 мая 1691 года. В сопроводительном письме объяснялись факты и говорилось, что ее обследовали на предмет «распутства». Ранее по английским законам сокрытие смерти внебрачного ребенка каралось смертной казнью. Хотя в Англии этот закон был отменен, в Массачусетсе он все еще действовал. Не имело значения, убила ли Элизабет Эмерсон своих детей или просто скрыла их смерть – она была бы повешена.

В судебном заключении говорилось: «Элизабет Эмерсон, незамужняя женщина, дочь Майкла Эмерсона из Хаверхилла в графстве Эссекс, обвиняется присяжными… Вышеупомянутая Элизабет Эмерсон, будучи беременной двумя живыми детьми или младенцами, в ночь на четверг, 7 мая 1691 года, до наступления утра пятницы, в вышеупомянутом Хаверхилле, в доме Майкла Эмерсона, по Провидению Божьему родила двоих живых внебрачных детей, и далее Элизабет Эмерсон, не убоявшись вида смерти и будучи подстрекаемой дьяволом в своей злонамеренной предусмотрительности, совершила преступное убийство двоих младенцев, причем зашила их в маленький мешочек или накидку и прятала в доме Эмерсонов до тех пор, пока впоследствии, то есть в субботу десятого мая 1691 года, не решилась тайно похоронить двух младенцев во дворе Эмерсона в вышеупомянутом Хаверхилле…»

Пег Кирни в своей эмоциональной статье упоминает преподобного Коттона Мазера, который 8 июня 1693 года произнес перед большой толпой в Бостоне проповедь, которую сам же назвал одной из величайших проповедей в истории. Среди толпы находилась Элизабет Эмерсон. Это был ее последний день, и она тоже слушала слова из Книги Иова 36: 14: «…Душа их умирает в молодости и жизнь их с блудниками» (Иов 36: 14).

Дело Элизабет тянулось долго – целых два года. Элизабет содержалась в тюрьме с 13 мая 1691 года до сентября 1691 года, когда ей объявили приговор. Но лишь два года спустя он был приведен в исполнение.

Были ли это попытки как-то спасти ее от смерти, мы не знаем. Зато известно другое: женщина попала под опеку все того же преподобного Коттона Мазера. Он приходил к ней со своими проповедями, убеждая покаяться.

В конце концов, Элизабет призналась преподобному, что «всегда отличалась надменным и упрямым характером» и что именно «дурная компания» привела к ее падению.

А преподобный одновременно участвовал в процессах над Салемскими ведьмами, которые проходили тут же, по соседству. Верил ли сам Мазер в распутство одних и мракобесие других? В то время было предостаточно фанатиков. Кстати, одного из таких «благородных фанатиков», ставшего жертвой собственных принципов и убеждений, описал Натаниэль Готорн в своем романе «Алая буква».

Однако Мазер все же отличался от пастора Димсдейла, героя Готорна. Димсдейл в конце концов сам умер, не в силах перенести раздвоение собственной личности: он уже не понимал, где праведное, где греховное. А Мазер был всего лишь самовлюбленным ханжой и фарисеем, присвоившим себе божьи права. Об этом свидетельствуют его собственные слова: «Много-много томительных часов провел я в тюрьме, чтобы служить душам этих несчастных созданий; и у меня была возможность говорить с ними, а вместе с ними – с огромным количеством других людей… Я с благоволения Небес написал и произнес Проповедь об Иове (36: 14). На ней присутствовало одно из величайших собраний, когда-либо известных в этих частях света… Я сопровождаю негодяев на их казнь; но чрезвычайно боюсь, что все наши труды могут пропасть для них даром, какими бы освященными они ни были для многих других. Проповедь была немедленно напечатана вместе с другой, которую я ранее произносил по аналогичному поводу и которая озаглавлена «Предупреждения из мертвых», и ее с жадностью раскупили…»

Как видим, этого человека волновало только его собственное тщеславие. Но даже перед смертью обреченным не с кем было больше поговорить.

8 июня 1693 года Элизабет Эмерсон была повешена в Бостоне за свое преступление. И один из более поздних потомков Элизабет, Чарльз Генри Поуп, в своей книге «Эмерсоны из Хаверхилла» писал, что, «кем бы еще ни была Элизабет, она определенно не была неразборчивой в связях».

И тут наступает момент, когда хочется разобраться с этой семьей повнимательнее. Ну так не бывает, чтобы одна их дочь убивала своих младенцев, а вторая убивала чужих и снимала скальпы. Что-то тут все-таки не так. Были Эмерсоны обычной семьей провинциальной Америки тех лет или какой-то особенной, маргинальной и порочной?

Эти Эмерсоны из Хаверхилла были из тех семей, которые просто не могли остаться в стороне от неприятностей. Смерть стала обычным явлением в их семье; только девять из их пятнадцати детей пережили младенчество.

Так было повсюду в ранней Новой Англии, и отношение к младенцам показалось бы сейчас даже бессердечным. Но детей рождалось много, и их смерти довольно быстро забывались. Часто колонисты называли своих малолетних детей «это», а не «он» или «она», не признавая в них людей.

Эмерсоны были приличной, хоть и не богатой семьей из старых поселенцев. Муж работал шнуровщиком, кожевником и сборщиком налогов, был даже членом большого жюри присяжных.

В 1666 году Эмерсон решил переехать с семьей в город и поселиться на Милл-стрит в центре Хаверхилла. Но соседям Майкл почему-то не нравился, и они даже предложили дать Эмерсонам дополнительную землю, лишь бы они убрались в свои леса. Особенно на этом настаивал некий мистер Уайт. И Майкл уступил – переехал на две мили от центра, в малозаселенный лесной район.

Возникает вопрос: что же так не понравилось жителям города в этой семье?

Мы ведь помним слова их соседа Роберта Свона про «этот ужасный дом», в который он запретил ходить своему сыну. Почему дом Майкла Эмерсона называли «ужасным»?

Среди видов оправдываемого в обществе насилия было не только насилие по отношению к индейцам, но и телесные наказания детей, слуг и, в некоторых случаях, жен. Но особенно это касалось детей. На эту тему даже есть стихотворение, способное вызвать удивление у любителей тонкой и чувствительной женской поэзии:

Поэтесса Энн Брэдстрит выступала за телесные наказания в воспитании детей, что в те времена пуританского воспитания и педагогической косности вполне оправдывалось.

В мае 1676 года в суд округа Эссекс (штат Массачусетс) было передано дело Майкла Эмерсона. Вердикт гласил: «За чрезмерно жестокое избиение своей дочери молотком и за то, что он пинал ее ногами, он был оштрафован и обязывался отныне вести себя хорошо».

Дочь, о которой шла речь, звали Элизабет. Именно тогда начался ее скорбный и недолгий путь по жизни.

Телесные наказания сами по себе не считались преступлением, но чрезмерное избиение ребенка действительно заслуживало наказания.

Однако в ноябре того же года причитающаяся сумма штрафа была уменьшена из-за статуса Майкла Эмерсона как члена большого жюри присяжных, и он был освобожден от залога за хорошее поведение. Как человек, ведущий себя подобным образом, мог быть членом жюри присяжных? Не стоит забывать, что это были практически средневековые времена в Америке.

Хотя статус Майкла как присяжного действительно помог уменьшить размер его штрафа и, возможно, повлиял на его освобождение из-под залога за хорошее поведение, это не помешало его коллегам-присяжным осудить его за жестокость поступка. Что сделала Элизабет, чтобы заслужить такое избиение, неизвестно, но складывается впечатление, что она была своевольным ребенком, живущим в жестокой семье.

Было ли это избиение единичным случаем или неизбежным насилием в их семье, можно только догадываться, но судебное дело с участием другого члена этой злополучной семьи – это уже не случайность, а закономерность.

Телесные наказания в XVII в. сами по себе не считались преступлением

Младший брат мстительницы Ханны и детоубийцы Элизабет, мальчик Сэмюэл, был подмастерьем Джона Симмонса. Симмонс предстал перед судом после того, как другой его слуга, Томас Беттис, в марте 1681 года заявил: «Хозяин в течение этого месяца бил меня по мелким и несерьезным поводам». Беттис утверждал: Симмонс «дважды сломал мне колено, ударил меня по колену большой палкой, привязав меня к изножью кровати и стола». Далее следовал длинный список других травм и оскорблений, полученных от руки его хозяина. Он умолял суд разрешить ему уйти от этого деспота. Ряд членов сообщества заявили, что Беттис действительно был сильно избит и не был должным образом одет. Но юный Сэмюэл Эмерсон встал на сторону хозяина, заявив, «что он прожил со своим хозяином Симмонсом около четырех лет, и Беттис был очень груб в доме, когда хозяина не было».

Возможно, показания Сэмюэля были своего рода формой самозащиты. Ему-то все еще приходилось жить с Симмонсом после окончания судебного процесса. Или же Сэмюэл действительно считал, что Беттис заслужил побои и что они вовсе не были чрезмерными, учитывая ситуацию. Если последнее верно, это может указывать на то, что такой вид насилия был присущ воспитанию в доме Эмерсонов. В любом случае, мальчик-подмастерье был явно запуган и предпочитал не бунтовать.

Об Эмерсонах также было известно, что косвенно они проходили то ли подозреваемыми, то ли свидетелями в Салемских процессах над ведьмами. В общем, даже с религиозной точки зрения их дом действительно не стоило посещать.

Среди всех достаточно типичных криминальных историй той далекой эпохи встречаются преступления неординарные. Некоторые из них происходят в коридорах власти в самом что ни на есть буквальном смысле (дело об убийстве Кенигсмарка); другие вызывают много вопросов (дело о гибели археолога Винкельмана); третьи представляются трагической нелепостью (дело Якоба Вармайера); четвертые выглядят настолько невероятно, что попадают в мировую историю как некий юридический казус или экзотическая особенность местного права (дело принца Садо). Так или иначе, все эти случаи, основанные на судьбах людей непростого происхождения, можно было бы назвать криминальным прецедентом, полным загадок и неожиданных поворотов судьбы.

Дело о похищении и аресте графа Эберхарда стало знаковым событием в истории Бюзингена, поскольку этот город остается германским эксклавом, находящимся на территории Швейцарии.

Сегодня Бюзинген-ам-Хохрайн – единственный самоуправляющийся германский эксклав. Издревле этот город имеет глубокие знания о значении границ, поскольку расположен на самом стыке между территорией Римской империи и территорией германских варваров. Так что это город в полном смысле слова «исторический».

С середины XIV века Бюзинген находился под властью австрийских правителей – в конце XVII века похищение, суд и смертный приговор наместнику Бюзингена, которого вывезли в соседний швейцарский кантон Шаффхаузен, чуть не привели к войне между Австрией и Швейцарией.

Говорят, что из-за этой ситуации, близкой к войне, австрийцы решили никогда не передавать контроль над Бюзингеном швейцарцам, просто назло им. Когда в 1770 году Австрия продала свои права на близлежащие деревни Рамзен и Дерфлинген Цюрихскому кантону, Бюзинген фактически стал анклавом в составе Швейцарии.

В 1805 году Пресбургский мирный договор передал Бюзинген герцогству (с 1806 – королевству) Вюртемберг на юге Германии. Пять лет спустя город перешел под власть Великого герцогства Баден. В конце концов, с объединением Германии в 1871 году, Бюзинген стал частью Германской империи.

На референдуме 1918 года 96 % жителей проголосовали за аннексию города Швейцарией, но поскольку швейцарцы не могли предложить Германии взамен никакой территории, Бюзинген, хотя и неохотно, остался немецким.

Поскольку город находится в таможенном союзе со Швейцарией, он находится и за пределами таможенной зоны Европейского Союза. Соответственно и валюта там не евро, а швейцарский франк. Забавная деталь: швейцарская полиция может преследовать и арестовывать подозреваемых в Бюзингене, но в городе одновременно разрешено действовать не более 10 швейцарским полицейским. И соответственно: на 100 жителей никогда не может приходиться более 3 немецких полицейских. Почтовых индексов тут тоже два – немецкий и швейцарский. Вся эта путаница в разные времена порождала недоразумения и даже преступления против личности.

Эберхард Им Турн цу Бюзинген, конечно, не был прекрасной Еленой, из-за которой пала Троя. Он был австрийским помещиком и правителем анклава. Но из-за его похищения чуть не началась война.

Эберхард родился 7 ноября 1658 года. Жители Бюзингена были вполне довольны своим фогтом. И Эберхард Им Турн тоже был бы счастлив, если бы не религиозные разногласия.

Бюзинген-ам-Хохрайн сегодня

И вот наступил 1693 год. Как и в Шаффхаузене, Реформация была введена в Бюзингене в 1529 году, и с тех пор реформаторские пасторы Шаффхаузена заботились о душах верующих в Бюзингене. Вероятно, недостаточно хорошо заботились, потому что Эберхард Им Турн был этим недоволен и пригрозил тогдашнему пастору Конраду Гельцеру, что он свяжется с католическим епископом в Констанце, чтобы пожаловаться на Гельцера. При этом семья Эберхарда встала на сторону пастора и начала порицать отца семейства за строптивость.

Конрад Гельцер донес эту угрозу до совета в Шаффхаузене, который был возмущен. Этой неприятностью воспользовались члены семьи Эберхарда.

10 апреля 1693 года шестеро из них поехали в карете в Бюзинген, похитили Эберхарда и увезли в Шаффхаузен. Сначала они держали его в плену в частном доме. Видимо, пытались уговорить не противиться пастору. Через несколько дней похищенного графа передали властям Шаффхаузена, которые бросили его в темницу. Это была серьезная ошибка с их стороны, поскольку она вдруг придала религиозно-семейным интригам совершенно другое, политическое, измерение.

Правительство Нелленбурга в Штокахе защищало свою вотчину вместе с мэром и советом в Шаффхаузене: похищение правителя Эберхарда было расценено как неоправданное посягательство на суверенитет Австрии. Эберхард Им Турн должен быть немедленно освобожден – таков был грозный вердикт австрийских властей.

Когда Шаффхаузен не ответил на это требование, отделавшись извинением за неудобство, Австрия в 1694 году начала репрессии, заблокировав экспорт зерна в Швейцарию или установив высокие тарифы.

Но жители Шаффхаузена оставались упрямыми. Более того: против Эберхарда Им Турна было возбуждено дело, по которому он чудом избежал смертной казни мечом, но был приговорен к пожизненному заключению. Затем Австрия усилила давление на Шаффхаузен. Она арестовала и конфисковала активы Шаффхаузена, которые приносили почти треть дохода города.

15 февраля 1697 года Австрия отменила залоговые обязательства по всем городам Нелленбурга вокруг Шаффхаузена, выплатила 20 000 гульденов в залоговых шиллингах и даже перебросила близко к границе Шаффхаузена войска. Только тогда Шаффхаузен наконец сдался. Эберхарда Им Турна освободили в 1699 году после 6 лет заключения. Тем же людям из его родственников, которые похитили его в 1693 году, пришлось самим везти его обратно в Бюзинген и прилюдно извиняться.

После освобождения Эберхард, физически и психологически пострадавший от суда и заключения, был восстановлен в своих правах. Он немедленно обратился в римско-католическую веру.

Как мы видим, для Эберхарда Им Турна все закончилось относительно благополучно. Теперь его бывший дом в Бюзингене, так называемый Бюзингер Юнкерхаус, представляющий собой красивое фахверковое здание, является исторической достопримечательностью. А фестивали Эберхарда Им Турна, проходящие в Бюзингене, неизменно включают театрализованные представления под названием «Эберхард выходит из тюрьмы».

«Все могут короли», – поется в популярной песне. – «Но, что ни говори, жениться по любви не может ни один, ни один король».

В этой истории жениться по любви не удалось никому – ни королю, ни его жене, ни ее несчастному возлюбленному, который был привязан к ней с детства. И ладно бы еще так. Но эта история любви привела к гибели одного человека и пожизненному заключению второго.

Сословными браками в то время никого не удивишь. Зато герцог Брауншвейгский и Люнебургский Георг Вильгельм был вполне счастлив со своей супругой, гугеноткой Элеонорой Десмье дʼОльбрезе (1639—1722), дочерью Александра II Десмье. Они жили душа в душу и баловали единственную дочь Софи Доротею. А Софи Доротея дружила с юным графом Филиппом Кристофом фон Кенигсмарком, выходцем из шведской семьи.

Впоследствии родители сто раз пожалели о своем решении выдать дочь замуж за принца Георга Людвига. Инициатором был отец Софи, которому этот брак казался наиболее выгодным и удобным. Ни его жена, ни дочь этого не хотели. Принца Георга Людвига его будущая жена тоже мало интересовала, но за ней давали хорошее приданное. София Пфальцская, мать Георга и супруга курфюрста Эрнста Августа, писала: «Он мало интересовался женитьбой, но десять тысяч талеров убедили его так же, как они убедили бы любого другого».

А молодой граф Кенигсмарк от тоски отправился в военный поход.

Но не на войне погиб 29‑летний граф. После странствий и сражений в различных частях Европы Филипп отыскал свою подругу детства, уже замужнюю даму, и между ними вспыхнули прежние чувства. Кенигсмарк и Софи Доротея собрались бежать из дворца и из страны, но вокруг были глаза и уши.

Причем – вполне конкретные глаза и уши. И принадлежали они графине Кларе Элизабет фон Платен (1648—1700), бывшей любовнице курфюрста Эрнста Августа, то есть – отца принца Георга и свекра Софи Доротеи. Эта дама была ловко пристроена ко двору курфюрста своим крайне свободным в вопросах морали отцом и очень быстро стала фрейлиной жены курфюрста и любовницей его самого. Она даже имела от него двух внебрачных детей – Эрнста Августа и Софи Шарлотту.

В январе 1694 года Клара фон Платен убеждала внезапно появившегося при дворе бравого графа Кенигсмарка жениться на ее внебрачной дочери Софи Шарлотте. Граф был непреклонен, он любил Софи Доротею. Обиженная Клара, так и не став его тещей, отомстила: именно она разоблачила любовников и их запланированный побег. Георгу Людвигу доложили, что жена ему изменяет с молодым офицером. Будущий король Англии отличался спесивостью нрава, при том что сам он был далеко не праведником и своей жене предпочитал давнюю любовницу – весьма страшную внешним видом Мелюзину фон дер Шуленбург. Впрочем, у многих английских королей вообще странные предпочтения по части женского пола.

А ночью 11 июля 1694 года Кенигсмарк бесследно исчез в замке Лейне. И Софи Доротея так никогда и не узнала, что случилось с ее возлюбленным. Филиппа Кенигсмарка искали: все-таки он был яркой и далеко не безродной фигурой. Его родственники, прежде всего его сестра Аврора, сбились с ног в поисках молодого человека.

Убийство графа Кенигсмарка. Гравюра 1903 г.

Тела так и не нашли. Лишь потом, на смертном одре, преступники сознались, что были в числе четверых офицеров наняты с целью убийства графа, и они закололи его, подкараулив в коридоре. Убит он был по наущению либо курфюрста Эрнста Августа, либо курфюрста принца Георга Людвига. Но последнее куда вероятнее – речь идет о личной ревности и мести. Существовало свидетельство того, что и Клара фон Платен перед смертью тоже призналась в своей причастности к убийству Кенигсмарка.

Была версия, что тело Филиппа выбросили в реку Лейне, на берегу которой находится Лейнский замок. До сих пор когда на улице Лейнского замка при ремонтных и строительных работах обнаруживают кости, их бережно переправляют в отдел экспертизы – в надежде, что это он, Кенигсмарк. Даже ДНК взяли у современной женщины из его древнего рода, чтобы сравнить. Но до сих пор найти его останки не удалось.

Из-за подоплеки этой уголовной истории ненависть к графине Кларе фон Платен укрепилась на века. Немецкий писатель Теодор Фонтане сочинил об этом песню в которой есть такие слова:

В 1694 году Георг развелся с Софи, и она была отправлена в Альденский замок под внушительной охраной. Ее верную фрейлину, помогавшую готовить побег, сослали в другой замок. Поэтому Софи была обречена сидеть в заточении в окружении совершенно чужих ей людей, которые к тому же за ней следили. Впоследствии ей разрешили прогулки по окрестностям и встречи с матерью. Но своего отца и двух своих детей она так никогда и не увидела. Два года она пребывала в апатии, потом смирилась. Любила поесть и поспать, от чего начала полнеть.

А Георг Людвиг стал королем Англии, не особо, кстати, этого желая и не сразу согласившись. Он мало интересовался государственными делами, переложив бремя политики на министров. И все так же продолжал встречаться со своей любовницей, страшненькой Мелюзиной. С ней он прижил трех внебрачных дочерей – таких же страшных, как она. При всем при этом находившаяся в заточении в Нижней Саксонии Софи Доротея де-юре являлась королевой Англии. Только много ли от этого радости?

История Софи Доротеи и графа Кенигсмарка не была бы столь громкой, если бы не их документальное наследие – 660 писем: 340 писем от руки Филиппа и 320 писем от руки Софи Доротеи. Некоторые письма были уничтожены, другие попали в университет Лунда, кое-какие, похищенные родственниками, хранятся в Прусском секретном государственном архиве. Их подлинность установлена экспертизой.

Английский писатель Уильям Генри Уилкинс в книге «Любовь некоронованной королевы» (2 тома, 1900) поместил часть писем. Сюжет о трагической любви привлек и великого Фридриха Шиллера: он оставил черновик пьесы «Принцесса Целле» (Софи Доротея была уроженкой города Целле).

В ХХ веке интерес к этой истории не угас. Кенигсмарк стал персонажем романа австралийской писательницы Хелен де Герри Симпсон «Сарабанда для мертвых любовников» (1935 год). Роман был экранизирован под тем же названием в 1948 году. В 1938 году появился роман британского прозаика А.Э.В. Мейсона «Кенигсмарк». Уже в 1954 году Арно Шмидт опубликовал в ФРГ исторический роман «Каменное сердце», местом действия которого является Альденский замок.

Именно так в юности называл граф Кенигсмарк свою сестру Аврору – ту самую, которая будет упорно и тщетно искать его тело.

Король-курфюрст Август II вошел в историю Польши как один из самых любвеобильных монархов. Среди его любовниц было немало знатных красавиц, однако особое место всегда оставалось у фаворитки Авроры фон Кенигсмарк. С ней короля свел случай – эта милая женщина искала своего пропавшего брата и за помощью решила обратиться к правителю.

Аврора фон Кенигсмарк. 1710 г.

От короля Аврора родила знаменитого полководца и главного маршала Франции Морица Саксонского. Гены передались ему от матери – женщины образованной, знавшей много языков: Аврора свободно говорила на шведском, немецком, итальянском и французском языках, занималась переводами и сочиняла музыку. Сам Вольтер сравнивал ее с Екатериной Великой и называл одной из самых знаменитых женщин столетия.

Она родилась в 1662 году, на три года раньше брата Филиппа. Их отец служил в шведской и голландской армиях, но был убит бомбой, когда Авроре было 11, а Филиппу 8 лет. Именно поэтому в ней рано появилось это качество – стремление заботиться о младших и спасать, а если не получалось спасти – расследовать исчезновение и гибель близкого человека.

Впоследствии ее энергией восхищался гофмейстер польского короля, вспоминая, как она приобщала к искусству не слишком сведущих вельмож.

В 1684 году 22‑летняя Аврора поставила спектакль «Ифигения» в королевском дворце Стокгольма, и сама сыграла роль царицы Клитемнестры – характерную и непростую. Тогда она поразила знатных мужчин, служивших при дворе, красотой и талантом. Это даже привело к дуэли двух ее горячих поклонников. Один из них вынужден был после дуэли бежать из страны, но Аврора оценила его поступок и впоследствии переписывалась с ним.

В 1691 году умерла ее мать, и Аврора переехала в Гамбург к сестре. И через три года произошла трагедия – бесследно исчез Филипп. Энергичная Аврора принялась ездить по людям, у которых были власть и полномочия. Она взывала к справедливости. Так она достучалась до молодого курфюрста, которого встретила в Дрездене. Этот юноша был на два года ее младше, но весьма охоч до женского пола. Аврора не была похожа на других его подружек – она была личностью. И король влюбился. К тому же он раньше уже видел ее вместе с несчастным братом. Поэтому вызвался помочь. И Аврора, заручившись его покровительством, получила доступ во дворец Лейне, где пропал Филипп. Там она вместе со своими слугами исследовала каждый сантиметр, но – увы – безрезультатно. Исчезновение Филиппа стало делом политическим. Людовик XIV расспрашивал свою невестку Лизелотту Пфальцскую о подробностях этого дела, но она притворилась, что ничего не знает. Тогда французский король отправил своих агентов в Ганновер. Им удалось выяснить не больше, чем Авроре Кенигсмарк и ее покровителю Августу Сильному, которые неделями искали молодого человека.

