© Смыслов О.С., наследники, 2024

© ООО «Издательство «Вече», 2024

Выступая по радио 3 июля 1941 года, Председатель Государственного Комитета Обороны И. Сталин назвал войну советского народа против немецко-фашистских войск Отечественной войной. Безусловно, это название родилось по аналогии с Отечественной войной 1812 года и было официально закреплено в 1942‐м с учреждением ордена «Отечественной войны» двух степеней.

Великой Отечественную войну 1941–1945 гг. назовут гораздо позже, но не для того, чтобы отличать ее от войны 1812-го, а потому что она действительно была Великой. В русском языке слово «великий» означает очень большой, громадный, огромный, превышающий обычную меру, сравнительно с другими обширный и т. д. А ведь еще тогда, в июле сорок первого, И. Сталин в своем первом обращении к народу пояснил: «Целью этой всенародной Отечественной войны против фашистских угнетателей является не только ликвидация опасности, нависшей над нашей страной, но и помощь всем народам Европы, стонущим под игом германского фашизма». Но помимо достигнутой цели, Великая Отечественная война была одной из самых страшных, жестоких и кровопролитных войн в истории России.

Эта книга рассказывает о Великой Отечественной войне, укладываясь в рамки лишь ста ее эпизодов. В ней запечатлен каждый военный год, где нашлось место не только солдатам, генералам и маршалам, не только подвигам и предательствам, не только катастрофам и победам, но и некоторым образцам боевой техники того времени, а также военной каске, боевому уставу пехоты, атаке, погонам, орденам и питанию. Почти каждый эпизод – это попытка избавления от мифа, разоблачение лжи и стремление к установлению истины.

География же книги многогранна, как многогранна сама война и жизнь человека на войне. Поэтому неудивительно, что многие эпизоды в ней посвящены людям, которых мы увидим на самом ее «дне» в добре и зле, духовном взлете и нравственном падении. Просто в отличие от художественной литературы, здесь все натурально и правдиво и до поры до времени загадочно. Например, почему Сталин выступил только 3 июля 1941 года? Почему у Зои Космодемьянской было две казни? Кого на фронте называли «НАРКОМЗДРАВОМ»? Какой подвиг совершила «Молодая гвардия»? Каким было самое грозное оружие Победы? Какой вклад в Победу внесли партизаны? Какую стрелковую дивизию нарекли «замерзшей»? Какую военную тайну всю жизнь хранил известный вор в законе? Кто пленил фельдмаршала Паулюса? Сколько боевых вылетов совершил Василий Сталин? Кто добыл Сталину план «Цитадель»? Сколько было генералов у Сталина? Как и почему Вольф Мессинг помог фронту? Какую стратегическую операцию называют «неклассической»? И так от начала войны до Парада Победы!

Не так давно исполнилось 75 лет с начала Великой Отечественной войны. И как совершенно точно подмечает историк Л. Максименков, встретили мы эту дату без особого шума: «Все концепции и позиции давно известны: “Сталин знал” – “Сталин не знал”; "СССР готовился – не готовился". И все это в рамках двух ключевых версий: традиционной советской (о вероломном нападении гитлеровской Германии) и нетрадиционной перебежчика Виктора Суворова (о том, что Сталин сам готовил нападение на Германию)».

А тема эта, надо сказать, наисложнейшая…

В 1964 году Маршал Советского Союза Ф.И. Голиков (с июля 1940 г. – начальник Главного разведывательного управления РККА) написал Н.С. Хрущеву письмо, в котором информировал Первого секретаря ЦК КПСС о своем намерении работать над книгой о советской военной разведке накануне войны и фактически просил на это его разрешения.

Но Хрущев не одобрил замысла Голикова…

И все-таки мог ли советский вождь стать жертвой широкомасштабной дезинформации, ибо имея неопровержимые свидетельства о подготовке агрессии против СССР, он будто бы до конца так в нее и не поверил?

С одной стороны, «Иосиф Сталин достаточно знал о закулисных делах, в том числе о механизмах развязывания Первой мировой войны, – считает В. Шамбаров. – Во многом этим объясняется его поведение накануне грозных событий. Убедившись в лживости, двурушничестве Англии и Франции, Сталин расторг альянс с ними, стал наводить мосты с немцами. В противоположность последнему русскому императору, не объявлял мобилизацию, приказывал “не поддаваться на провокации”. Гитлер же, по сути, реализовал старый “план Шлиффена”, примененный в предыдущей войне и предусматривавший сначала разгром западных противников, а затем переброску сил на восток».

А с другой, «Красная армия значительно уступала вермахту в отмобилизованности, и это было обусловлено объективными причинами, – констатирует доктор технических наук В. Литвиненко. – СССР в подготовке к войне отставал от Германии примерно на четыре года: Гитлер объявил всеобщую воинскую повинность с 1 марта 1935‐го, а экономика СССР дала возможность это сделать лишь с 1 сентября 1939‐го. В 1939 году вермахт насчитывал 4,7 миллиона человек, а Красная армия – в 2,5 раза меньше (1,9 млн). В течение 1939–1941 годов численность РККА возросла втрое (до 5,8 млн на 22 июня 1941‐го). За этот срок просто физически невозможно было выучить ее для ведения современной маневренной войны с опытнейшим противником. Сталин трезво оценивал возможности Красной армии. На совещании начальствующего состава 17 апреля 1940 года, посвященном обобщению опыта боевых действий против Финляндии, он отмечал: “Культурного, квалифицированного и образованного командного состава нет у нас или есть единицы… Требуются хорошо сколоченные и искусно работающие штабы. Их пока нет у нас… Затем для современной войны требуются хорошо обученные, дисциплинированные бойцы, инициативные. У нашего бойца не хватает инициативы. Он индивидуально мало развит. Он плохо обучен…” Именно поэтому Сталин стремился оттянуть начало войны. Он считал, что Красная армия будет способна на равных бороться с вермахтом не ранее середины 1942 года».

И.В. Сталин говорил, что война подкрадывается незаметно и начнется внезапным нападением

Надо сказать, что Сталин никаких иллюзий относительно Гитлера не питал. И в той политической игре абсолютно все движения были куда сложнее и масштабнее, чем мы можем себе представить сегодня. Возьмем хотя бы секретную миссию заместителя Гитлера Рудольфа Гесса, когда 10 мая 1941‐го он совершил свой знаменитый полет в Британию. Ведь тогда третье лицо в иерархии Третьего рейха привез с собой мирное соглашение, по которому все германские войска в обмен на нейтралитет Британии должны были сосредоточиться на Востоке для нападения на СССР. Однако Гесса арестовали, и миссия не была им выполнена.

По логике вещей фюрер не мог развернуться против Советского Союза, не покончив с Англией. Однако тот все же начал войну на Востоке и, как говорил фельдмаршал Паулюс, «экономические предпосылки для ведения которой он намеревался создать лишь за счет захвата страны противника». Причем «в этой войне были заинтересованы лишь те силы, которые в 1932 году привели его к власти. Теперь они предъявили ему вексель и потребовали оплатить его нефтью и рудой».

Тот же фельдмаршал Паулюс подчеркивал, что «главным вопросом “установления нового порядка” в Европе был разгром Советского Союза. Пакт о ненападении, который он заключил с Советским Союзом в августе 1939 года, естественно, рассматривался им с самого начала лишь как маскировка и средство к достижению цели».

Сталин прекрасно знал об этом, но продолжал вести дипломатическую игру. Он все-таки пытался оттянуть время. Например, еще 15 января 1941 года на совещании в Кремле, где вождь собрал командующих войсками округов, он особо подчеркнул: «Война подкрадывается неаметно и начнется внезапным нападением, без объявления войны» (А.И. Еременко. Дневники).

Один из руководителей разведки в те годы генерал П.А. Судоплатов свидетельствует: «Еще в 1937 году нашей разведкой под руководством заместителя начальника ИНО НКВД Шпигельгласа были добыты важные документальные сведения об оперативно-стратегических играх, проведенных командованием рейхсвера (позже вермахта). Этим документам суждено было сыграть значительную роль в развитии событий и изменении действий нашего руководства перед германо-советской войной. После оперативно-стратегических игр, проводившихся фон Сектом, а затем Бломбергом, появилось “завещание Секта”, в котором говорилось, что Германия не сможет выиграть войну с Россией, если боевые действия затянутся на срок более двух месяцев и если в течение первого месяца войны не удастся захватить Ленинград, Киев, Москву и разгромить основные силы Красной Армии, оккупировав одновременно главные центры военной промышленности и добычи сырья в европейской части СССР.

Думаю, что итоги упомянутых оперативно-стратегических игр явились также одной из причин, побудивших Гитлера выступить в 1939 году с инициативой заключения пакта о ненападении. Знаменательно, однако, что зондажные подходы к советскому руководству по осуществлению этой идеи немцы предпочли осуществить не по линии разведки, а по дипломатическим каналам через своего посла в Турции фон Папена еще в апреле 1939 года.

В круг моих обязанностей входило курирование немецкого направления нашей разведки, непосредственно возглавляемого в 1938–1942 годах майором госбезопасности (позднее генерал-майор) Журавлевым. Руководство всегда придавало немецкому направлению особо важное значение. В 1940–1941 годах наша резидентура в Берлине хотя и возглавлялась неопытным работником Амаяком Кобуловым, тем не менее действовала активно.

Разведывательные материалы из Берлина, Рима, Токио, что подтверждают и обнародованные ныне архивные документы, регулярно докладывались правительству. Однако руководство разведки не было в курсе, что после визита Молотова в ноябре 1940 года в Берлин начались секретные переговоры с Германией. Таким образом, очевидная неизбежность военного столкновения вместе с тем совмещалась с вполне серьезным рассмотрением предложений Гитлера о разграничении сфер геополитических интересов Германии, Японии, Италии и СССР.

Лишь теперь мне очевидно, что зондажные беседы Молотова и Шулленбурга, посла Германии в СССР, в феврале – марте 1941 года отражали не только попытку Гитлера ввести Сталина в заблуждение и застать его врасплох внезапной агрессией, но и колебания в немецких верхах по вопросу о войне с Советским Союзом до победы над Англией. Получаемая нами информация и дезинформация от латыша, сотрудничавшего с гестапо, отражала эти колебания. Именно поэтому даже надежные источники, сообщая о решении Гитлера напасть на СССР (донесения Харнака, Шульце-Бойзена, жены видного германского дипломата (кодовое имя “Юна”), близкого к Риббентропу) в сентябре 1940 – мае 1941 года, не ручались за достоверность полученных данных и со ссылками на Геринга увязывали в той или иной мере готовящуюся агрессию Гитлера против СССР с возможной договоренностью о перемирии с англичанами.

К сожалению, правильный вывод об очевидной подготовке к войне на основе поступавшей информации мы связывали также с результатами якобы предстоящих германо-советских переговоров на высшем уровне по территориальным проблемам, а согласно сообщениям из Англии (Филби, Кэрнкросс и другие) и с возможным урегулированием вопроса о прекращении англо-германской войны. Мне трудно судить, насколько в действительности Гитлер всерьез думал договориться со Сталиным. Помнится, что поступали также данные о том, что Риббентроп последовательно, вплоть до окончательного решения Гитлера, выступал против войны с Россией, во всяком случае до тех пор, пока не будет урегулировано англо-германское военное противостояние.

Хотя Сталин с раздражением относился к разведывательным материалам, вместе с тем он стремился использовать их для того, чтобы предотвратить войну путем секретных дипломатических переговоров по территориальным вопросам, а также – это поручалось непосредственно нам – для доведения до германских военных кругов информации о неизбежности для Германии длительной войны с Россией. Акцент делался на то, что мы создали на Урале военно-промышленную базу, неуязвимую для немецкого нападения.

Окончательное решение о нападении Гитлер принял 14 июня 1941 года, на следующий день после того, как немцам стало известно заявление ТАСС о несостоятельности слухов о германо-советской войне. Интересно, что заявление ТАСС сначала было распространено в Германии и лишь на второй день опубликовано в “Правде”.

К сожалению, наша разведка, как военная, так и политическая, перехватив данные о сроках нападения и правильно определив неизбежность близкой войны, не спрогнозировала ставку гитлеровского командования на тактику блицкрига. Это была роковая ошибка, ибо ставка на блицкриг указывала на то, что немцы планировали свое нападение независимо от завершения войны с Англией».

Как точно подмечает доктор исторических наук В. Лота, «в политике советского правительства в отношениях с Германией до конца 1940 года и в первой половине 1941 года продолжали доминировать установки И.В. Сталина, которые пытался на дипломатическом фронте реализовывать В.М. Молотов». А как известно, положение Молотова и начальника военной разведки в той системе были просто несоизмеримы!

Любопытно, что в августе 1953 года генерал П.А. Судоплатов в объяснительной записке в Совет Министров СССР писал:

«Докладываю о следующем известном мне факте.

Через несколько дней после вероломного нападения фашистской Германии на СССР, примерно числа 25–27 июня 1941 года, я был вызван в служебный кабинет бывшего тогда народного комиссара внутренних дел СССР Берия.

Берия сказал мне, что есть решение Советского правительства, согласно которому необходимо неофициальным путем выяснить, на каких условиях Германия согласится прекратить войну против СССР и приостановит наступление немецко-фашистских войск. Берия объяснил мне, что это решение Советского правительства имеет целью создать условия, позволяющие Советскому правительству сманеврировать и выиграть время для собирания сил. В этой связи Берия приказал мне встретиться с болгарским послом в СССР Стаменовым, который, по сведениям НКВД СССР, имел связи с немцами и был им хорошо известен. <…>

Берия приказал мне поставить в беседе со Стаменовым четыре вопроса. Вопросы эти Берия перечислял, глядя в свою записную книжку, и они сводились к следующему:

1. Почему Германия, нарушив пакт о ненападении, начала войну против СССР.

2. Что Германию устроило бы, на каких условиях Германия согласна прекратить войну, что нужно для прекращения войны.

3. Устроит ли немцев передача Германии таких советских земель, как Прибалтика, Украина, Бессарабия, Буковина, Карельский перешеек.

4. Если нет, то на какие территории Германия дополнительно претендует.

Берия приказал мне, чтобы разговор со Стаменовым я вел не от имени Советского правительства, а поставил эти вопросы в процессе беседы на тему о создавшейся военной и политической обстановке и выяснил также мнение Стаменова по существу этих четырех вопросов.

Берия сказал, что смысл моего разговора со Стаменовым заключается в том, чтобы Стаменов хорошо запомнил эти четыре вопроса.

Берия при этом выразил уверенность, что Стаменов сам доведет эти вопросы до сведения Германии…» (Архив президента РФ.Ф. 3. Оп. 24. Д. 465. Л. 204–208.)

Так что это было, зондаж для последней попытки остановить германскую военную машину или?..

Широко известная директива «Военным советам ЛВО, ПРИБОВО, ЗАПОВО, КОВО, ОДВО № 2» была отправлена адресатам 22 июня 1941 г. в 7 ч. 15 мин. Войсками Ленинградского военного округа с января 1941 г. командовал генерал-лейтенант М.М. Попов (37 лет), войсками Прибалтийского Особого военного округа с декабря 1940 г. генерал-полковник Ф.И. Кузнецов (42 года), войсками Западного Особого военного округа с июня 1940 г. генерал армии Д.Г. Павлов (43 года), войсками Одесского военного округа с января 1941 г. генерал-лейтенант Н.Е. Чибисов (48 лет), войсками Киевского Особого военного округа с февраля 1941 г. генерал-полковник М.П. Кирпонос (49 лет).

Все они в разные годы получили высшее военное образование. Например, генерал Попов Военную академию им. Фрунзе окончил в 1936 году, генерал Кузнецов – в 1926‐м, генерал Павлов – в 1928‐м, генерал Кирпонос – в 1927‐м, генерал Чибисов – в 1935‐м.

Из пяти командующих приграничными округами только трое принимали участие в Первой мировой войне, при этом все они были участниками Гражданской войны. Генерал Попов воевал красноармейцем. Генерал Кузнецов командовал ротой, батальоном и полком. Генерал Павлов – взводом, эскадроном, был помощником командира полка. Генерал Кирпонос – ротой, батальоном, был начальником штаба, помощником командира и командиром стрелкового полка. Генерал Чибисов – ротой, батальоном, полком, был помощником начальника и начальником штаба стрелковой бригады.

Все они выросли в межвоенный период, а выдвинулись в конце 30‐х годов, в период так называемых сталинских репрессий. Например, М.М. Попов в июне 1938 года назначается на должность заместителя командующего, с сентября – начальник штаба, с июля 1939 г. командующий 1‐й Отдельной Краснознаменной армией на Дальнем Востоке. Ф.И. Кузнецов в июле 1938 г. назначается на должность заместителя командующего войсками Белорусского Особого военного округа. В июле 1940‐го он начальник Академии Генштаба, а в августе уже командующий войсками Северо-Кавказского округа. Д.Г. Павлов в ноябре 1937 г. назначается на должность начальника Автобронетанкового управления РККА. М.П. Кирпонос в декабре 1939 г. назначается на должность командира 70‐й стрелковой дивизии. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 21 марта 1940 года ему присвоено звание Героя Советского Союза. В апреле 1940 г. Кирпонос назначен на должность командира 49‐го стрелкового корпуса, а в июне – командующего войсками Ленинградского военного округа. Н.Е. Чибисов в 1937 г. назначен командиром стрелковой дивизии, в марте 1938‐го – командиром 4‐го стрелкового корпуса. В период 1938–1940 гг. – начальник штаба Ленинградского военного округа. Во время советско-финской войны – начальник штаба 7‐й армии. С июля 1940 года – заместитель командующего войсками Ленинградского военного округа.

Из пяти командующих приграничными военными округами успешным военачальником оказался один лишь генерал М.М. Попов

С началом Великой Отечественной войны Маркиан Михайлович Попов командовал войсками Северного фронта, Федор Исидорович Кузнецов – Северо-Западного фронта, Дмитрий Григорьевич Павлов – Западного фронта, Михаил Петрович Кирпонос – Юго-Западного фронта, а Никандр Евлампиевич Чибисов продолжал командовать Одесским военным округом, на базе управления и войск которого была развернута 9‐я отдельная армия. Если так можно сказать, то ему повезло больше всех, ибо в отличие от остальных, Чибисову не пришлось командовать фронтом и взять на себя ту огромную ответственность, которую взвалили на свои плечи все остальные командующие. Дело в том, что для обороны Одессы 6 июля 1941 г. была создана Приморская группа войск Южного фронта, для формирования которой и ушла часть сил и средств Одесского округа.

22 июля 1941 года Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила генерала армии Павлова к смертной казни с конфискацией имущества и лишением воинского звания.

20 сентября 1941 года сводная колонна штабов Юго-Западного фронта и 5‐й армии подошла к хутору Дрюковщина, находящемуся в 15 км юго-западнее Лохвицы, где была атакована главными силами немецкой 3‐й танковой дивизии. А вечером одна из немецких мин разорвалась возле генерал-полковника Кирпоноса. Он был ранен в грудь и в голову, а через 2 минуты скончался.

30 июня 1941 года генерал-полковник Кузнецов был снят с должности командующего войсками Северо-Западного фронта. Впоследствии он командовал армиями, войсками Центрального фронта, 51‐й армией, оборонявшей Крым. Был начальником штаба 28‐й резервной армии, заместителем командующего войсками Западного фронта, командующим 61‐й армией, начальником Высшей военной академии им. Ворошилова, заместителем командующего войсками Волховского и Карельского фронтов. А с февраля 1945 г. до 1948 года командовал войсками Уральского военного округа. Затем был уволен в отставку. Умер в 1961 году в Москве.

В сентябре 1941 года Герой Советского Союза (1943), генерал-полковник (1943) Чибисов был назначен заместителем, а затем командующим войсками Брянского фронта. В августе 1942‐го – командующим 38‐й армией. С ноября 1943‐го командовал 3‐й ударной армией, с апреля 1944‐го – 1‐й ударной армией, а с 1944‐го – Военной академией им. Фрунзе. До увольнения в запас в 1954 году Никандр Евлампиевич был заместителем председателя ЦК ДОССАФ (с марта 1949 г.), а с октября 1949 года – помощником командующего войсками Белорусского военного округа.

С ноября 1941 года генерал-лейтенант Попов командовал армиями в Московской битве и Воронежско-Ворошиловградской оборонительной операции. С июля 1942‐го – заместитель командующего войсками Сталинградского и Юго-Западного фронтов. С апреля 1943‐го командовал войсками Резервного, затем Степного военных округов. С июня – командующий войсками Брянского, а с октября – Прибалтийского (затем 2‐го Прибалтийского) фронтов. В апреле 1944 г. был понижен в звании с генерала армии на одну ступень (восстановлен в 1953 г.) и назначен начальником штаба Ленинградского фронта. После войны командовал войсками Львовского и Таврического округов, был заместителем начальника и начальником Главного управления боевой подготовки, начальником Главного штаба – 1‐го заместителя Главнокомандующего Сухопутными войсками. Трагически погиб в 1969 году. Герой Советского Союза (1965).

Таким образом, из пяти командующих приграничными военными округами успешным военачальником оказался один лишь генерал М.М. Попов. Во-первых, он неплохо себя показал на защите Ленинграда. Во-вторых, 62‐я армия под его командованием в Московской битве, как свидетельствовал Ф.Д. Свердлов, «добилась значительных успехов… На этой должности особенно ярко проявилось его дарование. Он умел быстро и глубоко оценивать обстановку, что позволяло предвидеть характер действий противника, решать поставленные боевые задачи, проявляя при этом исключительную целеустремленность, самостоятельность и твердость, находить новые, неожиданные для противника формы борьбы». В-третьих, еще ярче проявился полководческий талант М.М. Попова, когда он стал командующим войсками Брянского фронта: «смелый и решительный маневр крупных сил во фланг и тыл группировки противника, упреждение врага в осуществлении замыслов, внезапные удары по уязвимым местам, решительное, параллельное преследование врага, навязывание ему своей воли» и т. д.

Ничего подобного нельзя сказать об остальных. И это притом, что все командующие получили академическое образование и имели достаточно солидный послужной список. Но что интересно, все они кроме М.М. Попова были выдвинуты на высшие должности, не имея для этого достаточного опыта. Например, генерал Чибисов с 1922 г. по 1937 г. прослужил исключительно на штабных должностях в звене дивизия – корпус. Только в 1937 году ему доверили командовать стрелковой дивизией. Генерал Павлов с должности командира танковой бригады сначала был назначен начальником Автобронетанкового управления РККА, а затем сразу командующим войсками округа. Генерал Кирпонос только в 1939 году был назначен на должность командира стрелковой дивизии, в апреле 1940‐го – командиром корпуса, а затем сразу же командующим войсками округа. Генерал Кузнецов вообще с 1930 по 1938 год проходил службу в системе военно-учебных заведений и с должности (и.д.) начальника кафедры общей тактики и начальника тактического цикла Военной академии РККА им. Фрунзе получил назначение заместителем командующего войсками военного округа.

М.М. Попов с июня 1938 г. по январь 1941 г. прослужил на Дальнем Востоке на должностях заместителя командующего 1‐й Краснознаменной армии, начальника штаба и командующего 1‐й Отдельной Краснознаменной армией. Важными этапами в его становлении как будущего военачальника, безусловно, стало прохождение должностей начальника штабов моторизованного отряда стрелковой дивизии, отдельной механизированной бригады и механизированного корпуса. При этом огромным плюсом генерала Попова была его молодость и безусловный талант.

В отличие от Попова, в генерале Чибисове, маршале Советского Союза К.К. Рокоссовского смущала «неторопливость, пожалуй, даже флегматичность». Были им недовольны генералы Ватутин и Еременко. Последний его и отправил с фронта в Москву в 1944 году.

За генералом Кузнецовым отмечали любовь к «засиживанию в учебных классах и тактических кабинетах». Как свидетельствовал генерал Н.М. Хлебников, тактикой у него «занимались преимущественно в кабинетах и классах на ящиках с песком. В поле, на практические занятия, войска выводились редко. Такая постановка дела не могла не сказаться на других, тоже весьма важных вопросах боевой подготовки». Возможно, поэтому его обычно снимали и отстраняли именно за неумелое управление войсками.

Генерала Кирпоноса считали безупречно смелым и решительным человеком, но, как вспоминал генерал Н.К. Попель, «он еще не созрел для такого поста. Об этом мы не раз говорили спокойно, не усматривая здесь в мирное время большой беды, забывая, что приграничный округ с началом боевых действий развернется во фронт». Маршал К.К. Рокоссовский, наоборот удивился резко бросающейся растерянности Кирпоноса: «Создавалось впечатление, что он или не знает обстановки, или не хочет ее знать. В эти минуты я окончательно пришел к выводу, что не по плечу этому человеку столь объемные, сложные и ответственные обязанности, и горе войскам, ему вверенным…»

До сих пор считается, что генерал Павлов стал козлом отпущения за допущенные просчеты в оценке исходящей от Германии военной опасности. Якобы на него и переложили вину за массовое поражение Красной армии в первые дни войны. Однако, как подчеркивал в мемуарах Н.С. Хрущев, «…если рассматривать вопрос с точки зрения юридической и фактической, на чем основывался суд, когда выносил приговор, то основания к осуждению были налицо». Ведь генерал Павлов и его заместители все-таки были осуждены по статье «неисполнение своих должностных обязанностей», а не «измена Родине».

Именно такой и была арифметика военачальников, когда из числа двадцати четырех человек, которые назначались командующими войсками фронтов в 1941 г., только пятеро оказались в числе командующих фронтами на завершающем этапе войны. Словом, обыкновенный естественный отбор.

В тот роковой день в Брестской крепости майор Гаврилов оказался случайно.

«В субботний вечер 21 июня, – вспомнит командир 44‐го полка, – я приехал проведать больную жену и сынишку. Но провести с ними воскресный день мне уже не было суждено. На рассвете дрогнула земля, и мы проснулись от невообразимого шума и грохота: это рвались вражеские снаряды и авиабомбы.

Попрощавшись с семьей и наказав им укрыться где-нибудь в подвале, я кинулся в штаб, где хранились знамя полка и секретные документы. Однако войти туда не удалось, все здание, находившееся в самом центре крепости, было объято пламенем».

Он оставил семью с первыми взрывами снарядов, успев лишь сказать жене: «Одевай Колю, и уходите в убежище!»

«В предрассветной полутьме, среди густой пелены дыма и пыли я с трудом собрал человек двадцать из своих подразделений и бросился с ними к северной части крепости, – спустя годы напишет майор. – Здесь у Северных ворот, которые вели на окраину Бреста, должен был сосредоточиться при боевой тревоге полк, которым я командовал. Но крепость уже была окружена гитлеровскими войсками и отрезана от города.

Вражеские стрелки и автоматчики, залегшие на валу у Северных ворот, вели непрерывный огонь. Нужно было принимать срочные меры, чтобы не допустить их в крепость. В это время мне донесли, что на левой стороне от Северных ворот, там, где располагался 1‐й батальон моего полка, в укрытиях находится много бойцов из разных частей. Большинство из них, выбегая из объятых огнем зданий, все же сумело захватить с собой оружие и боеприпасы. Среди солдат находились и два лейтенанта. Я немедля решил взять на себя командование этим отрядом. Разбил бойцов на две роты…(…)

Я избрал себе командно-наблюдательный пункт в 150 метрах восточнее Северных ворот. Встретив там капитана Касаткина, назначил его начальником штаба.

Около полудня ко мне подбежал боец и сообщил, что в Восточном форту скопилось много людей, они ждут распоряжений. Я и капитан Касаткин направились в подковообразное укрепление, где действительно увидели около трехсот человек.

Находившиеся с ними лейтенанты Домиенко и Коломиец уже успели подготовить укрепление к обороне. На весьма удачно выбранной позиции была установлена счетверенная зенитная пулеметная установка, имевшая почти круговой обстрел. В метрах полутораста от Восточного форта находилось два зенитных орудия, которыми командовал старший лейтенант Шрамко. В ста метрах западнее – две противотанковые пушки, которыми командовал незнакомый мне молодой лейтенант.

Защитники Брестской крепости. Художник П.А. Кривоногов. 1951 г.

Взяв и эту группу под свое руководство, я разбил силы, находившиеся в Восточном форту, на три роты – правого, левого и центрального крыла, двумя из них командовали лейтенанты Марков и Бородич. Вторым кольцом подковообразного укрепления, где находилась счетверенная зенитная пулеметная установка, командовал лейтенант Коломиец.

Здесь же, в подземных укрытиях Восточного форта, мы разместили свой штаб, оставив, однако, один наблюдательный пункт на Северном валу и второй – на другом конце Восточного форта. Воспользовавшись телефонными аппаратами и кабелями, имевшимися у зенитчиков, Касаткин быстро установил, помимо живой, телефонную связь со всеми ротами. При штабе имелась рация, с помощью которой мы тщетно пытались установить связь с командованием, с внешним миром… (…)

Едва мы успели сколотить подразделения, как противник предпринял новую серьезную атаку. Она была отбита с большим для него уроном. В полдень фашисты атаковали нас вторично, на этот раз при поддержке танков. Надо иметь в виду, что крепость со всех сторон окружена водными каналами. В нашем районе проход в нее был возможен только через Северные ворота. Сюда и пытались ворваться танки противника.

В неравный поединок с вражескими бронированными машинами вступила группа бойцов во главе с молодым лейтенантом-артиллеристом. Огонь находившегося в укрытии орудия, которым он командовал, не смог преградить путь немецким танкам. Они вырвались к валу и пошли на нас. Тогда лейтенант приказал выкатить орудие на открытую позицию и повел стрельбу прямой наводкой. Уже завертелся на месте один танк, задымил второй… В это время лейтенанта тяжело ранило. Его гимнастерка быстро обагрилась кровью. Но уползти, уйти в укрытие – значило дать танкам прорваться. И он вместе с еще одним уцелевшим бойцом остался у орудия. Когда была подбита третья вражеская машина, а остальные повернули обратно, мы увидели, как этот бесстрашный человек упал на землю…»

Командир 45‐й пехотной дивизии вермахта официально объявил об окончании боевых действий в Брестской крепости 8 июля 1941 года, указав дату 29 июня. Сам Гаврилов, по памяти, этот день опишет так: «Рано утром почти вплотную к Северным воротам подъехала немецкая машина с радиорупором. На русском языке нам был предъявлен ультиматум: или капитуляция, или авиация сметет крепость с лица земли… На размышление был дан один час. (…)

Ровно через час, убедившись, что защитники крепости не намерены поднимать белый флаг, фашисты начали новую ожесточенную бомбежку, которая длилась несколько часов. От разрывов крупнокалиберных бомб сотрясалась земля, раскалывались и рушились здания. И хотя наш гарнизон был укрыт в капитальных подземных помещениях, мы понесли большие потери. Едва кончилась бомбежка, как все, кто остался в живых, несмотря на ранения и контузии, вновь оказались на своих местах…

Гитлеровцы, уверенные в том, что они сломили волю защитников крепости к сопротивлению, ринулись в атаку без обычных предосторожностей. Но гарнизон жил и боролся. Бойцы Восточного форта открыли по фашистам пулеметный и ружейный огонь, забросали их гранатами. Неприятель снова вынужден был повернуть вспять.

Тогда фашисты пошли на крайнее средство. Они стали сбрасывать в фортовые окопы все, что могло гореть: масло, бензин, поджигали бочки и бутылки с горючим, пустили в ход огнеметы. Так прошел воскресный день 29 июня.

Утром следующего дня нас ждало новое испытание: озверевшие от неудач фашисты стали забрасывать двор и фортовые окопы бомбами со слезоточивыми газами. Но и в противогазах, напрягая последние усилия, наши бойцы продолжали вести ожесточенные бои, не давая врагу добиться своей цели.

Видя всю бесполезность подобных усилий, гитлеровцы решили всерьез сдержать данное ими обещание – стереть крепость и ее защитников с лица земли. В тот же день, 30 июня, была предпринята невиданная до сих пор бомбежка. К исходу дня, когда все вокруг пылало, гитлеровцы ворвались в расположение нашего гарнизона. Те, кто уцелел, в большинстве своем раненные и контуженные, были захвачены в плен. Но некоторым защитникам форта все же удалось укрыться в подземных убежищах. В их числе был и я».

После самой страшной немецкой бомбежки их осталось всего 20 человек с четырьмя пулеметами и с достаточным количеством боеприпасов и гранат. Не хватало только продовольствия. Сто граммов сухарей в день – это все, что могли позволить себе последние защитники Бреста. Начался новый этап борьбы, когда днем они прятались в казематах, а ночью вели прицельный огонь по противнику. При этом Гаврилов и его бойцы все еще надеялись прорваться на северо-восток Бреста к Беловежской пуще.

Прошло целых десять дней, прежде чем стычка со случайно оказавшимися рядом немецкими пулеметчиками выдала их. Это было 12 июля. Немцы подняли нешуточную тревогу и атаковали. В этом бою погибло 9 бойцов.

Воспользовавшись паузой, которая могла закончиться с рассветом, Петр Михайлович с двумя уцелевшими бойцами снова укрылся в подземных щелях. Тогда и было принято решение этой же ночью прорываться сквозь окружение в разные стороны: на юг, на восток и на запад. Но попытка прорыва, когда все одновременно бросили по гранате и пустились бежать, не увенчалась успехом. Гаврилов остался один, пробившись лишь в северо-западную часть крепости.

Майор не терял надежды выбраться из крепости. Он продолжал бороться за жизнь, но был уверен, что если придется, то отдаст ее как можно дороже.

День за днем Петр Михайлович ел комбикорм, а ночью пил воду из канала, до тех пор, пока не началась острая резь в желудке, которая постепенно причиняла ему нечеловеческие страдания. И что он только не делал, чтобы не выдать себя. Удерживаясь от стонов, он кусал губы, но снова впадал в полузабытье, а приходя в себя, с трудом шевелил руками.

Однажды он очнулся от громких голосов: «Гитлеровцы разговаривали совсем рядом и шли прямо в мой каземат. Их, очевидно, привлекли мои стоны: они и меня самого часто заставляли пробуждаться. У моей двери раздались шаги кованых сапог. Значит, наступил мой последний бой. Я собрал остаток сил и, приподнявшись на локте, нажал на спусковой крючок пистолета. По раздавшимся воплям понял, что обойма выпущена не впустую.

Я не помню, сколько времени продолжался этот последний бой: может быть, час, а может быть, и дольше. Снаружи меня укрывали метровой толщины стены, а пулеметные очереди, пускаемые в амбразуры, поразить не могли. Это, конечно, отлично понимали фашисты. То и дело доносились их выкрики: «Рус, сдавайс!» Я молчал. Голоса приблизились к самым амбразурам. Тогда в одну и в другую я кинул по гранате. Одновременно со взрывами вновь раздались истошные крики, проклятья и стоны. Затем все это отдалилось и, наконец, стихло. Видимо, раненых унесли. Я весь сосредоточился на одном: как эффективней израсходовать оставшиеся у меня гранаты и последнюю обойму «ТТ».

Тишина продолжалась недолго. Гитлеровцы дважды пытались подобраться к каземату с внешней стороны, с тыла, от дверей. У меня в обойме оставалось еще три патрона, но пустить их в ход мне уже не удалось. Неожиданно раздался страшный грохот, по глазам полоснуло пламя, и я потерял сознание».

Пройдут десятилетия, прежде чем в 2012 году Музею обороны Брестской крепости передадут копии уникальных документов, найденных немецкими историками в Федеральном военном архиве Фрайбурга. Согласно им, майора Гаврилова действительно взяли в плен 23 июля 1941 года солдаты из охранного батальона. Там же говорится, что Петр Михайлович стрелял из пистолета и ранил пятерых немецких солдат. При этом фамилия Гаврилов в документах не фигурирует. Там написано, что «арестовали старшего лейтенанта». И еще. Когда командира 44‐го полка захватили, Брестская крепость была еще раз прочищена. Кроме семи трупов советских бойцов там больше никого не обнаружили. Таким образом майор Петр Михайлович Гаврилов был самым последним защитником Брестской крепости…

Благодаря журналу посещений И.В. Сталина в его кремлевском кабинете мы можем судить о том, что с 22 июня по 28 июня (в ночь на 29 июня) вождь ежедневно принимал членов Политбюро ЦК ВКП(б), военачальников, руководителей наркоматов, военных, ученых и т. п. То есть работал в обычном для него режиме.

23 июня он приехал в Кремль в 3 часа ночи и принял 8 человек (3 члена Ставки и 5 военачальников). Совещание закончилось в 6 ч.25 мин. До 6 часов вечера он сделал ряд поручений, почти ни с кем не общаясь. Вечером с 18.45 он принял еще 13 человек. Последние вышли в 01.25 мин. Около 2‐х ночи он уехал в Кунцево. 24 июня рабочий день вождя начался с 16 часов. До 21.30 он принял 20 человек. 25 июня с 1 часа ночи до 5.5 °Cталин принял 11 человек, а вечером с 19.40 до 1 часа ночи – 15.

26 июня он приехал в Кремль к 12 часам дня и до 23.00 принял около 20 человек. 27 июня с 16.30 до 02.4 °Cталин принял около 25 человек.

28 июня Сталин приехал в Кремль к 19 часам и до 00.50 принял 21 человека. 29 и 30 июня в журнале посещений Сталина записей нет. Следовательно, не было и приемов. Однако известно, что вечером 29 июня Сталин, как обычно, вошел в свой рабочий кабинет. Следом за ним вошли Молотов, Маленков, Щербаков, Микоян и Берия. Говорили о тяжелой обстановке и на фронтах. Затем они перешли к документу: «Директиве Совнаркома СССР и ЦК ВКП(б) партийным и советским организациям прифронтовых областей». Ее первоначальный текст подготовили Молотов, Щербаков и Микоян. Сталин лично редактирует этот материал. Директива предельно конкретна, а каждый абзац в буквальном смысле требует действий. Вождь синим карандашом вставляет отдельные слова и предложения, стрелками помечает, куда вставить то или иное слово. Ведь речь идет о тактике выжженной земли, и врагу не должно не достаться ровным счетом ничего. Иначе смерть!

Около 19 часов Сталину приносят телеграмму с Западного фронта от Ворошилова: «Обстановка на фронте внезапно резко ухудшилась. Подробности донесу дополнительно».

Сталин продолжает работать и ждет сообщения Климента Ефремовича.

В 23.15 Ворошилов наконец-то выходит по ВЧ на связь и докладывает вождю:

– Управление войсками полностью дезорганизовано. Командование обстановки не знает, питается отрывочными запоздалыми сведениями, поэтому влиять данным образом на войска не может. С войсками 3‐й и 10‐й армий по-прежнему плохо.

Выслушав представителя Ставки, вождь ставит задачи и задает интересующие его вопросы. При этом, как мы уже читали выше, шутит и смеется.

Только после разговора с Ворошиловым Сталин звонит наркому обороны Тимошенко.

– Что под Минском? Как там дела? – спокойно спрашивает он.

Члены Государственного Комитета Обороны. Июль 1941 г.

– Я не могу сейчас вам доложить, товарищ Сталин, – неуверенно отвечает нарком.

– А вы обязаны знать обстановку, товарищ Тимошенко, и также обязаны информировать нас, – после этих слов вождь нервно бросил трубку.

– Не нравится мне все это их неведение, – выдержав паузу, сказал он, обращаясь к Молотову и Берии. – Нам надо сейчас же поехать в Наркомат и самим убедиться в обстановке на месте.

Итак, в ночь на 30 июня 1941 г. Сталин вместе с членами Политбюро посещает Наркомат обороны, по улице Фрунзе. Они в глубоком молчании вошли в массивные двери, минуя часового, также молча поднялись на второй этаж, где и застали в рабочей обстановке Тимошенко, Жукова, Ватутина…

Столь неожиданное появление членов Политбюро, а в особенности вождя, привело присутствующих в шок, от которого они онемели, побледнели и не сразу справились со своими чувствами…

Как и положено в такой ситуации, первым доложил нарком. Выслушав доклад, Сталин медленно прошелся вдоль стола с картами, остановившись у карты Западного фронта.

– Мы ждем вашего доклада об обстановке под Минском, – кратко заявил Сталин.

Сбивчивый доклад Тимошенко прозвучал, как трагический аккорд в магической тишине:

– Товарищ Сталин, мы еще не успели обобщить поступившие материалы. Многое мне не ясно. Есть противоречивые сведения… Я не готов сейчас вам доложить…

– Вы просто не владеете обстановкой, – резюмировал вождь. – Вы, наверное, уже потеряли Белоруссию, а теперь хотите поставить нас перед фактом новых провалов! Вы вообще управляете фронтами или только констатируете очевидное?

Затем он обратился к Жукову:

– Что происходит на Западном фронте? Какая имеется у Павлова связь с войсками?

Если первые полчаса Сталин говорил спокойно, то теперь взорвался:

– Что за Генеральный штаб, что за начальник Генштаба, который так растерялся, не знает, что творится в войсках, никого не представляет и никем не командует. Раз нет информации, нет связи, Генштаб бессилен руководить.

– Разрешите нам продолжить работу, – резко ответил Жуков.

– Может, мы мешаем вам? – съязвил Берия.

– Обстановка на фронтах критическая, – не обратив внимания на эти слова, сказал Жуков. И стараясь быть спокойным, взглянув на Лаврентия Павловича, с вызовом бросил: – Может быть, вы сумеете дать эти указания?

– Если партия поручит, дадим, – со злобой ответил Берия. После этих слов генерал армии Жуков, оскорбленный этими словами и переживший шок, не выдержал, разрыдался и вышел в другую комнату. Молотов быстро пошел следом за ним. Все присутствующие находились в удрученном состоянии. Только через десять минут Молотов привел обратно, уже внешне спокойного, но еще с влажными глазами начальника Генштаба.

– Простите меня за резкость, товарищ Сталин. Мы разберемся и сами приедем в Кремль…

– Товарищ Сталин, – вмешался Тимошенко, – мы обязаны в первую очередь думать, как помочь фронтам, а потом уже информировать вас…

– Во-первых, – взорвался Сталин, – вы делаете грубую ошибку, что отделяете себя от нас. А во-вторых, о помощи фронтам, об овладении обстановкой нам теперь надо думать всем вместе. – Немного успокоившись, он добавил: – В ближайшее время разберитесь с обстановкой в районе Минска, Бобруйска и Слуцка, свяжитесь с Павловым. Уточните у него, где находятся части. Разберитесь со связью. Организуйте розыск частей и их отход за Березину. Объясните, что в самый кратчайший срок нужно собрать все войска и привести их в надлежащий порядок. Во что бы то ни стало нам нужно выиграть время…

На одном из обедов Сталин как-то сказал, что ночь с 29 на 30 июня 1941 г. была для него самой тяжелой и памятной.

Что он пережил тогда, можно только предположить…

30 июня 1941 г., прочитав утреннюю сводку Генштаба, Сталин уехал к себе на дачу и почти весь день не появлялся в Кремле. Такое состояние вождя Д. Волкогонов называл не иначе как «кульминацией психологического шока».

«Целая пропасть разделяла его, безгрешного земного бога до войны, и растерявшегося “вождя", сознававшего полный крах всех его планов, предположений, стратегических расчетов в течение всего одной недели… Вынести все это оказалось не по плечу даже такой волевой натуре, как Сталин», – писал генерал.

Но растерялся ли Сталин? Безусловно, растерялся! А кто бы на его месте смог остаться железным и безразличным в такой момент… Кто? Сказывался возраст за шестьдесят. Биография революционера, большевика и государственного деятеля. Сказывались болезни. Ему было плохо. И там, на даче, в уединении он говорил сам с собой, пытаясь найти выход из создавшегося критического положения. Он укорял себя за просчеты…

А тем временем вечером в кабинете у Молотова собрались Маленков, Берия, Вознесенский и Микоян.

Начал разговор Молотов:

– Вот, Лаврентий Павлович предлагает срочно создать по образцу Совета Труда и Обороны времен Гражданской войны Государственный Комитет Обороны, которому нужно отдать всю полноту власти в стране. Передать ему функции правительства, Верховного совета и ЦК партии.

– Но пусть Вячеслав Михайлович скажет, почему нас с вами, Анастас Иванович, нет в проекте состава комитета, – перебил Молотова Вознесенский, обращаясь к Микояну и рассматривая документ.

– Каков же состав предлагается? – тут же спросил Микоян.

– Как уже договорились, товарищ Сталин – председатель, затем я – его заместитель и члены комитета: Маленков, Ворошилов и Берия, – ответил Молотов.

– А почему же нет в этом списке нас с Николаем Алексеевичем? – снова спрашивает Микоян.

– Но кто же тогда останется в правительстве? Нельзя же почти всех членов Бюро Совнаркома вводить в этот комитет!

После возникшего спора Молотов предложил всем поехать к Сталину, чтобы с ним решить все вопросы.

На «ближней» соратники застали хозяина действительно в неважном состоянии: он сидел в кресле в малой столовой.

– Зачем пришли? – поинтересовался вождь.

Первым выступил Молотов, заявив о предложении создать Государственный Комитет Обороны.

– Согласен. А кто будет председателем?

– Ты, – сказал Молотов.

– Хорошо. А каков предлагается состав этого органа?

– Нужно назначить пять членов Государственного Комитета Обороны, – вмешался Берия. – Вы, товарищ Сталин, будете во главе, затем Молотов, Ворошилов, Маленков и я.

– Тогда надо включить и Микояна, и Вознесенского.

– Товарищ Сталин, если все мы будем заниматься в ГКО, то кто же будет работать в Совнаркоме, Госплане?