Король Август Сильный построил своей возлюбленной дворец, где она могла устраивать приемы и ставить пьесы. Через два года она родила сына, того самого будущего полководца. Ветреный король уделял ей мало внимания, но она по-прежнему была всем обеспечена. Однако Аврора устала от потрясений и несчастий, ей надоело общество, надоели интриги и сплетни. И она удалилась в монастырь в Кведлинбурге, а потом стала его настоятельницей.

Но это вовсе не значит, что отныне она сидела в монастырских стенах. Ей нравилось выезжать в Берлин, Дрезден, Гамбург, навещать сестру и посещать спектакли. Ее сочинения вошли в изданную при ее жизни книгу «Сборник стихов шведских женщин».

В феврале 1728 года Аврора умерла, оставив своим потомкам коллекцию драгоценных камней и прекрасную библиотеку.

Интересное это было семейство – Кенигсмарки, и все как на подбор – с необычной судьбой. О Филиппе и Авроре здесь уже говорилось. Еще одна сестра, Амалия, проявила себя как одаренная художница и поэтесса.

А вот старший брат Карл Иоганн (15 мая 1659—28 августа 1686) был солдатом.

Поскольку все Кенигсмарки, начиная с папы, убитого ядром, отличались неуемной энергией и бунтарским духом, неприятности легко их находили. Если, конечно, сами Кенигсмарки не проявляли энтузиазма в поисках неприятностей. Именно таким энтузиастом был Карл – непойманный преступник XVII столетия.

Но вначале нужно от этого Карла удалиться и пояснить, кто такой был Томас Тинн.

Томас Тинн родился в 1648 году и был английским землевладельцем и политиком, заседавшим в Палате общин с 1670 по 1682 год. Он был богат и знатен, поэтому получил прозвище «Том из десяти тысяч».

Поначалу Тинну несказанно везло. Помните, как это бывает?

В 1670 году после смерти своего дяди сэра Джеймса Тинна, не оставившего потомства, Томас унаследовал фамильные поместья в Лонглите и занял место в парламенте.

Но дальше все пошло не так. И причина в таких случаях бывает одна и та же: надо грамотно выбирать себе жену. Томас выбрал Элизабет Перси, тоже знатную и богатую. Она была дочерью 11‑го графа Нортумберленда. Их свадьба состоялась 15 ноября 1681 года. Томасу тогда было 33 года, а его избраннице всего 14 лет. И ничего удивительного. Вспомните Шекспира: Джульетте было 13 лет, а ее мать напоминала девушке, что их, старшее, поколение в таком возрасте уже имело детей.

Карл Иоганн фон Кенигсмарк. 1680 г.

Самое интересное заключается в том, что Томас Тинн был вовсе не первым мужем 14‑летней девицы. 27 марта 1679 года в возрасте 12 лет она уже выходила замуж за 20‑летнего графа Генри Кавендиша. Однако через год он вдруг скончался, и, учитывая возраст жены, стоит признать, что едва ли они состояли в отношениях. Права была мама Джульетты: в 13 лет, если бы молодой муж не умер, Элизабет Перси могла бы и родить.

Впрочем, не в этом дело. А в том, что внезапная смерть 20‑летнего мужа этой девочки могла бы насторожить сэра Томаса: а что если на Элизабет Перси наложено заклятие или же она черная вдова? Не насторожила. Первый муж прожил в браке с красавицей всего год. Второму было предначертано то же самое.

Недолго Томас Тинн радовался женитьбе на столь юной и богатой особе. На его пути возник неуемный Карл Кенигсмарк. Он возомнил Элизабет своей дамой сердца и начал преследовать ее письмами и признаниями.

Сходство этой ситуации с трагической историей его брата Филиппа просто поразительное, но результат был совершенно другой: не Томас Тинн вероломно и ревниво уничтожил романтичного ухажера своей жены, устроив ему ловушку в коридоре дворца, а – наоборот.

Карл Кенигсмарк нанял Кристофера Враца, Джона Стерна и Чарльза Джорджа Бороски, и эти трое неразборчивых молодых людей 12 февраля 1682 года застрелили Томаса Тинна прямо в его карете во время поездки в Лондон.

Подозрение, разумеется, пало на Карла. И Карл, и его подельники были арестованы. Как утверждает современник тех событий, английский мемуарист Джон Ивлин, Кенигсмарк был оправдан исключительно из-за коррумпированности присяжных. Но Враца, Стерна и Бороски приговорили к смертной казни и повесили 10 марта 1682 года.

На гробнице Томаса Тинна были выбиты слова, напоминающие насмешку:

После смерти немолодого мужа все еще невероятно молодая и очень опасная Элизабет снова вышла замуж – в 15 лет и уже в третий раз. Но не за Карла Кенигсмарка, который все это учинил, а за Чарльза Сеймура, 6‑го герцога Сомерсета. И рисковому герцогу Сеймуру, не побоявшемуся взять в жены такую женщину, несказанно повезло: он ухитрился дожить до 86 лет, пережив свою жену на 26 лет. Говорили, что брак этот не отличался особой теплотой. Супруги имели семь детей, из которых лишь двое вступили в брак и имели немногочисленное потомство. Впрочем, это уже совсем другая история, в которой нет ничего криминального.

Известно лишь, что эта красавица Сеймур дружила с королевой Анной и ходила за ней хвостом, из-за чего Джонатан Свифт в своей сатире «Виндзорское пророчество» назвал Элизабет «морковью».

А дерзкого Карла за недоказанностью покушения просто изгнали из Англии. Тогда он вступил в армию своего дяди Отто Вильгельма фон Кенигсмарка и воевал в Греции. 28 августа 1686 года в возрасте 27 лет Карл скончался от ран.

А теперь мы невольно вновь возвращаемся к делу пропавшего Филиппа Кенигсмарка, чтобы приоткрыть завесу тайны и наконец назвать имя его главного убийцы.

Венецианский поэт и архитектор Николо ди Монтальбан происходил из обедневшей дворянской семьи. Он родился в Венеции и в 1672 году поступил на службу к герцогу Иоганну-Фридриху фон Брауншвейг-Люнебургу. Монтальбан рано проявил себя как даровитый архитектор. С 1678 по 1681 год он перестраивал части замка в Оснабрюке.

После 1683 года венецианский дворянин нашел разностороннее применение в королевской резиденции в Ганновере при дворе Эрнста Августа, ставшего курфюрстом в 1692 году.

Придворное общество эпохи барокко дало Монтальбану много пищи для размышлений и поэтического творчества. Помимо этого, он сочинял оперы и драмы. В частности, в 1681 году он создал музыкальную драму «Альцест», очевидно, по мотивам персонажа комедии Мольера «Мизантроп» (1666). Но не стоит искать монтальбановского «Альцеста» – все равно кроме мольеровского никакого не найдете. Ну не был Монтальбан гениальным драматургом, он и талантливым не был, просто умел вовремя оказаться в нужном месте среди нужных людей.

А в июле того же года именно Монтальбан как почетный кавалер был выбран, чтобы организовать сватовство принцессы Софи Доротеи, привезенной из Целле. Той самой, которая любила офицера Кенигсмарка и так и не стала английской королевой.

Но у всего есть обратная сторона. И сей придворный кавалер, ухитрившийся даже получить сан священника, был также известен многочисленными интрижками и карточными долгами. Стоит ли удивляться тому, что смета за строительство замка в Оснабрюке внезапно непомерно выросла, и даже Эрнст Август был ошеломлен и вынужден приостановить строительство на несколько лет.

Оснабрюк в середине XVII в.

А дальше случилась трагическая история с похищением и убийством любовника принцессы Софи Доротеи. И это «политически-любовное дело Кенигсмарка» приобрело всемирную известность. Убийцами графа были Вилькен фон Кленке, Филипп Адам фон Эльц, Иоганн Кристоф из Штубенволя, а также… «итальянский священник дон Николо ди Монтальбан», который и нанес смертельный удар 29‑летнему Кенигсмарку в замке Лейне в ночь с 11 на 12 июля 1694 года.

За это преступление Монтальбан, у которого часто гроша в кармане не было из-за расточительства и пристрастия к картам, получил высокое денежное вознаграждение. Он был по уши в долгах и, получая годовой оклад в 200 талеров, вынужден был экономить. Но когда Кенигсмарк бесследно исчез, Монтальбан вдруг сам стал крупным кредитором. Согласно бухгалтерским книгам ганноверской палаты, только за 1694—1695 годы он выдал кредиты на общую сумму в 15 000 талеров. Из игрока с большими долгами Монтальбан за одну ночь превратился в инвестора капитала. Внезапное увеличение его состояния стало решающим свидетельством его соучастия в тайных делах ганноверского правительства.

Это были кровавые деньги. Они не принесли Монтальбану счастья. Он умер через год после убийства. А его рента досталась его любовнице, и она получала деньги своего приятеля до конца своих дней.

В Берлине, во дворце Литценбург, ныне известном как Шарлоттенбург, королева Пруссии Софи-Шарлотта Ганноверская любила развешивать ласкающие взор портреты высокопоставленных особ. Висел здесь и «Портрет епископа Монтальбана» – очевидно, того самого итальянского священнослужителя дона Николо Монтальбана, убийцы. Потом картина куда-то пропала, и это тоже символично, ведь лучшая награда Герострату – это забвение.

Однако Герострата все же помнят до сих пор, потому что он сжег храм. Здесь обратная картина: убийцу запомнили по тому, что он построил. Архитектурные проекты Монтальбана были внесены в список Всемирного культурного наследия ЮНЕСКО. Конечно, это не вечный вопрос о том, совместны или не совместны гений и злодейство, потому что гением Монтальбан точно не был. И все-таки…

Странный случай произошел с простой ткачихой Диной Винхофверс, немкой из Копенгагена. В историю можно войти совсем не с того конца и даже этим гордиться, хотя с самого начала было сто процентов вероятности, что Дина проживет свой век обыденно, скучно и без всяких приключений, как большинство женщин ее сословия и профессии.

Дина вышла замуж за некоего Даниеля Шумахера еще в Гольштейне, в 1640 году родила дочь и, похоронив мужа, вернулась в Данию в конце 1640‑х годов со своим любовником лейтенантом Йоргеном Вальтером, который стал фаворитом короля и получил от него дворянство в 1649 году.

Дина с матерью и бабушкой жила в доме отчима, ткача шелка Самсона Герцена и зарабатывала на жизнь глажкой шелка. В те давние времена ткачихи имели обыкновение подрабатывать по ночам совсем другим делом, поскольку заработка не хватало. И Дина тоже принимала клиентов, причем иной раз непростых.

И тут случилось нечто неординарное. Дина впуталась в разборки королевского двора.

Лейтенант Вальтер был родом из семьи колесного мастера. Как уже говорилось, благодаря храбрости на войне он дослужился до звания полковника, при этом он был инструментом в руках других сторон и тоже имел виды на нового короля Фредерика III, вступившего на престол в 1648 году, после смерти его 70‑летнего отца Кристиана IV, правившего страной 59 лет. Но на пути у Вальтера оказалась неожиданная преграда – родовитый Корфиц Ульфельдт, сын королевского канцлера, одаренный дипломат и полиглот, доверенное лицо Кристиана IV. А супругой этого Ульфельдта была незаконнорожденная дочь Кристиана IV и сводная сестра Фредерика III по имени Леонора Кристина. Матерью Леоноры Кристины была Кирстен Мунк. Королева Анна Екатерина Бранденбургская к тому моменту умерла, но брак короля с Мунк считался морганатическим.

Свадьба Леоноры с Корфицем планировалась, когда ей было восемь лет, а вышла она замуж в 15 лет. Корфиц предстает со страниц мемуаров как поистине блестящий аристократ и талантливый человек с амбициями. Вначале Ульфельдт был бедным дворянином из большой, многодетной семьи. Ему пришлось выплачивать большие долги семьи – по современным оценкам, на сумму 36 000 долларов, или более 7000 фунтов стерлингов в английских деньгах. Но благосклонность короля вскоре дала ему то, чего он хотел: Корфиц стал членом Большого совета, губернатором Копенгагена и канцлером. Посол в Вене, граф Германской империи, Рыцарь Слона – каких только титулов не было у этого человека.

Дина Винхофверс.

Гравюра XVIII в.

В 1643 году он был назначен лордом-наместником Дании, что является высшим достоинством и самой ответственной должностью в королевстве. Сейчас он был на вершине власти и влияния, и если бы он использовал свои таланты и возможности в интересах родной страны, он мог бы заслужить вечную благодарность своего короля и народа. Но он не был великим человеком, хотя и обладал умом и амбициями. Он накопил огромное состояние, купил обширные земельные владения, потратил значительные суммы на приобретение драгоценностей и дорогой мебели и жил великолепно, но все это было за счет страны. Чтобы обогатиться, он затеял выпуск новой монеты, нажившись на разнице между ее номинальной и фактической стоимостью, и, вероятно, использовал для обогащения другие незаконные средства, в то время как королевство больше всего нуждалось в деньгах. К тому же он пренебрег обороной страны, и когда шведское правительство в декабре 1643 года внезапно приказало своей армии, которая тогда находилась в Германии, вовлеченной в Тридцатилетнюю войну, напасть на Данию без предупреждения, в королевстве не оказалось средств, чтобы остановить ее победоносное продвижение. В стране не было армии, потому что Корфиц объявил королю, что отказывается снабжать ее должным образом. Ситуацию спас талант Корфица к переговорам: он заключил мир со Швецией и Голландией в Брёмсебру в 1645 году. И это было чудо, но обстоятельства говорили против Корфица: не приведи он страну к такому плачевному положению, не пришлось бы и творить чудеса на переговорах. Старый король с досадой бросил Корфицу после ратификации не самых лучших договоров: «Это вы их такими сделали!»

С этого времени король начал терять доверие к Корфицу Ульфельдту, хотя тот все еще сохранял свои важные посты.

В 1648 году король Кристиан IV умер, и на короткое время в руках Ульфельдта оказалась сосредоточена необычайная власть, которой он, однако, не сумел разумно воспользоваться.

Старший сын короля Кристиан был избран преемником еще при его жизни, но умер раньше отца – они оба скончались в 1647 году.

Так лорд-распорядитель Ульфельдт стал главным регентом и мог оказывать влияние на выборы. Дети Кирстен Мунк, являвшиеся отпрысками морганатического брака, не имели равного положения с принцами, рожденными от первой жены Кристиана IV, но при жизни Кристиана IV они получили те же почести, и Ульфельдт воспользовался междуцарствием, чтобы добиться принятия Советом указа, приравнивающего их по рангу и почестям к принцам королевского дома.

Последнее осложнило его отношения и с новым королем Фредериком, которому не очень нравился человек, получивший при дворе большую вольность. Новый суд отказал Леоноре Кристине и другим детям Кирстен Мунк в княжеских почестях, которыми они пользовались до сих пор. На Ульфельдта даже готовилось судебное дело, но все эти обстоятельства держались до поры до времени в секрете. Интриган Вальтер мог этого не знать. Так или иначе, он торопился и хотел подтолкнуть короля к решительным действиям против Ульфельдта. Поэтому впутал в это дело свою любовницу Дину.

В 1650 году Дина забеременела, и отцом ее ребенка, скорее всего, был Вальтер. Но она утверждала, что беременна от Ульфельдта.

Дело оказалось запутанным не на шутку. Судя по всему, Вальтер подговорил Дину сообщить о якобы готовящемся заговоре четы Ульфельдтов против нового короля, которого они планировали убить. Дина должна была заявить, что стала свидетелем их разговора. И в 1650 году она сообщила о плане убийства короля. Дина утверждала, что подслушала разговор между Ульфельдтом и его женой Леонорой Кристиной, в котором они обсуждали, как лучше отравить Фридриха III.

Король встревожился. Корфица Ульфельдта арестовали, а полковник Вальтер в 1651 году был назначен королевским советником – очевидно, за свою преданность. Но дальше все пошло не так. Дина встретилась с женой арестованного Леонорой Кристиной и его духовником Симоном Хеннингсом и призналась им, что на самом деле это Вальтер планировал убить обоих супругов Ульфельдтов, а ее подговорил оклеветать Корфица.

Леонора Ульфельдт тут же сообщила об этом королю. Дину арестовали и препроводили в Копенгагенский замок. Начался скандал.

Дина дала показания, в которых заявила, что все ее обвинения были неправдой. И когда она наконец сказала правду, ее приговорили к смертной казни за лжесвидетельство. 7 июля 1651 года Дину обезглавили на площади перед Копенгагенским замком.

Полковника Вальтера разжаловали и сослали.

Ульфельдта 14 июля 1651 года оправдали на суде и освободили, но он не стал искушать судьбу и предпочел вместе с семьей покинуть Данию, которая, как известно со слов Шекспира, «тюрьма». Великий драматург написал это за полвека до описанных здесь событий, но мало кто знает, что эту фразу нужно понимать буквально. Ворота крепости закрывались каждый вечер в определенное время, но у Корфица был изготовлен ключ от восточных ворот, и еще до восхода солнца он и Леонора, переодетая камердинером, были на борту судна, направлявшегося в Голландию.

Разумеется, обычная ткачиха, оказавшаяся в центре так и не состоявшегося, да и не планируемого заговора, не могла тягаться с личностью принца Гамлета. Но и о ней писали литературные произведения: уж очень странная это была история. Английская писательница Мария Эджворт сочинила о Дине рассказ «Заговор» и включила его в свой сборник «Рассказы о реальной жизни», вышедший в 1810 году. В 1842 году датский драматург Адам Эленшлегер написал трагедию «Дина».

На этом история предполагаемых заговорщиков Ульфельдтов не закончилась. Последствия беспардонного бегства Корфица были самыми катастрофическими. Он не сложил с себя своих обязанностей, не говоря уже о том, чтобы представить отчет о работе в администрации. Несколько недель спустя была разослана королевская повестка, призывавшая его явиться на следующее заседание сейма и ответить за свое поведение. Его должности и доходы от земельных владений, которыми он был облагодетельствован, были переданы другим лицам, а самими владениями было запрещено пользоваться.

Корфиц Ульфельдт. 1653 г.

После бегства супруги долго путешествовали по Европе. Но потом жизнь поставила их перед выбором. Оказавшись в Швеции, Ульфельдт оценил благосклонное отношение королевы и вскоре стал шведским подданным. Леонора Кристина описывает в своей автобиографии, как Ульфельдт сначала отправился в Голландию, а оттуда в Швецию, где королева Кристина, которая, безусловно, не была благосклонно расположена к Дании, приняла его с очевидным почтением и пообещала ему свою защиту. Ульфельдт использовал любую возможность для разжигания вражды против Дании, как в самой Швеции, так и в других странах, послов которых он пытался перетянуть на свою сторону.

Когда 1 июня 1657 года Швеция вновь объявила войну Дании, переговорщиком с шведской стороны стал Корфиц. Леонора Кристина пыталась отговорить его, но он подчинился новому королю Швеции Карлу X Густаву. Таким образом, он оказался предателем.

Последующей зимой необычайно сильные морозы позволили шведской армии пересечь датские проливы по льду, Ульфельдт способствовал ее продвижению, убедив коменданта крепости Наксков сдаться без сопротивления; а в феврале датскому правительству пришлось принять такие условия мира, на которые только мог снизойти шведский король Карл X Густав, остановившийся в паре дней пути от Копенгагена. По этому миру Дания уступила все свои провинции к востоку от пролива Зунд, которые составляли треть древней датской территории и которые с тех пор принадлежали Швеции.

Но, как уже было сказано, самым большим унижением стало то, что переговоры со шведской стороны были доверены изменнику Ульфельдту, который не преминул вытянуть из датской короны все, что смог. Для себя он добился возвращения поместий, свободы беспрепятственно жить в Дании и крупной компенсации за потерю дохода от своих поместий после бегства в 1651 году. Король Швеции также наградил его титулом графа и поместьями в провинциях, недавно отвоеванных у Дании. Сам Ульфельдт переехал жить в Мальме, главный город Скании – региона на юге Скандинавского полуострова, прежде входившего в состав Дании, но в 1658 году навсегда отошедшего к Швеции. Мальме расположен на берегу пролива Зунд, прямо напротив Копенгагена. Туда же к нему приехала Леонора Кристина.

В своей автобиографии Леонора не затрагивает событий войны, но она описывает, как ее тревога за безопасность мужа не позволила ей спокойно оставаться в немецком Барте, и как ее позвали к постели больной матери, которую пришлось покинуть, чтобы ухаживать за мужем, заболевшим в Мальме.

Мать Леоноры Кирстен Мунк давно впала в немилость, еще когда Леонора была ребенком: причиной стала ее неверность королю – она завела любовника, немецкого графа Зальма, находившегося на датской службе, а потом перешедшего к шведскому королю Густаву II Адольфу. Была у короля и другая причина расстаться с ней: Кирстен Мунк выдала его политические секреты Густаву II Адольфу, и датский король считал ее присутствие при дворе опасным. В 1629 году Кирстен Мунк добровольно покинула двор, вскоре после рождения ребенка, которого король не признал своим. Она поселилась в старом поместье Боллер в Северной Ютландии, где оставалась до своей смерти в 1658 году.

Зять Кирстен теперь открыто состоял на службе у другого шведского короля, но дружба между ними продлилась недолго. Ульфельдт впервые вызвал неудовольствие Карла X Густава, возглавив оппозицию знати во вновь приобретенных провинциях против определенных поборов, наложенных на них шведским королем. Затем возникли другие причины разногласий. Карл X Густав, сожалея о том, что заключил мир, когда, по всей вероятности, мог бы завоевать всю Данию, возобновил войну и осадил Копенгаген. Но теперь восстал датский народ. Была получена иностранная помощь, шведы повсюду были разбиты. И если бы голландцы, которые были связаны договором о помощи Дании, не отказались от сотрудничества в переброске датских войск через пролив, все потерянные провинции можно было бы легко вернуть.

Жители некоторых провинций восстали против своих новых правителей. Так поступили и жители Мальме, где в то время проживал Ульфельдт. Они вступили в заговор с целью свержения шведского владычества. При этом Ульфельдт был указан как один из главных зачинщиков. Возможно, он думал, что если примет участие в восстании, то сможет, в случае успеха, вернуться в Данию, таким образом искупив вину за свои прежние преступления. В результате Ульфельдт был заключен под стражу в Мальме по приказу Карла Густава, а его поведение было подвергнуто расследованию.

Не выдержав испытаний, Ульфельдт стал жертвой апоплексического удара, лишившего его речи. Леонора Кристина написала три очень грамотных ответа на обвинения. И Ульфельдта оправдали, точнее – освободили с вердиктом «вина не доказана». Однако он, не дожидаясь вердикта суда, сбежал. Причем бежал он в Копенгаген, где уже находилась его жена. Там их обоих и арестовали.

Супругов отправили в замок Хаммерсхуус на острове Борнхольм в Балтийском море – в древнюю крепость, от которой остались сегодня лишь живописные руины. Крепость располагалась на краю отвесных скал, нависающих над морем, и была со всех сторон окружена водой.

Леонора Кристина подверглась жестокому обращению со стороны губернатора, генерал-майора Фукса. Через несколько лет, в 1663 году, когда их семья уже находилась в Брюгге, один из сыновей Ульфельдта, Кристиан, увидел генерала Фукса, который так плохо обращался с его матерью в Хаммерсхуусе. Фукс ехал по городу в экипаже. Кристиан немедленно вскочил в экипаж и убил Фукса на месте.

Еще находясь в крепости, супруги пытались бежать, но охрана становилась все жестче. Они смогли освободиться, лишь выкупив себя и лишившись всего имущества. Ульфельдту пришлось принести самые смиренные извинения и пообещать не покидать остров Фьен, где находилось единственное его поместье.

Будучи доставленным в Копенгаген, Ульфельдт не смог добиться аудиенции у короля, и ему пришлось, стоя на коленях, принести новую присягу на верность перед королевскими чиновниками.

Через несколько дней Корфиц и Леонора Кристина покинули Копенгаген. Он больше никогда не увидит этот город. А она впоследствии попадет туда, но уже в качестве заключенной.

Они уехали в поместье во Фьене. Это было древнее поместье Ульфельдтов, которое отец Корфица продал бабушке Леоноры Кристины и которое перешло к Леоноре через ее мать. Это было живописное нагромождение зданий в елизаветинском стиле. Здесь Ульфельдт мог бы спокойно закончить свою бурную жизнь, но жажда мести не давала ему покоя. Кроме того, в Дании произошли большие перемены. Национальное возрождение, которое последовало за возобновлением войны Карлом X Густавом в 1658 году, привело к полному изменению формы правления. Ульфельдту это было не по вкусу.

На следующий год после освобождения, в 1662 году, он получил разрешение уехать за границу по состоянию здоровья. Он отправился в Амстердам, Брюгге и Париж, где добивался аудиенции у Людовика XIV и французских министров. Он также вступил в контакт с курфюрстом Бранденбурга с целью поднять врагов против своей родной страны.

Когда были собраны доказательства, 24 июля 1663 года Ульфельдта приговорили к позорной смерти как предателя, его имущество было конфисковано, а потомки навсегда изгнаны из Дании. За его поимку было назначено крупное вознаграждение.

Незадолго до этого, 24 мая 1663 года, Леонора Кристина вынужденно покинула мужа. Как выяснилось, навсегда.

Датское правительство, узнав о ее присутствии в Англии, решило, что Ульфельдт тоже находится там. Дания потребовала экстрадиции. Леонора была арестована в Дувре, куда она прибыла на обратном пути, разочаровавшись в цели своего путешествия. Она пыталась взыскать с английского короля Карла II крупную сумму денег, которую одолжил ему в 1649 году ее муж, когда сам Карл был таким же изгнанником, как и они теперь. Но Карл денег не отдал, а решил избавиться от кредиторов.

Леонору перевезли в Копенгаген, где она была заключена в Голубую башню – квадратную башню, увенчанную голубым шпилем, которая стояла во дворе королевского замка и использовалась как тюрьма для особо тяжких преступников.

Как только Ульфельдт услышал, что в Копенгагене ему вынесен смертный приговор, он покинул Брюгге. Арест Леоноры стал для него еще большим ударом. Его последним пристанищем был Базель, где он жил под вымышленным именем. Но один из его сыновей поссорился на улице с незнакомцем, и тайна была раскрыта.

Обезумевший от страха Ульфельдт ночью в одиночестве покинул Базель на лодке, спускающейся по Рейну. Он так и не добрался до места назначения. Корфиц умер в лодке 20 февраля 1664 года.

Лодочники обнаружили его бездыханное тело. По золоту и драгоценностям, которые они нашли при нем, они поняли, что он был важной персоной, доставили тело на берег и сообщили об этом в Базель, откуда приехали сыновья Ульфельдта. Учитывая, что его разыскивали для приведения в исполнение смертного приговора, было решено похоронить его под деревом в поле – чтобы никто не знал места.

Приговор был приведен в исполнение заочно: в Копенгагене обезглавили и четвертовали деревянное чучело. Дворец Ульфельдта был снесен, а на его месте разбита общественная площадь, на которой установили столб из песчаника как вечный памятник его измене. Этот столб убрали только в 1842 году, а название было изменено с Ульфельдт-сквер на Грейфрайарс-сквер.

Детям Ульфельдтов пришлось искать новый дом в другом месте. Кристиан, убивший тюремщика Фукса, стал католиком и умер аббатом. Младший сын Лео, поступивший на службу к германскому императору, дослужился до высших чинов.

А Леонора Кристина провела в тюрьме – страшно сказать! – 22 года. Об этом она оставила воспоминания.

После освобождения в 1685 году ей было предоставлено для жизни поместье в Марибо на острове Лааланд, бывший женский монастырь. Ей назначили пенсию. Жила она скромно и много молилась. Ее домоправительница вспоминала: «Первым занятием графини была молитва. С этой целью ее домочадцы собирались в комнате рядом с ее спальней. В ее ежедневной утренней молитве были такие слова: «Пусть Господь поможет всем заключенным, утешит виновных и спасет невинных!» После этого она оставалась все утро в своей спальне, занятая чтением и письмом».

Леонора Кристина умерла в 1698 году. После ее смерти остались письменные воспоминания, стихи и удивительные произведения прикладного искусства – золотое шитье, алтарная ткань, изделия из янтаря и слоновой кости. Всем этим она спасалась в тюрьме.

Ее произведения хранятся в музеях и частных собраниях.

Судьбы по-настоящему талантливых людей часто складывались трагично, причем – из-за недоразумения и спесивой наглости богатых повес.

Так, из-за женщины, пострадал ни в чем не повинный английский актер и драматург Уильям Маунтфорт.

Он родился в 1664 году в семье джентльмена из Стаффордшира и с детства хотел стать актером. В 1678 году 14‑летний Маунтфорт отправился в Лондон искать работу и нашел ее в театре. Его первое выступление на сцене состоялось в «Дорсет Гарден». В спектакле «Подделки» он сыграл мальчика. Уже через четыре года он играл крупные роли, обычно изысканных, утонченных джентльменов. У него было много поклонников, и его считали талантливым актером. К тому же Маунтфорт сам писал пьесы и сценки.

В 1686 году он женился на актрисе Сюзанне Персиваль. У них родилась дочь.

По легенде, колокол церкви Святого Климента треснул, когда звонили на похоронах Уильяма Маунтфорта

При этом некоторые замечали явный интерес к Маунтфорту со стороны актрисы Энн Брейсгедл. Было ли это так на самом деле, или стало плодом воспаленного воображения ревнивого капитана Ричарда Хилла, известного авантюриста, раздражавшего актрису настойчивыми ухаживаниями, неизвестно. Вполне возможно, Энн Брейсгедл просто сгоряча бросила ухажеру неосторожную фразу о том, что влюблена в другого. Она рассчитывала, что надоедливый тип отстанет. А случилась беда.

Взяв с собой подельника и такого же авантюриста лорда Чарльза Мохана, заседавшего в силу своего положения в Палате лордов, Ричард Хилл 9 декабря 1692 года устроил засаду на Ховард-стрит. Попавший в ловушку Маунтфорт не сдавался, но во время борьбы Хилл нанес ему удар ножом в грудь, и актер скончался от полученных ран на следующий день.

После нападения Хилл бежал в Шотландию. Лорда Мохана судили его же коллеги в Палате лордов. Как это всегда случается с высокопоставленными особами, 17‑летнему повесе была дана хорошая характеристика, и он был оправдан.

Существует поверье, что колокол церкви Святого Климента треснул, когда звонили на похоронах убитого актера. Тогда впервые появилось выражение «успокой мое бьющееся сердце».

После гибели Маунтфорта остались шесть его пьес – «Раненые влюбленные» (1688), «Удачливые незнакомцы» (1690), «Гринвичский парк» (1691), «Король Эдуард Третий и свержение Мортимера, графа Марча», «Жизнь и смерть доктора Фауста», «Генрих Второй, король Англии» (1692). В 1719—1720 годах появилась антология его пьес. Сборник в двух томах так и назывался «Шесть пьес» и содержал биографию автора.

Сюзанна Маунтфорт, дочь актера, тоже стала актрисой в театре «Друри Лейн».

Итак, Чарльз Мохан, участвовавший в убийстве актера Маунтфорта, был оправдан своими коллегами по Палате лордов. Но где же справедливость? Иногда она приходит сразу. Иногда ждет годами и десятилетиями. Но скандалиста Мохана она все-таки нашла.

Он был вторым ребенком Чарльза Мохана, 3‑го барона Мохана. Отец умер, когда наш герой еще был маленьким, после очередной дуэли, оставив сыну в наследство семейное поместье, страсть к дуэлям и большие долги. Из-за этого Чарли не получил образования, но натренировался в азартных играх, и это стало его единственным заработком.

Потом Мохан женился на графине Шарлотте Орби в надежде на приданое невесты. Однако приданого он не получил и тут же подал на развод. Характер его при этом портился с каждым днем. Поссорившись во время игры в карты с графом Кеннеди в 1692 году, Мохан вызвал его на дуэль. Но слава этой дуэли быстро забылась после декабря того же года, когда Мохан и Хилл напали на актера Маунтфорта из-за актрисы.

Тогда Мохан предстал перед лордами и был оправдан 6 февраля 1693 года.

Чарльз Мохан. 1707 г.

После этого он отправился в армию и служил под началом дяди его бывшей жены. В 1697 году он был вновь вызван в Палату лордов для разбирательства: теперь его обвиняли в убийстве Ричарда Кута после дуэли на Лестер-сквер. И вновь его оправдали, несмотря на то, что его приятель граф Эдвард Рич был признан виновным в непредумышленном убийстве.

Мохану сказочно везло. Он вновь обосновался в Палате лордов, а в 1701 году даже был включен в состав дипломатической миссии, направлявшейся в Ганновер. Глава миссии, престарелый граф Макклсфилд, был так очарован Моханом, что стал относиться к нему как к сыну и оставил ему свое состояние. Но на это состояние претендовал еще и Джеймс Дуглас, 4‑й герцог Гамильтон. Более десяти лет тянулась тяжба между наследниками.

В 1707 году Мохан стал членом литературного клуба Кит-Кэт и начал строить загородный дом.

Но тут и начались неприятности. В 1712 году партия вигов, в которой состоял Мохан, потерпела поражение. А герцог Гамильтон – тот самый наследник графа Макклсфилда – был назначен специальным посланником в Париже и стал личностью влиятельной. Естественно это сказалось и на ходе судебного процесса между претендентами на наследство. Перед отъездом соперника в Париж Мохан, исчерпав все аргументы, вызвал его на дуэль.

Они встретились 15 ноября в Гайд-парке. И там Мохана, как, впрочем, и его визави, настигла судьба. Мохан был убит, был, как решето, исколот шпагой – словно изрублен мечом судьбы. Но точно так же и с тем же остервенением был убит и специальный посланник Гамильтон. Могли ли они одновременно заколоть друг друга? Как-то слабо верится.

Так появилась версия, что герцога убил вовсе не Мохан, а его секундант, генерал Джордж Маккарти, отомстивший за убитого друга. На этом настаивал секундант Гамильтона. Но участники смертельно ранили друг друга, и на этом дело было закрыто. После этого жуткого события подобные дуэли на шпагах были запрещены законом: никому не хотелось видеть, во что превращаются тела после таких дуэлей.

Кстати, в литературную классику Мохан все-таки попал, хоть и эпизодически. В романе английского писателя Чарльза Теккерея «История Генри Эсмонда» (1852) встречается некий любитель дуэлей лорд Мохан – персонаж крайне неприятный.

А секундант Мохана, генерал Маккарти все же решил не рисковать и сбежал во Францию – очевидно, вместо убитого им специального посланника. Тут его заочно и обвинили в убийстве. Позднее он вернулся, и коллеги помогли ему оправдаться перед судом. Посланника Джеймса Гамильтона, конечно, жаль, но вот Мохана не жаль нисколько – он получил по заслугам.

Название этой главы кому-то покажется двусмысленным, но речь идет вовсе не о каком-то сфинксе или же некой метафоре, касающейся образа мыслей. Дело в том, что не последнюю роль в этой истории сыграла знаменитая библейская притча о Юдифи с головой Олоферна. Именно она вдохновила тихого университетского преподавателя на поистине странный и жуткий поступок.

Эта удивительная история, основанная более на тайнах человеческой психики, нежели на каких-то конкретных криминальных мотивах, произошла в городе Росток в 1631 году.

Кем был университетский преподаватель Якоб Вармайер? В детстве – молчаливым одиноким ребенком, предпочитавшим веселым играм серьезные занятия математикой и астрономией. Говорили, что он склонен к меланхолии. Сегодня западный мир предпочитает иное название – биполярное расстройство. Речь идет о перепадах настроения, частых депрессиях, непонимании своей роли в этом мире. Такое состояние может наносить урон самому человеку, даже если он востребован в обществе. Но может привести и к опасным для окружающих поступкам. Такой человек при определенных обстоятельствах может устроить массовую бойню или совершить поджог, руководствуясь какими-то своими соображениями. В таком случае это больше напоминает паранойю. Особенно если поступки эти основаны на иллюзиях, галлюцинациях и самовнушении.

Судя по немногочисленным данным о детстве сына юриста Якоба Вармайера, можно сделать вывод о том, что на него уже в то время стоило обратить внимание. Самоизоляция, отстраненность от окружающего мира создают крайности – либо исключительных гениев, либо маниакальных убийц. Для последнего было достаточно лишь катализатора, которым, по утверждению современников ученого, стала Тридцатилетняя война.

Якоб учился в родном городе Оснабрюке, а потом продолжил изучать математику и астрономию, занимаясь также юриспруденцией, как и его отец. В 1612 году Вармайер учился в университете Хельмштедта, а в 1614 перешел в университет Ростока. Здесь он получил должность преподавателя.

В 1622 году он вместе с дядей отправился в Любек, и во время прогулки по крепостной стене дядя всерьез испугался, что Якоб может навредить себе. Затем дядя отвез его в Оснабрюк, где Якоб снова жил в доме своих родителей. У него явно развивалась какая-то болезнь, но в то время никто не знал, как ему помочь. Он выглядел хмурым, часто не мог ничего делать.

Всего три недели он проработал частным учителем в семье фон Погвиш в Нойклостере и вынужден был уйти. Постоянное уныние, неспособность ни говорить, ни писать приводили к полной недееспособности.

Внезапно Якоб вернулся в Росток и стал работать юристом. Три года, с сентября 1626 по 1629 год, он был секретарем при дворе и окружном суде в Штернберге. Его работой были довольны, он казался аккуратным, исполнительным и сообразительным человеком, но что-то опять тяготило его, и он вернулся в Росток. Он все время возвращался в этот город, как будто что-то заставляло его.

Якоб женился на дочери канцлера Мекленбурга-Шверина Хайо фон Нессе. Ее звали Софи. Они поселились в доме матери Софи, Анны фон Нессе. Кстати, там же, в Ростоке, жил брат Якоба – адвокат Теодор Вармайер.

Война приближалась, и в Ростоке оказался расквартирован имперский гарнизон. В дом Анны фон Нессе поселили полковника Генриха Людвига фон Хатцфельда. Якобу, Софи и теще пришлось временно переехать. При этом отношения у Якоба с полковником сложились самые хорошие. Якоб обнаружил в нем единомышленника в вопросах науки. Он часто захаживал к Хатцфельду и обсуждал с ним астрономию и математику. Тем удивительнее кажется то, что произошло дальше.

Как предполагали знавшие Якоба люди, внезапная перемена произошла в его сознании в ночь на 20 января 1631 года. Некоторые приписывали это какому-то потрясению от продолжавшейся войны. Якоб вдруг осознал, что он избран Богом для убийства полковника и этот поступок завершит войну в ту же секунду. При этом он руководствовался той самой легендой о Юдифи, отрубившей голову Олоферну. Вармайеру даже представлялось, что в инициалах его имени и имени полковника зашифрованы инициалы Юдифи и Олоферна, ведь Юдифь начинается с буквы J, как и Якоб, а Олоферн с буквы H (Holofern), как Хатцфельд.

Это стало для него божественным перстом. Вармайер впал в религиозный экстаз. Он молился и постился пару дней, прежде чем осуществить задуманное, а потом написал объяснительное письмо и передал его проповеднику в храм Святого Духа.

Утром 22 января он пришел в дом полковника с топором и занавеской. При этом Вармайер твердо решил: если Богу будет угодно, он найдет способ остановить своего посланника, и тогда топор и занавеску он бросит в воду. Но в дом он вошел беспрепятственно. На этот случай у него были заготовлены документы, которые он просил подписать. Хатцфельд наклонился над столом, и Вармайер ударил его топором, потом отрубил ему голову, завернул в занавеску и, никем не остановленный, унес. Голову полковника он спрятал в подвале соседнего дома, а сам пошел к себе и спрятался в подвале. Там он просто лег в кровать и молился, ожидая, что сейчас закончится война и об этом объявят.

Вместо этого в городе чуть не началось восстание гарнизона. Солдаты, потрясенные убийством, предъявили магистрату ультиматум. Пятьдесят солдат ворвались в дом ректора университета Йоханна Куисторпа и требовали выдать виновных. Они подозревали заговор и грозились подвергнуть нападению дома всех, кто в университете работал. Куисторп сумел договориться с военными, и они покинули его дом.

Убийство Хатцфельда 22 января 1631 г.

Тело полковника похоронили в Ростоке под сводами Мариенкирхе, потом была найдена голова. Довольно быстро стало ясно, кто его убил, и Вармайера арестовали. Он сразу во всем признался и объяснил, что им руководил сам Бог, который послал его убить полковника. Мало того, Якоб заявил, что уже чувствует облегчение, поскольку его миссия выполнена.

Но судьям все это показалось сомнительным и неправдоподобным. Они подозревали, что Вармайер действовал не в одиночку. Его подвергли пыткам, чтобы он выдал заговорщиков, но он твердил, что был один. Теща и жена подтвердили его слова.

И вот она – особенность той эпохи. Наступил момент, когда судьи оказались на распутье. Они не ставили под сомнение адекватность убийцы, они сами были неадекватны. Когда речь шла о Божественном провидении и гласе Божьем, нужно было посоветоваться с теологическим факультетом университета. А вдруг правда? А вдруг они, мирские судьи, сейчас совершают ошибку, за которую будут наказаны Всевышним?

27 января 1631 года имперский губернатор обратился к теологам университета и духовенству, чтобы прояснить этот вопрос. В смысле – было ли у Вармайера право на это преступление и не является ли все это Божьим промыслом?

31 января состоялось совместное заседание университетских теологов и священников, они составили отчет и направили его губернатору 3 февраля. В отчете говорилось, что это был не глас Божий, а глас Зла, который воспользовался малодушием преступника.

25 марта Якоб умер, обессиленный допросами и пытками. Очевидно, он уже понимал, что что-то пошло не так, потому что война не кончилась. Она закончится только через 17 лет – в 1648 году.

В качестве демонстрации для населения тело Вармайера посмертно четвертовали и вывесили части тела перед городскими воротами. А 6 октября Росток был захвачен шведскими войсками, и первое, что они сделали, – похоронили несчастного астронома возле деревенской церкви Кессина, под Ростоком.

К этому стоит добавить, что через пару месяцев после смерти Вармайера, 20—24 мая того же 1631 года, началась чудовищная осада Магдебурга, которая привела к гибели 30 тысяч человек и превращению цветущего города в руины. А может, Вармайер, страстно желавший остановить войну, был не так уж неправ? Может, он и вправду услышал Бога, о чем-то его предупреждавшего, но послание понял по-своему и стал обычным убийцей.

Известно, что вдова полковника Хатцфельда в 1638 году вышла замуж за Мартина Максимилиана фон дер Гольтца. О том, вышла ли замуж Софи Вармайер, никаких сведений нет.

Бывают преступления, в которых личность жертвы оказывается гораздо интереснее личности убийцы. Так случилось с делом немецкого археолога и историка искусства Иоганна Иоахима Винкельмана, которого по нелепой прихоти убил итальянский повар Арканджели.

Этот самый Арканджели был всего лишь авантюристом, нечистым на руку вором. Его не раз уличали в кражах, и всегда причиной была корысть.

И наконец судьба свела его с известным археологом и историком искусства Винкельманом. Знаменитым Винкельмана сделала книга «История искусства древности» (1759). Ею восторгался сам И.В. Гёте.

В апреле 1768 года Винкельман вместе со скульптором Бартоломео Кавасеппи отправился в путешествие по городам Европы с целью новых научных связей и знакомств. Они намеревались посетить Лейпциг, Дессау, Берлин, Ганновер и Геттинген. Но долгое путешествие утомило Винкельмана. В Регенсбурге он передумал ехать дальше и отправился в Вену, где был торжественно принят императрицей Марией Терезией.

У него обострилась лихорадка, и он оказался в Триесте, где остановился в отеле Locanda Grande. Там он на свою беду встретил ранее судимого повара-итальянца Франческо Арканджели, который оказался его соседом. Их сблизила общая цель: оба хотели уехать из Триеста в Италию. У Винкельмана там был дом и работа в музеях, Арканджели после поимки за кражу запретили находиться на территории Австрии. Оба они ждали пароход, а он должен был прибыть только через два дня.

Невольно два дня эти люди вступали в беседы, и Винкельман, рассказывая о своей работе, с гордостью демонстрировал Арканджели четыре медали из золота и серебра, которые ему вручила Мария-Терезия за научные заслуги.

Утром 8 июня 1768 года Арканджели попытался задушить Винкельмана веревкой и украсть медали. Когда первая попытка не удалась, он восемь раз ударил археолога ножом. Однако сопротивление Винкельмана было настолько сильным, что он поранил себе обе руки, когда, защищаясь, схватил нож за лезвие. Винкельман истекал кровью, но его обнаружили еще живым, и он смог назвать убийцу и объяснить причину нападения. Через шесть часов он умер.

Арканджели скрывался, и впоследствии многим хотелось выяснить, где именно. Поздние исследователи полагали, что итальянца прятали из патриотических соображений – потому что не любили австрийцев.

Однако убийцу поймали со всеми уликами.

Казалось бы – заурядный случай: Арканджели общался с Винкельманом; тот неосторожно похвастал своими орденами, и корыстный повар убил его. Преступник не отпирался, но все время врал и юлил, выдвинув под конец замечательное оправдание: по его словам, в гибели Винкельмана был виноват он сам, потому что неосмотрительно стал показывать свои медали и спровоцировал его на преступление. Это было глупо. Арканджели больше никто не слушал. Его приговорили к смертной казни и привели приговор в исполнение.

Потом на протяжении десятилетий исследователи раз за разом возвращались к этому преступлению по разным причинам. Личность Винкельмана, как собирателя древностей и автора трудов по античности, оказалась на время забыта: в Триесте, где он умер после нападения, он был скромно похоронен в общей могиле братства на кладбище собора Сан-Джусто.

Туда с началом XIX века начали прибывать ученые, посчитавшие такое забвение в чужом для него краю несправедливым. Через 60 лет после смерти Винкельмана по инициативе Доменико Россетти в Триесте был воздвигнут надгробный памятник ученому.

Исследователи занимались архивами, бумагами, уголовным делом и выдвигали свои версии преступления. В версию о банальном ограблении не хотелось верить тем, кто изучал творчество Винкельмана: как-то величина ученого не сочеталась с этой мелкой и откровенно скучной версией. Поэтому и появились новые.

И.И. Винкельман. 1764 г.

Например, сам характер убийства, более напоминавший состояние аффекта и спонтанную драку, навел некоторых на мысль, что итальянец Арканджели был обижен эстетской греческой идеей Винкельмана: ученый считал греков истинными творцами красоты, а римлян – только их подражателями. Эта идея была воплощена в книге Винкельмана «Мысли по поводу подражания греческим произведениям в живописи и скульптуре», изданной в Дрездене в 1755 году.

Если, к примеру, он невзначай упомянул о подражательности римлян в разговоре с соседом по номеру, тот мог взбеситься и накинуться с кулаками.

Эта версия совершенно расходилась с действительностью и, в первую очередь, из-за личности убийцы, который ничего не смыслил в искусстве, чьим бы оно ни было. Его интересовала не национальность давно почивших творцов, а только деньги, которые он мог получить за золото и серебро.

Версия о притязаниях ученого на самого Арканджели была сразу отвергнута: итальянец был совершенно не в его вкусе, поскольку Винкельмана вдохновлял в основном бог Аполлон из-за «благородного простодушия и тихого величия» статуи, которую он противопоставлял пошлой игривости и напыщенности барокко и рококо.

Так вновь вернулись к надоевшей всем версии с попыткой ограбления.

Осенью 1755 года Винкельман оказался в Риме. Он путешествовал по Италии, заехал в Неаполь и Помпеи, где собирал материалы для новой книги. В 1758 году кардинал Алессандро Альбани предоставил ему жилье в Риме, а он через некоторое время отбыл во Флоренцию – центр искусств. Там он до 1759 года описывал коллекцию драгоценных камней барона Филиппа фон Стоша и получил от владельца подарок. За проделанную работу Винкельман был принят в Этрусскую академию. Именно Винкельман был инициатором раскопок в Олимпии. Его гибель привела к временному прекращению раскопок: работа была отложена почти на 20 лет.

Научные заслуги Винкельмана ценили Гёте, Шиллер, Лессинг и Гельдерлин. Все они были знакомы с его трудами и сами нередко писали о нем. Интересовались они и мотивами его убийства.

Внезапно идея ссоры ученого с поваром из-за небрежного высказывания о вторичности римского искусства переросла в политическую версию слепой ненависти итальянца к австрийцу, оказавшемуся у него на пути.

Тут следует сделать небольшой экскурс в прошлое, и пояснить, что долгое время значительная часть Италии находилась под властью Испании и совершенно обнищала. После смерти испанского монарха в 1701 году развернулась война за испанское наследство, и в 1713 году в Утрехте был подписан мирный договор между Англией, Голландией, Францией, Испанией, Савойей и Португалией. В Италии, уставшей от испанцев с их инквизицией и непомерными налогами, проходили голодные бунты.

По условиям соглашения 1713 года Австрия получила в свое владение Неаполитанское королевство, Мантую, Миланское герцогство, Сардинию и часть Тосканы, а потом – Парму и Пьяченцу. При австрийском господстве улучшились экономическая и политическая обстановка в стране, система налогообложения была упрощена, упразднена жестокая испанская инквизиция, разграничены духовная и светская власть. Однако итальянцы вновь оказались под иноземным господством, и это уже была эра борьбы за независимость и воссоединение итальянских земель (Рисорджименто). Итальянцы быстро забыли своих врагов испанцев, потому что отныне у них был новый враг – высокомерный австрийский офицер.

Именно таким его показал великий Лукино Висконти в своем раннем фильме «Чувство» (1954). Действие картины разворачивается в 1866 году во времена борьбы за объединение Италии. Главная героиня, поддерживая итальянских патриотов, случайно встречает австрийского офицера и влюбляется в него, после чего от нее отворачиваются друзья и близкие. И хоть убийство немецкого ученого, удостоенного наград от австрийской императрицы, произошло за сто лет до событий, показанных в фильме Висконти, жесткая национальная неприязнь и слепая вражда были уже тогда ощутимы.