– Пусть Микоян и Вознесенский занимаются всей работой в правительстве и Госплане.

– Товарищ Сталин, я предлагаю ввести в состав ГКО 7 человек с учетом названных товарищем Сталиным, – сказал Вознесенский.

– Пусть в ГКО будет 5 человек, – взял слово Микоян. – Что же касается меня, то я прошу назначить меня уполномоченным ГКО со всеми правами члена ГКО в области снабжения фронта продовольствием, вещевым довольствием и горючим.

Сталин согласился. На Молотова возложили руководство по производству танков, на Маленкова – авиационную промышленность, на Берию – охрану порядка внутри страны и борьбу с дезертирством, на Вознесенского – руководство производством вооружения и боеприпасов, а на Ворошилова – формирование новых воинских частей. В этот же день было принято постановление о создании Государственного Комитета Обороны, которое было обнародовано 1 июля 1941 г.

По свидетельству очевидцев, в первые дни войны Сталин осунулся, почернел, оспины его стали более рельефны. При этом он никогда не забывал здороваться и отвечать на приветствия. Работал он день и ночь, по 16–18 часов в сутки. «Ежедневно ему докладывали десятки документов военного, политического, идеологического и хозяйственного характера, которые после его подписи становились приказами, директивами, постановлениями, решениями», – писал Д.А. Волкогонов.

Те же очевидцы утверждают о Сталине в первые дни войны, что ему некогда было отдыхать в эти дни и ночи. Работал он сутками напролет. Иногда даже спал на диване одетым и обутым. «Иногда были случаи: в присутствии телохранителя Сталин сам с собой разговаривал. Так было с В.Туковым. Однажды он спросил Сталина в машине: “О чем вы, товарищ Сталин, говорите?” Только тогда Сталин произнес: “Да о вашем начальнике. Старый не сумел оправдаться”».

Был и еще случай.

«Зашел я к Сталину, – вспоминал А. Голованов. – Он один в кабинете. Стоит перед ним остывший чай. Сталин: “Что делать? Что делать?” Как будто я помогу выйти из окружения войскам на Западном фронте».

С началом войны встал вопрос об обмене посольств СССР и Германии. Например, сотрудники германского посольства были интернированы уже на следующий день – 23 июня во второй половине дня. 24‐го они были отправлены из Москвы в окрестности Костромы. Так в «Справке об эвакуации персонала бывшего германского посольства в Москве» говорилось: «Персонал посольства и прочие германские граждане были размещены в доме отдыха Костромского льнокомбината, одном из лучших домов отдыха в г. Костроме. Им было предоставлено 3 двухэтажных дома, кухня с обслуживающим персоналом, питание по нормам дома отдыха. Дом отдыха обнесен дощатым забором с парой ниток колючей проволоки наверху, и были приняты соответствующие меры к охране персонала быв. германского посольства. Во время пребывания немцев в г. Костроме для медобслуживания был прикреплен врач – заведующий поликлиникой НКВД в г. Костроме. Врач производил ежедневный обход, и кроме того, его можно было вызвать в случае необходимости в любое время. 3) 28 июня немцам сообщили о том, что они будут доставлены в Ленинакан. Перевозка немцев из Костромы в г. Ленинакан осуществлялась в поезде, состоявшем из одного международного, одного мягкого и 3 жестких чистых хороших вагонов. Были предоставлены постельные принадлежности. В пути от Костромы до Москвы немцев кормили за государственный счет, а от Москвы до Ленинакана они приобретали продукты за свой счет. Продукты как по ассортименту, так и по количеству предоставлялись в полном соответствии с заявками Шуленбурга, Хильгера и Вальтера. Распределение полученных от обслуживающего персонала по этим заявкам продуктов производили Шуленбург, Вальтер и Хильгер. Кроме того, утром, в обед и вечером из вагона-буфета по вагонам подавались холодные закуски, также в неограниченном количестве. 4) Всякие прогулки на стоянках были невозможны, так как поезд стоял на станциях только 3–4 минуты. 5) В Ленинакане для немцев был организован горячий обед. Жалоб на обед не было, наоборот, были получены лишь похвальные отзывы. 6) Шуленбург ежедневно получал советские газеты. 7) В Ленинакане в распоряжение немцев были предоставлены 3 врача-специалиста, которые производили ежедневный обход эшелона. 8) Следует отметить, что немцам была предоставлена возможность взять с собой личный багаж в неограниченном количестве. Кроме 300 чемоданов личного багажа были погружены в 2 пульмановских вагона и прочие вещи, в количестве 470 мест, принадлежавшие сотрудникам быв. германского посольства. Таким образом, весь персонал посольства прибыл в Германию со всеми принадлежавшими ему вещами. 9) В пути следования Шуленбург и остальные немецкие дипломаты никаких претензий не заявляли. В Ленинакане Шуленбург, Типпельскирх и Кестринг выразили благодарность за проявленное к ним отношение. исх. № 75‐ЦЕ 27/VII-41 г. (Павлов)». (А. Осокин. АВП РФ.Ф. 06. Оп. 3. П. 13. Д. 148. Л.121–125).

Выступление И.В. Сталина 3 июля 1941 г.

В отличие от немцев, эвакуация из Германии Советской Колонии происходила более драматично и, как сообщалось в официальном документе, «сопровождалась неслыханными издевательствами германских властей и агентов гестапо»: «Вопреки всяким нормам международного права гестаповцы с первого же дня вероломного нападения Германии на СССР установили наглое, разбойничье отношение к служащим Посольства, Торгпредства, консульств и других советских органов. Утром 22 июня на основе точно разработанного плана и по прямому указанию германского правительства агенты гестапо устроили погромы советских учреждений и квартир отдельных наших сотрудников в Берлине, Праге, Кенигсберге и других городах. Здание Советского Посольства в Берлине рано утром 22 июня было оцеплено отрядом германской полиции. Несколько дней сотрудники Посольства не имели возможности закупать продукты для питания. Лишь после настойчивых требований Советского Посла тов. В.Г. Деканозова германские власти разрешили закупить продукты в одном из берлинских магазинов. В это же утро многие дипломатические сотрудники Посольства были задержаны и арестованы. Так, например, из сотрудников Посольства были задержаны атташе Фомин, Лавров, помощник военно-морского атташе Смирнов, сотрудники аппарата военного атташе Журвицкий, Баранов, Байбиков и шофер Паранин. Были задержаны и арестованы ряд сотрудников торгпредства, имевшие дипломатические паспорта… Сотрудники торгпредства в Берлине были арестованы утром 22 июня и отвезены в тюрьмы Берлина, а затем в концентрационные лагеря… Советских людей посадили на голодный паек… После завтрака всех заставляли работать по распоряжению начальника лагеря: мыть полы, чистить уборные, носить песок… Сотрудник аппарата военного атташе Баранов, корреспондент ТАСС в Берлине т. Филиппов, сотрудник торгпредства т. Логачев, руководитель отделения „Интуриста“ в Берлине т. Шаханов, сотрудники советского консульства в Праге т. Плющев и Анисимов и другие, арестованные и посаженные в тюрьму, подвергались многочисленным пыткам, избиениям и издевательствам. Им устраивали допросы. Под угрозой всевозможных пыток заставляли дать различные показания, и когда это не удавалось, с ними жестоко расправлялись…

2 июля Советская Колония была отправлена из Берлина через Чехословакию, Югославию и Болгарию в Турцию… В составе в каждом купе было размещено по 8—10 человек. Даже сидеть в пути имели возможность немногие… питали непотребным суррогатом… Поезда в ряде мест останавливались на день-два, а иногда и больше, однако лишь в последние дни германская охрана разрешила два раза в день по 15 минут выходить из вагонов… Лишь на болгаро-турецкой границе члены Советской Колонии в Германии вздохнули наконец свободно, так как, миновав пограничную зону, они больше не видели отвратительных рож гитлеровских бандитов – агентов гестапо, мародеров и палачей из так называемой “3-й империи”, именуемой себя “страной культуры”…» (А. Осокин. АВП РФ.Ф. 82. Оп. 25.П. 89. Л. 1–7).

Несмотря на все это, неравный обмен, а в нем участвовало с немецкой стороны 140 чел., а с советской – более 1000 чел., состоялся. Как подчеркивает известный историк А. Осокин, «советским дипломатическим службам удалось в это трудное время добиться обмена в столь выгодном для СССР варианте, что было большой победой».

Итак, 2 июля 1941 года советские дипломаты и другие граждане выехали из Берлина. Это был официальный акт прекращения дипломатических отношений. А 3 июля Сталин впервые выступил по радио со своим знаменитым обращением к советскому народу, которое началось с необычных слов: «Товарищи! Граждане! Братья и сестры! Бойцы нашей армии и флота! К вам обращаюсь я, друзья мои!»

21 июля 1941 года в 22 часа с наблюдательных постов, расположенных на линии Рославль – Смоленск, на командный пункт 1‐го корпуса ПВО поступила информация о том, что в сторону Москвы движутся большие группы бомбардировщиков. А первая отечественная радиолокационная станция контроля воздушного пространства РУС-2, развернутая под Можайском, своевременно обнаружила налет более 200 немецких бомбардировщиков и передала информацию о них для наведения авиации и целеуказания зенитной артиллерии.

Аэрофотоснимок пожаров после налета немецкой авиации на Москву. 1941 г.

Взлетевшие с аэродромов Бреста, Барановичей, Бобруйска и Минска четырьмя последовательными эшелонами с интервалом 30–40 минут с северо-западного, западного и юго-западного направлений самолеты противника вторглись в воздушное пространство Московской зоны ПВО и на высоте 2 тысячи метров стали приближаться к столице Советского Союза.

По маршруту экипажи люфтваффе использовали радиомаяки и световые сигналы – вращающиеся прожекторы, служившие им хорошими ориентирами.

Примечательно, что сравнительно малая высота фашистских бомбардировщиков, как некая уверенность в безнаказанности, облегчила силам и средствам ПВО столицы выполнение боевой задачи.

Первыми подходили к Москве до 70 бомбардировщиков.

Непосредственное руководство войсками ПВО по отражению массированного налета авиации противника на Москву было поручено командиру 1‐го корпуса ПВО генералу Д.А. Журавлеву. Он тут же отдал боевой приказ: «Частям корпуса – положение номер один!» И через какие-то минуты главная тяжесть по отражению массированного вражеского налета легла на авиаполки 6‐го авиакорпуса, полки зенитной артиллерии, прожекторные, аэростатные части, а также подразделения ВНОС.

Более пяти часов длился первый массированный налет. Для его отражения истребители 6‐го ИАК совершили 173 самолета-вылета, провели 25 воздушных боев и сбили 12 вражеских бомбардировщиков. Зенитная артиллерия и зенитные пулеметы израсходовали 16 тыс. снарядов СК, 13 тыс. МК, 130 тыс. пулеметных патронов и уничтожили 10 самолетов противника. К столице прорвались лишь одиночные самолеты.

«Когда отразили последнюю волну, я посмотрел на часы: стрелки показывали 3 часа 25 минут», – вспоминал Д.А.Журавлев.

В ту первую кошмарную ночь немцы хоть и не причинили существенного ущерба объектам столицы, однако сбросили на нее 100 тонн фугасных бомб и 45 тысяч зажигалок.

В результате налета пострадало 792 человека (130 убито, 241 тяжело ранен, 421 получил легкие ранения), разрушено 37 зданий, возникла 1166 очагов пожара, повреждено 2 водопровода, газовая и электросеть, разбито до 100 км железнодорожных путей и 19 вагонов с грузом. Несколько бомб упало на территорию Кремля.

И все же, несмотря на трагические эпизоды первого массированного налета авиации Германии на Москву, сам противник понес весьма ощутимые потери. Судите сами: если в налетах на Париж и Лондон люфтваффе теряли не более 3 % машин, то здесь они потеряли сразу 10 %. Но самое главное, противник не сумел вывести из строя промышленные объекты столицы, деморализовать население, сломить волю к сопротивлению защитников города.

Если период с 22 июня по 22 июля 1941 года был периодом дневного действия одиночных самолетов-разведчиков противника (с 1 июля отмечено 89 разведывательных полетов, в т. ч. 9 – с целью разведки города на большой высоте), то период с 22 июля по 8 августа 1941 года стал периодом наиболее интенсивных налетов авиации противника, производимых большими группами и исключительно ночью. В эти дни в Москве стояла вполне хорошая погода, благоприятная и для нападавших и для ее защитников.

Немецкие бомбардировщики обычно заходили на столицу на высоте 3000–3500 метров, а в отдельных случаях снижались даже до 500–100. Однако после отражения первых налетов их потолок постепенно повышался и в августе – сентябре 41‐го достиг уже 7000 метров. В этот период погода значительно ухудшилась. Наступила полоса дождей, туманов и сплошной облачности. Самолеты противника подбирались к Москве за облаками со средней скоростью 300–350 км, увеличивая ее после сбрасывания бомб на обратном курсе. Правда, в отдельных случаях летчики люфтваффе, маскируясь, шли с приглушенными или заглушенными моторами на скорости до 250 км.

Итак, с 22 июля по 15 августа 1941 года на столицу было произведено 17 ночных воздушных налетов общим количеством до 2400 самолетов (2 налета более 200 самолетов в каждом, 5 налетов с участием от 100 до 200 самолетов и до 50–60 в остальных).

Маршрут полета немецких самолетов был неизменным: Минск, Орша, где использовался радиомаяк и световые сигналы – вращающиеся прожектора в Минске, на пути к Орше и восточнее ее. Вторые и последующие эшелоны на пути к Москве ориентировались по нашим прожекторам и разрывам артснарядов. Бомбометание некоторых объектов ПВО производилось при помощи световых сигналов, подаваемых с земли диверсантами.

Сразу же после первой неудачи, когда проникнуть к городу и сбросить с горизонтального полета и с пикирования бомбы удалось немногим летчикам люфтваффе, стала меняться и их тактика. Например, уже 22 июля, во время второго налета (участвовало до 150 самолетов) немцы подходили 13‐ю эшелонами с интервалами по времени 10–15 минут. При подходе к прожекторным световым полям их самолеты набирали высоту до 7000 м, избегая освещения лучами прожекторов, и входили в зону огня с различных направлений, главным образом с западного и юго-западного. Обеспечивая нахождение объектов бомбардировки, бомбометанию фугасными бомбами предшествовало сбрасывание осветительных и зажигательных бомб. Причем первая группа самолетов сбрасывала зажигательные бомбы с целью вызвать пожар в районе объектов, а последующие группы сбрасывали фугасные и частично зажигательные бомбы. Кстати сказать, что было у немцев неизменно, так это бесконечные повторы по времени: налеты продолжались почти в одно и то же время, начинаясь около 20.00–23.00 и продолжаясь до 2.00—3.00 ночи, т. е. в течение 5–6 часов.

С 16 августа по 30 сентября 1941 г. противником было совершено 19 ночных налетов, в которых приняло участие до 1700 самолетов, из них к городу прорвалось до 60. Причем налет одиночных самолетов в течение нескольких часов отражался огнем зенитной артиллерии без объявления городу воздушной тревоги. Только в 11 случаях из 19 воздушная тревога в Москве объявлялась.

Как свидетельствуют документы, в этот период «противник вынужден перейти к тактике измора средств АЗО и морального воздействия на население г. Москвы, создавая видимость налетов на город».

Наиболее продолжительный налет авиации противника был произведен с 24 на 25 сентября 1941 года, который продолжался 5 часов 42 минуты, и с 2‐го на 3‐е октября – 5 часов 30 минут. Остальные тревоги в среднем продолжались от 1 до 3‐х часов.

В течение октября 41‐го на пункт Москва был совершен всего 31 налет, из них 18 ночных и 13 дневных. В них принимало участие до 2018 самолетов противника, к городу прорвалось 72. Только в течение 28 октября днем воздушная тревога городу объявлялась 4 раза и 2 раза ночью. За эти сутки в налетах участвовало до 200 самолетов.

Только в ноябре 41‐го авиация противника совершила на Москву 41 воздушный налет (17 дневных и 24 ночных). В них участвовало около 1950 самолетов. К городу прорвалось лишь 28.

В декабре на Москву было совершено 14 воздушных налетов (2 дневных и 12 ночных). В налетах участвовало около 200 самолетов, из них к городу прорвалось лишь 14.

В этот период бомбардировочная авиация противника производит налеты на город в сопровождении истребителей с близлежащих к столице аэродромов. Причем если 5, 9, 10 и 12 декабря даже в летную погоду немцы не вылетали, то 8, 11, 21 и 23 их отдельные самолеты производили разведку от 2 до 6.

Таким образом, в период с 22 июня 1941 года по 31 декабря 1941 года в Московском корпусном районе было зафиксировано 8383 самолета противника. Из них: 7146 входило в зону огня зенитной артиллерии, а к городу прорвалось лишь 229 самолетов противника.

Было совершено 122 воздушных налета. Из них 90 ночных и 32 дневных.

Период массовых налетов считается с 22 июля по 15 августа 1941‐го.

Уже 24 ноября 1941 г. наркому комиссару внутренних дел Л.П. Берии доложили, что с начала первой бомбежки на столицу за этот период было сброшено «1521 фугасных и 56 620 зажигательных бомб, в результате чего 1327 человек убиты и 1931 тяжело ранены, уничтожено 402 жилых дома, разрушено 22 промышленных объекта. Бомбы угодили также в Большой театр, Театр имени Евг. Вахтангова, Политехнический музей, одно из зданий МГУ, кинотеатр в парке имени Горького…»

Можно только предположить, что бы было, если бы ПВО Московского корпусного района под управлением его командного пункта оказались, мягко говоря, не на высоте…

Но вернемся к налетам. В зимние месяцы января – февраля 1942 года противник произвел 4 ночных налета на г. Москва. И все в первой половине января. Тогда из 13 самолетов к городу прорвались 4. Последний налет тогда был 6 января, после чего враг не появлялся два месяца.

За март – июнь 1942 г. было всего 7 ночных налетов (6 из них в марте). Всего участвовало 105 самолетов – и только 9 прорвалось к городу. Наиболее интенсивный был зафиксирован в ночь на 6 марта. В нем участвовало до 36 самолетов противника. Налет совершался 4‐мя группами по 9—12 самолетов с интервалом по времени 15–20 минут между каждой группой. К городу прорвались 5–6 самолетов, которые сбросили до 15 ФАБ.

В апреле авиация противника на Москву произвела только 1 налет (в ночь на 6‐е).

Всего же за период с 1.1.42 г. по 1.7.42 г. на Москву было совершено 11 ночных налетов (5 июня 1942 г. в период с 22.00 до 23.37–62 самолета противника группами от 3 до 12 пытались произвести налет на Москву и аэродромы Кубинка, Инютино, Дракино), в которых участвовало 118 самолетов противника. Из них только 13 самолетов прорвались к городу и сбросили на него 48 ФАБ и до сотни ЗАБ.

В период с 1.7.42 г. по 9.5.45 г. авиация противника в основном производила разведывательные полеты и совершала отдельные налеты на железнодорожные станции и аэродромы вне Москвы. Всего было зафиксировано 2403 самолета-полета противника, из них 507 – сопровождались бомбометанием.

Таким образом, всего с начала войны на Москву было совершено 134 налета авиации противника, в которых участвовало 8595 самолетов. Из них к городу прорвалось 242, или 2,88 %.

При этом за все время Великой Отечественной войны истребительная авиация ПВО Москвы уничтожила 1076 самолетов противника.

Из этого количества было сбито в воздушных боях днем 919 самолетов и 73 ночью. Боевые потери составили 376 самолетов.

Зенитная артиллерия сбила 267 самолетов противника, потеряв 14 орудий. Зенитными пулеметами сбито 36 самолетов противника.

Из общего числа освещенных целей зенитными прожекторами (912) сбит 61 самолет противника, в том числе ИА – 23, ЗА – 36, ЗПл – 2.

Аэростаты заграждения всего произвели 633 подъема, уничтожив 7 самолетов противника.

Система ВНОС зафиксировала 20 387 самолетов-полетов противника в границах и за пределами района Москва. Постами ВНОС было сбито 6 самолетов противника. При этом ими была оказана помощь при вынужденных посадках своей авиации в 539 случаях.

Такими были итоги противовоздушной обороны нашей столицы в годы Великой Отечественной войны.

Авианалеты на Берлин были совершены советской авиацией с августа по сентябрь 1941 года. По сути это был ответ на первые массированные авианалеты немецкой авиации на Москву, осуществленные 22 и 24 июля.

Считается, что идею ответного удара по Берлину впервые высказал командующий ВВС ВМФ. Подготовку же ответных ударов по столице Германии Сталин возложил, как на командующего ВВС КА генерала П.Ф. Жигарева, так и командующего авиацией ВМФ генерала С.Ф. Жаворонкова.

«Утром 1 августа группа из 15 ДБ-ЗБ 1‐го мтап перелетела из Беззаботного на аэродром Кагул (остров Сааремаа), – рассказывает военный историк М. Морозов. – Под каждым самолетом было подвешено по десять стокилограммовых бомб, чтобы иметь на первый случай хотя бы по одной бомбовой зарядке. Для выполнения важного правительственного задания в Особую авиагруппу были отобраны лучшие экипажи, причем не только из состава 1‐го авиаполка, но и из 57‐го бап. Пока группа готовилась к выполнению ответственного задания, местное командование решило использовать ее в своих целях. Уже днем 2 августа тройка, ведомая Преображенским, вылетела на бомбардировку кораблей противника в порту Пярну. Каждый «ильюшин» нес под фюзеляжем по три ФАБ-500. Неясно, задумывались ли те, кто планировал вылет – сможет ли вообще самолет с такой нагрузкой взлететь со сравнительно короткой взлетной полосы островного аэродрома? В любом случае практический эксперимент чуть было не закончился катастрофой. (…)

В ночь на 5 августа тройка бомбардировщиков (Плоткин, Гречишников, Леонов) совершила пробный разведывательный полет в направлении Берлина. Два самолета дошли до Данцига, каждый сбросил на город по шесть ФАБ-100, после чего они легли на обратный курс. Успех оказался смазанным – экипаж лейтенанта Леонова дошел только до Виндавы, при возвращении потерял ориентировку и решил садиться на куда более знакомом аэродроме Котлы под Ленинградом. Поскольку летчиков там не ждали, аэродром не был освещен и при посадке самолет со всем экипажем разбился. Это была первая, но далеко не последняя потеря Особой авиагруппы.

Из-за плохого прогноза в ночь на 6 августа четырем машинам пришлось бомбить не Берлин, а Виндаву. По этой же причине в ночь на 7 августа вообще не вылетали. Вечером погода улучшилась».

7 августа с аэродрома Кагул на острове Эзель в 21.00 в первый полет отправилась особая ударная группа из 10 бомбардировщиков ДБ-3 (три звена) ВВС Балтийского флота под командованием командира 1‐го минно-торпедного авиационного полка 8‐й авиабригады полковника Е.Н. Преображенского, загруженных бомбами ФАБ-100 и листовками.