И вполне возможно, что именно это стало причиной равнодушия убийцы-итальянца к жизни жертвы, но мотив все равно оставался прежним – желание поживиться.

Позднее появились совсем чужеродные версии – убийство по дипломатическим причинам, заказное убийство, инспирированное иезуитами, убийство в результате конкуренции археологов. Никаких доказательств в пользу этих версий не имелось.

Однако буйной фантазии была открыта широкая дорога, и апофеозом всей этой конспирологии стала версия Хайна ван Долена, который объявил, что убитый в Триесте человек вовсе не был Винкельманом. Якобы настоящий Винкельман умер в венской больнице, и тогда некто обокрал покойника и отправился в Италию, выдавая себя за ученого путешественника. И хвастливо демонстрировал повару-вору свою добычу, потому и был убит.

– А кого же тогда убили? – спросили ван Долена. Но тот не смог ответить. Так эта история и закончилась.

Жил в XVIII веке наследный принц Садо, с которым случилась пренеприятная история, необычность которой едва ли будет понятна обычному европейцу. И что тут скажешь? С одной стороны, учитывая характер и деяния принца, невольно приходишь к мысли, что имя у него какое-то говорящее: может, некое возмутительное явление было названо вовсе не в честь известного французского маркиза де Сада, а в честь корейского принца?

А другая ассоциация возникает с историей российского наследного принца Ивана Антоновича, заточенного в темницу. Впрочем, его тюремная камера, хоть и была относительно просторной, чтобы передвигаться, но никаких земных удовольствий не предполагала: этот несчастный российский наследник с первых мгновений жизни был обречен никогда не увидеть солнечного света. В отличие от него, принц Садо умел наслаждаться жизнью, отравляя жизнь другим, и обреченным себя не считал до последней минуты.

Но не стоит забегать вперед.

Этот принц появился на свет 13 февраля 1735 года. Он был вторым сыном корейского короля Чосона Ёнджо и его благородной супруги Ен из клана Чонуи И. Старший брат Хеджан был сводным по отношению к Садо и рано умер, поэтому у Садо были все шансы занять трон.

В 1745 году 10‑летний принц перенес тяжелую болезнь и часто терял сознание. После его выздоровления начались проблемы в отношениях с отцом. Ёнджо не на шутку пугал сына самим своим появлением, и мальчик стал испытывать сильную тревогу и даже утрачивал дар речи. Когда ему исполнилось 15 лет, отец назначил его регентом, то есть предоставил ему право принимать решения по административным вопросам. Ёнджо готовил сына к управлению страной, однако сам продолжал править единовластно. Споры по разным вопросам расстраивали короля, и наконец он начал испытывать раздражение от всего, что делал его сын.

Наследный принц Садо. XVIII в.

Естественно, принц начал искать понимание у тех, кто так же, как он, не входил в число королевских любимцев – например, у сестры, принцессы Хвахеоп, которой король не уделял внимания. Однако в 1752 году принцесса умерла, и Садо какое-то время был неутешен – он потерял единственного друга. А его психическое состояние ухудшилось.

Тогда же, в 1752 году, 17‑летний Садо прочитал даосский текст под названием Окчуген, и во время чтения ему вдруг почудилось, что он видит бога грома. Отныне он стал бояться грома и отказывался прикасаться к любым предметам, на которых были изображены персонажи даосского текста. Эти персонажи являлись ему в виде призраков.

Король Ёнджо, по всей видимости, считал сына душевнобольным и до 1756 года не разрешал Садо посещать гробницы предков и придворные мероприятия. Часто король отчитывал сына прилюдно, даже в присутствии прислуги.

При этом у Садо была супруга, и не одна. Это довольно интересный момент в его биографии.

Первая его жена Хеген, самая уважаемая и родовитая, была женщиной просвещенной, наделенной большим достоинством и терпением. Ее отец Хон Бонг-хан был ученым. Хеген вспоминала, что была очень привязана к своим родителям, спала в их комнате и была вместе с матерью, когда та рожала ее брата Хон Наксина. Брак родителей Хеген испытывал сложности после смерти ее дедушки по отцовской линии, но пара помирилась, когда их маленький ребенок на нервной почве отказался есть.

В 1744 году был разослан королевский указ семьям, имеющим подходящих девочек. Им следовало представить невест для выбора супруги сыну короля Ёнджо, наследному принцу Садо. Мать не желала представлять свою 9‑летнюю дочь, но отец считал это весьма престижным и настоял на своем. Их семья не была особенно богатой, поэтому мать шила наряды для девочки из старой одежды. При этом она думала, что Хеген слишком юная, чтобы добиться успеха, однако девочку с матерью вызвали на частную аудиенцию к матери и старшей сестре наследного принца. На второй смотр были выбраны три девушки, но король Ёнджо остановил свой взгляд на ней и сказал, что она будет «прекрасной невесткой». 9‑летняя Хеген переехала в павильон за пределами дворца, где ее родители и дворцовый персонал в течение месяца занимались с ней и готовили к свадьбе.

Бракосочетание Хеген с 9‑летним наследным принцем проходило в течение семи дней в первом месяце 1744 года. Ее отец-ученый получил то, что хотел: он занимал различные официальные должности, как персона, приближенная ко двору. Хон Бонг-хан даже стал учителем принца Садо в начале замужества своей дочери.

Впоследствии Хеген стала биографом семьи и вела дневник, в котором описывала свою жизнь во дворце и поступки своего мужа, которые не могли не расстраивать ее. Она подробнейшим образом описала растущую неприязнь между отцом и сыном, признаки болезни у Садо, его дикие выходки. Читать и писать на народном корейском ее научила тетя Шин.

В 1750 году 15‑летняя Хеген родила сына, но он прожил всего два года. Сразу после смерти первенца у нее родился еще один сын по имени Ли Сан. Рождение наследника мужского пола так скоро после смерти ее старшего сына стало для королевского двора особым знаком избранности Ли Сана. Наследная принцесса родила свою первую дочь, принцессу Чхонен в 1754 году, и еще одну дочь, принцессу Чхонсон, в 1756 году.

В 1753 году 18‑летний Садо закрутил роман с придворной дамой Ян Чже, и она забеременела. Но напуганный гневом своего отца Садо заставил ее принимать лекарства для прерывания беременности. Тем не менее в 1754 году Ян Чже благополучно родила сына, и та же принцесса Хеген заботилась о благополучии матери и новорожденного.

В конце 1757 года Садо сделал ребенка еще одной женщине по имени Пак Бинье. Но она была фрейлиной его бабушки, поэтому отношения с ней считались по законам страны нарушением табу на инцест. Пак родила от Садо принцессу Чхонгын. Король Ёнджо узнал об этом и отругал сына. В отчаянье Садо прыгнул в колодец, чтобы утопиться, но его вытащил охранник. Досталось от короля и Хеген: он сурово объявил, что Хеген покрывает мужа и все ему спускает. Хеген была в ужасе, она переодела Пак Бинье, увела из дворца и на всякий случай спрятала ее в доме у сестры Садо, принцессы Хваван.

Видимо, попытка Садо утопиться в колодце и стала началом буйного помешательства. В том же году с разницей в один месяц умерли две женщины, которых принц любил – приемная мать короля Ёнджо, королева Инвон и вторая жена Ёнджо, королева Чонсон. После этого Садо окончательно потерял рассудок, а его отношения с отцом стали невыносимыми.

Испытывая ярость и обиду, Садо вымещал свои чувства на слугах. Однажды он избил своих евнухов. А в 1757 году, сразу после смерти королевы Чонсон, явился в свои покои с отрубленной головой евнуха в руках и заставил свою жену и фрейлин смотреть на нее. По словам Хеген, он часто убивал дворцовый персонал, чтобы освободиться от агрессии, иногда нападал на придворных дам и насиловал их.

Принцесса Хеген с трудом терпела все это и наконец рассказала о безумии Садо его матери Ен Бин. Та хотела поговорить с сыном, но Хеген убедила ее не делать этого, поскольку боялась мести Садо.

К 1758 году у Садо обострилось еще одно редкое психическое заболевание под названием «вестифобия», связанное с одеждой. Принцесса Хеген писала:

«Чтобы он мог одеться, мне нужно было разложить десять, двадцать или даже тридцать комплектов одежды. Затем он сжигал некоторые из них, предположительно, от имени какого-нибудь призрака. Даже после этого, если ему удавалось без происшествий влезть в костюм, это можно было считать большой удачей. Однако, если те, кто прислуживал ему, допускали малейшую ошибку, он не мог надеть свою одежду, как бы сильно он ни старался. В результате страдали люди, даже гибли. Это было действительно ужасно».

Роль самой Хеген в жизни полоумного наследника сводилась теперь к покупке бесчисленных тканей для изготовления нескольких комплектов одежды, поскольку «фобия одежды» заставляла его часто сжигать наряды.

По отношению к своим близким, в том числе Хеген, Садо также проявлял агрессию. Однажды он швырнул ей в лицо доску для игры в го и потом заставил скрывать синяки. Гематома была так велика, что Хеген вынуждена была пропустить встречу с королем, сказавшись больной.

В свой день рождения в 1760 году Садо наорал на свою мать, королеву Ен Бин, а потом отругал сына и двух дочерей. После этого он потребовал от сестры, принцессы Хваван, чтобы она повлияла на короля Ёнджо и он переместил дворцы и разрешил Садо посещать источники в Оньяне. Когда она выразила несогласие, Садо угрожал «зарубить принцессу Хваван мечом». Свидетелями этой вспышки ярости были его мать Ен Бин и жена Хеген. Хеген писала в своем дневнике, что он не был так уж жесток по отношению к ней, но готов был избивать любых женщин, которые будут сопротивляться его сексуальным попыткам, пока «не разорвет их плоть» и они не сдадутся.

В 1761 году принц в приступе ярости избил свою вторую супругу, ту самую несчастную Пак Бинье, бывшую фрейлину его бабушки, родившую ему нескольких детей. Он оставил ее лежать на полу, и она скончалась от полученных травм. Хеген распорядилась о похоронах и подготовила тело к похоронным обрядам, но, когда вернулся Садо, он вообще не вспомнил о Пак Бинъе и ничего о ее смерти не сказал.

Летом 1762 года Садо поссорился с придворным чиновником и пришел в ярость. В отместку он пригрозил убить сына чиновника и попытался пробраться по водному коридору в верхний дворец. Сына чиновника он не нашел, но стащил его одежду и вещи. При этом принц опрокинул подсвечник, из-за которого начался пожар, в результате которого сгорело несколько зданий. Хеген, которая в тот момент была на пятом месяце беременности (впоследствии она родила принцессу Чонсон), побежала забирать своего сына.

Поползли слухи о том, что принц Садо пытался проникнуть в верхний дворец, чтобы убить самого короля Ёнджо. Королева Ен Бин была в курсе слухов, распространившихся в придворных коридорах, и в ней боролись два чувства – материнское и бабушкино. В конце концов, последнее победило: она ведь знала, что произошло с Пак Бинье, женой Садо, матерью его детей, и теперь опасалась за жизнь внуков. Она пошла к мужу и умоляла его разобраться с неуправляемым Садо.

И король Ёнджо принял непростое решение, связанное с королевскими порядками и правилами суда страны. По этим правилам жене и сыну Садо в случае его казни как преступника также грозили смерть или изгнание. Чтобы этого не допустить, Ёнджо прибег к совершенно оригинальному способу избавления всех от этой напасти. Он приказал Садо… залезть в деревянный ящик для риса.

Этот ящик, величиной полтора квадратных метра, должен был стать местом заточения Садо жарким июльским днем 1762 года. Садо умолял сохранить ему жизнь и пытался выбраться из ящика.

Через два дня, 6 июля, король приказал перевязать ящик с Садо веревкой, прикрыть травой и перенести в верхний дворец. До ночи седьмого дня Садо отвечал изнутри ящика, потом ящик был вскрыт, и на восьмой день, 12 июля 1762 года, 27‑летний принц был объявлен мертвым. Скорее всего, он умер от обезвоживания и, возможно, от голода и жары.

Хеген знала о происходящем. В начале июля 1762 года принц Садо зачем-то вызвал свою жену. Она уже боялась его буйного характера. Убежденная, что он хочет ее убить, Хеген сначала навестила своего сына Ли Сана и только потом пошла к мужу. Но принц Садо всего лишь попросил, чтобы она принесла ему кепку их сына, чтобы надеть на встречу с его отцом. Тогда Хеген, зная о его забывчивости, подарила ему его собственную кепку. Когда он ушел, Хеген вернулась к сыну и чуть позже услышала, как евнух просит на кухне ящик для риса. Тут Ли Сан выбежал на улицу, умоляя сохранить жизнь его отцу. Хеген в ужасе попыталась покончить жизнь самоубийством. Она хотела зарезаться ножом, но ее остановили. Затем она подошла к стене рядом с двором, где король Ёнджо объявлял приговор Садо, и услышала, как ее муж просил сохранить ему жизнь и пытался выбраться из сундука.

Хеген знала законы и написала письмо королю Ёнджо с просьбой о помиловании для себя и Ли Сана. В тот же день приехал ее старший брат с указом сопроводить ее в их отчий дом. Хеген отнесли в паланкин, где она упала в обморок. Позже Ли Сан присоединился к матери в доме своего дедушки Хон Бонг-хана вместе с младшими сестрами. Восемь дней спустя принц Садо был объявлен мертвым, и Хеген вернулась во дворец для проведения траурных ритуалов.

В 1805 году она оформила свой дневник как мемуары, в которых была подробно описана жизнь во дворце. В 1903 году император Коджон дал ей посмертное имя Хонген, что значит «Добродетельная императрица».

Хеген была матерью пяти сыновей и трех дочерей: Ли Чжона (27 сентября 1750 – 17 апреля 1752), Ли Сана, великого наследного принца (28 октября 1752 – 18 августа 1800), принцессы Чхонен (1754 – 9 июня 1821), принцессы Чонсон (1756 – 20 июля 1802), Ли Ина, принца Юнеона, (1 февраля 1754 – 30 июня 1801), Ли Чжина, принца Юнсина (1755—1771), принцессы Чхонгын (1758—1835), Ли Чана, принца Ынджона (14 августа 1759 – 26 августа 1778).

Через полмесяца после смерти Садо король Ёнджо восстановил его в должности наследного принца и дал ему посмертный титул «Думающий с великой скорбью». Однако было запрещено упоминать имя принца до самого конца правления Ёнджо. Из-за этого сын принца Садо и принцессы Хеген, Чонджо, унаследовавший трон дедушки, стал королем не как сын принца Садо, а как наследник сводного дяди Хеджана.

Однако, поскольку 22 апреля 1776 года дедушка Ёнджо уже скончался, первым же заявлением вступившего на престол Чонджо (Ли Сана) стала фраза: «Я сын принца Садо». В отношении погибшего в ящике отца Чонджо всегда проявлял сыновнюю почтительность.

Разумеется, такая история не могла не попасть в искусство. Принц Садо появился в трех фильмах и девяти сериалах, а также – в романе Джун Хёр «Красный дворец».

Конечно, впоследствии не обошлось без конспирологических теорий, которые утверждали, что на самом деле это был заговор против принца Садо, который вовсе не был сумасшедшим. В относительно свободном и более правовом XIX веке такие теории часто распространялись. Однако подробнейшие мемуары принцессы Хеген и сам необычный характер избавления королевского двора от Садо свидетельствовали о другом. В данном случае для королевского двора Кореи это был единственный способ решить проблему и сохранить всю остальную семью.

Австралия – уникальный континент. Он изначально находился настолько далеко от стран древней бабушки Европы, что туда можно было заплыть разве что по ошибке. Но это не значит, что его не пытались открыть. Вот только с навигацией в те далекие времена было плохо, карты составлялись практически во время походов. Австралию населяли племена местных жителей, ведущих первобытный образ жизни. Именно поэтому всем так памятна история Джеймса Кука, которого якобы съели туземцы. Однако спешим вас разочаровать – не съели и не в Австралии, и тому было много свидетелей. Эту историю мы проследим в деталях от начала до конца, поскольку каннибализм – тоже преступление, а стало быть, нужно в этом разобраться.

Однако и помимо Кука в истории этой земли было немало удивительного, интересного и вдохновляющего. Принято считать Австралию XVIII века британской тюрьмой, и это отчасти верно. Вот только, в отличие от обычных тюрем, эта открытая тюрьма стала континентом новых возможностей, и многие сбившиеся с пути люди обрели здесь свою истинную, гораздо более достойную судьбу.

Первые исследования новых земель на юге земного шара всегда связывают с трагической историей Джеймса Кука. Слишком уж резонансной и необычной стала эта трагическая гибель британского джентльмена в красивом камзоле и серебристом парике. Представить себе, что этого человека с умным, строгим лицом и безупречным воспитанием могли съесть аборигены, было почти невозможно. О Куке сочинялись песни иронического содержания (вспомним В. Высоцкого – «За что аборигены съели Кука»), но на самом деле съесть его не успели, да и вообще поедание иноземцев не было традицией в этих краях. Да и дело это все время излагается по-разному, вплоть до мифологизации. И это при том, что свидетелей было больше сотни и дневников с воспоминаниями сохранилось несколько.

Во-первых, трагедия с Куком произошла не в Австралии, а на Гавайских островах. К тому же Кук не был первооткрывателем Австралии. Но именно он открыл Большой Барьерный риф.

Во-вторых, джентльменом с безупречным воспитанием Кук тоже, строго говоря, не был. Он был, говоря современным языком, – self-made man. Сын батрака, начинавший с простого матроса, он быстро учился и стал опытным моряком. А собственно бравым капитаном Джеймсом Куком, каким его узнал мир, он сделался уже к 40 годам.

Гибель капитана Кука. Гравюра конца XVIII в.

В те времена исследования этих новых земель с неизвестным и опасным населением и непонятными промышленными перспективами не особо интересовали британскую корону. Это было в полной мере путешествие в неизвестность с непредсказуемым финалом. Поэтому послать туда решено было не ученого, ценного для отечества и не очень приспособленного к трудностям, а опытного моряка с военными навыками. А то вдруг что-то случится. Плебей Кук обладал достаточными знаниями и главное – опытом. К тому моменту он уже составил много карт и измерил фарватер реки Святого Лаврентия. И главнокомандующий кораблями и судами Его Величества в Северной Америке, вице-адмирал Александр Колвилл объявил, что «способности и возможности мистера Кука» позволяют дать ему «поручения подобного рода».

Кук вовсе не затребовал себе военный корабль, а удовлетворился обычным грузовым судном. Ему предоставили трехмачтовый барк Endeavour («Стремящийся») с 22 пушками. Экипаж состоял из 85 штатских и 13 солдат. Для исследования неизвестного континента с многочисленным диким населением это было несерьезно, однако сама цель экспедиции как будто не предполагала вступление в контакт с туземцами или захват земель. Официально моряки должны были исследовать прохождение Венеры по диску Солнца, которое состоится 3 июня 1769 года – чисто научный поход. На самом деле все это было только предлогом, а потом экспедиции надлежало отправиться дальше и найти континент на юге.

Эту экспедицию поначалу можно было бы считать неудачной. С астрономической задачей справились быстро, но определить, что за крупные острова им попадаются на юге и не являются ли они тем загадочным континентом, было невозможно. Южнее Таити Кук ничего не нашел и 1 апреля 1770 года повернул на запад, но тут начался шторм, и морякам, отброшенным к северу, пришлось пристать к неизвестному мысу. Позднее он получил название Эверард (ныне – Пойнт-Хикс), и располагается он на юго-восточном побережье Австралии. 29 апреля моряки вступили в первый контакт с аборигенами, которые вели себя мирно, но совершенно не интересовались предложенными им сувенирами для обмена. Это разочаровало моряков, поскольку в предыдущие походы при вступлении в контакт с дикарями они обогащались, и выручка от продажи раритетов перекрывала их жалованье.

26 мая «Индевор» достиг Большого Барьерного рифа. При отсутствии карт миновать его было не так просто, и один раз корабль все же напоролся на риф. 23 июня корабль встал на ремонт в гавани на восточном побережье полуострова Кейп-Йорк. Более месяца моряки изучали местность и знакомились с жителями, а ботаник Джозеф Бэнкс не только собирал удивительные растения, но и записывал местные слова, самым примечательным из которых было «гангурру», которое англичане произносят как kangaroo. В судовом журнале «Индевора» появился рисунок этого замечательного животного, доселе не встречавшегося европейцам.

Местные жители восхитили Кука. Он писал: «Из того, что я сказал о коренных жителях Новой Голландии (так в то время называли Австралию. – М.С.), кто-то может заключить, что это самые несчастные люди на Земле. Но на самом деле они гораздо счастливее нас, европейцев. Не имея никакого представления не только об излишествах, но даже о самых необходимых удобствах, которые так ценятся в Европе, они счастливы тем, что не знают их. Они живут в безмятежности, не нарушаемой неравенством положения, а земля и море по собственной воле снабжают их всем, что необходимо для жизни» (Джетт Свон «Австралия. Полная история страны»).

Именно тогда, 22 августа 1770 года, это место получило название Новый Южный Уэльс. А 13 июля 1771 года экспедиция, находившаяся в плаванье три года, вернулась в Англию. Были исследованы острова Новой Зеландии и восточное побережье Новой Голландии, присоединены к Британии новые открытые земли. Но формально континент так и не стал открытием.

Через девять лет 50‑летний Джеймс Кук был убит на Гавайских островах. Поначалу встреча с местными жителями не предвещала трагедии, они даже приняли Кука за явившегося к ним бога. Но постепенно наглость местных жителей стала досаждать морякам. Туземцы стали подбираться к кораблю и беспрепятственно выносить нужные морякам вещи. Они могли оторвать что-нибудь из корабельных снастей и утащить в свое поселение.

По всей видимости, стремление красть то одну, то другую вещь с прибывшего корабля не имело каких-то вероломных и воинственных целей. Это было обычной наглостью дикарей. Компас, щипцы, другие приборы привлекали их. Такие вещицы туземцы видели впервые, что-то им хотелось использовать в хозяйстве, что-то взять на память. Но постепенно отношения моряков и местных стали накаляться. Кук попытался пресечь воровство. Последней каплей стал украденный 13 февраля баркас.

Кук решил проучить туземцев. Туземцы дали понять членам экспедиции, что им лучше убраться. Чтобы заставить туземцев отступить и быть покладистыми, моряки решили взять заложника. 14 февраля 1779 года Кук и несколько моряков прошли через деревню, чтобы забрать вождя Каланипуу. Кук взял вождя за руку и повел его. Одна из любимых жен вождя по имени Канекаполеи и два других вождя последовали за группой, направлявшейся к лодкам. Жена умоляла вождя не ходить с чужаками. Старец кахуна (местный священник), быстро напевая, протягивал чужакам кокос, пытаясь отвлечь Кука и его людей. На берегу собралась большая толпа, готовая отбить вождя силой. В этот момент Каланипуу начал понимать, что Кук имеет по отношению к нему дурные намерения.

И тут Кук совершил роковую ошибку, которая и стоила ему жизни. Он знал, что дикарей часто можно напугать оружием и заставить разбежаться.

Как писал в своем дневнике помощник капитана Клерк: «За несколько минут до этого [рокового выстрела] туземцы начали расступаться, освобождая проход к шлюпкам…» То есть моряки могли оставить вождя в покое и просто уйти на свой корабль.

Но Кук стал стрелять по туземцам. Это разозлило их еще больше. Когда Кук повернулся спиной, чтобы помочь спустить лодки на воду, жители деревни ударили его по голове. Первым его ударил дубинкой вождь по имени Калайманокаховаха, а затем нанес удар ножом один из его слуг – Нуаа. Когда Кук упал лицом в прибой, жители издали воинственный клич и начали наносить ему удары ножом. Гавайцы утащили его тело в заднюю часть поселения, которое с корабля можно было наблюдать через подзорную трубу.

Стоит сказать, что Джеймс Кук не был единственной жертвой. Вместе с ним в этой стычке погибли четверо моряков – капрал Джеймс Томас, рядовой Теофилус Хинкс, рядовой Томас Фэтчетт и рядовой Джон Аллен. Еще два человека были ранены в ходе столкновения. Куку ставят памятники, а кто вспомнит о тех безвестных матросах?

Впрочем, даже о почитаемом Джеймсе Куке существуют разные мнения. Так исследователь Пол Дэйли писал: «Что меня больше всего поражает, когда я читаю дневники Кука, так это то, насколько ему повезло (несмотря на его собственную глупость и высокомерие, а также на сдержанность коренных народов, с которыми он плохо обращался во время своих трех исследовательских путешествий), что он не умер намного раньше, чем это случилось в 1779 году, когда жители Гавайев изрубили его на куски за злоупотребление их обычаями и щедростью» (Пол Дэйли «Отмечая прибытие капитана Джеймса Кука, Австралия не должна упускать из виду его роль в последовавших страданиях», The Guardian, 29 апреля 2020).