Этот полет проходил над морем на высоте 7000 м по маршруту: остров Эзель (Сааремаа) – Свинемюнде – Штеттин – Берлин (1756 км в т. ч. 1400 км над морем). Температура за бортом достигала минус сорока градусов, из-за чего стекла кабин и очки шлемофонов обмерзали, а экипажам пришлось работать исключительно в кислородных масках. Выход в радиоэфир был категорически запрещен.

Через три часа советские морские летчики подошли к северной границе Германии, где были обнаружены немецкой противовоздушной обороной…

«Смелость и разумный риск, основанный на точном расчете, оправдали себя, – укажет в мемуарах адмирал флота СССР Н.Г. Кузнецов. – Немцы не ожидали такой дерзости. Во время подхода наших самолетов к цели они сигналами с земли запрашивали: что за машины, куда летят? Считая, что сбились с пути свои, летчикам предлагали сесть на один из ближайших аэродромов».

Согласно архивным данным, «в полете звенья рассыпались, и фактически каждый пилот бомбил индивидуально. До цели дошло только пять машин (пилоты Преображенский, Трычков, Дашковский, Плоткин, Мильгунов), сбросивших на «логово зверя» всего 30 ФАБ-100. Ефремов и Есин бомбили Кольберг, Фокин – Мемель, Гречишников – Кезлин, а машина Финягина пропала без вести. Воздушный стрелок другого самолета видел при возвращении взрыв в воздухе, который мог произойти как из-за боевого повреждения, так и из-за пожара двигателя» (М. Морозов).

Бомбардировщик ДБ-3, совершивший налет на Берлин в 1941 г.

К слову сказать, этот первый бомбовый удар советской авиации, безусловно не нанес существенного военного урона нацистской Германии, однако, несомненно, имел весьма важный психологический эффект.

«На следующую ночь налет был повторен даже с большим успехом, – продолжает свой рассказ М. Морозов. – Берлин бомбили экипажи Преображенского, Трычкова, Дашковского, Плоткина, Ефремова, Есина, Фокина, Мильгунова и Гречишникова, каждый из которых сбросил по шесть ФАБ-100. Удачный дебют сподвиг командование на увеличение состава участников за счет частей ДБА. 10 августа на соседний с Кагулом аэродром Астэ перелетели 12 ДБ-3 и ДБ-ЗФ из состава 40‐й бад ДБА (из 200‐го бап под командованием майора В.И. Щелкунова и 22‐го бап капитана В.Г. Тихонова). Поскольку деятельностью Особой авиагруппы руководил лично командующий ВВС ВМФ С.Ф. Жаворонков, командование ВВС Красной Армии не проявило энтузиазма и понимания задачи при подборе летчиков и самолетов. Многие из машин были сильно изношены, и даже при перелете в Астэ трем из них пришлось вернуться на аэродром взлета. И все же самолеты дальнебомбардировочной авиации, по крайней мере, на первых порах, казались значительным пополнением.

В ночь на 12 августа ДБ-3 в третий раз вылетели на Берлин. В налете участвовало три самолета от морской авиации (все три отбомбились по Либаве) и девять (еще один сел сразу после взлета) от дальней. Восемь из них дошли до цели и смогли выполнить задачу. Несмотря на тяжелые метеоусловия, все машины вернулись на свой аэродром.

Противник также не дремал. Разрекламировав достигнутый успех, наше руководство невольно поставило авиагруппу под удар. Еще 6 августа аэродром Кагул в первый раз подвергся удару авиации противника – не имевшему, к счастью, серьезных последствий. В дальнейшем постоянные беспокоящие налеты и ухудшение состояния матчасти стали основными факторами, постоянно снижавшими число исправных самолетов.

Четвертый налет, произошедший в ночь на 16 августа, стал самым крупным. В нем принимало участие 13 «ильюшиных» от морской авиации и девять от сухопутной (дошли до цели десять и семь машин соответственно), сбросившие на город 10 550 кг фугасных и зажигательных бомб. К сожалению, при ночной посадке в Кагуле разбились и целиком погибли экипажи лейтенантов Кравченко и Александрова. Еще одна машина, отправленная для ремонта в Беззаботное, погибла 17‐го. Ее над линией фронта тяжело повредил свой же И-153, и при вынужденной посадке у деревни Плешевицы «ильюшин» разбился.

В ночь на 19‐е из морских летчиков на задание не вылетел никто, от армейцев же поднялось пять экипажей. До Берлина дошли двое, один повернул из-за неполадок матчасти, один бомбил Свинемюнде; пятый самолет (старшего лейтенанта Строгонова) пропал без вести.

Следующие потери произошли по собственной вине – на этот раз высшего руководства, которое приказало использовать при налетах на Берлин бомбы калибром 500 и 1000 кг. Эта инициатива родилась от того, что для бомбардировки Москвы и других наших городов враг использовал тяжелые авиабомбы, а мы пока не могли адекватно ответить. Кузнецов вспоминал: «А нельзя ли вместо 500‐килограммовой бомбы или двух бомб по 250 килограммов нести на Берлин до тысячи килограммов, то есть брать по две пятисотки?» – такой вопрос возник у Верховного Главнокомандующего.

Мои доводы, основанные на мнении С.Ф. Жаворонкова о том, что такая нагрузка для самолета недопустима, показались неубедительными. В Ставку был приглашен опытный летчик-испытатель В.К. Коккинаки… Коккинаки отлично знал самолеты ДБ-3, его не раз направляли в авиационные части, чтобы он показал, как надо использовать технику и выжать из нее все возможное в смысле дальности полета и грузоподъемности машины.

Точка зрения Коккинаки разошлась с моей. „Можно брать две пятисотки”,– помнится, заявил он, и я был временно посрамлен.

По личному приказу Верховного Владимир Константинович вылетел на Эзель, где дислоцировался полк Е.Н. Преображенского. Теоретически бомбовую нагрузку на ДБ-3 можно было увеличить до тонны, но далеко не новые моторы самолетов делали это практически невозможным, тем более при полете на предельную дистанцию».

То, что невозможно было в принципе, подтвердилось и практически: при попытке взлететь с ФАБ-1000 вечером 20 августа разбился ДБ-3 Гречишникова (экипаж не пострадал), а ДБ-3 дальнебомбардировочной авиации, пытавшийся взлететь с двумя ФАБ-500, сразу же упал и взорвался (экипаж старшего лейтенанта Богачева погиб). Остальные десять машин (семь от ВМФ и три от РККА) смогли подняться в воздух, но неудачи преследовали их и в дальнейшем. На машине Преображенского обнаружилась неисправность, и он повернул назад с полдороги в сопровождении Трычкова. Из продолживших полет флотских «ильюшиных» только Фокин дошел до цели, остальные, встретившись с грозовым фронтом, отбомбились по Виндаве, Свинемюнде и Кольбергу. При посадке ДБ-ЗБ Фокина врезался в трактор и был полностью разбит. Из армейских ДБ-3 Берлин бомбили два, а третий (старший политрук Павлов) дошел только до Данцига и разбился при возвращении. Многочисленные аварии и катастрофы не оставили сомнения в том, что дальнейшее использование сильно изношенных самолетов ДБА не имеет смысла, и днем 21‐го остатки групп Щелкунова и Тихонова перелетели на тыловые аэродромы».

Налет на Берлин силами 81‐й бомбардировочной авиационной дивизии под командованием Героя Советского Союза комбрига М.В. Водопьянова оказался более серьезным провалом. Если успехи морских летчиков стали широко известными, то об операции их боевых товарищей старались не распространяться…

Дивизия Водопьянова, имевшая на вооружении новейшие дальние бомбардировщики: четырехмоторные ТБ-7 и двухмоторные Ер-2, была единственной в ВВС КА. Во-первых, значительную часть ее летного состава составляли мобилизованные летчики Главсевморпути и ГВФ, налетавшие в сложных метеоусловиях тысячи часов. Словом, опытные пилоты, но с отсутствием военных авиационных знаний. Во-вторых, не все ладно было с ТБ-7. Самым уязвимым местом бомбардировщика были авиадизели М-40Ф.

«В эксплуатации, однако, быстро выяснилось, что силовая установка ТБ-7 4М-40 недоработана. На больших высотах, при уменьшении мощности моторов до крейсерской, потока выхлопных газов для вращения четырех турбокомпрессоров не хватало, и двигатели захлебывались. М-40 неустойчиво работали на малом газе, поэтому посадка самолета превращалась в цирковой номер. На планировании двигатели приходилось выключать, а после касания ВПП снова запускать, чтобы отрулить с полосы. Частенько «летели» лопатки и подшипники турбокомпрессоров, прогорали коллекторы выхлопных газов…» (Медведь А.Н., Седловский А.Г.).

Однако экономичность и мощность дизелей перевесили. Что же касается Ер-2, то «до передачи на госиспытания коллективу ОКБ-240 так и не удалось устранить многие дефекты, не допускающие нормальную эксплуатацию машины в строевых частях. Неудовлетворительно работало бомбардировочное и стрелковое вооружение, имелись претензии к устойчивости и управляемости. Эти недостатки и выявленные военпредами дефекты заставили завод № 18 прекратить сборку ДБ-240 после изготовления 71 машины. Часть недостроенных самолетов отвезли в неотапливаемый ангар, а остальные ржавели под открытым небом на окраине заводского аэродрома. К работе над злополучными Ер-2 вернулись в марте 1941 г. (…) Однако закончить сдачу всех машин до нападения Германии не удалось. Первые Ер-2 поступили в строевую часть лишь в июле 1941 г. Освоить самолеты ни летчики, ни техники толком не успели» (Медведь А.Н., Седловский А.Г.).

И все же формирование дивизии комбрига Водопьянова было завершено 29 июля. И полет на Берлин должен был стать ее первым боевым крещением.

«Стартовать решено было с аэродрома подскока Пушкин, расположенного неподалеку от Ленинграда. Протяженность маршрута составляла 2700 км (против 3200 км при вылете с московских аэродромов). Большая часть пути при этом пролегала над Балтикой, в обход районов с сильной ПВО. Лишь последние 500 км предстояло лететь над территорией собственно Германии. (…)

Ранним утром 10 августа 12 ТБ-7 и 28 Ер-2 перелетели из Казани на передовой аэродром. По окончательно утвержденному плану лететь на Берлин должны были 10 ТБ-7 (для налета отобрали только дизельные машины) и 16 Ер-2. Водопьянов также прилетел в Пушкин лишь 10 августа, поэтому времени на согласование всех вопросов с истребительной авиацией ПВО, авиацией флота и ВВС Северного фронта у него не оставалось. К тому же присутствие на аэродроме командующего ВВС генерала Жигарева, вмешивавшегося в детали и самостоятельно решавшего вопросы на правах старшего по должности, путало все карты. (…)

И вот наступил вечер 10 августа. Заправленные «под заглушку», тяжко нагруженные бомбами самолеты один за другим принялись выруливать на старт. В каждый ТБ-7 были загружены четыре ФАБ-500 либо две «пятисотки», одна ФАБ-250 и одна РРАБ-3. Еры несли по семь фугасных «соток»» (Медведь А.Н., Седловский А.Г.).

Однако курс на Берлин взяли вместо 26 бомбардировщиков 8 ТБ-7 и всего 3 Ер-2. Почему? Называя в своей статье ТБ-7 – Пе-8, М. Морозов поясняет: «Один из Пе-8 потерпел катастрофу при взлете, другой бомбил запасную цель из-за отказа моторов. До Берлина дошло семь экипажей, они успешно сбросили бомбы, но главные испытания ждали их на обратном пути. Один Ер-2 пропал без вести. Другой Пе-8 сбился с курса и потерпел катастрофу в Финляндии; два, в том числе и тот, который пилотировал Водопьянов, израсходовали горючее и совершили вынужденные посадки на советской территории. Водопьяновский Пе-8 сгорел. Остальные самолеты при приближении к Ленинграду были перехвачены истребителями ВВС КБФ, а затем обстреляны зенитной артиллерией, которая не имела оповещения об их пролете. Один Пе-8 был сбит над Лужской губой зенитчиками плавбазы подлодок «Полярная Звезда» (пять членов его экипажа погибло), другой – посажен истребителями, имея 11 пробоин. После столь неудачного дебюта дальнейшие попытки задействовать для ударов по Берлину 81‐ю бад прекратились, а сама дивизия вернулась на подмосковные аэродромы».

В общем, задача налетов на Берлин осталась на бомбардировщиках ВВС КБФ…

«В ночь на 1 сентября после десятидневного перерыва наши самолеты вновь бомбили Берлин. На этот раз удалось выслать всего шесть машин, из которых только две или три (Фокин, Дашковский и, возможно, Русаков) дошли до цели. “Ильюшин”, пилотировавшийся лейтенантом Русаковым, с задания не вернулся – предположительно он дошел до Берлина, но пропал без вести при возвращении. Погиб и бомбардировщик лейтенанта Дашковского. За несколько минут до посадки, в 20 км от Кагула, он внезапно потерял скорость, упал и взорвался. Возможно, сказалась усталость пилота, возможно – боевое ранение.

К началу сентября обстановка на Балтике значительно изменилась. 28 августа пал Таллин, и материковая часть Эстонии оказалась полностью захвачена врагом. Снабжение авиагруппы боезапасом и топливом прекратилось. Противник производил явные приготовления к высадке на Моонзундские острова. В этих условиях были произведены два последних налета – вечером 2 и 4 сентября. 2‐го летали экипажи Беляева и Юрина, причем только первому удалось дойти до цели. 4‐го в воздух поднялось шесть машин. Плоткин, Беляев и Фокин бомбили столицу рейха, Дроздов – Штольпемюнде. Гречишников вернулся из-за неполадок в матчасти, а машина лейтенанта Мильгунова пропала без вести. Считается, что она была сбита над Берлином ночным истребителем, но списки побед Люфтваффе этого не подтверждают.

На 2 сентября в составе авиагруппы оставалось 11 машин, в том числе 10 исправных (кроме того, 5/2 ДБ-3 в Беззаботном, 17/12 в Богослово и 9/9 в Новинках). Но приказа о прекращении налетов все еще не было. Вечером 6 сентября 28 самолетов противника (Bf-110 из состава III/ZG 26 с истребительным прикрытием) произвели штурмовку аэродрома Кагул, в результате которой на земле было сожжено 6 «ильюшиных» и еще один тяжело поврежден.

Естественно, что после этого вопрос о продолжении налетов отпал сам собой. На следующий день остатки авиагруппы Преображенского перелетели к месту постоянного базирования» (М. Морозов).

Согласно архивных документов, которые приводит военный историк М. Морозов, «общие потери флотской составляющей Особой авиагруппы составили 17 ДБ-3 и 8 экипажей. 3 самолета считались сбитыми непосредственно в районе цели, 1 при разведке, 1 при перебазировании в Беззаботное, 6 – потеряны при авариях и катастрофах и столько же при штурмовке аэродрома Кагул. Авиагруппа ДБА потеряла три машины: одна пропала без вести и две – в авариях и катастрофах».

Через две недели после начала Великой Отечественной войны, «8 июля 1941 г., И.В. Сталин в беседе с послом Великобритании в СССР Р. Криппсом поднял вопрос о ситуации на Среднем Востоке, – рассказывают С.Я. Лавренов и И.М. Попов. – Его беспокоила чрезмерная концентрация немецкой агентуры, в том числе и диверсантов, на территории Ирана и весьма высокая вероятность присоединения этой страны к германской оси, что поставило бы под угрозу южные границы Советского Союза. Английская сторона, несмотря на нейтралитет, заявленный Ираном, отнеслась к опасениям Москвы с пониманием.

Позже обозначилась и другая, не менее важная причина, обусловившая необходимость присутствия союзных войск в Иране. С началом войны в Великобритании, а позже и США было принято решение о военных поставках в Советский Союз по программе ленд-лиза. С августа 1941 г. грузы стали поступать в северные морские порты, находившиеся ближе к фронтам боевых действий: Мурманск, Архангельск, Молотовск (ныне – Северодвинск) и др. Грузы из США принимали также Владивосток, Петропавловск-Камчатский, Ногаево (Магадан), Находка. Однако германской разведке удалось установить основные маршруты союзных морских конвоев. Немецкие подводные лодки и самолеты, базировавшиеся в Норвегии, развернули настоящую охоту за морскими караванами. Для охраны конвоев привлекались сотни боевых кораблей, тысячи самолетов и десятки тысяч людей, но они не спасали от серьезных потерь. В этих условиях все более привлекательным становился южный маршрут – через порты Ирана и Ирака в советские Армению, Азербайджан и Туркменистан.

17 августа 1941 г. правительству Ирана была вручена совместная англо-советская нота. В ней содержалось требование к иранскому правительству добиться выезда из страны всех немецких специалистов. Несмотря на ультимативный характер ноты, Иранское правительство согласилось удовлетворить англо-советские требования с таким количеством оговорок и условий, что его ответ в целом был признан неприемлемым.

Тогда союзники приняли решение перейти к военным акциям. Советское правительство направило в Тегеран ноту, в которой указывалось на то, что если правящие круги Ирана не пресекут деятельность германских агентов на территории страны, то правительство СССР будет вынуждено в целях самообороны ввести в Иран войска. Естественно, иранское правительство, тесно связанное с германскими кругами, не имело возможности пресечь подобную деятельность, тем более в кратчайшие сроки. Практические действия Москвы последовали незамедлительно».

Подготовка Красной Армии к соответствующей операции началась заблаговременно. «Важнейшими элементами такой подготовки стали сбор разведывательной информации и усиление группировки войск, предназначавшейся к наступательным действиям, – подчеркивают Ю.Г. Голуб и Д.М. Любин. – Командование Закавказского военного округа регулярно получало от разведки довольно полные сведения об иранской армии, располагало подробными данными о системе коммуникаций в приграничных районах и мерах иранских властей, направленных на укрепление границы и повышение боеготовности своей армии. Активность советской разведки существенно возросла в августе в недели, предшествовавшие вводу войск. Параллельно происходило усиление военной группировки вдоль границ с Ираном. Особенно интенсивно это имело место в Закавказье. Закавказский военный округ включал в себя в августе 1941 года четыре общевойсковые армии: 44‐ю, 45‐ю, 46‐ю и 47‐ю общей численностью свыше 350 тысяч человек. К сентябрю количество личного состава увеличилось до 429 тысяч военнослужащих. Военно-воздушные силы округа насчитывали в августе 1941 года 1264 самолетов (при штатной численности 1653 единиц) по сравнению с порядка 500 самолетами к 22 июня 1941 года».

Части Красной Армии во время иранской операции 1941 г.

Планирование этой уникальной операции осуществлялось под руководством начальника штаба Закавказского военного округа генерал-майора Ф.И.Толбухина. Соответственно основная нагрузка и огромная ответственность лежала на его подчиненных. И, надо сказать, справились они с этой задачей вполне успешно.

Рано утром 21 августа 1941 г. командующие войсками Закавказского и Среднеазиатского военных округов получили из Москвы директиву за № 001145. В ней указывалось: «С целью предотвращения неожиданностей со стороны Ирана немедленно с получением настоящей директивы придвинуть войска округа непосредственно на границу с Ираном, но границы не переходить и не перелетать». Кроме того, командующему войсками ЗакВО предписывалось усилить нахичеванскую группу, включив в ее состав 237‐ю стрелковую и 1‐ю кавалерийскую дивизии. Утром 23‐го командующий войсками ЗакВО генерал-лейтенант Д.Т. Козлов получает от Сталина следующий приказ (директива Ставки): развернуть Закавказский фронт за счет Закавказского военного округа. В этом документе был определен состав Закавказского фронта, районы развертывания его частей и соединений на иранском направлении. Также «директива информировала командование ЗакВО о задачах Среднеазиатского округа и намеченном вступлении английских войск в Иран. Она завершалась детальным определением задач собственно Закавказского фронта. Кроме того, в директиве отдельно и подробно ставились задачи перед военно-воздушными силами… Как явствует из директивы Ставки, в иранской операции планировалось использовать части 47‐й армии и ВВС фронта для основного удара и соединения 44‐й армии и Каспийской флотилии для вспомогательного. Общая численность Закавказской группировки советских войск, определенных для действия на иранском направлении, составляла примерно 135 тыс. человек» (Голуб Ю.Г., Любин Д.М.).

Начались боевые действия 25 августа в 5.30 утра. Бомбардировочная авиация Закавказского фронта нанесла удары по иранским аэродромам и другим военным объектам. Истребители выполняли задачи по прикрытию наступавших войск фронта, уничтожению иранских частей на подходе к границе и по ведению разведки районов дальнейшего наступления.

«Важным моментом в начавшемся наступлении войск Закавказского фронта был элемент внезапности и стремительности в продвижении вглубь иранской территории. В этой связи командованием особо определялись мероприятия по успешному прохождению границы, а также сохранению мостов через реку Аракс. Ряд мостов по сведениям советской военной разведки был заминирован, поэтому важную роль сыграла развединформация о наличии бродов около иранских населенных пунктов, через которые впоследствии частично осуществлялась переправа. Для нейтрализации иранских пограничных застав, нарушения связи между ними и сохранения мостов были подготовлены небольшие группы военнослужащих численностью до взвода. Эти группы состояли из пограничников с приданными к ним пулеметчиками. С половины шестого утра, время “Ч” (Согласно директиве № 0915, от 24.08.1941. “Ч” – считать 5.30 по местному времени…), указанные группы приступили к форсированию реки Аракс и выходу на ее южный берег. При переходе выделенных групп для захвата переправ и погранзастав им было оказано противодействие со стороны иранских пограничников. К 6‐ти часам утра сопротивление иранских погранзастав на участке движения 47‐й армии было сломлено, а оба моста, у Шахтахты и Джульфы, были сохранены. Частям 44‐й армии расчистка границы от иранских погранвойск затянулась до 9 часов утра, что объяснялось значительной удаленностью ряда иранских застав от границ. В ходе незначительных боестолкновений с иранскими пограничниками обе стороны понесли первые потери…

В результате успешных действий по переходу границы и нейтрализации иранских погранзастав основные части армий участвовавших в операции приступили к выполнению боевых задач. Согласно ранее утвержденному плану 63‐я горнострелковая дивизия с приданным к ней 13‐м мотоциклетным полком должна была наносить удар в Макинском направлении. В силу этого указанным частям к исходу дня 25 августа следовало овладеть районом Диза, Кааяз, Шот. Кроме того, передовые части дивизии должны были вступить в Мако.

При продвижении вглубь иранской территории частям 63‐й горнострелковой дивизии у входа в Макинское ущелье было оказано организованное сопротивление со стороны 17‐го пехотного полка иранской армии. В ходе непродолжительного боя, в котором огонь противника велся преимущественно из ружей и пулеметов, иранские огневые точки были подавлены, а сами иранские солдаты рассеяны в горном массиве. К исходу дня 25 августа 63‐я горнострелковая дивизия с приданным полком успешно вышла на рубеж, указанный командованием.

Важным элементом, определившим успех операции, явилось грамотное использование мобильных частей 47‐й армии, и прежде всего 6‐й танковой дивизии. Продвижение дивизии не встретило серьезного отпора, за исключением мелких групп жандармерии. Так, в частности, при прохождении Хамзианского перевала жандармский пост попытался оказать незначительное сопротивление. В ходе перестрелки иранцы потеряли одного убитым, одного раненым и пятерых пленными. В результате этого столкновения был обеспечен беспрепятственный проход частей дивизии через перевал» (Голуб Ю.Г., Любин Д.М).

На вторые сутки операции силы 47‐й армии заняли важный административный город северного Ирана – Тебриз, выйдя на оперативный простор при минимальных потерях. А на третьи боевые действия начала 53‐я армия генерала С.Г. Трофименко (командующий войсками Среднеазиатского военного округа), разделенная на три группировки: западную (стрелковый корпус и горнострелковая дивизия) и восточную (кавалерийский корпус). Соединения армии, встретив незначительное сопротивление двух пехотных дивизий противника, вынудили их сложить оружие.

К слову сказать, с британской стороны в операции участвовали всего три пехотных дивизии, две бригады (танковая и пехотная) и один уланский полк.

29 августа 1941 года вооруженные силы Ирана сложили свое оружие перед англичанами, а на следующий день перед Красной Армией. Правда, этому предшествовало весьма важное событие. После начала операции сменился кабинет министров Ирана. Новый премьер Али Форуги отдал войскам приказ о прекращении сопротивления, который был одобрен иранским парламентом. И, наконец, 8 сентября было подписано соглашение, определявшее расположение союзнических войск на территории Ирана, который был разделен на две оккупационные зоны: северную советскую и южную британскую.

Еще не так давно мало кто знал о совместной англо-советской операции в период Второй мировой войны под кодовым наименованием «Согласие» (25 августа – 17 сентября 1941 г.). Ее целью являлась защита англо-иранских нефтяных месторождений от возможного захвата Германией и ее союзниками, а также защита транспортного (южного) коридора ленд-лизовских поставок для СССР. При этом с советской стороны решающую роль в достижении основных политических результатов этой операции сыграли войска Закавказского фронта.

Пройдут десятилетия, и в декабре 2009 г. президент Исламской Республики Иран, вдруг вспомнив давно забытую историю, даст своей администрации распоряжение оценить ущерб, который был нанесен Ирану пребыванием на его территории воинских контингентов стран антигитлеровской коалиции – США, СССР и Великобритании – во время Второй мировой войны. Махмуд Ахмадинежад планировал потребовать от международных институтов компенсации этого урона «для восстановления прав иранского народа».

Оказывается, согласно англо-советско-иранскому договору (1942), который обеспечивал сотрудничество Ирана со странами антигитлеровской коалиции во Второй мировой войне, Москва и Лондон обязались вывести войска из Ирана не позднее, чем через полгода после прекращения военных действий между союзниками и странами гитлеровского блока. Однако все воинские контингенты были выведены с иранской территории к маю 1946 года, т. е. примерно на два месяца позже. Правда, «перспективы у этой затеи» окажутся нулевыми…

5 июля 4‐я танковая группа генерала Гепнера со второй попытки заняла Остров, а 8‐го Псков. В результате чего оборона Северо-Западного фронта на линии укрепленных районов по реке Великой была прорвана. Таким образом, создалась реальная угроза прорыва войск противника к Ленинграду. Поэтому, не дожидаясь подхода главных сил, его танковые и моторизованные части продолжили наступление в двух направлениях. 41‐й корпус генерала Райнхардта пошел на Лугу, а 56‐й корпус генерала Манштейна через Порхов и Новгород на Чудово, чтобы перерезать железнодорожную линию Москва – Ленинград.

Уже 10 июля 3‐я моторизованная дивизия корпуса Манштейна заняла город Порхов и продолжила наступление в направлении Дно. К вечеру 14‐го немцы занимают западную часть Сольцов, а на следующий день передовому отряду 8‐й танковой дивизии удалось выйти на рубеж реки Мшага в районе города Шимска, приближаясь к шоссе Медведь – Шимск. Проигнорировав данные авиаразведки о большом сосредоточении советских войск и подходе с севера свежих подразделений, 8‐й танковой дивизии в качестве ближайшей задачи ставится захват моста через Мшагу. При этом безопасность своих открытых флангов (правый – 70 км и левый – 40 км) командование корпуса предполагало обеспечить быстротой маневра. Однако дальнейшее продвижение оказалось невозможным из-за взорванного моста и огня советских войск.

Примечательно, что изменение направления наступления 41‐го корпуса и оставление 56‐го корпуса под Сольцами и Шимском немецким верховным командованием было просмотрено. 14 июля генерал Гальдер с недоумением записал в дневнике:

«Совершенно непонятно сообщение о продвижении левого крыла танковой группы Гепнера (корпус Рейнгардта) в направлении Нарвы, в то время как правое крыло (корпус Манштейна) наступает на Новгород. В результате этого танковая группа полностью разрывается на две части, не имея отчетливо выраженного направления главного удара».

Советское командование не могло не воспользоваться просчетами противника и в кратчайшие сроки разработало план контрудара. В его основу была положена информация, нанесенная на немецкую секретную карту. Проверка подтвердила данные разведки. Совершенно точным оказалось и положение всех шести дивизий танковой группы Гепнера.

13 июля 1941 года частный боевой приказ штаба Северо-Западного фронта № 012, адресованный командующему 11‐й армией генералу В.И. Морозову, гласил:

«…1. Противник своими авангардными частями угрожает СОЛЬЦЫ. На Лужском направлении им занято НИКОЛАЕВО.

2. Армиям фронта прочно удерживать занимаемые позиции и в течение 14.7. восстановить положение в районе СОЛЬЦЫ, разгромив прорвавшиеся части противника.

3. 11А прочно прикрывая направление НИКОЛАЕВО на рубеже БОЛ.ЗВАД, НОВОСЕЛЬЕ, ДУБРОВКА – силами 1мк с 70сд с севера; 183сд и провофланговых частей 22ск с юга – окружить и уничтожить противника в районе СОЛЬЦЫ, СИТНЯ и к исходу 14.7 выйти на рубеж: ВИДОНИ, ЗАМУШКА, БОРОВИЧИ.

Красноармейцы в освобожденных Сольцах. 1941 г.

4. Авиация основными силами истребителей прикрывает перегруппировку и занятие исходного положения частями и содействует всеми силами наступлению.

Начало наступления по указанию командующего 11А».

После согласований, вечером 13 июля командующим 11‐й армии генералу П.П. Собенникову и 27‐й армии генералу Н.Э. Берзарину была направлена директива № 010 о начале контрудара. А 14‐го две группы войск (северная и южная) при поддержке более 230 самолетов перешли в наступление.

Из состава северной группировки 21‐я танковая и 237‐я стрелковая дивизии наступали с рубежа Городище и Уторгош в юго-западном направлении – на Бараново и Ситню, а 70‐я стрелковая дивизия в южном направлении – на Сольцы. Кроме того, с востока на Сольцы наступала 1‐я горнострелковая бригада.

На соединение с ними в северном направлении, из района Дно на Ситню, наступала 183‐я стрелковая дивизия 27‐й армии.

Внезапность сыграла свою роль. Контрудар советских войск оказался неожиданным, в окружение попали главные силы 8‐й танковой дивизии генерала Бранденбергера. А 3‐я моторизованная дивизия генерала Яна оказалась в затруднительном положении.

Сам факт, что фельдмаршалу Манштейну пришлось вроде как оправдываться в своих мемуарах, говорит о многом: «15 июля на КП командира корпуса, находившийся на Шелони западнее Сольцы, поступили малоутешительные донесения. Противник большими силами с севера ударил во фланг вышедшей на реку Мшага 8 тд и одновременно с юга перешел через реку Шелонь. Сольцы – в руках противника. Таким образом, главные силы 8 тд, находившиеся между Сольцами и Мшагой, оказались отрезанными от тылов дивизии, при которых находился штаб корпуса. Кроме того, противник отрезал и нас и с юга большими силами перерезал наши коммуникации. Одновременно продвигавшаяся дальше к северу 3 мд была у Мал. Утогорж атакована с севера и северо-востока превосходящими силами противника.

Было ясно, что цель противника заключается в окружении изолированного 56 тк. Так как на нашем правом фланге не следовала уступом дивизия СС “Тотенкопф”, ему удалось форсировать Шелонь силами, находившимися на нашем южном фланге. Одновременно отвод 41 тк с Лужского шоссе освободил там значительные силы противника, которые и атаковали наш северный фланг.

Нельзя сказать, что положение корпуса в этот момент было весьма завидным. Мы должны задаться вопросом, не шли ли мы на слишком большой риск, недооценив под влиянием своих прежних успехов противника на нашем южном фланге?.. В сложившейся обстановке не оставалось ничего другого, как отвести через Сольцы 8‐ю тд, чтобы уйти от угрожавших нам клещей. 3‐я мд также должна была временно оторваться от противника, чтобы корпус вновь мог получить свободу действий. Последующие несколько дней были критическими, и противник всеми силами старался сохранить кольцо окружения… Несмотря на это, 8‐й тд удалось прорваться через Сольцы на запад и вновь соединить свои силы. Все же некоторое время ее снабжение обеспечивалось по воздуху. 3‐й моторизованной дивизии удалось оторваться от противника, только отбив 17 атак».

16 июля 70‐я стрелковая дивизия освободила Сольцы, однако разгромить части противника в районе Порхова и Сольцов не удалось. На реке Шелонь положение немецких войск было восстановлено только благодаря переданной 56‐му корпусу дивизии СС «Мертвая голова». И все же командование группы армий «Север» было вынуждено приостановить наступление 56‐го корпуса на Ленинград, а понесшая значительные потери 8‐я танковая дивизия была отведена в тыл.

Фельдмаршал Эрих Фон Манштейн в своих мемуарах «Утерянные победы», собственно, и не скрывает своего удивления «методами» ведения войны русскими. Именно так военачальник Гитлера называет сопротивление, которое его войскам оказывали на своей территории советские бойцы и командиры. В частности, фельдмаршал пишет: «Уже в этот первый день (22 июня 1941 года) нам пришлось познакомиться с теми методами, которыми велась война с советской стороны. Один из наших разведывательных дозоров, отрезанный врагом, был потом найден нашими войсками, он был вырезан и зверски искалечен. Мой адъютант и я много ездили по районам, в которых еще могли находиться части противника, и мы решили не отдаваться живыми в руки этого противника. Позже часто случалось, что советские солдаты поднимали руки, чтобы показать, что они сдаются в плен, а после того, как наши пехотинцы подходили к ним, они вновь прибегали к оружию; или раненый симулировал смерть, а потом с тыла стрелял в наших солдат».

Эрих фон Манштейн входил на советскую землю во главе танкового корпуса из Восточной Пруссии. Стояли прекрасные летние дни, и ему, видимо, было невдомек, что русские солдаты, отступая под напором вермахта, будут оказывать сопротивление…

Примечательно, что тем, кто пришел в Советский Союз с мечом, кто пришел туда, как Германское НАШЕСТВИЕ, не нравились «методы» ведения войны его защитников. Генерал-полковник танковых войск Гейнц Гудериан, переправившийся на штурмовой лодке через Буг в 6 часов 50 минут, также был неприятно удивлен подобными методами русских солдат: «Моя оперативная группа с двумя радиостанциями на бронемашинах, несколькими машинами повышенной проходимости и мотоциклами переправлялась до 8 час. 30 мин. Двигаясь по следам танков 18‐й танковой дивизии, я доехал до моста через р. Лесна, овладение которым имело важное значение для дальнейшего продвижения 47‐го танкового корпуса, но там, кроме русского поста, я никого не встретил. При моем приближении русские стали разбегаться в разные стороны. Два моих офицера для поручений вопреки моему указанию бросились преследовать их, но, к сожалению, были при этом убиты».

Абсолютно ничем не отличается и свидетельство фельдмаршала фон Клейста: «Часто случалось, что советские солдаты поднимали руки, чтобы показать, что они сдаются нам в плен, а после того как наши пехотинцы подходили к ним, они вновь прибегали к оружию; или раненый симулировал смерть, а потом с тыла стрелял в наших солдат».

«Русские не сдаются, – запишет начальник 4‐й армии вермахта генерал Г. Блюментрит. – Взрыв, еще один, с минуту все тихо, а потом они вновь открывают огонь…» И вот еще: «С изумлением мы наблюдали за русскими. Им, похоже, и дела не было до того, что их основные силы разгромлены…»

Советские солдаты бились до последнего дыхания

Очень мало солдатам, офицерам и генералам немецкой армии понадобилось времени, чтобы понять: «Русский солдат предпочитает рукопашную схватку. Его способность не дрогнув выносить лишения вызывает истинное удивление». Ведь им было с кем сравнивать: «Поведение русских войск даже в первых боях находилось в поразительном контрасте с поведением поляков и западных союзников при поражении. Даже в окружении русские продолжали упорные бои. Там, где дорог не было, русские в большинстве случаев оставались недосягаемыми».

Атака пятерки советских бойцов целого немецкого батальона 18‐го пехотного полка, численностью 800 человек, вообще произвела на врага гнетущее впечатление. Впрочем, впечатлений на Восточном фронте было достаточно.

Например, немецкий артиллерист навсегда запомнил картину первых часов войны: «Во время атаки мы наткнулись на легкий русский танк Т-26, мы тут же щелкнули прямо из 37‐миллиметровки. Когда мы стали приближаться, из люка башни высунулся по пояс русский и открыл по нам стрельбу из пистолета. Вскоре выяснилось, что он был без ног, их ему оторвало, когда танк был подбит. И, невзирая на это, он палил по нам из пистолета!»

Фельдмаршал Браухич, потрясенный увиденным в июле 41‐го, запишет: «Примерно сотня наших танков, из которых около трети были T-IV, заняли исходные позиции для нанесения контрудара. С трех сторон мы вели огонь по железным монстрам русских, но все было тщетно…

Эшелонированные по фронту и в глубину русские гиганты подходили все ближе и ближе. Один из них приблизился к нашему танку, безнадежно увязшему в болотистом пруду. Безо всякого колебания черный монстр проехался по танку и вдавил его гусеницами в грязь.

В этот момент прибыла 150‐мм гаубица. Пока командир артиллеристов предупреждал о приближении танков противника, орудие открыло огонь, но опять-таки безрезультатно.

Один из советских танков приблизился к гаубице на 100 метров. Артиллеристы открыли по нему огонь прямой наводкой и добились попадания – все равно что молния ударила. Танк остановился. “Мы подбили его”, – облегченно вздохнули артиллеристы. Вдруг кто-то из расчета орудия истошно завопил: “Он опять поехал!” Действительно, танк ожил и начал приближаться к орудию. Еще минута, и блестящие металлом гусеницы танка словно игрушку впечатали гаубицу в землю. Расправившись с орудием, танк продолжил путь как ни в чем не бывало».

Из дневника немецкого солдата:

«6 октября. Чертов элеватор. К нему невозможно подойти. Наши потери превысили 30 %.

10 октября. Откуда берутся эти русские? Элеватора уже нет, но каждый раз, когда мы к нему приближаемся, оттуда раздается огонь из-под земли.

15 октября. Ура, мы преодолели элеватор. От нашего батальона осталось 100 человек. Оказалось, что элеватор обороняли 18 русских, мы нашли 18 трупов».

Свидетельство ефрейтора Губерта Коралла не менее красноречиво: «Они сражались до последнего, даже раненые и те не подпускали нас к себе. Один русский сержант, безоружный, со страшной раной в плече, бросился на наших с саперной лопаткой, но его тут же пристрелили. Безумие, самое настоящее безумие. Они дрались, как звери, – и погибали десятками».

Наводчик орудия зенитной батареи 199‐й отдельной танковой бригады Ю.В. Владимиров попал в плен вечером 24 мая 1942 года. Случилось это в Балаклеевском районе Харьковской области, при выходе из котла. Шедший в колонне военнопленных он наблюдал следующую картину: «В какой-то деревне мы увидели на околице группу плачущих женщин. На траве лежал мертвый молодой старшина в гимнастерке с четырьмя темно-красными блестящими треугольниками на красных петлицах. Три женщины рыли могилу. Кто-то из пленных сумел узнать, что этот старшина скрывался у местных жителей, но утром он был обнаружен немцами, отстреливался и покончил с собой, выстрелив себе в сердце».

Кто был этот старшина-герой, к сожалению, мы уже не узнаем никогда. Но то, что это был настоящий русский солдат, мужественный и смелый человек, сомневаться не приходится. Его «метод» также не мог понравиться фашистам, потому что само по себе сопротивление одиночек не предвещало врагу ничего хорошего.

Кто-то из немцев таких русских одиночек называл фанатиками, кто-то настоящими солдатами, но факт остается фактом: их было много и в 1941 году и в 1942‐м. Благодаря им, в первую очередь, немецкий блицкриг забуксовал на российских просторах. План молниеносной войны провалился. Ибо все учли немецкие генералы, кроме только одного – русского характера.

Как сейчас помню, накануне 23 февраля 1982 года к нам в класс на «Урок мужества» пришел ветеран войны. Высокий, статный, лет шестидесяти. В сорок первом в звании лейтенанта командовал батальоном, был награжден орденом Ленина – самой высокой государственной наградой того времени. Почти весь урок он рассказывал о начале войны и битве под Москвой. Говорил, что немецкие комбаты годились им в отцы. Вспоминал, как присутствовал при допросе одного такого седого подполковника, а тот все никак не мог поверить своим глазам, бесконечно удивляясь юности своего противника. Но вот он плавно перешел к подвигам и, улыбнувшись, поведал нам одну весьма любопытную историю. Почему именно ее? Просто гремела она тогда по всем фронтам, как песня.

Это было в июле 1941 года под Двинском. Красноармеец 91‐го танкового полка 46‐й танковой дивизии 21‐го механизированного корпуса Иван Середа, будучи поваром, готовил обед. Вовсю шла война, а потому боец Красной армии был вооружен винтовкой и согласно учетной воинской специальности – топором. Поначалу был он не один. Его полевая кухня находилась в небольшом лесочке, где разместился весь хозяйственный взвод. Но вдруг прибежал запыханный связной и передал приказание командира батальона: в связи с немецким окружением всем, кроме повара, срочно выдвинуться на передовую. Так Иван Середа остался один на один с кухней и кашей. Даже немного загрустил, но, как оказалось, ненадолго.

Все случилось неожиданно. Сначала была слышна отдаленная стрельба, а затем три немецких танка свернули с дороги. Почуяв неладное, повар немедленно распряг лошадей, направив их в лес, а сам спрятался за рабочим местом, в надежде, что его не заметят. Все так бы и вышло, если бы не одно «но». Один танк все-таки подкатил прямо к кухне, что называется на запах, и остановился. Открылся люк и оттуда вылез здоровенный рыжий танкист. Сначала он вертел головой, а потом стал торжествующе гоготать. И только тогда до Середы дошло: фашисты решили отобедать, как сейчас говорят, «на халяву». Забыв про страх, Иван схватил попавшийся под руку топор и пошел в атаку на врага. Сначала исчез рыжий немец, а затем закрылся люк. Помните русскую народную сказку про кашу из топора? Солдат тогда и каши поел и топор унес! Здесь же была реальная история с не менее счастливым концом.

Подвиг красноармейца Ивана Середы. Плакат

Запрыгнув на танк, а это был легкий танк чехословацкого производства на немецкой службе, повар стал стучать обухом топора по броне, изображая массовость. При этом он четко и громко отдавал приказы не существующим бойцам забрасывать немцев гранатами. Те юмора не поняли и открыли огонь из пулемета. Однако очередной удар главного поварского оружия его согнул. Далее в ход пошел халат, которым Середа закрыл смотровую щель. Только тогда экипаж боевой машины сдался, и под прицелом винтовки Середа заставил его связать друг другу руки, а там уже и свои подоспели.

31 августа 1941 года Указом Президиума Верховного Совета СССР красноармейцу Середе Ивану Павловичу было присвоено звание Героя Советского Союза. В его наградном представлении говорилось: «В боях под Двинском вскочил на вражеский танк, схватил рукой за ствол пулемета. Своим отважным поступком показал исключительный пример героизма. Будучи в разведке подорвал немецкий танк, уничтожил 20 мотоциклистов, взяв в плен трех солдат». Кроме того, что подвиг Середы широко популяризировался в годы войны и был отражен на агитационных плакатах, его знаменитый топор хранился в части как боевая реликвия. А в битве за Москву Герой Советского Союза командовал стрелковой ротой…

Еще один подвиг с помощью топора был совершен в то же время, но на другом фронте.13 июля 1941 года в боях в районе города Бельцы, при доставке боеприпасов в свою роту возле местечка Песец ездовой 3‐й пулеметной роты 389‐го стрелкового полка 176‐й стрелковой дивизии 9‐й армии Южного фронта красноармеец Д.Р. Овчаренко внезапно столкнулся с отрядом противника…

«Был жаркий летний день, – читаем в книге М.Б. Колосова. – Южное солнце высоко стояло в небе. Красноармеец вез патроны. Там, за кромкой леса, вдалеке от полковых тылов – передовая. Там его товарищи ведут огонь по неприятелю. Красноармеец знал, какая сила заключена в ящиках, что лежали под брезентом в его повозке. Он весь был проникнут ощущением важности своего дела.

Пыльная дорога привела к околице села. Едва повозочный поравнялся с крайней хатой, как из-за поворота дороги показалась машина. В кузове сидели вражеские солдаты. Машина резко затормозила. Из кабины выскочил офицер.

– Рузки сольдат, хальт! – гаркнул он. – Ты есть окружен. Высоко руки!

Овчаренко поднял руки.

“Так вот они какие…” – мелькнуло в его голове, и в душе его не было страха. Он сделал вид, будто не может прийти в себя от растерянности, и это выходило у него так естественно, что фашисты рассмеялись.

Офицер направился к повозке, приподнял брезент и, нагнув голову, стал рассматривать ящики с боеприпасами. Видно, не терпелось ему узнать, какое оружие везет этот русский увалень на передовую.

Быстро извернувшись, Овчаренко достал из передка повозки топор и, размахнувшись, вонзил его в фашиста.

Смех в кузове сразу прекратился. Не успели гитлеровцы соскочить и броситься к нему, как Овчаренко кинул в них одну за другой три гранаты.

Затем он деловито подсчитал трупы, снял с убитого офицера планшет с картой, вытащил из внутреннего кармана офицерского кителя бумажник, а из кобуры пистолет. Немного времени потребовалось ему, чтобы собрать трофейные автоматы и солдатские книжки. Все это он аккуратно сложил в свою повозку и доставил командиру батальона. Тот сказал:

– Спасибо, товарищ Овчаренко! Есть у тебя ко мне просьба?