Когда Кук погиб, его помощник Чарльз Клерк принял командование на себя. В жизни этого человека тоже было не все просто. К примеру, Клерк (1741—1779) родился и умер в один и тот же день – 22 августа. Он ходил в море четыре раза, из которых три раза прошли под командованием Джеймса Кука.

С 13 лет Клерк учился в Королевской военно-морской академии в Портсмуте. Во время Семилетней войны он уже служил на борту корабля и был единственным выжившим, когда в 1761 году была сбита мачта и несколько моряков, включая Клерка, упали за борт.

В июне 1764 года Клерк служил на борту судна «Дельфин» под командованием капитана Джона Байрона. Судно исследовало Тихий океан. И тут уместно сделать одно допущение. По всей видимости, Клерк обладал тягой к творчеству: после 22 месяцев плавания («Дельфин» вернулся в мае 1766 года) Клерк опубликовал весьма художественный отчет о встрече с патагонскими гигантами. Впоследствии это сочли полнейшей мистификацией, написанной молодым моряком в порыве фантазии. Впрочем, Клерк всегда вел дневники во время экспедиций, но его воображение не получило должного развития из-за ранней смерти.

Три раза Клерк плавал с капитаном Куком, и связь этих двух судеб оказалась символичной. Судьба предрекла им обоим гибель в одной экспедиции, причем с небольшой разницей во времени. Дело в том, что еще до трагедии с Куком его помощник лейтенант Клерк фактически был уже мертв, потому что обречен. Перед этой злополучной третьей экспедицией Клерк проявил себя как человек чести: он взял на себя долг своего брата. Но в результате попал в долговую тюрьму и там заразился туберкулезом.

Когда Кука убили, а его труп утащили, Клерк передал туземцам прошение о возвращении тела. Но ответа не последовало, и моряки начали жечь хижины туземцев. Тогда им принесли то, что осталось от командира – оскальпированный череп без нижней челюсти, корзинку с грудой мяса, бедренную кость.

Существует мнение, что туземцы вовсе не собирались готовить из Кука ужин. Следуя обычаям того времени, они подготовили тело к погребальному ритуалу, обычно предназначенному для вождей и высших старейшин общества. Тело потрошили и запекали, чтобы облегчить удаление плоти, а кости тщательно очищали для сохранения в качестве религиозных святынь, что несколько напоминает обращение с европейскими святыми в Средние века. Первоначально Кука восприняли как бога, а потом решили, что он злое божество, которого надо опасаться, но и воздать ему почести.

Приняв останки Кука на борт, экспедиция захоронила их по морскому обычаю – в океане, неподалеку от Гавайских островов. Потом моряки направились через Тихий океан в сторону Евразии. Но капитан Клерк был уже очень плох. Лейтенант Джеймс Кинг писал, что болезнь Клерка превратила его в скелет.

10 августа 1779 года Клерк написал в письме ботанику, сэру Джозефу Бэнксу: «Расстройство, с которым я столкнулся в тюрьме Королевского суда, оказалось чахоткой, с которой я боролся различными [неразборчиво], хотя и не было ни единого здорового дня с тех пор, как я простился с вами… Теперь дошло до того, что я не могу даже повернуться в постели, так что мое пребывание в этом мире будет очень кратковременным».

29 апреля 1779 года суда «Резолюшн» и «Дискавери» направились к берегам Чукотки, а потом зашли в Петропавловский порт, чтобы пополнить запасы воды и продовольствия. Главный командир Камчатки премьер-майор М.К. фон Бем и его помощник капитан Василий Шмалев радушно встретили мореплавателей и «выразили желание поделиться тем малым, что у них есть…». Один из британских моряков писал: «Мы находились под впечатлением исключительного и благожелательного приема…» Фон Бем отправил на корабли 20 голов скота и 400 пудов провианта, несмотря на то, что на самой Камчатке с продовольствием было непросто.

Клерку Бем очень понравился, и он отдал премьер-майору дневники покойного Кука, карты и другие материалы экспедиции для передачи в Петербург. Это решение Клерка было понятно: он сам уже не рассчитывал добраться до дома, и его беспокоила судьба бесценных документов.

Бем доставил документы в целости и сохранности, и они были переданы в Англию. Английское Адмиралтейство послало Бему в подарок роскошную серебряную вазу с благодарностью за оказанное гостеприимство. Сам Клерк писал о том, что такое сотрудничество «способствует общественной пользе всех наций».

12 июня 1779 года Чарльз Клерк вывел корабли из Авачинской губы и взял курс на север вдоль восточного побережья Камчатки. На его столе лежали копии русских карт, которые предоставил Бем. Корабли прошли Берингов пролив, но дальше двигаться было трудно из-за льда. Неделю команда Клерка боролась со льдом, а 27 июля корабли вернулись в Петропавловск, но довести корабли до порта Клерк уже не смог. 22 августа на подходе к Авачинской губе капитан умер от туберкулеза в свой 38‑й день рождения, завещав похоронить его в русской деревне Паратунке.

В 1804 году русские корабли «Надежда» и «Нева», совершая первое кругосветное путешествие под командованием И.Ф. Крузенштерна, поставили на могиле Клерка деревянный памятник. А в 1818 году по распоряжению начальника Камчатки П.И. Рикорда прах Клерка был перенесен в центр города Петропавловска-Камчатского.

После смерти Клерка принял на себя командование лейтенант Джон Гор. 2 октября 1780 года он был официально произведен в капитаны, а 4 октября 1780 года привел корабли домой в Англию.

Говорят, что у человека бывает несколько жизней – когда судьба бросает его в самые немыслимые места, к людям, с которыми ранее он не столкнулся бы на улице ни при каких обстоятельствах. У обычного англичанина Джона Богана совершенно точно было две жизни. Как, впрочем, и две жены: одна – в первой, английской, жизни, вторая – во второй, австралийской.

Все началось с банальной кражи одеял. Почему-то в последней четверти XVII века это было чуть ли не самым частым преступлением в Англии: видимо, там действительно очень холодно в домах.

Но нет. Все же началось не с одеял, а с пеленок – то есть с появления Джона на свет. Его отец Джон Боган-старший женился на Энн Вудли в Черингтоне 22 июня 1753 года. Всего у них было пятеро детей, и старший из них – Джон, родившийся весной 1754 года.

Жил себе Джон Боган как обычный британец. Женился на Кэтрин Морган 14 ноября 1774 года в Шиптоне под Уичвудом. У них было трое детей: Мэри (1775), близнецы Ханна и Анна (1778).

А потом, в ночь на 3 мая 1783 года, Джон стащил из дома некоего Эдварда Сили пять шерстяных одеял.

Вообще-то первоначально одеял было 11, и принадлежали они Джону Шортеру, рабочему, который купил их у своего хозяина. Стоили они 50 шиллингов, и за их поиск была назначена награда. Констебль Томас Хьюз отправился в Уитфорд в четверг 14 мая 1783 года, и одеяла были найдены, а Джон Боган, его отец и брат Уильям арестованы.

Законы в то время были суровыми. 30 июля Джон был признан виновным и приговорен к смертной казни, но ему повезло – казнь отсрочили. Судебный процесс длился три месяца, и подсудимый не признал себя виновным. Отец (Джон Боган-старший), брат Уильям и сестра Элизабет присутствовали на суде. Джона аттестовали на суде как «ткацких дел мастера»: очевидно, у него была ремесленная профессия. Казнь заменили каторгой.

22 марта 1784 года Джон вместе с двумя десятками других каторжников был доставлен на борт корабля «Меркурий» в порту Гальярд близ Вулиджа. Оттуда он был отправлен на 7 лет в Америку. Однако Америка уже не хотела принимать британских каторжан, и теперь Боган должен был отправиться в Новый Южный Уэльс (то есть в Австралию). Так он оказался в числе 66 заключенных на «Елене», где вспыхнул мятеж. Семеро каторжников сбежали, двое погибли, один был оправдан, а Томас Тернер, Мэтью Миллс и Сэмюэл Хасси стали пассажирами Первого флота, доставлявшего каторжан в Новый Южный Уэльс.

Богана отправили на корабль «Дюнкерк», где этот ершистый 30‑летний преступник иногда доставлял беспокойство своим поведением. 11 марта 1787 года он приступил к работе на корабле «Дружба», который в составе Первого флота отплыл из Портсмута в Австралию 13 мая 1787 года.

Тем временем жена Богана Кэтрин 15 октября 1787 года объявила себя вдовой и повторно вышла замуж, – за некоего Уильяма Диксона, – освободив Богана от всех обязательств.

Уже в бухте Сиднея 17 февраля 1788 года Боган женился на Мэри Кливер, которая тоже была женщиной непростой: 5 апреля 1786 года она была осуждена в Бристоле за кражу со взломом. Их знакомство состоялось на «Дюнкерке». Там же, во время плаванья, завязался их роман, и в момент бракосочетания Мэри была уже на девятом месяце беременности. Их сын Джеймс родился тоже на борту судна и умер на следующий день после крещения. Второму ребенку тоже не повезло: Шарлотта прожила чуть более 15 месяцев. Третий ребенок Чарльз умер в 1790 году, через 7 недель после крещения. Все это не могло не сказаться на характере двух заключенных, которые все больше ожесточались и отныне ставили себе целью не заводить детей, а просто стать зажиточными людьми – что называется «подняться». В Австралии такая возможность существовала, даже для осужденных. Тем более что осужденными здесь были практически все.

Австралийские каторжники XVIII в.

17 августа 1791 года Джон Боган официально получил 50 акров земли на развитие хозяйства: это был грант за успешную работу плотником. Однако там он не поселился, потому что его интересовало совсем другое.

Джон начал проектировать и строить мельницы в Сиднее. Обе мельницы решено было строить на открытом месте, которое ранее использовалось батальоном морской пехоты в качестве плаца для парада.

24 декабря 1793 года Боган и помогавший ему монтажник смонтировали каркас и крышу мельницы и, ожидая, пока их покроют черепицей, приступили к подготовке деревянных конструкций второй мельницы.

В конце 1793 года первая мельница была завершена и заработала к 10 марта 1794 года. Она обслуживалась девятью мужчинами и работала так успешно, что 63 фунта пшеницы оказались перемолоты за 17 минут. Мельница профессионального конкурента Джона, Джеймса Уилкинсона, находившаяся неподалеку, приводилась в движение шестью мужчинами, ходившими внутри массивного колеса, и явно проигрывала это соревнование.

Так Боган был признан лучшим мельником и в награду получил землю недалеко от местечка Дауэс-Пойнт. Здесь он построил и обставил аккуратный и уютный коттедж, разбил вокруг него красивый сад.

Но не все в жизни так гладко. Однажды, 4 февраля 1796 года, Джон увидел, как некий часовой, сам бывший каторжник, покинув свой пост, стоит возле его дома и отпускает в его адрес оскорбления. Этот часовой то ли был обижен на Джона, то ли завидовал его успеху. Вспыльчивый Боган выбрался из своей мастерской, тайком пролез на брошенный часовым пост, похитил оружие обидчика и передал охраннику на другом посту. Часового, бросившего пост, тут же арестовали. Но на следующий день большая группа его сотоварищей, тоже бывших заключенных, ставших солдатами, явилась к дому Богана мстить. Все они были в тот момент не при исполнении служебных обязанностей. Они напали на дом, разбили окно и камин. Самого Богана бросили на землю, ударив древком топора, и его разбитая голова оказалась прямо перед испуганной, забившейся в угол женой. Солдаты ломали внутри все предметы мебели и другое имущество.

Впоследствии офицеры во главе с авторитетным капитаном Макартуром, о котором речь еще впереди, пытались заблокировать судебный иск против своих солдат, чтобы не выносить сор из избы. Боган тоже не хотел подавать заявление, опасаясь дальнейшей мести вооруженных отморозков. Когда главный хирург Уильям Бальмейн призвал к расследованию жестокого нападения солдат Макартура на мирного жителя, Макартур унизил его, в то время как офицеры «Ромового корпуса» угрожали жизни Бальмейна («Ромовым корпусом» прозвали расквартированный в Австралии полк моряков, так как все его офицеры приторговывали ромом). Поскольку правовая система находилась под контролем «Ромового корпуса», нападение и запугивание, ставшие здесь обычным явлением, не были расследованы.

В связи с этим инцидентом Бальмейн счел Макартура «подлым негодяем, жестоким лжецом и злодеем». Но он же настоял, чтобы Боган все же подал жалобу. А губернатор Хантер выразил свое мнение по поводу «этого дерзкого нарушения общественного порядка».

Преступники решили отступить и через того же Макартура выразили «свою искреннюю озабоченность тем, что произошло, и согласились возместить ущерб пострадавшему». Очевидно, Богана все-таки уважали за профессионализм и трудолюбие, несмотря на то, что у него был «угрюмый и мстительный характер», как писал историк Д. Коллинз в своем «Отчете об английской колонии на Новом Юге». Но тот же Коллинз не мог не признать, что Боган был «гениальный человек».

Скорее всего, нападение на дом, удар по голове и дальнейшие треволнения сказались на здоровье Богана. Через полтора года, в сентябре 1797 года, он скончался и был похоронен в Сиднее, не оставив потомства. А его вдова Мэри в 1800 году вернулась в Англию.

Некоторые люди ухитряются сделать блестящую карьеру и при этом попасть во все мыслимые и немыслимые неприятности. Именно таким был капитан Уильям Блай, который пережил множество опасных приключений и два известных в истории мятежа, но при этом каждый раз ухитрялся остаться в живых. К тому же судьба нередко сводила его с интересными людьми, вроде легендарного капитана Кука.

Блай родился 9 сентября 1754 года, очевидно, в Плимуте. Его отец Фрэнсис (1721—1780) служил таможенником. Мать Блая Джейн Пирс (урожденная Бэлсам, 1713—1768) была вдовой и вышла замуж за Фрэнсиса в возрасте 40 лет.

Уильям Блай в 1775 г.

Блая можно было считать баловнем судьбы: он был зачислен в Королевский военно-морской флот в возрасте семи лет. В то время было обычным делом подписывать контракт с «юным джентльменом», а его морская деятельность была фиктивной и оформлялась лишь для получения офицерского звания. Ничего не напоминает? В Российской империи тоже становились военными в семилетнем возрасте – чтобы чины шли.

В 1771 году в возрасте 16 лет он уже стал мичманом. В 1776 году Блай был выбран на должность парусного мастера капитаном Джеймсом Куком (1728—1779) – тем самым, о котором ходят легенды и сочиняются песни. Блай сопровождал Кука в июле 1776 года в его третьем путешествии, во время которого Кук был убит.

Кука сменил капитан Чарльз Клерк, уже тяжело больной туберкулезом. Он назначил Блая главным штурманом экспедиции. После смерти Кука и Клерка Блай остался за главного и сыграл значительную роль в руководстве оставшимися участниками экспедиции. Моряки вернулись в Англию в августе 1780 года. Именно Блай сообщил после возвращения подробности последнего путешествия и гибели Кука.

4 февраля 1781 года Уильям Блай женился на Элизабет Бетэм, дочери таможенного инспектора. У пары было восемь общих детей. Мальчики-близнецы не выжили, и осталось шесть дочерей. Вместе они прожили более 30 лет, и это был счастливый брак на зависть многим. Через несколько дней после свадьбы Блай был назначен старшим офицером, ответственным за навигацию. Вскоре после этого, в августе 1781 года, он участвовал в битве при Доггер-Банке под командованием адмирала Паркера, в результате чего получил чин лейтенанта. В течение следующих 18 месяцев он был лейтенантом на различных кораблях. Он также сражался с лордом Хоу при Гибралтаре в 1782 году. Между 1783 и 1787 годами Блай был капитаном Торговой службы.

Некоторые люди имеют неплохой стартовый капитал и неплохое происхождение, но волею судьбы уже в самом детстве лишаются всего и оказываются на обочине без возможности построить приличную карьеру. Мечты и желания этих людей расходятся с реальностью, а это порождает зависть, досаду и коварные планы.

В начале 1780‑х годов, находясь на службе у торговцев, лейтенант Блай познакомился с молодым человеком по имени Флетчер Кристиан (1764—1793), который горел желанием научиться у него навигации. Блай взял Кристиана под свое крыло, и они стали друзьями. По крайней мере, так думал Блай.

Флетчер Кристиан родился 25 сентября 1764 года недалеко от Кокермута в Камберленде. Со стороны отца Флетчер происходил с острова Мэн, и большинство его прадедов по отцовской линии были аристократами – димстерами, то есть судьями на острове Мэн. Их первоначальная семейная фамилия звучала как Маккристин. Потом она была переделана в Кристиан.

Женитьба Чарльза Кристиана на Энн Диксон дала возможность жить в небольшом поместье Мурленд-Клоуз, похожем на четырехугольное нагромождение зданий – наполовину замок, наполовину усадьба. Помимо Флетчера у пары были сыновья Эдвард и Хамфри.

И все было бы хорошо, но папа Чарльз умер в 1768 году, когда Флетчеру еще не было четырех, а его мать Энн вела себя крайне легкомысленно в отношении денег. Забегая вперед, стоит упомянуть, что эта непрактичная и расточительная Энн впоследствии пережила мужа на 52 года, а сына на 26 лет. Она умерла на острове Мэн в 1819 году.

К 1779 году, когда Флетчеру было 15 лет, Энн задолжала кредиторам почти 6500 фунтов стерлингов (в наше время примерно 929 377 фунтов стерлингов). Матери троих детей грозило заключение за долги. Поместье они потеряли и вынуждены были бежать от кредиторов на остров Мэн, в поместье своего родственника. Там семья жила в крайней бедности, а Флетчер с девяти лет пошел учиться в бесплатную школу Кокермута и провел там 7 лет. Кстати, несколькими классами младше там же учился великий уроженец Кокермута, поэт Уильям Вордсворт, написавший строки:

Вордсворт был на 6 лет младше Флетчера и сочинял дивные стихи о родной природе и людях своей земли. А Флетчер стихов не писал, родины у него не было, как и денег, но ему хотелось стать моряком, а еще лучше – капитаном.

Напомним: Уильяма Блая записали во флот с семи лет. Военно-морская карьера Кристиана началась в 17 лет. Именно тогда он поступил в Королевский военно-морской флот юнгой. Как это отличалось от биографии Блая – мальчика «с серебряной ложечкой во рту»! Нормальный возраст для юнги был от 12 до 15 лет. Конечно, Кристиан сгорал со стыда: ему бы в пору уже быть мичманом или лейтенантом, но не юнгой.

23‑летний Флетчер попал на третьеразрядный линейный корабль и там познакомился со своим будущим командиром Уильямом Блаем, который был назначен шестым лейтенантом корабля. Каким Кристиан увидел 33‑летнего Блая? Тонкие черты небольшого лица, широкий лоб, узкие губы, взгляд безвольный и какой-то меланхоличный. Именно таким его всегда изображали на портретах. Возможно, натерпевшийся и бедности, и неудач Флетчер Кристиан подумал: «Вот баловень судьбы! А почему не я?»

А доверчивому и совсем еще не битому жизнью Блаю понравился этот молодой статный парень, грезящий морем. И он записал Флетчера себе в друзья, а потом – в помощники.

Кристиан стал мичманом на шестисортном почтовом корабле «Эвридика» и был назначен помощником капитана через шесть месяцев после выхода корабля в море. Списки личного состава корабля указывают, что Кристиан был подписан на 21‑месячное путешествие в Индию. Через семь месяцев после отъезда из Англии он был повышен с мичмана до помощника капитана.

Однако после того, как «Эвридика» вернулась из Индии и Кристиана произвели в мичманы, он был уволен из Королевского военно-морского флота и не сумел найти другого назначения. Тогда он решил присоединиться к британскому торговому флоту и подал заявку на место на борту корабля Уильяма Блая. В то время Блай сам был уволен из Королевского военно-морского флота и теперь был капитаном торгового флота. Он зарегистрировал своего друга Кристиана в судовых книгах и предоставил ему все права офицера корабля, включая питание и койко-место в офицерской каюте. Во время второго путешествия на Ямайку с Блаем Кристиан был назначен вторым помощником капитана.

А Уильям Блай в 1787 году был выбран командующим Вооруженным судном Его Величества. Это судно называлось «Баунти».

В 1787 году Блай предложил Кристиану служить на борту «Баунти». Это было роковое решение. Речь шла о двухлетнем рейсе по перевозке плодов и саженцев хлебного дерева с Таити в Вест-Индию. Дружелюбный Блай изначально хотел, чтобы Кристиан служил капитаном корабля, но Военно-морской совет отклонил эту просьбу из-за его низкого стажа по выслуге лет и назначил вместо него Джона Фрайера. Кристиан был оставлен помощником капитана. В следующем году, в середине рейса «Баунти», Блай назначил Кристиана исполняющим обязанности лейтенанта, тем самым сделав его старшим после Фрайера.

«Баунти» прибыл на Таити 26 октября 1788 года, и Кристиан вместе с другими офицерами провел там следующие пять месяцев. Для них это был курорт – фрукты, море, доступные таитянки. Как не хотелось все это покидать!

4 апреля 1789 года «Баунти» отправился в плавание со своим грузом саженцев хлебного дерева. 28 апреля 1789 года примерно в 1300 милях к западу от Таити, недалеко от Тонги, на «Баунти» начался мятеж, возглавляемый Кристианом. Кстати, Блай, оказавшись в роли заложника, связанный по рукам и ногам, все еще не мог поверить, что мятежом руководит его друг и протеже: он считал, что того просто заставили в этом участвовать. Об этом свидетельствует и письмо Блая к жене.

Впоследствии Кристиан утверждал, что морякам не нравилось обращение Блая, его жесткие приказы. Говорилось и о том, что несколько месяцев на Таити расслабили команду, моряки привыкли к идиллии. Им совсем не хотелось отправляться в обратный путь.

Думается, никто лучше самого Блая, участника и одного из главных героев этих событий, не мог бы рассказать о том, что произошло в южной части Тихого океана в конце апреля 1789 года. Вот, что он писал своей жене Элизабет:

«Моя дорогая, любимая Бетси,

Сейчас я, по большей части, нахожусь в той части мира, в которой никогда не ожидал оказаться, однако это место принесло мне облегчение и спасло мою жизнь, и я имею счастье заверить вас, что сейчас я совершенно здоров....

Тогда знай, моя дорогая Бетси, что я потерял «Баунти»… 28 апреля на рассвете Кристиан заступил на утреннюю вахту. Он вместе с несколькими другими вошел в мою каюту, пока я спал, и они, схватив меня, приставили обнаженные штыки к моей груди, связали мне руки за спиной и пригрозили немедленным уничтожением, если я произнесу хоть слово. Я, однако, громко звал на помощь, но заговор был настолько хорошо спланирован, что двери офицерской кабинки охранял Сентинели, поэтому Пековер, Сэмюэлс или Майстер не могли подойти ко мне. Потом меня вытащили на палубу в одной рубашке и тщательно охраняли – я потребовал от Кристиана расследовать жестокое поведение команды и наказать зачинщика всего этого за его злодейство, но он только ответил: «Ни слова, сэр, или вы мертвы». Я подбивал его на этот поступок и пытался пробудить хоть в ком-нибудь чувство долга, но безрезультатно…

Секретность этого мятежа выходит за рамки всякого представления, так что я не могу даже вообразить, кто из тех членов команды, которые со мной, заранее способен был заподозрить что-то подобное. Я не знаю, каким образом я мог вызвать такую агрессию. Даже мистеру Тому Эллисону так понравился Таити, что он тоже превратился в пирата, получается, меня задавили мои же собственные собаки…

Я верю, что мое несчастье будет должным образом рассмотрено всем миром – это было обстоятельство, которое я не мог предвидеть – у меня не было достаточного количества офицеров, и если бы они предоставили мне морских пехотинцев, скорее всего, этого мятежа никогда бы не произошло. Рядом со мной не было энергичного и храброго парня, и только мятежники были такими парнями. В моем поведении не было вины, и я показал всем, что, даже будучи связанным, я бросал вызов каждому злодею, пытавшемуся причинить мне боль…

Я знаю, как ты будешь шокирована этим делом, но я прошу тебя, моя дорогая Бетси, не думать об этом, все это уже в прошлом, и мы снова будем с нетерпением ждать грядущего счастья. Ничто, кроме истинного сознания того, что я хорошо работал как офицер, не могло бы поддержать меня… Передай мои благословения моей дорогой Харриет, моей дорогой Мэри, моей дорогой Бетси и моему дорогому маленькому незнакомцу и скажи им, что я скоро буду дома…Тебе, Любовь моя, я отдаю все, что может дать любящий Муж – Любовь, уважение и все, что есть или когда-либо будет, во власти вашего всегда любящего Друга и мужа У.М. Блая».