– Есть, товарищ капитан! – ответил повозочный. – Прошу вернуть меня в пулеметный взвод…»

И хотя эта неправдоподобная история вызывает сомнения, все-таки она подтверждается документально. Однако не будем торопиться с выводами…

Передо мной наградной лист на красноармейца Овчаренко, подписанный 3 августа 1941 года командиром 389‐го стрелкового полка майором Крамским и военным комиссаром старшим политруком Зекиным: «13 июля 1941 года из района Песец красноармеец Овчаренко вез боеприпасы для 3‐й пульроты, находясь от своего подразделения в 4–5 километрах.

В этом же районе на красноармейца Овчаренко напали и окружили две автомашины в составе 50 германских солдат и 3‐х офицеров. Выходя из машины, германский офицер скомандовал красноармейцу Овчаренко – поднять руки вверх, выбил из его рук винтовку и начал учинять ему допросы. У красноармейца Овчаренко в повозке лежал топор. Взяв этот топор, красноармеец Овчаренко отрубил голову германскому офицеру, бросил три гранаты вблизи стоящей машины. 21 человек германских солдат были убиты, а остальные в панике бежали. Вслед за раненым офицером Овчаренко с топором в руках преследовал его и в огороде. Боец поймал его и отрубил ему голову. 3‐й офицер сумел скрыться.

Товарищ Овчаренко не растерялся, забрал у всех убитых документы, у офицеров карты, планшеты, схемы, записи и представил их в штаб полка.

Повозку с боеприпасами и продуктами доставил вовремя своей роте.

Товарищ Овчаренко продолжает свою боевую жизнь. Был поставлен после этого пулеметчиком.

27 июля на высоте 239,8 ураганным огнем уничтожал противника. Его пулемет работал безотказно. Своим героизмом товарищ Овчаренко воодушевлял всех бойцов на разгром фашистских банд».

Ничуть не удивляясь тому большому резонансу в социальной сети, который вызвал подвиг Овчаренко («Терминатор и Рембо нервно курят в углу»), все же попробуем разобраться в документальных хитросплетениях того времени.

Не секрет, что в начальный период войны награждали весьма редко. Не до наград тогда было. Вермахт упорно двигался вперед, а Красная армия отступала. Катастрофы шли за катастрофами. Целые дивизии сгорали за считанные дни. Враг приближался к Москве и Ленинграду. Поэтому первый с начала войны Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении звания Героя Советского Союза был передан по радио только 8 июля 1941 года, а к концу 1941-го список Героев СССР пополнился лишь 126 именами. При всем при этом подвигов совершалось тогда превеликое множество, но не все становились известными и не всех осмеливались представлять к самому высокому званию в стране. Кроме того, по воспоминаниям ветеранов, на протяжении всей войны сочинение наградных представлений было целым искусством. В одних подвиги приходилось сочинять, а в других приукрашивать. Иначе заслуженную награду наверху могли не утвердить или занизить. Бюрократов хватало и на войне…

А теперь сравните два наградных представления. В первом случае оно достаточно короткое. Видимо, сам подвиг оказался недостаточным для присвоения звания героя, а потому пришлось к нему дописать: «Будучи в разведке, подорвал немецкий танк, уничтожил 20 мотоциклистов, взяв в плен трех солдат».

Во втором случае представление гораздо длиннее, но все равно и там пришлось добавить: «Товарищ Овчаренко продолжает свою боевую жизнь. Был поставлен после этого пулеметчиком.

27 июля на высоте 239,8 ураганным огнем уничтожал противника. Его пулемет работал безотказно. Своим героизмом товарищ Овчаренко воодушевлял всех бойцов на разгром фашистских банд».

А теперь о главном. Подвиг красноармейца Овчаренко не вызывает сомнений, но вот с цифрами там не все складно. Например, в одиночку вступив в бой против 50 немецких солдат и офицеров, он с помощью гранат и топора уничтожил 21 из них, включая двух офицеров. А куда делись 29? Остальные, как говорится в документе: «в панике бежали». Но это уже сказка. Скорее всего, Дмитрий Романович уничтожил именно 21 фашиста, а «29 бежавших» понадобились для Москвы (кроме самого Овчаренко его подвига никто не видел). Иначе он бы не стал героем…

Вяземская катастрофа осени сорок первого стала одной из самых страшных трагедий Великой Отечественной войны. По масштабу, безусловно, ее можно сравнить и с разгромом Западного фронта, и с Киевским котлом. Однако именно после этой катастрофы перед Москвой не осталось войск.

Опираясь на архивные данные военного историка Л.Н. Лопуховского, который посвятил данной теме не одно десятилетие, можно с определенной ясностью констатировать: «В наиболее крупном котле в районе Вязьмы в окружение попали полевые управления 19‐й и 20‐й армий Западного фронта, 24‐й и 32‐й армий Резервного, 37 дивизий (в том числе одна дивизия под Калугой), 9 танковых бригад и 31 артполк РГК. Окруженные там войска входили в состав десяти армий – пяти Западного фронта (16, 19, 20, 30‐я и оперативная группа генерала Болдина) и пяти Резервного (24, 31, 32, 43 и 49‐я). В окружении под Брянском оказались полевые управления трех армий (3, 13 и 50‐я), 22 дивизии, 2 танковые бригады и 15 артполков РГК. Кроме того, в отдельных районах были окружены еще 5 дивизий и 4 артполка РГК.

А всего в окружении под Вязьмой и Брянском оказались 7 из 15 полевых управлений армий, 64 дивизии из 95 (67 % от имеющихся к началу битвы), 11 танковых бригад из 13 (85 %), 50 артполков РГК из 62 (80 %). Учитывая, что из окружения смогли вырваться остатки 32 дивизий (включая и три дивизии из пяти, окруженных вне общих котлов) и 13 артполков РГК, всего были потеряно 32 дивизии, 11 танковых бригад и 37 артполков РГК. Приходится признать, что наши войска на начальном этапе оборонительной операции потерпели сокрушительное поражение, равнозначное катастрофе.

18 октября в сообщении ОКВ было объявлено о разгроме группы маршала Тимошенко “в составе 8 армий, 67 стрелковых, 6 кавалерийских и 7 танковых дивизий и 6 танковых бригад. Во время боев было взято в плен 648 196 человек, захвачено и уничтожено 1197 танков, 5229 орудий различного типа, а также огромное количество военного имущества”. Позднее немцы называли и такие цифры захваченных под Вязьмой и Брянском пленных – 657 948 военнослужащих. По уточненным данным, в плен было взято 673 098 человек, трофеи составили: 1277 танков, 4378 артиллерийских орудий, 1009 зенитных и противотанковых орудий, 87 самолетов и огромное количество другой боевой техники.

В числе пленных оказались командующие 19, 20 и 32‐й армиями М.Ф. Лукин, Ф.А. Ершаков и С.В. Вишневский, а также другие генералы».

О масштабах той катастрофы говорят и такие факты: почти одновременно престали существовать три фронта (Западный, Резервный и Брянский); практически за восемь дней из боевого состава Красной армии выбыло 13 и 16 армий; как итог в восемьсот километровой обороне советских войск на Западном стратегическом направлении зияла брешь шириной до пятисот км; в результате поражения войскам Западного и Резервного фронтов пришлось отступать до 300 км, а войскам Брянского фронта до 390 км; линия фронта совершенно неожиданно оказалась всего в 100 км от столицы, и весь мир ожидал ее скорейшего падения.

Немецкая колонна на улице захваченной Вязьмы. Октябрь 1941 г.

Еще в сентябре командующие 16‐й и 19‐й армиями генералы Рокоссовский и Лукин обратили свое внимание на подозрительную тишину. Однако их возможности не позволяли разгадать намерения врага. При этом никаких особо важных данных сверху к ним не поступало. Как вспоминал маршал К.К. Рокоссовский, «в конце сентября разведчики доложили о сосредоточении большого количества войск, танков и артиллерии в районе Духовщины. Враг готовился к наступлению. В течение второй половины сентября он активизировал наступательные действия в полосах обороны 30, 19 и 16‐й армий, нащупывая наши слабые места, выясняя систему обороны, и особенно расположение артиллерийских позиций».

Что касается штаба Западного фронта, то его план обороны, который утвердил генерал И.С. Конев 20 сентября, предусматривал действия на всех возможных направлениях по всей ширине фронта. Такое решение было принято из-за данных разведки, которые не позволяли определить, где будет нанесен противником главный удар. Но буквально через два дня такие данные появились: противник подводил новые части к фронту обороны 30‐й и 19‐й армий. Конкретные данные поступали и в последующие дни. Например, 25‐го штаб 30‐й армии доложил: «противник концентрирует мотомехчасти, ведет усиленную воздушную разведку, видимо, с целью в ближайшее время перейти в наступление». В общем, к 1 октября в распоряжении штаба Западного фронта были все достоверные данные о противнике. Тем не менее направления его главных ударов оказались для фронта неизвестными.

Немецкое наступление под кодовым наименование «Тайфун» началось на рассвете 2 октября. Свой первый удар противник нанес в стык 30‐й и 19‐й армий севернее Ярцева, а второй по 24‐й и 43‐й армиям восточнее Рославля. Командование же Западным фронтом свои основные усилия сосредоточило вдоль дороги Смоленск – Вязьма на стыке 16‐й и 19‐й армий.

В результате успешных действий танковые и моторизованные части противника захватили Спас-Деменск и Киров (4 и 5 октября), тем самым получив возможность выйти в тыл Западного фронта. Только тогда стало ясно, что немцы берут в клещи сразу пять армий (в т. ч. две Резервного фронта) и одну оперативную группу.

По свидетельству маршала А.М. Василевского, «Генеральный штаб, к сожалению, точно не предугадал замысла действий противника на московском направлении». Но что стоит за этими словами?

Во-первых, это неправильный расчет времени. Во-вторых, неверная оценка обстановки, когда замысел противника вскрыт не был, а направления главных ударов определены ошибочно. Отсюда неправильное оперативное построение войск и катастрофические последствия.

А ведь изначально противник не имел существенного превосходства над советскими войсками на участках прорыва и добился его лишь за счет грамотного массирования своих сил и средств.

Оставляло желать лучшего и управление войсками.

Маршал И.С. Конев впоследствии заявит, что ему не удалось получить разрешения на отвод войск фронта 4 октября 1941 года ни у Сталина, ни у Шапошникова. А значит, он сам был вынужден принимать такое решение. Однако это никакими документами не подтверждается до сих пор. Более того, бывший командующий 19‐й армией генерал М.Ф. Лукин в личной беседе с историком Лопуховским категорически возражал против такого утверждения своего бывшего начальника, откровенно сказав: «Вы, молодые, не узнаете правду об этом, пока жив Конев и все, причастные к этим событиям лица». Генерал Лукин рассказал, что, когда возникла угроза выхода противника на тылы армий Западного фронта, он обратился к Коневу с просьбой разрешить отход. Конев такого разрешения не дал. Наоборот, «4 октября мы получили приказ командующего фронтом, поощряющий действия 19‐й армии, призывающий других равняться на нас».

После смерти Лукина Конев будет утверждать, что он лично отдал командармам приказ об организованном отходе еще до согласия Ставки. «Я сделал это, понимая всю глубину своей ответственности, понимая, что за нами – Москва….», – писал маршал в «Литературной газете». Вот только почему-то свои «Записки командующего фронтом» Иван Степанович начал с сорок третьего года, а ведь от того непринятого комфронтом решения зависела жизнь сотен тысяч людей…

Не все сегодня знают, что в Красной армии воевали бойцы и командиры с вражескими фамилиями. Да еще какими…

«На стенах древнего Парижа в дни немецкой оккупации я часто видел надписи: “Гитлер начал войну, Сталин ее кончит”», – писал Илья Эренбург 22 июня 1941 года. Вот только откуда было знать известному советскому писателю, публицисту и переводчику, что один Гитлер начал войну, а другой Гитлер в этот день вступил в бой против него. И воевал он, судя по боевым наградам, весьма успешно.

Семен Константинович Гитлер родился в населенном пункте Оринин Каменец-Подольской области в 1922 году. В ноябре 1940‐го был призван в Красную армию. Перед самой войной окончил пулеметную школу Одесского военного округа и был направлен вТираспольский укрепрайон, расположенный на левом фланге западной границы Советского Союза. 22 июня 1941‐го красноармеец Гитлер встретил в одной из 262 пулеметных точек, затем принимал участие в обороне Одессы. Именно там и наградили первой медалью «За отвагу» еврея, члена ВЛКСМ, наводчика пулемета 73 ОПБ ТИУР. Приказ о награждении датирован 10 сентября 1941 года.

Вторую медаль «За отвагу» Гитлер заслужил в начале 1942 года. В наградном представлении говорится следующее: «Будучи наводчиком станкового пулемета тов. Гитлер в течение 8 суток беспрерывно уничтожал своим метким огнем сотни противника.

При наступлении на высоту 174,5 тов. Гитлер своим огнем из пулемета поддерживал наступление стрелкового взвода, однако противник, зайдя с тыла, окружил взвод и рассеял его, тов. Гитлер со своим пулеметом, уже раненный, остался один среди противника, но он не растерялся, а вел огонь, пока не израсходовал всех патронов, а после чего на расстоянии 10 км ползком среди противника с пулеметом возвратился в свою часть».

К сожалению, солдат Гитлер не дожил до Победы. 3 июля 1942 года он погиб в Крыму.

Любопытно, что оставшиеся в живых Гитлеры после освобождения родного края от фашистов срочно изменили последнюю букву своей фамилии на «в» (Гитлев) и впоследствии переехали на постоянное место жительства в Израиль. Там-то они и поведали, как во время оккупации местный начальник не решился расстрелять евреев, носящих фамилию Гитлер.

Но кроме Гитлера были и другие герои… Геринги…

Например, на Балтийском флоте радистом подводной лодки «М-102» воевал краснофлотец Геринг Август Михайлович. Поваром санитарной роты 167‐го стрелкового полка 16‐й стрелковой дивизии служил красноармеец Геринг Гилелис Хаимович. Красноармеец Геринг Шопшиль Матвеевич – телефонистом 2‐го дивизиона 189‐го минометного полка 12‐й отдельной минометной бригады. Гвардии сержант Геринг Николай Александрович воевал разведчиком 39‐й отдельной гвардейской разведроты 38‐й гвардейской стрелковой дивизии 70‐й армии. Старший сержант Геринг Ерман Шмаевич – в 172‐м истребительном авиаполку 2‐го Белорусского фронта механиком по радио. Майор медицинской службы Геринг Яков Соломонович – начальником санитарной службы 81‐й стрелковой дивизии. Все они были награждены орденами и медалями.

Красноармеец Семен Константинович Гитлер

Зато не повезло Ленинградцу рядовому Михаилу Владимировичу Гимлеру. В сентябре 1941 года он попал в плен и всю войну провел в фашистской неволе.

Кто знает, но может быть, благодаря своей фамилии он выжил, а после Победы был освобожден.

На основании архивных данных Генерального штаба в годы войны пропали без вести и попали в плен – 4 миллиона 559 тысяч человек. По другим данным, в плен попало от 4,5 до 5,7 миллиона солдат и офицеров Красной армии. Из них от болезней, пыток и истощения в лагерях умерли около 3 миллионов человек.

Из плена вернулись 1 миллион 836 тысяч человек плюс вторично призванные на службу на освобожденной территории – 939 тысяч 700 человек, ранее значившиеся пропавшими без вести.

180 тысяч человек, не вернувшихся из плена, эмигрировали.

234 тысячи человек были направлены в лагеря как пособники немцев.

Тяжелое положение советских военнопленных в фашистском плену долгое время объяснялось тем, что Советский Союз не подписал Женевскую конвенцию 1929 года, определявшую правовой статус военнопленных (из-за несогласия с разделением пленных по национальному признаку). Однако этот секрет оказался весьма прост: Женевская конвенция регламентировала отношение к военнопленным вне зависимости от того, подписали ее страны или нет.

В статье 82 этого важного документа говорилось: «Положения настоящей конвенции должны соблюдаться высокими договаривающимися сторонами при всех обстоятельствах. Если на случай войны одна из воюющих сторон окажется не участвующей в конвенции, тем не менее положения таковой остаются обязательными для всех воюющих, конвенцию подписавших».

Что касается Гаагской конвенции 1907 года «О законах и обычаях сухопутной войны», то ее подписала Российская империя, а Советский Союз заявлял о выполнении ее принципов по отношению к германским военнопленным (в то же время обвиняя немецкую сторону в ее несоблюдении) дважды: в ноте НКИД СССР от 25 ноября 1941 года и в ноте НКИД СССР от 27 апреля 1942 года.

Известно, что нацисты весьма коварно использовали факт не подписания Женевской конвенции, оставив советских военнопленных без всякой защиты. При этом в распоряжении ОКВ от 8 сентября 1941 г. звучало их истинное отношение к советским солдатам: «Большевизм – смертельный враг национал-социалистической Германии. Впервые перед немецким солдатом стоит противник, обученный не только в солдатском, но и политическом смысле в духе большевизма. Борьба против национал-социализма вошла ему в плоть и кровь. Он ведет ее, используя любые средства: саботаж, подрывную пропаганду, поджог, убийство. Поэтому большевистский солдат потерял право на обращение с ним, как с истинным солдатом по Женевскому соглашению».

Более того, немецкое командование, в нарушение Международных конвенций, обычно включало в состав военнопленных помимо личного состава Красной армии всех сотрудников партийных и советских органов; мужчин, независимо от возраста, отходивших вместе с отступавшими и выходившими из окружения войсками; иногда всех мужчин вообще в возрасте от 16 до 55 лет; партизан и подпольщиков; заложников, взятых в охваченных партизанским движением районах и т. д.

Пленные красноармейцы нередко содержались в нечеловеческих условиях

Москвич Иван Алексеевич Шаров в плен попал осенью 1941‐го.

В своем дневнике уже 10 октября он записал: «Из-под Спасодемянска пригнали целый совхоз. Его встречали пьяные немцы с большими кольями и били людей как попало и по чему попало. Всех пропускали через эту колонну… Ночевал на перекладине, как кура…»

Следующая запись за 12 октября: «Всю колонну куда-то гонят. Кушать не дают. Достали на обочине выкопанную картошку, пока доставали – по нам стреляли. Так каждый день они убивают человек 30–40».

Не менее страшным читается воспоминание Николая Ипполитовича Обрыньбы: «После десятидневного пребывания за проволокой, где накапливали пленных из числа трехсот пятидесяти тысяч, окруженных немцами под Вязьмой в октябре сорок первого, нас погнали на шоссе на запад. В течение этих десяти дней нам не давали воды, пищи, мы находились под открытым небом. В тот год снег упал в начале октября, стояла холодная, промозглая погода. Здесь мы впервые увидели, как здоровые мужчины умирают от голода. (…)

Иногда нас сгоняли на обочину дороги, это делалось с целью разминирования дороги; легкие мины взрывались, но для противотанковых нашего веса было недостаточно, и когда по таким образом разминированной дороге пускали немецкий транспорт, он часто взрывался».

Юрий Владимирович Владимиров в немецкий плен попал в мае 1942‐го. В своей книге «Как я был в немецком плену» (очень честной и точной до мелочей) он пишет: «…Примерно через 10 километров пути колонну вдруг остановили, и вышедшие навстречу немецкие военные вместе стали внимательно осматривать лица всех пленных. В результате из колонны вывели более 20 человек, напоминающих по внешности евреев. Среди них оказался и мой новый друг, с которым я шагал рядом. Некоторые из этих пленных пытались доказать, что они – не евреи. Тогда их заставили спустить штаны и показать половой член – не обрезан ли он. У пятерых с этим оказалось все в порядке, и их вернули обратно в колонну, а остальных, включая моего соседа, забрали с собой в село.

В дальнейшем в больших лагерях немцы проводили более обстоятельную проверку всех подозрительных на принадлежность к евреям или цыганам. Переводчик выяснял, не говорит ли пленный картавя или с еврейским акцентом, требуя произносить очень быстро, например, фразу: “На горе Арарат растет крупный виноград”. Случалось, что подозреваемый заявлял, что он армянин, грузин, азербайджанец и т. д. Тогда проверяющие подзывали своего человека названной национальности, и он вступал в разговор с проверяемым лицом. И если пленный его не понимал, то считали, что он еврей или цыган».

Не секрет, что в условиях плена психология человека менялась резко на 180 градусов. Поэтому неудивительно, что некоторые из взятых в плен «вдруг превратились в ярых врагов своей страны… Это было, как прорвавшаяся плотина. Голодные, грязные, бесправные, потерявшие прошлое и стоявшие перед неизвестным будущим, советские командиры с упоением, во весь голос матом поносили того, при чьем имени еще неделю назад вставали и аплодировали, – Иосифа Сталина. За обращение “товарищ командир” давали по физиономии, если не избивали более серьезно. “Господин офицер” – стало обязательным в разговоре» (майор П.Н. Палий).

Голод заставлял идти людей на унижение, а вопрос: можно ли работать на Германию, заменял выбор между жизнью и смертью.

И, тем не менее, известны тысячи и тысячи примеров героизма советских людей в неволе, когда они неоднократно совершали побеги, проводили антигитлеровскую агитацию и акты саботажа, помогали своим же соотечественникам и даже вели разведывательную деятельность.

В 1941‐м в плен попало 54 генерала, в 1942‐м – 15, в 1943‐м – 5, в 1944‐м – 1. Большинство из них смогли с достоинством и честью выдержать испытания тяжелых условий лагерной жизни, изоляции, голода, издевательств и казней. 24 генерала, погибших плену, 6 генералов, бежавших из плена, и еще 33 генерала, вернувшихся на родину в 1945‐м, – яркое тому подтверждение. И только 12 из 75, поддавшись пропаганде, угрозам и эмоциям, встали на путь сотрудничества с врагом.

Кроме них в немецкий плен попали 5 лиц высшего политического состава Красной армии: 3 – бригадных комиссара, 1 – дивизионный комиссар и 1 – корпусной комиссар (кроме одного предателя, все они погибли). Также в немецкую неволю угодили 6 – комбригов и 1 —комдив (2 – погибли, 2 – были восстановлены в армии после освобождения из плена и 2 – оказались предателями, а 1 – обвинен в измене Родине, но после смерти реабилитирован), 1 – бригадный врач и 1 – майор государственной безопасности (не реабилитирован).

Как подчеркивает в своем исследовании Н.П. Дембицкий (Судьба пленных): «…Длительное время возвратившиеся из немецкого плена советские люди сталкивались с ущемлением своих прав. На местах к ним относились как к предателям. Они отстранялись от участия в политической жизни, при поступлении в высшие учебные заведения на них смотрели с опаской, их не считали участниками войны. Даже после смерти Сталина мало что изменилось в положении бывших военнопленных. И лишь в 1956 г. была сделана попытка изменить отношение к тем из них, которые не совершали никаких преступлений. 19 апреля 1956 г. президиум ЦК КПСС принял решение о создании комиссии под председательством Маршала Советского Союза Г.К. Жукова с задачей разобраться с положением вернувшихся из плена военнослужащих Красной армии, а также лиц, состоявших в армии, и внести свои предложения в ЦК КПСС. 4 июня того же года докладная записка Г.К. Жукова, Е.А. Фурцевой, К.П. Горшенина и других “О положении бывших военнопленных” была представлена в ЦК. 29 июня 1956 г. Центральный Комитет партии и Совет Министров СССР приняли постановление “Об устранении последствий грубых нарушений законности в отношении бывших военнопленных и их семей”…»

«Первая линия советской обороны была прорвана между Ржевом и Вязьмой 5 октября; на следующий день пал Брянск, – именно так описывал октябрьские дни сорок первого известный французский историк Н. Верт. – В боях под Вязьмой был уничтожен цвет московской интеллигенции, сражавшейся в дивизиях народного ополчения. Продвижение немцев на несколько дней задержала вторая линия обороны под Можайском – за это время к Москве из резерва были срочно переброшены сибирские дивизии. 10 октября командующим Западным фронтом был назначен Г. Жуков. После того как 12 октября немцы заняли Калугу, правительство начало эвакуацию в Куйбышев органов государственного управления и дипломатического корпуса. 14 октября части вермахта вошли в Калинин. Чувство обреченности Москвы породило панику, охватившую многих жителей столицы и достигшую своей кульминации 16 октября, десятки тысяч москвичей пытались в беспорядочном бегстве покинуть город. Некоторое подобие порядка вернулось, когда населению стало известно, что Сталин и правительство по-прежнему в Москве. 19 октября в городе было введено осадное положение».

В середине октября 1941 года Советский Союз находился на волосок от гибели. Стоило врагу прорваться на любом из направлений, как Москва оказалась бы в кольце его наступающих войск. Блокада, а затем падение столицы, узла всех коммуникаций и политического центра, означало бы только одно – гибель всего государства.

В изданной 12 октября Директиве ОКХ № 1571/41 Группе армий «Центр» было приказано: «Фюрер вновь решил, что капитуляция Москвы не должна быть принята, даже если она будет предложена противником. Моральное обоснование этого мероприятия совершенно ясно в глазах всего мира. Так же, как и в Киеве, для войск могут возникнуть чрезвычайные опасности от мин замедленного действия. Поэтому необходимо считаться в еще большей степени с аналогичным положением в Москве и Ленинграде. То, что Ленинград заминирован и будет защищаться до последнего бойца, объявлено по русскому радио.

Необходимо иметь в виду серьезную опасность эпидемий. Поэтому ни один немецкий солдат не должен вступать в эти города. Всякий, кто попытается оставить город и пройти через наши позиции, должен быть обстрелян и отогнан обратно. Небольшие незакрытые проходы, предоставляющие возможность для массового ухода населения во внутреннюю Россию, можно лишь приветствовать. И для других городов должно действовать правило, что до захвата их следует громить артиллерийским обстрелом и воздушными налетами, а население обращать в бегство.

Совершенно безответственным было бы рисковать жизнью немецких солдат для спасения русских городов от пожаров или кормить их население за счет Германии.

Октябрь 1941 г. в Москве

Чем больше населения советских городов устремится во внутреннюю Россию, тем сильнее увеличится хаос в России и тем легче будет управлять оккупированными восточными районами и использовать их…»

Опережая возможные трагические последствия, и началась московская паника.

15, 16 и 17 октября после принятия постановления «Об эвакуации столицы СССР», предусматривавшего отъезд из Москвы правительства во главе с И.В. Сталиным, по столице распространялись слухи о том, что в ночь с 14 на 15‐е положение на западном направлении ухудшилось, а на одном из участков произошел прорыв…

Самыми первыми из прифронтового города бросились бежать сотрудники ЦК ВКП (б).

За партийцами последовали сотрудники правительственных учреждений.

«Утром 16 октября вереницы машин поползли по Горьковскому шоссе, – пишет Е. Жирнов. – Начался штурм вагонов в поездах уходивших на восток. Современники описывали столпотворение на привокзальных площадях и носильщиков, соглашавшихся пробиваться с вещами в давке лишь за неслыханные пятьдесят рублей. (…)

Вагонов не хватало даже для дипломатического корпуса, который Сталин приказал вывезти в первую очередь. И вместо 15 октября дипломаты уезжали на сутки позже. Не всем из них достались пассажирские вагоны. (…)

Оказаться в товарном вагоне было еще не так плохо. Куда хуже было эвакуированным в электричках, которые тянули на восток паровозы: в них не было отопления. (…)

Но были и такие, кто ехать отказывался. В те дни наблюдались огромные очереди в женских парикмахерских. Прихорашивавшиеся москвички особо и не скрывали, что с нетерпением ждут галантных немецких офицеров. Но куда больше власть волновали отказывавшиеся эвакуироваться деятели науки и искусства. По подсчетам Моссовета, в Москве оставалось почти три тысячи ученых и членов их семей. Дополнительная проверка, порученная Академии наук СССР, показала, что в их числе два академика, 10 членов-корреспондентов, 36 докторов наук и 367 квалифицированных научных сотрудников. И, как докладывал в ЦК и Совнарком парторг аппарата АН СССР С.М. Файланд, их эвакуация крайне затруднена. (…)

После того как 16 октября Государственный комитет обороны принял решение о прекращении работы на московских заводах, в Москве наступил настоящий ад. Второй секретарь МК ВКП(б) Попов вспоминал:

“Мне позвонил Щербаков и предложил поехать с ним в НКВД к Берии. Когда мы вошли в его кабинет в здании на площади Дзержинского, то Берия встал и сказал: “Немецкие танки в Одинцове”. Одинцово – дачное место на расстоянии 25 км от центра Москвы, значит, от границы города всего 16–17 км… Берия объявил нам, что ГКО считает необходимым минировать заводы, фабрики, мосты, дороги и важнейшие сооружения. Я ответил, что минировать нельзя, когда на заводах и фабриках сотни тысяч людей, так как может произойти большое несчастье – мы сами перебьем своих советских людей, что для минирования заводов и фабрик надо прекратить работу и вывезти людей в безопасное место. Тогда Берия и Щербаков встали и сказали, что это надо доложить товарищу Сталину, а меня просили подождать… Они привезли решение ГКО. В нем говорилось, что в связи с приближением немецко-фашистских войск и необходимостью проведения мероприятий по минированию важнейших объектов города решено прекратить работу на заводах и фабриках с 16 октября 1941 г.”.

Уволенным и брошенным на произвол судьбы рабочим не выплатили денег, обещанных в качестве выходного пособия. Причем не по злому умыслу – Госбанк эвакуировался вместе с наличностью строго по графику. И по всей Москве начались грабежи магазинов и складов. Московское управление НКВД докладывало:

“Группа лиц из числа рабочих завода № 219 (Балашихинский район) 16 октября с. г. напала на проезжавшие по шоссе Энтузиастов автомашины с эвакуированными из г. Москвы и начала захватывать вещи эвакуированных. Группой было свалено в овраг шесть легковых автомашин. В рабочем поселке этого завода имеют место беспорядки, вызванные неправильными действиями администрации и нехваткой денежных знаков для выплаты зарплаты. Бойцы вахтерской охраны завода напились пьяными…

16 октября с. г. в 7 часов утра рабочие колбасного завода Московского мясокомбината им. Микояна, уходя из цехов в отпуск, растащили до 5 т колбасных изделий. Беспорядки были прекращены с помощью партактива, сторожевой охраны комбината и бойцов истребительного батальона…

17 октября на Ногинском заводе № 12 группа рабочих в количестве 100 человек настойчиво требовала от дирекции завода выдачи хранившихся на складе 30 тонн спирта. Опасаясь серьезных последствий, директор завода Невструев вынес решение спустить спирт в канализацию. Группа рабочих этого же завода днем напала на ответственных работников одного из главков Наркомата боеприпасов, ехавших из города Москвы по эвакуации, избила их и разграбила вещи…

Группа рабочих совхоза “Коммунарка” (23‐й километр Калужского шоссе) пытались разграбить имущество, принадлежавшее поселку 2‐го спецотдела НКВД”».

«В тот страшный день на линии не вышли троллейбусы, а трамваи двигались еле-еле, – подчеркивает А. Кудряшов. – Входные двери всех станций метрополитена имени Л. М. Кагановича оказались закрытыми. Закрылись булочные, продовольственные и промтоварные магазины…Москву постоянно бомбили, тревога объявлялась через каждые два часа, и тогда зенитки с грохотом начинали работать по целям.

Накануне Государственный Комитет Обороны принял постановление “Об эвакуации столицы СССР г. Москвы”. Ее должны были незамедлительно покинуть правительство, наркоматы, посольства, Генштаб, военные академии, заводы… Крупные предприятия, электростанции, мосты и метро следовало заминировать, рабочим и служащим выдать зарплату, сверх нормы по пуду муки или зерна.

Как всегда, первыми драпанули шкурники. Руководители и ловкачи любыми способами доставали автомобили и набивали в них все, что могли погрузить, и вывозили из Москвы вместе со своими семьями. Много машин стояло на Знаменке, в районе Арбатской площади, у здания бывшего Реввоенсовета. Руководители военного ведомства спешно эвакуировали семьи.

Управляющий трестом местной промышленности Коминтерновского района Москвы Маслов и директор обувной фабрики этого треста Хачикьян оставили на произвол судьбы свои предприятия и попытались удрать, но на вокзале их задержали и дали по десять лет.

Директор продбазы треста “Мосгастроном” Антонов и его заместитель Дементьев 16 октября разрешили своим подчиненным брать продукты, а сами запаслись колбасой, маслом и сахаром, забрали из кассы шесть тысяч рублей и уехали. Их поймали и тоже дали по десятке. Раздали продукты своим подчиненным и посторонним лицам руководитель Кировского райпищеторга Степанов и управляющий межреспубликанской конторой “Главзаготснаб” Ровинский.

И таких примеров – множество! В эти дни, по неполным данным Военной прокуратуры Москвы, оставили свои рабочие места около 780 руководящих работников; ими было похищено почти полтора миллиарда рублей, угнано сто легковых и грузовых автомобилей. И все это происходило в тылу сражающихся, истекающих кровью, но не сдающихся войск…»

Заместитель председателя Совнаркома А. Косыгин на работу пришел рано утром. Здание уже было покинуто. По кабинетам летали бумаги, а все двери были распахнуты настежь. Почти мертвую тишину нарушали попеременно трезвонившие телефоны. Но попытки ответить на звонки не увенчались успехом. Даже когда Косыгин вовремя успевал снять трубку, на другом конце просто молчали.

«Кругом кипит возмущение, громко говорят, кричат о предательстве, о том, что “капитаны первыми сбежали с кораблей”, да еще прихватили с собой ценности…, – зафиксировал в своем дневнике советский писатель Н.К. Вержбицкий. – Истерика наверху передалась массе. Начинают вспоминать все обиды, притеснения… Страшно слушать. Говорят кровью сердца. Неужели может держаться город, у которого такое настроение? И опять – все в тумане.

В очередях драки, душат старух, давят в магазинах, бандитствует молодежь, а милиционеры по два-четыре слоняются по тротуарам и покуривают: “Нет инструкций”… Опозорено шоссе Энтузиастов, по которому в этот день неслись на восток автомобили вчерашних “энтузиастов” (на словах), груженные никелированными кроватями, кожаными чемоданами, коврами, шкатулками, пузатыми бумажниками и жирным мясом хозяев всего этого барахла».

Впоследствии, когда будут учреждены медали за оборонудвух столиц, появится злая, но весьма характерная шутка:

– Какая ленточка на медали «За оборону Ленинграда»?

– Муаровая.

– А какая на медали «За оборону Москвы»?

– Драповая.

Посещение усадьбы Льва Николаевича Толстого в Ясной Поляне лично для меня действо знаковое. Но не об этом речь. На днях побывал там снова, но почему-то экскурсовод, которая блестяще знает и делает свою работу, так ничего и не рассказала о пребывании там немцев зимой 1941 года. А я спрашивать не стал.

Сам Музей сильно пострадал в годы войны. Командир 1‐го гвардейского кавалерийского корпуса генерал П.А. Белов вспоминал: «При содействии нашего разведывательного отряда бойцы 217‐й стрелковой дивизии 50‐й армии освободили Ясную Поляну. Разведчики побывали в музее-усадьбе Льва Николаевича Толстого. Вернувшись, с негодованием рассказывали о том, как надругались гитлеровцы над памятью великого писателя. Они содрали со стен редчайшие фотографии Толстого и унесли с собой. В музей приезжал Гудериан. Один из его офицеров захватил для своего начальника в качестве “сувениров” несколько ценных экспонатов. Солдаты, размещавшиеся в усадьбе, топили печки обломками мебели, картинами, книгами из библиотеки Толстого. Работники музея предлагали им дрова, но солдаты смеялись в ответ: “Нам дрова не нужны. Мы сожжем все, что осталось от вашего Толстого”. Фашисты осквернили могилу Толстого, поклониться которой приезжали люди со всех концов земли».

Командующий 2‐й танковой армией группы армий «Центр» генерал-полковник Гейнц Гудериан в Ясной Поляне разместил свой передовой командный пункт. «Мы поселились в музее, мебель и книги перенесли в две комнаты и двери их опечатали. Мы пользовались самодельной мебелью из простых досок, печь топили дровами из леса. Ни один предмет мебели мы не сожгли, ни одну книгу или рукопись мы не трогали. Все советские утверждения послевоенного времени являются выдумками. Я сам посещал могилу Толстого. Она была в хорошем состоянии. Ни один солдат ее не трогал. Когда мы уходили, все оставалось в таком же состоянии, как и до нас. Послевоенная грубая пропаганда без всякого основания назвала нас варварами. Многие свидетели могли бы подтвердить наши слова», – попытался оправдаться он в своих мемуарах.

Примечательно, что в ряде российских переизданий известного немецкого военачальника эта цитата была удалена, однако ее подлинность можно проверить по немецкому оригиналу: Heinz Guderian. Erinnerungen eines Soldaten 233. Kurt Vowinkel Verlag (1960).

О Ясной Поляне в годы войны достаточно подробно знала Татьяна Николаевна Архангельская (1930–2015), ведущий научный сотрудник музея, заслуженный работник культуры, кандидат филологических наук. Вот ее рассказ: «В октябре 1941 года над Ясной нависла угроза вражеской оккупации. Директором музея тогда была внучка Толстого Софья Андреевна Толстая-Есенина, которой было дано распоряжение об эвакуации предметов из дома Толстого в глубокий тыл. 9 октября ценности толстовского дома в 110 ящиках были погружены сотрудниками музея в специально предоставленный руководством Тульской области вагон для отправки в эвакуацию. 19 ноября экспонаты прибыли к месту хранения – в университет сибирского города Томска. До окончания войны они хранились в Научной библиотеке Томского государственного университета.

О судьбе музея “Ясная Поляна” в годы Отечественной войны лучше всего рассказывать словами дневниковых записей тогдашнего хранителя музея Сергея Ивановича Щеголева и научного сотрудника Марии Ивановны Щеголевой. В конце октября 1941 года С.И. Щеголев записывал:

– Обозами занята часть заповедника около могилы Толстого… Усадьба наводнена войсками. Настроение тревожное. У красноармейцев огромный интерес к музею. Осаждают экскурсиями. Просьба рассказать о Толстом. Со стороны Тулы слышны взрывы бомб, выстрелы зенитных орудий, неумолкаемый шум моторов… Усадьба превращена в военный лагерь… И к Бытовому, и к Литературному музею поставлены и на день, и на ночь часовые. Трогает бережное отношение к музею в тяжелых фронтовых условиях.

…30 октября на территорию музея приехала первая машина с немецкими офицерами. Щеголевы, рискуя жизнью, продолжали фиксировать подробности истории музея в течение полуторамесячного периода фашистской оккупации. В этот же день в книге отзывов музея расписались «три первых немца в походе против России», – как они себя назвали.

1 ноября через дом бегло прошел Гейнц Гудериан. Один из его офицеров, вернувшись, забрал две ценные фотографии Льва Толстого. На другой день весь верхний этаж превратился в офицерское общежитие. Кроме госпиталя, устроенного в доме Волконского, оккупанты потребовали освободить для раненых комнаты Литературного музея, а затем и комнаты дома писателя.

Вся площадка перед Литературным музеем была заставлена машинами. Здесь же били кур, стреляли коров, распластывали туши… В дом явилась группа офицеров – один из них забрал себе три фотографии Толстого…

В комнате сына Толстого штабной врач и его приятель взломали шкаф и поделили между собой белье Сергея Львовича. Узнав, что музей находится в ведении Академии наук, фашисты засмеялись, и один молоденький фат с презрительной усмешкой спросил у остальных: “Какие же это “науки” в Советском Союзе?”

В Ясной Поляне после ухода немцев

Оккупантам рассказали об образцовой школе в Ясной Поляне. Очень они удивились тому, что в ней учатся дети крестьян, «эти маленькие дурачки»… А сами фашисты печи в школе топили картами и книгами.

…В Ясной Поляне стояли солдаты отборных немецких частей, тем не менее, как рассказывала учительница Соловьева, моральный облик их был весьма низок: солдаты были «все вшивые. Они повсюду рыскали, все обшаривали… Во время обеда вошел фашист. Молча сел за стол и съел всю мою трапезу; потом начал рыться в вещах, набрал всяких тряпок. Вещи, оставшиеся в доме и в Литературном музее, разрешено было сложить в зале-столовой. Впоследствии оккупанты наклеили на дверях зала бумагу со штампом: «Конфисковано для верховного командования».

Менее значительные экспонаты служащие музея пытались сохранить в доме. Но утраты оказались неизбежны. За период оккупации в доме Толстого было испорчено 19 мемориальных предметов и утрачено 99. Среди них седло Толстого, стенные часы, книжная полка в кабинете, оконные шторы в библиотеке, буфетная стойка, большое количество фотографий.

– Дом превращен в казарму, – с горечью записывал Сергей Щеголев 14 ноября 1941 года. – Все шкафы взломаны, несмотря на то, что нам все время твердили, что ни один немецкий солдат ничего не возьмет… Обращаемся к солдатам, чтобы не жгли мебель, – говорят, что начальство разрешило.

…Мария Ивановна Щеголева писала: «Здоровые немецкие солдаты бурно врываются в дом, толкая Сергея Ивановича. Ложатся спать по всему низу… Офицер унес к себе весы Софьи Андреевны… Внизу увидали, что топят печи столом из буфетной, нет и вешалки одной в передней»…

Вот запись за 20 ноября: «Дом Толстого – казарма с ружьями, пулеметами, в одной комнате парикмахерская, солдаты бреются, стригутся, чистятся, в другой комнате сапожная мастерская, кругом мусор, отбросы… Все кусты, деревья, изгороди – все помято, поломано… Многие деревья побиты снарядами и взрывами… С 25 ноября усадьба превратилась в проходной двор. Одна часть сменяет другую. В деревне опустошаются погреба. Идет безудержный грабеж». (…)

Отступая, гитлеровцы сожгли дотла в окрестностях 14 деревень. В Ясной Поляне первый пожар вспыхнул в Доме отдыха, затем в больнице, в доме врачей, горели здание школы, дом учителей, несколько домов в начале деревни. И вот по прешпекту промчалась по направлению к дому немецкая машина… Три немецких офицера устроили костер в центральной комнате – библиотеке. Пожар удалось потушить усилиями нескольких служащих музея и молодежи, жившей в Ясной Поляне. Но борьба с огнем длилась несколько часов: были подожжены и сильно обгорели три комнаты дома.

…15 декабря в вечернем сообщении Совинформбюро среди освобожденных 25 населенных пунктов первыми были названы Ясная Поляна и Косая Гора.

В течение ближайших трех дней в усадьбе ничего не трогали – шла документальная съемка. Фотографии Ясной Поляны той поры поместили многие газеты.

А к маю 1942 года музей уже восстановили и торжественно открыли для посещения. Музей принимал в месяц в среднем более трех тысяч посетителей, в основном военных. Событием в жизни музея стало полное восстановление его экспозиции в 1945 г., когда прибыли из Томска реэвакуированные яснополянские ценности…

Впоследствии германское информбюро пыталось опровергнуть факт грабежа и разбоя в Ясной Поляне. Фашисты утверждали, что «музейный инвентарь большевики полностью вывезли из Ясной Поляны, так что при занятии этого пункта германскими войсками там не оставалось ничего, кроме стенных украшений, т. е. некоторых картин, исполненных самим Толстым. Что касается толстовских замков, то речь идет о двух полностью сохранившихся белых зданиях, из которых главное здание служило музеем. В таком же духе утверждалось, что “Советы сами минировали парк имения и могилу Толстого”… Но это, конечно же, была ложь, которую убедительно опровергали фотографии и документы».(Л. Тимофеева. Ясная Поляна в годы войны: Гудериан устроил общежитие в усадьбе Толстого).

«Это была эпопея страданий человеческих. Это была история не девятисот дней подвига, а девятисот дней невыносимых мучений. Что, конечно, не соответствовало пафосу героизма, того, что прочно вошел в историю Великой Отечественной войны», – именно так скажет о подвиге ленинградцев писатель Д. Гранин в истории создания «Блокадной книги».

Началом блокады считается 8 сентября 1941 года, когда была прервана сухопутная связь Ленинграда со всей страной. Однако фактически ленинградцы потеряли возможность покинуть город еще 27 августа. В этот день было прервано железнодорожное сообщение. В блокаде оказались 2 млн 544 тыс. гражданского населения (в т. ч. около 400 тыс. детей), 343 тыс. жителей пригородных районов и войска, защищавшие город. Блокада длилась 872 дня. Только 27 января 1944 года Ленинград был полностью освобожден от вражеской блокады. За это время от голода и лишений погибло свыше 641 тыс. горожан, однако реальная цифра жертв может быть не менее 800 тыс. Причем 97 % из них погибли от голода, и только 3 % смертей приходится на артиллерийские обстрелы и бомбардировки.

Фашисты стремились сломить дух ленинградцев голодом

Главной проблемой осажденного Ленинграда был голод, который по-настоящему начался в ноябре. Это притом, что продовольственные карточки были введены 17 июля, а катастрофическое продовольственное положение выяснилось только 12 сентября. В ноябре были отмечены первые потери сознания от голода на улицах и на работе, первые случаи смерти от истощения, а затем и первые случаи каннибализма.

С наступлением зимы в Ленинграде, а она оказалась значительно холоднее и продолжительнее обычного (столбик термометра падал до отметки – 32 градуса, а средняя температура месяца была – 18 градусов), практически кончились запасы топлива. Остановилась работа почти на всех фабриках и заводах. В жилых домах не работала канализация и водопровод. Деревянные дома разбирали на дрова. Холод стал одним из факторов роста смертности ленинградцев.