Мятеж становится еще более непонятным из-за дружбы Кристиана и Блая. Кристиан был хорошо знаком с семьей Блая. Оказавшись в ужасном положении, связанный Блай воззвал к этой дружбе: «Вы же качали моих детей у себя на коленях». Кристиан занервничал и ответил: «В том-то и дело, капитан Блай. Я в аду, я в аду».

И – ничего. Мятеж продолжался.

Журнал регистрации «Баунти» показывает, что Блай был относительно скуп в своих наказаниях. Он ругал подчиненных в то время, когда другие капитаны прибегли бы к порке, и порол провинившихся, когда другие приговорили бы их к повешению. Блай был образованным человеком, интересовался наукой, обеспечивал команде хорошее питание и санитарные условия, всегда следил за тренировками и образом жизни. Некоторые историки считали, что на чужую психику можно воздействовать не окриком или поркой, а высокомерием. Джон Бигнехол описал главный недостаток этого морского офицера, сказав, что Блай выносил «догматические суждения, которые он считал себя вправе выносить; он слишком легко замечал вокруг себя дураков; тонкокожее тщеславие было его проклятием на всю жизнь… Он так и не узнал, что нельзя подружиться с людьми, унижая их».

Вторым опасным качеством Блая была мстительность. Если кто-то не нравился ему, вступал с ним в конфликт, много позже он мог пострадать. Так случилось с мичманом Питером Хейвудом, которого Блай называл «одним из главарей», хотя тому было в момент бунта только 17 лет. Судя по всему, Хейвуду не повезло вызвать у Блая полное доверие. Он видел в нем чуть ли не сына или преемника, а потом увидел предателя. Позднее семье Хейвуда Блай написал: «Его подлость не поддается никакому описанию».

Из-за такого отношения Хейвуду не удалось оправдаться, и он был повешен. Но до своего бывшего друга и протеже Кристиана Блаю добраться так и не удалось.

Несмотря на то, что сторонники Блая были в большинстве, никто из них не оказал серьезного сопротивления, как только они увидели, что Блай связан, и корабль захвачен без кровопролития.

Во главе с Флетчером Кристианом недовольные члены экипажа захватили контроль над кораблем и отправили Уильяма Блая, который был капитаном корабля, и 18 из 22 преданных ему членов команды по течению на открытой ладье длиной 7 метров. Им выдали четыре кортика, еду и воду примерно на неделю, квадрант и компас, но никаких карт или морского хронометра. Стрелок Уильям Пековер отдал свои карманные часы.

Мятежники высаживают с «Баунти» капитана Блая и часть команды в шлюпку. 28 апреля 1789 г.

Ладья была перегружена и не могла вместить всех лояльных членов экипажа, поэтому четверо из них были оставлены мятежниками на «Баунти» за их неплохие навыки и позднее освобождены на Таити, куда направлялись бунтари.

Репрессированным членам команды во главе с Блаем предстояло совершить путешествие протяженностью более 3500 морских миль (то есть 6500 километров) на запад, чтобы достичь безопасного места к северу от Австралии в Голландской Ост-Индии (современная Индонезия). Их утлый шлюп могло разбить в щепки внезапным штормом, но этого не случилось: Блай и многие верные ему люди достигли Тимора живыми, преодолев 3618 морских миль.

Блай и его команда сначала отправились в Тофуа (архипелаг Тонга) за припасами. Однако там на них напали враждебно настроенные местные жители, и квартирмейстер Джон Нортон был убит во время стычки. Убегая из Тофуа, Блай уже не осмелился остановиться на островах Фиджи, поскольку у него была только пара сабель для защиты, и он ожидал враждебного приема. Несмотря на треволнения, он продолжал вести журнал, озаглавленный «Журнал действий корабля Его Величества».

Блаю удалось достичь Тимора после 47‑дневного путешествия. С 4 по 29 мая, когда они добрались до Большого Барьерного рифа к северу от Австралии, 18 человек ели по 40 граммов хлеба в день. Погода часто была штормовой, и они постоянно опасались затонуть из-за того, что лодка была сильно загружена. 29 мая они высадились на небольшом острове у берегов Австралии, который назвали «Остров Восстановления», поскольку 29 мая 1660 года было датой восстановления английской монархии после Гражданской войны в Англии. Всю следующую неделю или больше они двигались на север вдоль Большого Барьерного рифа, в то время как Блай, картограф, как всегда, зарисовывал карты побережья. В начале июня они прошли через пролив Индевор и снова плыли в открытом море, пока 14 июня не достигли Купанга, поселения на Тиморе.

Среди тех, кто пережил это трудное путешествие вместе с Блаем, трое человек были настолько слабы, что вскоре умерли от болезней, возможно, малярии, в чумном порту Голландской Ост-Индии Батавия, современной индонезийской столицы Джакарты. Они так и не дождались транспорта в Великобританию. Еще двое умерли уже по дороге в Англию. Таким образом, команда потеряла помощника хирурга Томаса Лэдварта, помощника капитана Уильяма Эльфинстоуна, квартирмейстера Питера Линклетера, повара Томаса Холла и мясника Роберта Лэмба.

Из Тимора уцелевшие моряки вернулись в Англию, и Блай отправился в Адмиралтейский совет и начал процесс против мятежников. Флетчер Кристиан с момента мятежа считался вне закона. Он был официально лишен своего военно-морского звания в марте 1790 года и уволен в отставку. Однако судить его можно было лишь заочно, потому что сам мятежник отсутствовал. Несколько моряков, участвовавших в мятеже и оставшихся на Таити, были впоследствии арестованы и некоторые повешены. Повезло немногим, у которых были деньги на дорогих адвокатов. Некоторые из казненных получили столь суровый приговор из-за личной неприязни Блая, о которой уже было сказано.

Впоследствии бортовые журналы Блая, документирующие мятеж, были внесены в список Всемирного документального наследия «Память мира» ЮНЕСКО.

После мятежа Флетчер Кристиан не собирался возвращаться домой. Делать ему там было нечего, разве что болтаться на виселице. Поэтому он сначала отправился обратно на Таити, где женился на красавице Маймити, дочери одного из местных вождей. Она и раньше ему нравилась, и с этим тоже было связано решение начать мятеж: хотелось жить с Маймити среди экзотической природы, а не с какой-нибудь бледной, чопорной британкой в туманной Англии. В этом, кстати, с ним был абсолютно солидарен французский художник Поль Гоген, бросивший приличное место биржевого брокера ради экзотического Таити и прекрасных таитянок.

От Маймити у Кристиана родились два сына и дочь. Старшего он почему-то назвал странным именем Четверг Октябрь. Высказывалась версия, что в этот день мятежники прибыли на остров Питкэрн, где впоследствии обосновались. Еще предполагалось, что мальчик появился на свет в октябрьский четверг 1790 года. Младший сын Чарльз Кристиан родился в 1792 году, а дочь Мэри Энн Кристиан – в 1793 году.

Поскольку остров Питкэрн многонаселенностью не отличался, именно Четверг и Чарльз стали предками почти всех жителей с фамилией Кристиан на островах Питкэрн и Норфолк и тех потомков, которые позднее переехали в Австралию, Новую Зеландию и Соединенные Штаты.

Даже в начале XXI века мэром главного города Питкэрна был некий Стюарт Кристиан, обвиненный в конце концов в распространении детской порнографии и еще более тяжких преступлениях. И что бы о нем сказал далекий прадедушка? Он, конечно, тоже не был ангелом, но вел себя как подобает джентльмену и свою жену уважал.

Итак, Флетчеру Кристиану предстояло начать новую жизнь. Он попытался построить колонию на Тофуа, но там мятежники вступили в конфликт с местными жителями. Покинув остров, Флетчер снова ненадолго остановился на Таити и высадил шестнадцать членов экипажа. Среди этих шестнадцати были четверо лоялистов Блая, которые остались на «Баунти», и двое, которые не участвовали в мятеже, но и не сопротивлялись ему. Они не стали присоединяться к мятежникам в их дальнейших странствиях.

22 сентября 1789 года оставшиеся 9 мятежников, а также 6 таитянских мужчин и 12 таитянских женщин отплыли на судне «Баунти» искать безопасное убежище. У Кристиана возникла идея поселиться на острове Питкэрн, далеко к востоку от Таити.

Об острове уже сообщалось в 1767 году, но его точное местоположение так и не было зафиксировано, поэтому английские власти не могли до него добраться. После нескольких месяцев поисков Кристиан заново открыл этот остров 15 января 1790 года.

Вид на остров Питкэрн в начале XIX в.

Мятежники забрали с «Баунти» все, что можно было вытащить на берег. Корабль был разгружен и лишен большей части мачт и рангоутов для использования их на острове. 23 января, через пять дней после прибытия, когда моряки обсуждали, стоит ли сжигать судно, Мэтью Квинтал, самый агрессивный и решительный из всех, поджег корабль и полностью уничтожил, чтобы их местонахождение не обнаружили, а также – чтобы никто с острова не выбрался.

Но не так-то просто оказалось создать колонию поселенцев на острове. Все дальнейшее очень напоминало классический роман Уильяма Голдинга «Повелитель мух», и мятежники со своими таитянскими товарищами были похожи на взбесившихся подростков. А тут еще женщины: белые мужчины претендовали на них, таитян это не устраивало.

Высадившаяся на острове группа состояла из англичан Флетчера Кристиана, Неда Янга, Джона Адамса, Мэтью Квинтала, Уильяма Брауна, Исаака Мартина, Джона Миллса и Джона Уильямса, шотландца Уильяма Маккоя и 6 мужчин-полинезийцев, а также 12 взрослых таитянок и девочки-таитянки Сары, которую англичане звали Салли. Эта девочка, дочка таитянки Тейо, впоследствии стала уважаемым членом местного сообщества.

Англичанам вообще с трудом давались таитянские имена. Таитянина Тейрноа они звали Те Моа, Охера – Ху, Таруро – Талало. А женщинам и вовсе давали имена на английский манер: Маймити – Изабелла, Тихутеатуаоноа – Дженни, Тераура – Сюзанна, Тейо – Мэри, Вахинеатуа – Пруденс, Обуарей – Сара, Фаахоту – Фасто, Туфейти – Нэнси.

Остров оказался идеальным убежищем для мятежников – необитаемый и практически недоступный, с большим количеством еды, воды и плодородной земли. Некоторое время мятежники и таитяне существовали мирно. Флетчер Кристиан поселился со своей Маймити-Изабеллой. Появился на свет сын с причудливым именем Четверг Октябрь Кристиан, за ним начали рождаться другие дети. Но авторитет Кристиана как лидера коммуны постепенно уменьшался. Он все чаще впадал в задумчивость и переосмысливал свою жизнь.

Европейцы видели в таитянах свою собственность: мужчин принуждали работать, женщин передавали друг другу. Таитянин из низшей касты по имени Ху часто становился жертвой избиений и жестокого обращения белых мужчин. Исаак Мартин относился к островитянам, включая свою жену, с презрением. А Уильям Маккой придумал, как перегонять бренди из росших здесь плодов, и соорудил перегонный куб, из-за чего он, Квинтал и некоторые женщины были постоянно пьяны.

В 1791 году о совместной работе с островитянами по выполнению повседневных задач, обеспечивавших существование колонии, не было и речи: моряки весь день бездельничали в тени, заставляя полинезийских мужчин выполнять задания, слишком сложные для женщин.

Квинтал и Маккой требовали, чтобы неженатый Те Моа выполнял всю их работу, а Мартин и Миллс аналогичным образом издевались над другим островитянином низшей касты Нихау. Маккой и Квинтал часто оскорбляли как полинезийских женщин, так и мужчин.

Розалинда Янг, потомок Неда Янга, рассказала переданную ей бабушкой историю о том, что однажды полинезийка отправилась на рыбалку, но не смогла поймать достаточно рыбы, чтобы удовлетворить Квинтала. И пьяный Квинтал откусил ей ухо. Впоследствии она погибла или, как полагают некоторые, покончила с собой, прыгнув со скалы в 1799 году.

Джон Уильямс занимался сексом с Хутией, женой Таруро, и таитянский лидер напал на него за это оскорбление семьи. Жена Уильямса Фасто вскоре умерла, возможно, совершив самоубийство, узнав о неверности своего мужа. После смерти супруги Уильямс забрал Хутию у Таруро, чтобы жить с ней, а Таруро безуспешно пытался убить Уильямса. Ху и Таруро замышляли расправиться с белыми мужчинами в отместку. Ху безуспешно пытался убить Мартина, столкнув его со скалы. Хутия же была, видимо, довольна тем, что стала теперь законной женой Уильямса, поэтому решила отравить Таруро и невольно убила ядом и Таруро, и Ху.

Маккой поставил на голосование предложение о разделе пахотных земель между моряками, исключая при этом полинезийцев. Кристиан решительно возражал против такого несправедливого деления. Он напомнил англичанам, что на Таити, где вождями были Минарии и Тетахити, безземельные мужчины считались изгоями, поэтому нельзя подвергать островитян такому позору. Однако предложение Маккоя было поддержано пятью голосами против четырех. Когда Тетахити узнал о голосовании, он отправился к вождю Минарии, чтобы обсудить с ним этот вопрос, но обнаружил вождя стоящим возле кучи тлеющего пепла. Это Квинтал сжег его новый дом.

20 сентября 1793 года терпение лопнуло. Четверо оставшихся на острове полинезийцев украли мушкеты и отправились убивать англичан. В течение нескольких часов они обезглавили Мартина и Миллса, застрелили Уильямса и Брауна и смертельно ранили Кристиана.

На Кристиана они напали, когда работали на его полях – сначала застрелили, а затем зарубили топором. Его последними словами, предположительно, были: «О боже!» При этом не всем местным женщинам это понравилось. Три жены англичан отомстили соотечественникам, убив Те Моа и Нихау. Тераура, жена Неда Янга, обезглавила Тетахити, пока он спал. А оставшийся в живых Мэт Квинтал убил вождя Минарии в жестокой схватке.

Адамс и Маймити впоследствии утверждали, что Флетчер Кристиан был убит во время конфликта между таитянскими мужчинами и мятежниками. Жительница Питкэрна по имени Дженни, покинувшая остров в 1817 году, говорила, что Кристиан был застрелен во время работы у пруда рядом с домом своей беременной жены. В ходе конфликта вместе с Кристианом были убиты четверо других мятежников и все шестеро таитянских мужчин, прибывших на остров.

Тогда Янг и Адамс взяли на себя руководство колонией и ненадолго обеспечили хрупкое спокойствие, нарушаемое пьяными дебошами Маккоя и Квинтала. Двое мужчин и несколько женщин проводили свои дни в алкогольном угаре. Некоторые женщины попытались покинуть остров на самодельной лодке, но не смогли успешно спустить ее на воду.

20 апреля 1798 года отчаявшийся Маккой привязал веревкой камень к своей шее и разбился насмерть, прыгнув с утеса.

Уже значительно позже, в феврале 1808 года, американский охотник на тюленей «Топаз» под командованием Мэйхью Фолджера неожиданно прибыл на Питкэрн. На острове моряки обнаружили вполне процветающее общество, но из мятежников там остался один Александр Смит. С ним жили девять женщин и дети. Всего на берегу «было обнаружено население из 46 человек, в основном молодых островитян во главе с неким Адамсом, называвшим себя Смитом», от которого, согласно отчету капитана, «полностью зависело благополучие жителей».

Получив отчет, Адмиралтейство решило не предпринимать никаких действий по отношению к этим людям. Пусть себе живут.

От знаменитого мятежного судна остался только балластный камень в бухте острова. На протяжении многих лет найденные артефакты с «Баунти» продавались островитянами в качестве сувениров.

Из всех, кто участвовал в мятеже на «Баунти» и поселился потом на острове Питкэрн, наибольший интерес представляет Джон Адамс, предпочитавший, чтобы его называли Джек. Он был, без сомнения, исключительной и очень цельной личностью, в отличие от других. Возможно, поэтому он и остался последним живым белым поселенцем на Питкэрне.

Адамс родился 4 декабря 1767 года в Лондоне, в районе Хакни. Сын бедного торговца, утонувшего в Темзе, он остался сиротой еще в детстве и воспитывался в богадельне. Впоследствии он стал моряком.

Когда ему было 20 лет, он дезертировал с корабля, где его часто били, и сменил имя, чтобы не поймали. На «Баунти» он нанялся под именем Александр Смит.

Остров Таити не стал для Адамса-Смита идиллией. Его унизительно выпороли плетью (12 ударов) всего через неделю после прибытия «Баунти» на Таити. Причем на глазах у таитян, которые пытались заступиться за него. А проступок его заключался лишь в том, что у него украли румпель с одной из судовых шлюпок. Многие островитяне плакали, став свидетелями варварского акта. И у них была причина: он пострадал из-за них.

Капитан Блай утверждал, что Адамс не уделял оборудованию должного внимания. Но все понимали, в чем было дело. Таитяне были не только мореплавателями, нуждавшимися в новом оборудовании, но и превосходными пловцами-дайверами, в отличие от англичан: таитянин мог проплывать большие расстояния под водой и задерживать дыхание на три минуты. Таитяне понимали, что наказание несправедливо, потому что несчастный Адамс просто не мог увидеть гибкую фигуру под водой, внезапно стащившую румпель. Понимали это и англичане, и даже Блай. Но как это – признать превосходство каких-то туземцев над англичанами? Не туземцы оказались ловчее британского моряка, а он оказался раззявой. Так рассуждал Блай. И с этого момента готовность Адамса принять участие в мятеже обрела конкретную причину.

28 апреля 1789 года именно он захватил отсек с оружием и арестовал ненавистного капитана. Уже по одному описанию Адамса, сделанному Блаем в Адмиралтействе для поимки мятежника, можно судить об их отношениях: «22 года, рост 5 футов 5 дюймов. Смуглый цвет лица, каштановые волосы, крепкого телосложения, изъеден оспой. Очень много татуировок, шрам на правой ноге».

Кстати, Адамс вскоре освоился на Таити и был одним из первых в команде, кто сделал себе татуировку. Вполне вероятно, что в это время у него завязались отношения с Тихутеатуаоноа, которую он называл Дженни.

Несмотря на тяжелую с самого детства жизнь, Адамс не был ни пьяницей, ни дебоширом. На Питкэрне, куда переселились мятежники, он вполне спокойно жил в деревянном домике с женой и детьми, которые, как и их будущие потомки, носили его настоящую фамилию. Поведение Квинтала, Маккоя и других Адамс считал нелепым и губительным.

Двое мятежников Нед Янг и Джон Адамс, наиболее мирные из всех, дружили и вместе интересовались христианством. Янг научил Адамса читать, используя Библию с «Баунти».

Джон Адамс. Гравюра 1829 г.

После резни на Питкэрне оставшийся в живых бандит Квинтал стал совершенно невыносим. Он хотел первенства во всем, хотел взять в жены Маймити, вдову Флетчера Кристиана, забрать себе его дом и хозяйство. В противном случае он грозился убить детей Кристиана и вообще всю коммуну. Мэт Квинтал был не просто опасен, у него проявились явные задатки диктатора и тирана.

Тогда добрые христиане Нед Янг и Джон Адамс приняли непростое решение. Они заманили Квинтала в дом Янга якобы посоветоваться по интересующим его вопросам и убили его топором.

Скорее всего, убийство Квинтала было их первым и последним в жизни смертным грехом. Так они с Янгом остались единственными белыми поселенцами на острове. Однако вскоре Адамса постигло несчастье: в 1800 году его друг Янг умер от приступа астмы. В тот момент англичанин, уроженец Лондона Адамс приуныл. Быть единственным белым среди местных жителей, да еще женщин и детей, почетно, но тяжело.

Но и тогда Адамс преодолел себя. Он взял под контроль колонию из 10 полинезийских женщин и 23 детей и обратился к Священному Писанию, используя все ту же корабельную Библию в качестве руководства для создания нового и мирного общества. В результате Адамс, используя Библию, научил женщин и детей читать и писать, как некогда это сделал с ним Янг. Жители Питкэрна также обратились в христианство и теперь уже обучали собственных детей.

Адамс ввел в семействах постоянное чтение Священного Писания; каждое воскресенье все собирались к утренней и вечерней молитве и старались воспитывать детей в страхе Божьем, кротости и добронравии. Первыми Адамс учил грамоте матерей, а они передавали знания детям. Воспитание 19 детей от 7 до 9 лет шло успешно; колония жила мирно и счастливо и представляла собой образ благоустроенного общества.

А в Англии давно уже ходили слухи о новой колонии. Но подробные сведения о ней появились лишь в 1814 году, когда английский корабль «Бретона» на пути в Чили пристал к Питкэрну.

Колония тогда состояла из 48 человек. Капитан предложил Адамсу отвезти его в Англию и обещал лично ходатайствовать за него, чтобы его простили. Но тут все островитяне со слезами просили оставить у них доброго отца.

Еще позднее обитательница острова по поручению самого Адамса отправилась в Европу, чтобы найти какого-нибудь миссионера, который согласится занять место Адамса в случае его смерти. Она говорила, что в целом свете не было человека, который мог бы сравниться с Адамсом.

В 1825 году остров посетил капитан Бичи. Адамс с интересом осматривал его корабль, и в нем как будто проснулась ностальгия по прошлому. Он был несколько удивлен дружеским поведением людей, которых раньше посчитал бы своими начальниками, ведь он-то был простым моряком.

Именно тогда, 17 декабря 1825 года, капитан Бичи по всем правилам обвенчал Адамса с его старенькой, уже слепой женой Тейо, или Мэри, как ее называли на английский лад. При этом у пары уже был 20‑летний сын. Но Адамс как человек религиозный хотел узаконить их отношения.

Тейо стала последней женой Адамса. Она ненадолго пережила его.

Всего у Адамса было пять таитянских жен. От Тихутеатуаоноа не было детей. С Пуараи он высадился на Питкэрне, но она умерла через год после прибытия, не оставив ему потомства. Еще одну жену Тинафанаэа ему присудили голосованием, когда он овдовел, но она тоже детей не имела. Следующая жена Вахинатуа, которая ранее была супругой мятежника Джона Миллса, родила ему трех дочерей: Дину, Рейчел и Ханну.

Потом была Тейо. В 1804 году она родила Адамсу единственного сына Джорджа, который позже женился на Полли Янг, дочери Неда Янга и вдовы Флетчера Кристиана.

Джон Адамс не любил вспоминать о резне 1793 года и довольно путанно рассказывал о смерти Флетчера Кристиана. Он все время описывал это событие по-разному – как естественную смерть, убийство, самоубийство и даже гибель в результате помешательства.

О своей роли в мятеже он тоже предпочитал не распространяться, что вполне можно понять. Позже он рассказывал морским капитанам, посещавшим Питкэрн, что во время мятежа он крепко спал. На самом деле в мятеже на «Баунти» он принимал активное участие с самого начала. Он был с Кристианом, когда тот отправился требовать ключи от сундука с оружием. Но теперь на Питкэрне он решил об этом не вспоминать.

Адамс стал последним выжившим из мятежников и желанным объектом для бесед морских капитанов, зачастивших из Англии. Конечно, он не мог чувствовать себя в безопасности до тех пор, пока в 1814 году его не посетили капитаны Стейнс и Пайпон, которые заверили его, что его не доставят в Англию для суда. В конечном счете Адамсу была предоставлена амнистия за мятеж.

После посещения Питкэрна британскими судами и составления отчетов о жизни на острове к деяниям Адамса начали испытывать уважение. Он даже считался образцом морали, которую несколько десятилетий спустя назовут викторианской. Почтение и любовь, оказываемые поселенцами отцу колонии, служили лучшим доказательством того, что им было дано хорошее воспитание.

Существует блестящий и не лишенный иронии портрет этого «викторианского моралиста», сделанный Дэвидом Сильверманом в его книге «Остров Питкэрн» (1967): «Стандартное изображение Адамса в литературе Питкэрна – полностью переродившийся негодяй, воплощение доброжелательности и благочестия, – хотя и не лишено оснований, но слишком упрощено и пафосно, чтобы охватить всю историю, как это может показаться. Не следует забывать, что, когда Питкэрн посетили первые корабли, он был не только лидером сообщества, но и единственным человеком на острове, который имел опыт жизни вне этой крошечной скалы в океане. И он монополизировал прибывших, не имея никого, кто мог бы ему возразить; а также он обладал тонким пониманием того, что посетители хотели бы услышать в ответ на свои вопросы, и способностью создать перед ними симпатичный образ бесхитростного человека глубокой искренности и доброй воли».

Действительно, многие капитаны благоговели перед этим старым патриархом, видя в нем мудреца и отшельника, руководящего паствой. Он все еще носил матросскую одежду, и всякий раз, когда к нему подходили офицеры, почтительно снимал шляпу со своей седой головы. Десять молодых людей провожали его на корабль, и облик их был прекрасен: стройный, высокий стан, красивая наружность, вежливость в поведении обратили на них внимание всего экипажа.

В то время все народонаселение острова состояло из 66 человек. Было и 2 новых поселенца. Со дня прибытия на остров до 1821 года 8 человек умерли естественною смертью, 52 человека родилось. Капитан Бичи в 1825 году нашел на Питкэрне нового человека – Джона Бюффета, прибывшего туда на каком-то иностранном корабле. Ему так понравились остров и его обитатели, что он решил остаться. Теперь Бюффет служил здесь пастором и обучал детей чтению, письму и арифметике. При воскресном богослужении Адамс читал молитвы, а Бюффет говорил проповедь.

Джон Адамс умер 5 марта 1829 года в возрасте 62 лет уважаемым и почитаемым человеком. С тех пор именно его считали основателем Питкэрна, а главный город был назван в его честь Адамстауном. Могила Адамса на Питкэрне стала почитаемым местом. Его покрытый свинцом деревянный крест был вывезен в Англию, в Национальный морской музей в Гринвиче, и заменен на Питкэрне каменным памятником.

Могила Адамса – это единственное место упокоения мятежника с «Баунти». Где нашли упокоение другие мятежники неизвестно.

Опытному моряку Блаю, который с детства обладал всеми возможностями для блистательной и благополучной карьеры, хронически не везло. Едва он успел оправиться после мятежа на «Баунти» и многочисленных допросов и судов, с этим связанных, как в его жизни началась новая черная полоса. 26 января 1808 года в Новом Южном Уэльсе произошло так называемое «Ромовое восстание», направленное на свержение Блая.

Блай был назначен губернатором от имени британской короны в 1805 году.

Кстати, в Сидней Блай отправился в компании дочери Мэри и ее мужа Джона Путленда, а его жена Элизабет осталась в Англии.

Еще до прибытия корабля «Порпойз» в Сидней стиль управления Блая привел к проблемам с его подчиненными на борту. Адмиралтейство передало командование складским кораблем и конвоем капитану более низкого ранга Джозефу Шорту, а Блай принял командование транспортным кораблем. Это привело к ссорам между Блаем и Шортом. Наконец, капитан Шорт открыл огонь по носу корабля Блая, пытаясь заставить Блая подчиниться его сигналам. Когда это не удалось, Шорт попытался отдать приказ лейтенанту Путленду стоять наготове и открыть огонь по кораблю Блая. Блай поднялся на абордаж «Порпойза» и захватил контроль над конвоем. Когда они прибыли в Сидней, Блай, поддержанный заявлениями двух офицеров Шорта, лишил того звания капитана «Порпойза» и передал управление своему зятю, а также отменил грант Шорта на получение земельных владений площадью 240 гектаров. Шорту пообещали заплатить за путешествие и отправили его обратно в Англию, где его ждал военный трибунал.

В Англии Шорт был оправдан. Председатель суда, сэр Исаак Коффин, написал письмо в Адмиралтейство и выдвинул несколько серьезных обвинений против Блая, в том числе в том, что он оказал влияние на офицеров, чтобы они дали показания против Шорта.

Одним из первых действий Блая было использование запасов и стад колонии для оказания помощи фермерам, серьезно пострадавшим от наводнения на реке Хоксбери. Поставки были разделены в соответствии с тем, кто больше всего в них нуждался, и были предусмотрены условия для получения ссуд в зависимости от платежеспособности. Это принесло Блаю благодарность фермеров и ненависть офицеров морского полка (корпуса) Нового Южного Уэльса, вынужденных все это оплачивать.

Блай уволил ДʼАрси Вентворта с должности помощника хирурга в колонии без объяснения причин, приговорил трех торговцев к месяцу тюремного заключения и штрафу за написание письма, которое он считал оскорбительным. В октябре 1807 года командир корпуса майор Джонстон написал официальное письмо с жалобой главнокомандующему британской армией. В нем говорилось, что Блай оскорбляет военных и мешает войскам корпуса Нового Южного Уэльса.

Блай явно нажил себе врагов среди самых влиятельных людей в колонии. Он также вызвал недовольство некоторых менее богатых слоев населения, когда приказал тем, кто арендовал государственные земли в Сиднее, снести свои дома. Его отстранения хотели почти все.

Целью Блая было обуздать власть морского корпуса. В течение следующих двух лет он нажил себе врагов не только среди военной элиты Сиднея, но и среди видных гражданских лиц. С особой неприязнью к нему относился землевладелец и бывший военный Джон Макартур.

Блай уволил Томаса Джеймисона с должности военно-морского офицера колонии (эквивалент сборщика таможенных и акцизных сборов), назвав его «враждебным правительству». Джеймисон был другом и деловым партнером Макартура. Его должность позволяла ему и его коллегам-юристам тщательно изучать личные документы Блая в поисках его возможных правонарушений. И наконец Макартур, устав терпеть притеснения нового губернатора, присоединился к майору Джорджу Джонстону в организации вооруженного переворота.

«И снова День Австралии отмечался без упоминания самого важного события, когда-либо произошедшего в Сиднее 26 января: Ромового восстания 1808 года, – сокрушался в 2008 году историк и журналист Алан Рэмси в газете The Sydney Morning Herald. – В тот вечер местный гарнизон прошел маршем по Бридж-стрит с примкнутыми штыками и играющей музыкой и свергнул губернатора Уильяма Блая, бывшего капитана «Баунти». Это было захватывающее событие, повлиявшее на ход нашей истории и, возможно, повлиявшее на наш национальный характер. Поскольку мы приближаемся к его двухсотлетию в 2008 году, пришло время рассмотреть возможность празднования его ежегодным парадом».

Рэмси назвал такое отношение к одному из важнейших моментов истории Австралии «общественной амнезией» и представил довольно интересный отчет о давних событиях, которые, по его словам, «многие неправильно понимают». Итак, посмотрим, что обычно подразумевают под «Ромовым восстанием».

Восстание началось в январе 1808 года. Иногда его называют мятежом или бунтом. На самом деле это был настоящий государственный переворот, несмотря на то, что причина, давшая название восстанию, кажется какой-то несерьезной: все случилось из-за торговли ромом. Губернатор Уильям Блай был свергнут местными оппозиционерами, большинство из которых имели связи с военным корпусом Нового Южного Уэльса. Военных, как известно, обижать нельзя. А то вдруг они обидятся. Обиженный человек с оружием вдвойне опасен.

Торговлю ромом контролировали военные. Подавление Блаем торговли ромом в колонии дало восстанию название, хотя были и другие проблемы. Блай оттолкнул от себя военный корпус, обвинив его в коррупции и некомпетентности. Непосредственным инцидентом, который привел к восстанию, стал арест Блаем Джона Макартура, бывшего офицера корпуса и одного из ведущих предпринимателей колонии, за нарушение портовых правил. Макартур долгое время находился в конфликте с Блаем из-за распределения пастбищ для овец Макартура и попыток Макартура манипулировать ценами на сырьевые товары. Его арест в начале января 1808 года, казалось, предвещал плохие времена для наиболее зажиточных поселенцев колонии, включая офицеров корпуса.

И тут главная роль досталась Джорджу Джонстону. В конце XVIII века он прибыл на континент в составе военного корпуса и дослужился до майора. Некоторые историки считают, что бывший военный Макартур убедил действующего военного Джонстона свергнуть Блая. Так пишет Британская энциклопедия.

Кстати, о Джонстоне. Историк Майкл Даффи считает, что восстания могло не произойти, если бы майор Джонстон смог накануне посетить Уильяма Блая и провести с ним переговоры. Дело в том, что Блай вызывал Джонстона к себе. Однако Джонстон не мог явиться по состоянию здоровья: после праздничного ужина 24 января он разбил свой кабриолет по дороге домой в Аннандейл и поранился. Возможно, то была первая авария, связанная с вождением в нетрезвом виде в Австралии.

В 18:00 26 января 1808 года корпус в составе 400 человек со знаменами двинулся к Дому правительства, чтобы арестовать Блая. Дочь Блая Мэри Путленд яростно отбивалась от конвоя зонтиком. Губернатора не было видно. Капитан Томас Лэйкок нашел Блая в парадной форме за его кроватью, где, по его утверждению, он прятал важные бумаги. Из-за этого Блай впоследствии был изображен трусом.

Появилась акварель неизвестного художника, иллюстрирующая арест Блая. Ее показали в Сиднее на первой публичной художественной выставке Австралии. На акварели изображен солдат корпуса, который тащит Блая из-под одной из кроватей для слуг в Доме правительства, а рядом стоят еще два солдата. Два солдата на акварели, скорее всего, Джон Сазерленд и Майкл Мальборо, а фигура справа, как полагают, представляет лейтенанта Уильяма Минчина. Эта акварель – самая ранняя из сохранившихся политических карикатур в Австралии. Изображая Блая трусом, автор карикатуры хотел сказать, что Блай не был истинным джентльменом и не годился для роли губернатора. Это изображение нанесло удар репутации Блая, который на самом деле трусостью вовсе не отличался.

Карикатура, изображающая арест Уильяма Блая. 1808 г.

Историк Даффи утверждал, что, если бы Блай прятался, он бы просто бежал и предотвратил переворот. В своей книге «Другой мятеж капитана Блая» Стивен Дандо-Коллинз соглашается с этой точкой зрения и предполагает, что Блай действительно планировал бежать к реке Хоксбери и привести оттуда поселенцев, которые его решительно поддерживали.

После переворота Блай и его дочь были заключены в Дом правительства под домашний арест. Блаю предлагали уехать в Англию. Он отказался уезжать, пока его не освободят.

Союзник Джона Макартура Томас Джеймисон, некогда уволенный Блаем с должности военно-морского офицера колонии, был восстановлен в должности и направлен на работу в магистрат, где он и его коллеги-юристы тщательно изучали документы Блая на наличие доказательств правонарушений.

В течение следующих двух лет свергнутого губернатора держали в заключении, сначала в Сиднее, затем на борту корабля возле Хобарта, в то время как Джонстон исполнял обязанности вице-губернатора Нового Южного Уэльса.

Власть корпуса продолжалась до тех пор, пока Лахлан Маккуори не стал губернатором в январе 1810 года.

«Большинство людей полагают, что диктатор Блай был смещен, потому что он угрожал огромным прибылям, которые получали от торговли спиртными напитками офицеры корпуса Нового Южного Уэльса и такие бизнесмены, как Джон Макартур. Эта точка зрения предполагает, что это была не более чем ссора между одинаково сомнительными сторонами. Но это совершенно неправильно», – пишет Рэмси.

Он ссылается на свою книгу о Джоне Макартуре: когда он над ней работал и смотрел архивы, то был очень удивлен, узнав, что во время восстания почти никто не думал ни о каком роме. Идея свалить все на торговлю ромом принадлежала губернатору Блаю: он ненадолго попытался придать этому смысл, чтобы очернить своих оппонентов, но доказательств этому никаких не было.

Конечно, нельзя отрицать тот факт, что «почти все мужчины и большинство женщин в раннем Сиднее имели пристрастие к алкоголю» (Роберт Хьюз «Роковой берег»). Но в расчете на душу населения здесь на самом деле пили куда меньше алкоголя, чем в Британии того же времени или в современном Сиднее.

Рэмси упоминает книгу британского квакера Уильяма Ховитта, убежденного трезвенника, фанатично искавшего причины всех конфликтов в алкоголе. В 1855 году Ховитт опубликовал популярную историю Австралии, где и придумал это название – «Ромовое восстание», – которое впоследствии прижилось. Ховитт был на стороне Блая и приписывал восставшим меркантильные интересы и стремление закрепить монополию на ром. Действительно, многие получали в 1790‑х годах хорошую прибыль от торговли ромом, отчасти потому, что они были единственными, кто мог позволить себе покупать его оптом на заходивших в порт Сиднея кораблях. Но к 1800 году их монополия была нарушена появлением бывших заключенных, ставших предпринимателями, таких как Симеон Лорд, и бизнесменов-иммигрантов, таких как Роберт Кэмпбелл.

То есть речь идет о подмене исторических фактов личным пристрастием.

Ховитт заключал в своей истории восстания, что Блай «был уполномочен предотвращать свободный импорт, сохранять торговлю под своим полным контролем, обеспечивать соблюдение всех наказаний за незаконный импорт и устанавливать по своему усмотрению правила продажи спиртных напитков». Он утверждал, что враждебность монополистов внутри колонии проистекала из этого запрета и других мер, которые противодействовали власти богатых и способствовали благосостоянию бедных поселенцев.

Рэмси считает, что название «Ромовое восстание» нравится людям с левыми взглядами, которые уверены, что офицеры корпуса Нового Южного Уэльса были коррумпированными землевладельцами, притеснявшими бедноту.

Получается, что смысл «Ромового восстания» был вовсе не в роме. Тогда в чем же?

Ответ хорошо известен. Это была кульминация длительной борьбы за власть между правительством и предпринимателями, борьбы за форму организации и будущее колонии. Первые губернаторы хотели сохранить Новый Южный Уэльс как крупную тюрьму открытого типа с достаточно примитивной экономикой, основанной на труде бывших заключенных. Управлять такой тюрьмой следовало и впредь по указам правительства. Но все большее число предпринимателей, и переселенцев, и бывших осужденных, хотели построить новую энергичную экономику и искали для самих себя политического влияния, как они это сделали бы в Британии, если бы там это было возможно. Таким образом, восстание стало крайне важным историческим событием, как первый крупный политический кризис в борьбе между консервативным правительством и молодым капиталом в Австралии.

Одним из главных экономических ресурсов того времени стала земля. По сравнению со своими предшественниками, Блай был известен скупостью в раздаче земель поселенцам. Его предшественник Филип Гидли Кинг выделил 24 000 гектаров земли. Блай в гораздо более короткий период – чуть более 1600 гектаров, причем из них половина досталась ему и его дочери Мэри Путленд. Блай постоянно вмешивался в уже существующие права собственности и был крайне раздражен тем, что Макартуру предоставили самый большой земельный грант – 2000 гектаров лучших пастбищ колонии в Камдене.

В 1810 году корпус был отозван в Англию, и смещенный со своего поста Блай был оправдан. Историки ранней Австралии отвергают жалобы Макартура как нелепые и заявляют, что юридически Макартур виновен по двум из трех обвинений, выдвинутых против него, включая подстрекательство к мятежу. По их мнению, Блай был полностью оправдан в своих действиях, поскольку он был законной властью.

В июне 1809 года Томас Джеймисон отплыл в Лондон, чтобы поддержать свои деловые интересы и дать показания против Блая в любых судебных процессах, которые могли быть возбуждены против мятежников. Однако он умер в Лондоне в начале 1811 года и не смог давать показания на военном трибунале майора Джонстона в июне того же года. Повышение Блая до контр-адмирала было отложено до конца суда над Джонстоном. Впоследствии Блай продолжил свою военно-морскую карьеру в Адмиралтействе и умер от рака в 1817 году.

Джонстона в 1811 году уволили со службы, а Макартур до 1817 года не мог вернуться в Новый Южный Уэльс, опасаясь предъявления обвинений. То есть это был странный переворот, в результате которого не пострадал абсолютно никто из главных действующих лиц.

А. Рэмси отмечает появление необычной местной традиции мирного свержения лидеров: впоследствии так было с премьером Нового Южного Уэльса Джеком Лэнгом в 1932 году и премьер-министром Гофом Уитлэмом в 1975 году. Но самым главным во всей этой истории было становление Австралии не как колонии уголовников, существующей на обочине Британии и мира, а как развитого промышленного государства, в котором изначально не было феодальных условностей и европейского консерватизма.

Восторженный Рэмси даже предложил отмечать восстание парадом по городу каждый год или, по крайней мере, в юбилейные даты восстания. Школы Сиднея и десятки исторических обществ могли бы привлечь людей к тому, чтобы рассказывать об истории этого события и устраивать костюмированные реконструкции. Такой парад, идущий от Виньярд-парка вниз по Бридж-стрит, закончится на месте старого правительственного дома, ныне Сиднейского музея. Привокзальная площадь этого здания и даже две прилегающие к нему улицы могли бы быть заполнены трибунами. Зрители будут смотреть представление, связанное с восстанием, на огромном экране перед музеем. Это будет привлекать и туристов, и местных жителей.

С портрета, выполненного неизвестным автором, на нас смотрит жесткий, гордый человек с правильными чертами довольно красивого лица, плотно сжатыми губами, небольшими темными глазами, прямыми скулами. Он явно высокомерен и неуступчив, о чем говорят и выражение лица, и детали одежды (высокий стоячий воротник черного пиджака, острые плечи). У него и взгляд острый, хищный. Таков исторический деятель зарождающейся Австралии – похож на Онегина или Печорина. Заядлый дуэлянт и бунтарь. Можно ли считать дуэль преступлением? Если происходит убийство, то можно. А переворот? Конечно, можно. Но, в любом случае, как уже показала практика, нужно заранее запастись надежными покровителями, чтобы тебя не упекли в тюрьму.

Джон Макартур. 1767 г.

Есть ли у Макартура в биографии что-нибудь мягкое? Оказалось – есть. Причем не просто мягкое, а ставшее эталоном мягкости. Именно Макартур положил начало производству австралийской мериносовой шерсти – лучшей в мире пряжи, что автор данных строк готов засвидетельствовать лично. Впрочем, и это пионерство Макартуру дорого стоило: вывоз британских овец в Австралию едва не привел его в тюрьму.

Свои интересы он предпочитал отстаивать в дуэльных поединках или военных переворотах.

Макартур прибыл в Новый Южный Уэльс в 1790 году. Заключенным он не был, он был военным. Интерес он имел исключительно коммерческий и, разумеется, несколько авантюрный: а как иначе, если берешься осваивать новый неведомый континент, населенный преступниками. С чего вдруг военному заниматься коммерцией? О многом говорит его происхождение: его отец Александр Макартур сначала бежал из Шотландии в Вест-Индию после восстания якобитов в 1745 году, а потом вернулся в Плимут и стал торговцем льняными тканями. Так что Джон был не первым коммерсантом в семье.

Его крестили 3 сентября 1767 года – когда отец уже благополучно торговал тканями и, очевидно, должен был прививать подобные ценности сыну. Но карьера военного была в то время приоритетной, и в 1782 году Джон Макартур был назначен прапорщиком в Фишс-корпус, полк британской армии, сформированный для участия в американской войне за независимость. Но повоевать не довелось, поскольку война закончилась до того, как полк приготовили к отплытию. В 1783 году полк расформировали, и к военным обязанностям Джон вернулся только в апреле 1788 года. Теперь он в должности прапорщика пехотного полка служил в Гибралтаре.

Вскоре Джон женился на Элизабет Вилл, которая на портрете неизвестного художника поразительно напоминает собственного мужа: такое впечатление, что это один и тот же человек, но изображенный и в мужском, и в женском обличии. То ли Макартур был таким нарциссом, что жениться мог только на собственном зеркальном отражении, то ли Элизабет настолько подстроилась под своего мужа, что стала на него похожа. Однако последнюю версию совершенно опровергают и характер, и жизненный путь этой женщины, которая была совершенно автономна по отношению к мужу и существовала как будто в параллельном мире. А то, что они были так похожи внешне, говорит только об одном – у нее тоже был характер, причем не совсем женский. Но к этой даме мы вернемся несколько позже.

Макартур уехал не случайно: ему не очень-то хотелось продолжать бизнес отца в его ателье. Его отца называли портным, а это смущало Джона. У него были большие амбиции. Корпус Макартура должен был служить на заставе для заключенных в Сиднее.

На судне «Нептун», кроме Макартура, его жены и малолетнего сына Эдварда, было 1006 осужденных. Второй флот, в состав которого входил «Нептун», стал известен как «флот смерти» из-за того, что его организацией руководили бывшие работорговцы, в результате чего 26 % осужденных умерли во время путешествия. Еще до того, как «Нептун» покинул Британские острова, «страстный характер» нашего героя, который во многом определил его будущую карьеру, привел к конфликту с командиром судна капитаном Томасом Гилбертом. Каюта оказалась мала для семьи лейтенанта, и он публично назвал Гилберта негодяем. Так произошла первая дуэль на пистолетах прямо в портовом доке. Правда, никто не пострадал.

А дальнейшее показало, что нужно правильно выбирать себе друзей. На том же судне служил приятель Макартура, брат которого Эван Непин был заместителем министра внутренних дел. И в результате Гилберта заменили другим капитаном.

Думаете, это остановило Макартура? Ничуть не бывало. Ведь каюту не заменили. В середине путешествия Макартуру удалось добиться, чтобы его семью перевели на другое судно.

В июне 1790 года Макартур прибыл в Сидней. Его назначили командовать 60 солдатами, но его больше интересовало другое. Джон был назначен комендантом Парраматты и в 1793 году получил земельные гранты в Роузхилле, назвав землю «Элизабет-Фарм» в честь жены. Он стал казначеем корпуса Нового Южного Уэльса и директором общественных работ. Респектабельность и обаяние Элизабет контрастировали со спорным характером ее мужа, и это помогало ему не рассориться со всеми окончательно.

Именно тогда на базе военного корпуса сформировался торговый картель, присвоивший себе монополию на торговлю спиртными напитками. Макартур взял из правительственных запасов бочку со спиртным. Попросту украл. И губернатор Артур Филипп приказал вернуть ее обратно. Макартур отказался. Губернатор пригрозил арестом. В итоге бочка была возвращена, но буйный лейтенант продолжал дерзить губернатору. С губернатором по деловым вопросам общалась Элизабет. С Макартуром он не стал бы разговаривать.

В 1795 году прибыл новый губернатор Джон Хантер, чтобы принять командование колонией у временной военной олигархии офицеров «Ромового корпуса». Хантер начал процесс реформ, пытаясь разделить военные и гражданские функции, в результате чего Макартур был вынужден уйти в отставку с должности инспектора общественных работ. Макартур, утратив должность, возненавидел Хантера и возглавил подрывную кампанию по его дискредитации, написав письма британскому правительству, в которых утверждалось, что пьянство в Сиднее получило распространение из-за Хантера, хотя на самом деле оно было вызвано коррупционными действиями офицеров корпуса. Макартур и «Ромовый корпус» сохранили контроль над судами и при Хантере, а также смогли использовать жестокие методы запугивания людей, желавших нормальной жизни. Одним из таких случаев было уже упомянутое ранее запугивание доктора Бальмейна и фермера Богана.

Тогда же, в конце 1790‑х годов, Макартур наладил производство в колонии мериносовой шерсти. В 1797 году приятель Макартура капитан Генри Уотерхаус прибыл в Сидней из Капской колонии с восемью мериносовыми овцами, купленными из поголовья недавно свергнутого голландского губернатора. Это были первые овцы этой породы, завезенные в Новый Южный Уэльс, и из них четыре овцы и два барана были выбраны Макартуром. Чтобы разводить этих овец, Макартур купил большой участок земли в Тунгабби у своего товарища по корпусу Джозефа Фово.

Из-за махинаций Макартура и неспособности реформировать колонию Хантер был отозван с поста губернатора в 1800 году в Англию, где он боролся за восстановление своей репутации после обвинений, выдвинутых Макартуром.

В сентябре 1800 года Хантера сменил губернатор Филип Гидли Кинг. Вскоре он тоже столкнулся с неуправляемым Макартуром. В июле 1801 года Кинг отменил тюремный приговор лейтенанту военно-морского флота Джеймсу Маршаллу, который судом, состоящим из офицеров корпуса, был признан виновным в нападении на Макартура. Отмену приговора Макартур воспринял как оскорбление и попытался организовать офицеров для бойкота губернатора. Однако начальник Джона, полковник Патерсон, отказался пойти ему навстречу, и Макартур использовал имевшиеся у него средства и факты, чтобы попытаться его шантажировать. Это привело к тому, что Патерсон вызвал Макартура на дуэль, на которой тот нанес Патерсону тяжелую рану, выстрелив ему в плечо.

Губернатор Кинг поместил Макартура под домашний арест и, понимая, что Макартура не удастся успешно судить в судах колонии, где доминирует корпус, решил отправить его в Англию, чтобы он предстал перед военным трибуналом. Кинг также подготовил обширный том документов, описывающих историю преступлений Макартура в Новом Южном Уэльсе. Эти материалы он хотел отправить в Англию вместе с ним, чтобы помочь его осудить. Там сообщалось, как Макартур сколотил состояние в 20 000 фунтов стерлингов за счет вымогательства и монопольных действий.

Макартур отплыл на судне «Охотник» в ноябре 1801 года. Однако попало судно не в Англию, а в Амбойн, где Макартур очень вовремя подружился с Робертом Фаркуаром, не только главным администратором острова Ост-Индской компании, но и сыном сэра Уолтера Фаркуара – личного врача принца Уэльского и премьер-министра Уильяма Питта Младшего.

Поэтому по прибытии в Англию никакого трибунала Макартур уже не опасался, дело просто замяли. К тому же и отчет губернатора Кинга, который тщательно охранялся во время путешествия в Англию, внезапно пропал. Утверждалось, что ответственность за исчезновение важных бумаг нес Макартур «или какой-то его близкий соратник».

С 1801 по 1805 год Джон жил в Лондоне и занимался деловыми вопросами, связанными с производством шерсти в Новом Южном Уэльсе. Именно тогда его образцы мериносовой шерсти были признаны лучшими, потеснив испанскую шерсть. Макартур ушел из армии и попросил 10 тысяч акров австралийской земли для разведения овец. Его поддержал государственный секретарь по делам колоний граф Камден. Тогда же Макартур купил корабль «Арго», загрузил на борт овец и отправился обратно в компании своего племянника Ганнибала Макартура и Уолтера Дэвидсона, двоюродного брата того самого Роберта Фаркуара, который помог ему замять дело.

Когда Макартур в июне 1805 года вернулся в Сидней, губернатор Кинг понял, что у него опять будут проблемы. Макартур изложил просьбу относительно производства шерсти и необходимости земли в 5 тысяч акров, и Кинг ответил, что «половина колонии уже принадлежит ему, и вскоре он получит вторую половину». Управление по делам колоний подтвердило право Макартура на землю. Он назвал новые пастбища «Камден-парк» в честь своего покровителя.

В 1806 году появился новый губернатор, будущий коммодор Уильям Блай. Его первой же идеей стал разгром коррумпированной группировки офицеров «Ромового корпуса». Это была опасная затея.

Интересы губернатора Уильяма Блая и землевладельца Джона Макартура вступили в противоречие буквально во всем. Блаю не нравилась монополия на ром, не нравилось крупное землевладение Макартура. В общем, говоря современным языком, он считал Макартура олигархом, рэкетиром и наглецом, который явно хочет власти. Блай начал с того, что помешал Макартуру дешево распределять большие количества рома среди офицеров корпуса и прекратил его якобы незаконный ввоз дистилляторов. Интерес Макартура к участку земли, предоставленному ему Кингом, противоречил градостроительным интересам Блая. Были и другие разногласия – например, конфликт по поводу правил посадки сельскохозяйственных культур.

В июне 1807 года вообще произошло неслыханное событие: некий преступник бежал из Сиднея на шхуне Макартура «Парраматта». Когда шхуна вернулась в Сидней в декабре 1807 года, залог, предполагающий, что капитаны и владельцы судов не станут помогать заключенным бежать из колонии, был признан утраченным.

Блай распорядился, чтобы судья Ричард Аткинс 15 декабря 1807 года вызвал Макартура по делу о залоге. Макартур не явился и был арестован. Его освободили под новый залог до заседания суда, на которое он тоже не явился. Протест Макартура получил поддержку шести членов суда, которые были офицерами корпуса Нового Южного Уэльса. Макартур возражал против личности Аткинса как истца, потому что этот человек был его должником и закоренелым врагом. А без судьи судебное разбирательство не могло состояться, и суд просто распустили.

Тогда Блай обвинил тех самых шестерых офицеров (членов суда) в мятеже и вызвал офицера Джонстона прийти и разобраться с этим вопросом. Джонстон ответил, что он болен: напомним – как раз перед этим 24 декабря он попал в аварию со своим кабриолетом после обеда с офицерами корпуса. Как уже говорилось – пришел бы Джонстон к Блаю, и, глядишь, восстания бы не было. Но приближался Новый год. Все-таки всему виной был ром, из-за которого и кабриолет разбился.

Блаю было плевать на Новый год. Он хотел крови Макартура, или по крайней мере избавиться от него. Утром 26 января 1808 года губернатор снова приказал арестовать Макартура, а также – вернуть судебные документы, которые находились у офицеров корпуса Нового Южного Уэльса. Корпус потребовал назначить нового судью и освободить Макартура под залог. Блай вызвал офицеров в Дом правительства, чтобы они ответили на обвинения, выдвинутые Аткинсом, и сообщил пришедшему в себя после вечеринки Джонстону, что считает действия офицеров корпуса предательскими.

С новыми силами Джонстон решил не исполнять предписания и вместо этого пошел в тюрьму и приказал освободить Макартура, который, в свою очередь, тут же составил петицию, призывающую Джонстона арестовать Блая и взять на себя управление всей колонией. Эта петиция была подписана офицерами корпуса.

Интересное наблюдение из политической психологии: в тот момент подписей других известных граждан под петицией не было – они появились позже, когда губернатор Блай уже находился под домашним арестом.

Джонстон проконсультировался с офицерами и издал приказ, в котором говорилось, что Блаю «со стороны уважаемых жителей предъявляются обвинения в преступлениях, которые делают невозможной его высшую власть в колонии». Джонстон призвал Блая уйти в отставку и уехать в Англию. В противном случае он подвергнется домашнему аресту.

Дальнейшее нам уже известно.

Джонстон уже в звании подполковника взял на себя управление колонией с 25 апреля 1808 года и назначил генерального инспектора Чарльза Граймса новым судьей. Необходимо было соблюсти еще одну формальность: с Макартура и шестерых офицеров из суда все еще не были сняты обвинения. Граймс приказал судить Макартура и этих шестерых офицеров, и они были признаны невиновными. После этого Макартур был назначен министром по делам колоний и эффективно управлял делами.

Казалось бы, Макартуру наконец-то удалось отделаться от надоедливых губернаторов и жить в свое удовольствие. Но нет. Такая бурная жизнь не может не оставить последствий и душевных ран. Первой это почувствовала его супруга Элизабет: она забрала сыновей и отселилась подальше от этого непредсказуемого человека. Потому что его поведение порой казалось ей не совсем адекватным.

А в 1832 году губернатор Ричард Бурк официально объявил Макартура сумасшедшим и поместил его под стражу в его же доме в Камдене. 11 апреля 1834 года Макартур умер в своем поместье и был похоронен там же.

Когда она впервые приехала в Австралию, ее небольшой коттедж находился на Джордж-стрит. Все ее здесь интересовало – от цветов в саду до звездного южного неба. Элизабет называют образованной, начитанной и владевшей красноречием. Ее письма содержали важную информацию о Сиднее и колониальной жизни. Кроме того, Элизабет была астрономом-любителем и ботаником, пользовалась привилегированным положением в обществе и «обрела уважение среди офицеров корпуса Нового Южного Уэльса, военно-морских офицеров и членов колониальной администрации».

Элизабет Макартур. Портрет XIX в.

Элизабет была посвящена статья в газете The Richmond River Express and Casino Kyogle Advertiser (1 декабря 1922, с. 4), где ее называли первой женщиной-ученым Австралии. Говорилось не только о «ее огромных навыках в сельском хозяйстве», но также о том, что она частенько отправлялась по Хай-стрит в первую австралийскую обсерваторию, где читала научные книги, а потом, «используя астрономические инструменты, исследовала движения, расстояния, величины и чудесные явления небесных светил». Элизабет дружила с Уильямом Доусом, первым австралийским королевским астрономом, и фактически была его правой рукой в исследованиях. В своем дневнике она упоминает Доуса как своего учителя: «Доусу пришлось столкнуться с большими трудностями при изготовлении приборов и обучении меня общим правилам и принципам астрономии».

В 1801 году она записывала не без гордости: «Я добилась прогресса в ботанике. Нет иной страны, где бы путешествие давало вам столь обширные знания, чем эта. Я получаю огромное удовольствие от учебы. Приступаю к классификации растений».

Элизабет называла это умением читать природу. Она изучала не только цветы, поля и леса, но и то, как устроены отдельные части растений – корни, побеги и плоды. Это важно было и для занятий сельским хозяйством – садами, пшеницей, полями, которыми она управляла в Хи Ларго, поместье, принадлежавшем их семье.

«Сейчас весна, – писала миссис Макартур английской подруге в сентябре 1798 года, – и глаз радует невероятно красивый разнообразный пейзаж – миндаль, абрикосы, груши и яблони – все в цвету» (Стюарт Макинтайр «Краткая история Австралии»).

Элизабет умерла в 1850 году, пережив Джона на 16 лет. Однако и при его жизни она вскоре предпочла жить отдельно – его меланхолия переходила в паранойю, а вспышки гнева сменялись галлюцинациями и болезненной подозрительностью. Говорят, если Бог хочет наказать кого-то, он лишает его рассудка. А Макартур отличался и строптивостью, и гордыней. Быть может, всему виной был все-таки ром?

Браки между заключенными в Австралии не были редкостью: и мужчины, и женщины попадали сюда не от хорошей жизни. Эстер Абрахамс оказалась на далеком континенте почти случайно и, вполне возможно, безвинно. Однако ее жизнь нельзя назвать неудавшейся.

Эстер родилась в конце 1760‑х годов в еврейской семье, и не в каком-нибудь захолустье, а в Лондоне. Неизвестно, осудили ее в 17 или в 20 лет. Известно только, что она была беременна. Задержали ее за кражу кружев в Олд-Бейли 30 августа 1786 года, причем существовало мнение, что доказательства были косвенными. Поскольку она считалась модисткой, это было признано мотивом преступления, и ее приговорили к семи годам лишения свободы. Эстер была заключена в тюрьму Ньюгейт в Лондоне, где и родила 18 марта 1787 года внебрачного ребенка по имени Розанна. Отец девочки был неизвестен.

А еще через два месяца Эстер и ее дочь на одном из кораблей Первого флота отправили в Австралию. И тут ей, матери-одиночке, к тому же осужденной, по всей видимости, очень повезло: на борту корабля, направлявшегося в Австралию, она встретила поистине выдающуюся личность, которой надлежало войти в историю Австралии.

Речь идет все о том же Джордже Джонстоне – впоследствии инициаторе «Ромового восстания» и адъютанте губернатора Хантера. Когда он встретил Эстер, Джонстон был старшим лейтенантом корпуса морской пехоты Нового Южного Уэльса, сопровождавшим Первый флот с заключенными. Эстер сразу же понравилась ему – она казалась не только красивой, но и волевой женщиной. Джонстон предложил защиту ей и ее ребенку. В Сиднейской бухте у них завязался роман, и она стала его гражданской женой. В январе 1788 года они добрались до Сиднея.

В начале марта 1790 года родился их первый общий сын – Джордж Джонстон-младший. А в 1793 году истек срок ее заключения. Но это уже не имело значения: Эстер жила новой жизнью. Она родила Джонстону семерых детей, в том числе трех сыновей, Джорджа, Дэвида и Роберта. С 1800 года она называла себя фамилией «Джулиан» вместо «Абрахамс». Откуда взялась эта новая фамилия? То была известная иудео-испанская семья, из которой, по всей видимости, был отец Розанны. Здесь рисуется вполне понятная история, объясняющая, почему Эстер на момент ареста была беременна, но не замужем, и почему она не называла имени отца своего ребенка: очевидно, родовитые Джулиано (так назывался этот род) были против женитьбы сына на неродовитой Эстер.

Эстер Абрахамс. 1830 г.

После того как Эстер в Австралии сменила фамилию, ее дочь тоже стала называться этой фамилией – Джулиан.

Дети Эстер и Джорджа оказались весьма неплохо устроены. Розанна Джулиан в 1805 году, когда ей было 18 лет, вышла замуж за бывшего каторжника Исаака Николса, умелого бизнесмена, ставшего первым почтмейстером континента. Старший сын Эстер и Джонстона, Джордж, получил свой первый земельный грант в 500 акров (200 га) в Бэнкстауне 23 апреля 1804 года лично от губернатора. Сын Роберт в 1805 году поступил на службу в Королевский флот и стал поэтому первым человеком австралийского происхождения, поступившим на службу.

Благодаря своим заслугам Джордж Джонстон получил огромные земельные гранты. Теперь он и Эстер занимались сельским хозяйством и жили в Аннандейле со своими детьми. Дом Джонстона был построен каторжанами в 1799 году и напоминал испанский стиль Филипа Гидли Кинга. 26 января 1808 года Джонстон, ставший теперь майором, возглавил так называемое «Ромовое восстание», в результате которого был свергнут губернатор Блай, и после этого исполнял обязанности вице-губернатора колонии. В 1809 году военная хунта предоставила Эстер землю площадью 570 акров недалеко от Бэнкстауна, а также собиралась отдать Джорджу 2000 акров на реке Непин. Они могли бы стать крупными землевладельцами.

Однако в марте 1809 года Джонстон отправился в Англию, чтобы защититься от обвинений в мятеже. Когда закон и порядок были восстановлены, назначения и земельные гранты, сделанные хунтой, были аннулированы. Губернатор Лахлан Маккуори отклонил грант, ранее выданный Джорджу (2000 акров на реке Непин), как «неприемлемый».

Джонстон пробыл в Англии четыре года, и все это время Эстер управляла их поместьями. В 1813 году Джонстон вернулся в Сидней. Несмотря на то что он возглавил восстание, ему разрешили сохранить свою землю. Грант Эстер был подтвержден в 1813 году. Джордж получил 100 акров в декабре 1813 года, к которым были добавлены 600 акров в Кабраматте 10 июня 1815 года и 650 акров в Бэнкстауне 31 августа 1819 года. Через год после возвращения Джонстона в Сидней, 12 ноября 1814 года, они с Эстер поженились в церкви Святого Иоанна в Парраматте, а Розанна и ее муж Исаак Николс выступили свидетелями на их свадьбе.

Но счастливого конца у этой истории не будет. Дальше все пошло так, как это обычно бывает в счастливых семьях, наживших собственность. Нельзя не признать, что большое имущество развращает людей. Они перестают считаться даже со своими близкими.

Старший сын Джорджа и Эстер, Джордж-младший, имевший значительные собственные земельные владения, умер в результате несчастного случая при поездке 19 февраля 1820 года, неженатый, бездетный и не имеющий завещания. 9 ноября 1829 года умер зять Эстер Исаак Николс.

Сам Джонстон скончался еще 5 января 1823 года и завещал своей жене «Эстер Джонстон или Джулиан» поместье Аннандейл для спокойного проживания. Но не суждено было Эстер спокойно дожить свою жизнь.

Вскоре после этого возникли споры по поводу наследования имущества. Сын Эстер Дэвид остался в собственности. Однако Роберт, служивший в Королевском флоте, в марте 1829 года возбудил против матери судебное разбирательство, чтобы объявить ее безумной и неспособной должным образом управлять Аннандейлом. Дело в том, что именно он должен был унаследовать Аннандейл после смерти Эстер. Эстер не растерялась: она устроила серьезную судебную тяжбу, приведя множество свидетелей, доказывающих, что она в здравом уме. И тем не менее, несмотря на эту массовую поддержку, были назначены попечители для управления ее делами. После этого процесса расстроенная мать переехала жить к любящему сыну Дэвиду.

Эстер умерла в 1846 году и была похоронена рядом со своим мужем в семейном склепе на территории Аннандейла. Ее останки, а также останки Джорджа Джонстона и 47 их потомков были перенесены в новый мавзолей на кладбище Уэверли в 1904 году.

Поскольку семья была большая и интересная с точки зрения своей истории, внук Эстер стал биографом их рода и описал бабушку как «всегда энергичную, трудолюбивую женщину». Среди потомков Эстер был контр-адмирал сэр Дэвид Мартин (1933—1990), старший офицер Королевского военно-морского флота Австралии, ставший позднее губернатором Нового Южного Уэльса. Другим потомком был Боб Николс (1809—1857), адвокат и политик. Его родителями были Розанна Джулиан и Исаак Николс.

Исаак Николс родился 29 июля 1770 года в Уилтшире в семье Джонатана Николса и его жены Сары. В Новом Южном Уэльсе он оказался в 1790 году. Его сослали на семь лет за кражу. На континент он прибыл в составе Третьего флота на корабле «Адмирал Баррингтон».

Николс был человеком исполнительным и аккуратным. Он быстро завоевал расположение губернатора Хантера и его адъютанта Джорджа Джонстона и был назначен главным надзирателем над бандами заключенных, работавших в районе Сиднея.

18 февраля 1805 года 34‑летний Николс женился на 18‑летней Розанне Абрахамс (она же Джулиан), дочери Эстер Абрахамс и падчерице своего покровителя Джорджа Джонстона.

Дом Николса в Сиднее. 1829 г.

В 1797 году, после истечения срока его приговора, Хантер предоставил ему 50 акров земли в районе Конкорд, и Николс основал ферму. Вместо зарплаты главного надзирателя ему прислали двух осужденных, которые должны были обрабатывать его землю. Еще через год он приобрел лицензию на спиртные напитки и открыл гостиницу на Джордж-стрит.

Однако его путь не был лишен испытаний. В 1799 году Николс был признан виновным в получении краденого и приговорен к 14 годам заключения на острове Норфолк. Но не будем забывать о покровителях Николса. По мнению губернатора Хантера, судебный процесс был основан на лжесвидетельстве и предрассудках, а причиной стало то, что Николс отказался предоставить Джону Макартуру и другим офицерам Корпуса Нового Южного Уэльса больше осужденных, чем было велено. Хантер приостановил приговор и передал дело в Англию. В конце концов, в 1802 году губернатору Кингу было приказано даровать Николсу помилование. Тем временем Николс значительно увеличил свои земельные владения и построил дом и солидные постройки на Лоуэр-Джордж-стрит. Он основал судоверфь, а в 1805 году построил корабль «Губернатор Хантер», который использовал для торговли. Его деловой хватке можно было только позавидовать.

Однако Николса помнят в Австралии не как бизнесмена, а как первого почтмейстера. Основная обязанность почтмейстера заключалась в контроле за доставкой почты на пристань. Самым распространенным мошенничеством в то время было похищение почты и посылок: преступники караулили прибывающие корабли, забирали привезенное и потом продавали его адресатам. Николс положил этому конец. Он создал более безопасную и упорядоченную систему, используя свой дом на Лоуэр-Джордж-стрит в качестве почтового отделения. Он сам отправлялся на вновь прибывшие корабли, чтобы забрать почту, а затем вывешивал список получателей возле своего дома.

Жизнь Николса была полна событий. Он был и интендантом по делам осужденных, и губернатором, и щедрым меценатом. Последние десять лет своей жизни Николс пользовался уважением у большинства ведущих деятелей Австралии. В его доме проводились общественные мероприятия – например, балы и ежегодные обеды в честь основания колонии, салоны, холостяцкие вечеринки. Николс был самым крупным поставщиком мяса в государственные магазины и выделял деньги на общественные нужды.

У Николса и Розанны было трое сыновей: Исаак Дэвид (1807—1867), Джордж Роберт (1809—1857) и Чарльз Гамильтон (1811—1869). Незадолго до своей смерти Николс отправил двух старших мальчиков учиться в Англию. Они вернулись в колонию в 1822 году. Их жизнь была менее активной, чем жизнь самого Николса, которому приходилось всего добиваться собственной волей.

Исаак Дэвид, которого называли «джентльменом», спасался от кредиторов и даже объявил себя банкротом в 1836 году. Его брат Джордж был адвокатом и политиком в Новом Южном Уэльсе в 1840—1850‑х годах. Он обанкротился во время финансового кризиса 1842 года, но позже вернулся к своей юридической практике и даже стал членом парламента. А Чарльз посвятил себя издательской деятельности. С 1848 года он был владельцем журналов Bellʼs Life in Sydney и Sporting Reviewer.

Вся эта замечательная сага о становлении Австралийского континента и формировании самых инициативных семей и родов далекой земли на рубеже XVIII—XIX веков была бы неполной без тех загадочных и темных историй, которые то и дело вкрапливались в благополучные судьбы, подобно ложке дегтя в бочке меда. Но из песни слов не выкинешь, и приходится признать, что и в судьбе удачливого Исаака Николса была подобная история. Дело в том, что Розанна Абрахамс, взявшая, подобно матери, фамилию Джулиан, была не первой женой Николса.

11 сентября 1796 года Исаак Николс женился на 25‑летней Мэри Уоррен, женщине молодой, но уже с прошлым.

Сидней в конце XVIII в.

Мэри, как и Исаак, была осужденной: 25 марта 1788 года ее признали виновной в краже белья в английском городе Варвике и приговорили к семи годам. В 1790 году она прибыла в Сидней на корабле «Леди Джулиана» Второго флота. После этого Мэри ухитрилась дважды оформить свои отношения, причем не с арестантами, а с моряками, переселившимися на новые земли. В 1791 году она сочеталась браком с Сэмюелем Брайденом, а в 1792 году – с морским пехотинцем Питером Дэрджином. Сын от ее первого брака умер, не прожив и года, а дочь от второго брака потеряла мать в 10‑летнем возрасте и вышла замуж в 19 лет.

В третьем браке, с Исааком Николсом, у Мэри детей не было. А в ночь на 27 октября 1804 года 33‑летняя Мэри неожиданно утонула. В других источниках иногда указывается дата смерти – 20 октября: это связано, очевидно, с недельной путаницей – и тот, и другой день был субботой.

Об этом трагическом событии в газете сообщалось следующее:

«Вчера вечером, между 11 и 12 часами дня, труп миссис Мэри Николс, жены мистера Исаака Николса, был замечен плавающим в воде недалеко от Козьего острова и подобран двумя рабочими, работавшими на стрижке травы… Ее доставили на Больничную верфь; потом она была перевезена в свой дом, из которого она пропала около двух часов ночи. В отношении тела было проведено расследование, вердикт которого был: «Смерть от несчастного случая в результате помешательства». Накануне вечером она посетила дом близкого знакомого, и ее экстравагантное поведение не оставило сомнений в душевном расстройстве» (Sydney Gazette, воскресенье 28 октября 1804 года).

Сейчас, по прошествии 220 лет, трудно понять, что же в то время произошло. Остались лишь сухие документы родового древа поселенцев, взятые из книги родов и семейств Майкла Флинна «Второй флот: британская армада мрачных каторжников 1790» (Flynn, Michael. The Second Fleet: Britainʼs grim convict armada of 1790. Sydney: Library of Australian History, 1993).

Однако сообщение о смерти, как и весь недолгий жизненный путь Мэри, выглядит странным, если не сказать – подозрительным. Сделаем оговорку: возможно, странным не для Австралии той эпохи, когда в этой части земли было много всего странного, и большинство браков осужденных заключалось не на небесах и не в церкви, а прямо на пересыльных кораблях или судоверфях Сиднея. С точки зрения консервативного общества того времени выходить замуж каждый год – это необычно и не совсем прилично для женщины. Тем более что это не были кратковременные романы, и все браки Мэри были зафиксированы в реестре бракосочетаний. Мужья ее вовсе не умерли и продолжали жить, действовать, получать пенсию, уже расставшись с Мэри. То есть речь идет именно о скоропалительных разводах. Если принимать версию сиднейской газеты за правду, то причиной столь поспешного расставания супругов могло быть именно душевное расстройство этой женщины. Но как тогда Исаак Николс, человек, судя по всему, практичный и не импульсивный, связал свою жизнь с такой неустойчивой женщиной? Он не понимал, на ком женится? Можно, конечно, предположить, что в Новом Южном Уэльсе вообще относились к браку и разводу достаточно просто, почти как в наши времена. В конце концов, это был весьма необычный континент, колонизированный каторжниками.

Однако вопросы остаются. Почему Мэри пропала из дома в два часа ночи? Кто был тот «близкий знакомый», который оказался последним человеком, видевшим ее живой? Да и был ли он вообще, или этот не названный в газете «свидетель» понадобился лишь для того, чтобы расследование побыстрее закончилось и уважаемым господам перестали досаждать допросами?

Версия преднамеренного убийства, разумеется, не может сбрасываться со счетов, хотя для такого утверждения нет никаких доказательств и можно говорить лишь о допущении. Невозможно в связи с этим не вспомнить о более поздней российской истории – гибели молодой купчихи Александры Клыковой в Костроме в 1859 году (этот случай часто считают поводом к написанию А.Н. Островским пьесы «Гроза»): Клыкова тоже пропала из дома после полуночи, а потом ее тело выловили из Волги. Это позволило допустить версию убийства женщины еще в доме мужа и последовавшего за этим сокрытия тела в реке под покровом ночи. Впрочем, и тот случай в Костроме был признан самоубийством, совершенным под влиянием душевного расстройства.

Но если принять удобную для всех версию о самоубийстве и в случае с Мэри Николс, то вопросов не становится меньше.

Было ли ее внезапное помешательство связано с отсутствием детей в браке с Николсом? Или же к роковому решению ее привело то, что Николс уже в то время встретил юную Розанну Джулиан и положил на нее глаз? Возможно, несчастная женщина считала себя никому ненужной обузой? Не стоит забывать – общих детей у семейной пары не было, а 18‑летняя Розанна была намного моложе 33‑летней Мэри и к тому же – из весьма уважаемой семьи. В покровительстве ее отчима Николс мог видеть большие перспективы для себя лично.

«Не сносив башмаков» – писал Шекспир о королеве Гертруде, спешно вышедшей замуж за убийцу своего мужа. Факт остается фактом: в последних числах октября 1804 года утонула Мэри, а уже в феврале 1805 года Николс сочетался церковным браком с Розанной. Не прошло и четырех месяцев.

И Розанна не подвела: родила ему троих наследников мужского пола.

А Мэри Уоррен осталась на страницах генеалогических архивов и старых газет, которые здесь берегут, потому что Австралия – сравнительно молодая земля с молодой историей, и для нее каждый человек, будь то важная государственная личность или просто несчастная женщина, утонувшая в заливе, – это камень, на котором строился континент.