Например, нормы выдачи хлеба с 20 ноября по 25 декабря 1941 г. составляли:

рабочим – 250 граммов; служащим и членам семей – 125 граммов; личному составу военизированной охраны, пожарных команд, истребительных отрядов, ремесленных училищ и школ ФЗО, находившемуся на котловом довольствии, – 300 грамм. От таких норм смертность от голода лишь возрастала. Только за декабрь 1941 года умерло около 50 тыс. человек.

Ежедневная смертность в блокадном Ленинграде колебалась от 4 тыс. человек до 6–7 тыс. в день. Причем на каждые 100 смертей приходилось примерно 63 мужчины и 37 женщин, поэтому к концу войны женщины составляли основную часть городского населения.

В феврале 1942‐го нормы выдачи хлеба составили: рабочим – 500 граммов; служащим – 400 граммов; иждивенцам и детям – 300 граммов. Однако в городе продолжали умирать: ежемесячно примерно 130 000 человек, в марте – 100 000 человек, в мае – 50 000 человек, в июле – 25 000 человек, в сентябре – 7000 человек.

В Советской военной администрации в Германии А.Д. Беззубов, как опытный специалист, работал начальником научно-технического отдела пищевой промышленности. В его ведении находились лаборатории университетов, научно-исследовательские институты и проектные организации. И однажды судьба свела его там с крупным немецким специалистом – профессором Цигельмайером.

«Цигельмайер считался одним из ведущих ученых в области питания. Раньше он руководил Мюнхенским пищевым институтом, а во время войны занимал высокую должность – заместитель интенданта гитлеровской армии. Поскольку специалист он был выдающийся, его привлекли курировать важнейшую для командования проблему – блокированного Ленинграда. Прямое наступление на город захлебнулось. Наши войска плотно держали изнутри блокадное кольцо, не давая нигде его переступить. Вот тогда гитлеровскому генеральному штабу и потребовались консультации Цигельмайера. Он обдумывал и советовал, что следует делать, чтобы скорее уморить голодом Ленинград. Именно это имел в виду Геббельс, когда, немного кривя душой, записывал в своем дневнике 10 сентября 1941 года:

“Мы и в дальнейшем не будем утруждать себя требованиями капитуляции Ленинграда. Он должен быть уничтожен почти научно обоснованным методом”.

Цигельмайер вычислял, сколько может продлиться блокада при существующем рационе, когда люди начнут умирать, как будет происходить умирание, в какие сроки они все вымрут.

Цигельмайер рассказывал мне, что они точно знали, сколько у нас осталось продовольствия, знали, сколько людей в Ленинграде… Правда, он сделал ошибку, я потом ему сказал, что у нас положение было еще тяжелее: “Вы не учли, сколько с армией пришло населения из Ленинградской, Новгородской и других областей”. Цигельмайер изумлялся и все меня спрашивал: “Как же вы выдержали?! Как вы выдержали?! Как вы могли? Это совершенно невозможно! Я писал справку, что люди на таком пайке физически не могут жить. И поэтому не следует рисковать немецкими солдатами. Ленинградцы сами умрут, только не надо выпускать ни одного человека через фронт. Пускай их останется там больше, тогда они скорее умрут, и мы войдем в город совершенно свободно, не потеряем ни одного немецкого солдата”. Потом он говорил: “Я все-таки старый пищевик. Я не понимаю, что за чудо у вас там произошло?”»

Алексей Дмитриевич мог бы ему многое рассказать про свою работу. Витаминному институту, где он заведовал химико-технологическим отделением, горисполком поручил руководить изготовлением хвойной настойки, чтобы как-то предупредить авитаминоз среди населения. Решение было принято 18 ноября 1941 года. Подняты были даже архивные материалы двухвековой давности, когда Россия экспортировала хвою как лекарство от цинги. Нашли документы о том, как сосновой хвоей лечили цингу во время войны со шведами. Вместе со своими сотрудниками А.Д. Беззубов составил инструкцию, как делать антицинготную хвойную настойку в промышленных условиях, как делать ее дома, как витаминизировать этой настойкой продукты. Как раз когда Цигельмайер приступил к изучению данных ему генштабом сведений, Беззубов учил, как измельчать хвойные иглы, как проводить их экстракцию, как фильтровать, расфасовывать настой. Тут же он изучал, как использовать в госпиталях и больницах проросший горох.

Спустя месяц, во второй половине декабря, Беззубов и оставшиеся в живых сотрудники института отправились проверять, как работают установки по изготовлению хвойных настоев. Они ходили по воинским частям, госпиталям, детским учреждениям, стационарам. На сорока шести фабриках работали эти установки и в шести научных учреждениях. (…)

Будучи специалистом примерно того же профиля, что и Беззубов, подсчитывал, сколько суток может просуществовать средний ленинградец без белков и жиров. Он вел глобальные подсчеты. Перед ним была задача, эксперимент, огромный эксперимент, поставленный на миллионах, единственный в своем роде. Чем больше населения, то есть испытуемых, тем меньше сказываются всякие аномалии, тем точнее должен быть результат.

Энергия не может возникать из ничего. Сто лет назад великий земляк этого Цигельмайера врач Роберт Майер вывел закон сохранения энергии. И Алексей Беззубов и Цигельмайер изучали, как человеческий организм подчиняется этому закону, изучали для совершенно противоположных целей.

Чтобы обеспечить работу сердца, легких, всех органов, для этого необходимо снабжать организм топливом. Цигельмайер четко знал: тепло не может возникать из духа, из воли, из убеждений; как бы ни хотел человек согреться, организму нужны для этого не мысли, не вера, а калории, нужна пища, минимальное количество которой исчисляется двумя тысячами калорий в сутки.

Этих калорий у ленинградцев не было.

Не видя ожидаемого результата, Цигельмайер на всякий случай вводил еще всякие коэффициенты. Однако Ленинград по-прежнему держался. Цигельмайер сделал еще некоторые последние допущения, ему надо было спасти законы энергетики.

Жители этого города должны, обязаны были умереть, а они продолжали жить, они двигались, они даже работали, нарушая незыблемые законы науки.

Рацион ленинградцев был известен, температура воздуха, качество хлеба – все, все было подсчитано, учтено: 125 граммов, 150 граммов, даже 250 граммов при отсутствии каких-либо других продуктов не могли обеспечить физиологического существования организма в условиях такого холода.

Цигельмайер не понимал, в чем он просчитался. Он не мог объяснить генеральному штабу, почему его расчеты не оправдываются.

Теперь он расспрашивал об этом господина советского профессора. Но и Алексей Дмитриевич не мог до конца объяснить этого феномена» (Блокадная книга. Часть первая).

Известно, что Гитлер хотел истребить, уничтожить русских как народ. Отсюда и Москва и Ленинград должны были быть уничтожены вместе с жителями. Отсюда подвиг ленинградцев должен был быть вызван угрозой этого уничтожения. Однако, по мнению писателей А. Адамовича и Д. Гранина, «тут было другое: простое и непреложное желание защитить свой образ жизни».

Как известно, в ходе кампании сорок первого года для группы армий «Север» главной целью являлся Ленинград. 8 июля начальник штаба ОКХ генерал-полковник Ф. Гальдер запишет в свой дневник: «Непоколебимо решение фюрера сравнять Москву и Ленинград с землей, чтобы полностью избавиться от населения этих городов, которое в противном случае потом мы будем вынуждены кормить в течение зимы. Задачу уничтожения этих городов должна выполнить авиация. Для этого следует использовать танки. Это будет народное бедствие, которое лишит центров не только большевизм, но и московитов (русских) вообще».

Через неделю все тот же Гальдер сообщит начальнику штаба группы армий «Север» генералу Бреннеке: «задача группы армий пока состоит не в овладении Ленинградом, а только в его блокировании».

По авторитетному мнению доктора исторических наук Н. Ломагина, «решение нацистского руководства блокировать город было связано с провалом стратегии блицкрига. Как свидетельствуют материалы командования 18‐й армии противника, в конце августа 1941 года немецкие войска несли существенные потери на подступах к Ленинграду. Особую тревогу немецкого командования вызывало то, что более трети унтер-офицеров выбыло из строя.

Осознание невозможности одновременно выполнить две задачи – взять Ленинград и продолжать развивать наступление на Москву – побудило верховное командование вермахта принять 28 августа 1941 года стратегическое решение, предопределившее судьбу Ленинграда. В нем, в частности, говорилось:

Немецкие солдаты в Урицке. 1941 г.

«…На основании указаний высшего руководства приказываю:

1. Окружить Ленинград кольцом как можно ближе к самому городу, чтобы сэкономить наши силы. Требование о капитуляции не выдвигать.

2. Для того чтобы избежать больших потерь в живой силе при решении задачи по максимально быстрому уничтожению города как последнего центра красного сопротивления на Балтике, запрещается наступать на город силами пехоты. После подавления сил ПВО и истребительной авиации противника, подлежат разрушению водопровод, склады и электростанции, которые обеспечивают жизнедеятельность города и его способность к обороне. Военные объекты и вооруженные силы противника подлежат уничтожению артиллерийским огнем. Любая попытка населения выйти из кольца должна пресекаться, при необходимости – с применением оружия».

Еще через неделю, а если точнее, то 5 сентября, Гитлер назвал район Ленинграда «второстепенным театром военных действий». Вот только немецкие генералы до конца не понимали такого решения фюрера. В связи с этим 11 сентября командующий 18‐й армии генерал-полковник Георг фон Кюхлер сделал запрос командованию группы армий «Север» относительно снабжения русского населения продовольствием, на что получил вполне лаконичный ответ: «Это абсолютно не предусмотрено. Группа армий “Север” не заинтересована кормить целый город всю зиму».

В это время, по свидетельству Маршала Советского Союза Г.К. Жукова, 10 сентября 1941 года Военный совет Ленинградского фронта в его присутствии рассматривал вопрос о мерах, которые следовало провести в случае невозможности удержать город. В результате обсуждения было решено защищать Ленинград до последней возможности.

Наконец, наступает 17 сентября…

Навеки сохранился этот день и в памяти известного писателя Д. Гранина: «Уходили из Пушкина в пять утра 17 сентября. Немецкие автоматчики уже заняли парк. Было прохладно, солнце еще не вылезло, желто-красные полосы восхода наливались светом. Глухота проходила, он слышал, как зачирикали первые птицы. Мостовые поблескивали росой. Пустые улицы, гулкий шаг армейских сапог, но город спал, в окна никто не выглядывал».

Но пройдет каких-то двадцать лет, и Даниил Гранин расскажет про то, как Ленинград, казалось, остался открытым настежь: «Ни в книгах, ни в мемуарах – нигде ничего не упоминалось про этот день. Его уничтожили, вымарали из истории. Военным историкам все было ясно. Немецкие войска столкнулись с обороной Ленинграда, конечно, исторической, взять город не смогли и вынуждены были перейти к блокаде…

День 17 сентября у немецких историков тоже отсутствовал. Они стремительно домчались до Ленинграда… и что? И зарылись в окопы. У нас было 900 дней неприступной обороны, у них тоже было 900 дней неприступной осады города.

Никто не мог меня переубедить! 17 сентября 1941 года было! Ну хорошо, у нас творился бардак, но почему немцы, которые так рвались к Ленинграду, на полном ходу застопорили и не вошли в открытые ворота?»

«13 сентября немецкие войска заняли Красногвардейск, – пишет сын фельдмаршала Риттен фон Лееба Германн Лееб. – После этого группе армий “Север” было приказано пробиваться от внешней полосы окружения к так называемому “ближнему рубежу окружения”: Ивановское – вниз по течению Невы – Александровская – перекресток дорог восточнее Урицка – Урицк.

В этот период, точная дата неизвестна – один из немецких танков прорвался к предместью Ленинграда. По рации он доложил наверх: “Мы стоим на окраине города и можем без помех войти в него”. Когда последовал приказ повернуть назад, то танкисты не захотели этому верить. Командир танковой роты вынужден был повторить экипажу танка приказ на отход и добавил: “Это распоряжение исходит от самых высоких инстанций”. Генерал Бреннеке, начальник штаба группы армий “Север” подробно описал этот эпизод, когда в 90‐х годах побывал в моем доме в Хоеншвангау.

Имеется фотография с датой 15 сентября, на которой изображены два немецких солдата, стоящие перед выкрашенным в ярко-красный цвет трамваем на шоссе под Урицком в 10 км от центра Ленинграда. Вагоновожатый явно не рассчитывал на эту встречу с немцами. Снимок опубликован в книге Хассо Стахова «Трагедия на Неве», стр. 65.

Фон Лосберг в своей книге «В штабе верховного командования вермахта» на стр. 132 описывает эпизод, имевший место 16 сентября под Ленинградом. Эту же сцену, но уже в красках расписывает Хассо Стахов в упомянутой выше книге «Трагедия на Неве» на стр. 38: «Мы находимся на Дудергофских высотах на местности, оборудованной еще с царских времен для проведения маневров. Вдали проблескивает шпиль Адмиралтейства. У стереотрубы столпились генералы, среди них: Гепнер – командующий 4‐й танковой группой и Райхардт – командир 41‐го моторизованного корпуса. Райнхардт обращается к Гепнеру: “Дайте мне 8‐ю танковую дивизию, и завтра к вечеру я доложу Вам о взятии города!” В ответ Гепнер бурчит: “Вы же ведь знаете, он этого не хочет!” Под этим “он” подразумевается Гитлер».

Был период, когда Гитлер планировал отвести 3‐ю танковую группу от Москвы, направив ее против Ленинграда. Но теперь, поскольку кольцо вокруг Ленинграда сомкнулось, Гитлер посчитал, что на этом участке фронта танки больше уже не потребуются. Поэтому он распорядился вывести 4‐ю танковую группу из состава группы армий «Север», направив ее на Москву. Адъютант фельдмаршала фон Лееба подполковник фон Грисенбек записал позднее в своем дневнике: «Захвату города, который охранялся лишь слабыми силами, препятствовал приказ свыше, согласно которому были отведены семь дивизий с целью их дальнейшей переброски на Москву. Предостережение Лееба, высказанное им в личной беседе с Гитлером, что таким образом не будут взяты ни Москва, ни Санкт-Петербург, подтвердились». (Книга фон Лееба «Дневниковые заметки и оценки обстановки в ходе двух мировых войн», стр. 66, примечание 152.)

Замкнув плотное кольцо блокады, остановились у Ленинграда немцы. На прежних позициях стояли финны. Только поэтому Маршал Советского Союза Г.К. Жуков в мемуарах абсолютно честно напишет: «Благодаря мерам, принятым командованием фронта, к концу сентября на северных, южных и юго-восточных подступах к Ленинграду была создана прочная, глубоко эшелонированная и непреодолимая для врага оборона».

К слову сказать, следующая попытка захватить Ленинград будет планироваться немецким командованием только летом 1942 года.

Прекрасно помню тот вечер, когда во время нашего разговора с русским писателем Борисом Васильевым повисла недолгая пауза. Борис Львович тогда мне рассказывал о неудавшейся попытке установить памятник освободителю города Солнечногорска – командующему 20‐й армией генералу А.А. Власову. Несмотря на великое уважение к этому человеку, я вступил с ним в спор. Осадок остался до сих пор…

Бывший командующий 37‐й армией генерал А.А. Власов из киевского окружения вышел вместе с походно-полевой женой 1 ноября 1941 года. В Курске они встретились с частями Красной армии. Когда вопрос с новым назначением Андрея Андреевича был решен, на запрос Главного управления кадров был получен следующий ответ: «Генерал-майор Власов сможет быть направлен не ранее 25–26 ноября в связи с продолжающимся воспалительным процессом среднего уха».

Сам Власов 11 декабря писал своей жене: «Ухо у меня поправилось. Стал немного слышать. Врачи обещают слух восстановить полностью (левое ухо)».

Писатель Владимир Богомолов, усердно поработав в Центральном архиве Министерства обороны, пришел к следующему заключению: «Назначенный командующим 20‐й армии 30 ноября 1941 года Власов с конца этого месяца и до 21 декабря болел тяжелейшим гнойным воспалением среднего уха, от которого чуть не умер и позднее страдал упадком слуха, а в первой половине декабря – вестибулярными нарушениями. Болезнь Власова и его отсутствие в течение трех недель на командном пункте, в штабе и в войсках зафиксированы в переговорах начальника Генерального штаба маршала Б.М. Шапошникова и начальника штаба фронта генерала В.Д. Соколовского с начальником штаба 20‐й армии Л.М. Сандаловым; отсутствие Власова зафиксировано в десятках боевых приказов и других документов, вплоть до 21 декабря… Поскольку отсутствие Власова, как предположили, будет замечено немецкой разведкой, 16 декабря, по указанию свыше, было организовано его интервью якобы в штабе – Власов находился в армейском госпитале – с американским журналистом Л. Лесюером».

Что касается формирования 20‐й армии, то ее новый начальник штаба, тогда полковник Л.М. Сандалов, к новому месту службы прибыл 28 ноября, а 4 декабря армия полностью закончила свое сосредоточение.

До этого в отсутствие командующего штаб армии формировался в нескольких квартирах многоэтажного нового дома по Ленинградскому шоссе. А в ночь на 2 декабря командование армии с начальниками родов войск и большая часть сотрудников штаба и политотдела армии выехали в войска для организации контрудара. Командующего среди них не было.

Генерал-майор Власов во время битвы за Москву

По утверждению генерал-полковника Л.М. Сандалова, «Власов до освобождения Волоколамска армией, по существу, не командовал. Он объявил себя больным (плохо видит; плохо слышит; разламывается от боли голова). До начала операции жил в гостинице ЦДКА, а затем его перевозили с одного армейского КП на другой под охраной врача, медсестры и адъютанта. Подходить к нему не разрешали. Все документы для подписи я посылал Власову через его адъютанта, и он приносил их подписанными без единого исправления. Впервые я, да и другие офицеры штаба, увидели Власова – в Чисмене (под Волоколамском). А первый доклад я делал ему лишь в Волоколамске».

Поздним вечером 29 ноября 1941 года Ставка приняла решение о начале контрнаступления под Москвой, а уже утром 30‐го Военный совет Западного фронта представил свои соображения, и план был утвержден.

20‐я армия получила приказ нанести главный удар в направлении Солнечногорска и во взаимодействии с 1‐й ударной и 16‐й армиями овладеть городом. 8 декабря была взята Красная Поляна, 12 декабря – Солнечногорск и 20 декабря – Волоколамск.

На армейском командном пункте генерал-майор А.А. Власов впервые появился 19 декабря 1941 года. «Он зашел на узел связи, и здесь состоялась наша первая с ним встреча, – вспоминал Л.М. Сандалов. – Показывая положение войск на карте, я доложил, что командование фронта очень недовольно медленным наступлением армии и в помощь нам бросило на Волоколамск группу Катукова из 16-й армии. Куликов дополнил мой доклад сообщением, что генерал армии Жуков указал на пассивную роль в руководстве войсками командующего армией и требует его личной подписи на оперативных документах».

А вот как описывает Л.М. Сандалов окончательное переселение командующего 20‐й армии на армейский КП в Волоколамске в последние дни 1941‐го: «Поселился он отдельно от штаба, на восточной окраине города. С этого времени бразды управления армией Власов взял в свои руки, болезней его как не бывало, и слышать и видеть он стал отлично. Фигура его распрямилась, голову стал держать откинутой назад. В обращении с подчиненными стал надменным и чрезвычайно грубым. Особенно все это стало заметным после съемки его для документальной картины, отображающей Московскую битву. После съемки ряда войсковых армий засняли и командование армии: Власова, Куликова и меня. Изобразили нас как бы находящимися на наблюдательном пункте, прикрытом кустами, откуда Власов указывает перстом направление для атаки войскам. С тех пор он особенно часто стал употреблять выражение “моя армия”. В его громком крике то и дело слышалось: “В моей армии нет места таким, как вы!”, “Моя армия – жемчужина среди армий Западного фронта, а вы в ней со своей дивизией темное пятно!”

Из армии началось бегство начальствующего состава. Первым уехал полковник Александр Ильич Лизюков. Несколько раз он звонил из моей комнаты в Москву, просил куда-нибудь перевести его».

Упрямым доказательством, как времени появления Власова в армии, так и его самоустранения от выполнения своих обязанностей, является боевое распоряжение командующего войсками Западного фронта Г.К. Жукова командующему 20‐й армией А.А. Власову от 30 декабря 1941 года:

«1. 20‐я армия несколько дней не выполняет поставленных задач, а Военный совет даже не думает донести по существу топтания армии на месте.

Военный совет армии обязан ежедневно отчитываться за день боя, докладывать свое решение на следующий день. Вы, видимо, считаете себя не обязанным это делать и поручили нач. штаба и второстепенным лицам доносить Военному совету фронта.

Такую практику прекратить и доносить мне ежедневно об обстановке, выполнении задачи о своем решении…»

О роли и месте заместителя командующего 20‐й армии полковника Лизюкова в период отсутствия командарма лучше всего говорит его представление к ордену Ленина, кстати сказать, подписанное Власовым 4 января 1942 года: «Тов. ЛИЗЮКОВ с 30.11.41 г. по 1.1.42 г. все время руководил боевой деятельностью войск 20 Армии. 1 и 3.12.41 г. т. ЛИЗЮКОВ лично водил 1106 полк 331 сд в атаку и по заданию т. Булганина по его личному героизму овладели д. Горки. Солнечногорск захвачен под руководством т. ЛИЗЮКОВА и он один из первых вошел в город».

Представление на генерала Сандалова к ордену Красного Знамени А.А. Власов лично подписал 9 января 1942 года: «Тов. САНДАЛОВ в боях с немецким фашизмом показал себя высоко подготовленным в оперативном и тактическом отношении и уменьем управлять войсками в бою.

В боях за Красную Поляну, Солнечногорск и Волоколамск умело организовал операцию по уничтожению противника, чем обеспечил успех боя частей армии.

В ходе боевых действий хорошо организовал взаимодействие, управление и связь между соединениями.

Находясь неоднократно на передовой линии фронта, показал себя смелым, решительным и храбрым командиром…»

К слову сказать, за бои под Москвой командующие отличившихся армий были награждены соответственно: генералы Рокоссовский, Лелюшенко, Болдин и Говоров – орденами Ленина, а Власов, Голиков и Кузнецов – орденами Красного Знамени, то есть по второму разряду.

В личном архиве генерала Сандалова сохранилось письмо бывшего начальника оперативного отдела Б.С. Антропова, в котором тот свидетельствует: «…Я пробыл в штабе 20‐й армии с 28.11.41 по 7.1.42, и за это время я ни разу не видел командующего армией. Меня очень удивляло, что у командарма никогда не возникало к оперативному отделу вопросов, мне не приходилось его видеть ни в штабе, ни на улице. Я всегда считал, что он имел дело только с Вами – начальником штаба и не мог снизойти до его заместителя».

Вот так и «командовал» генерал Власов 20‐й армией, а затем и 2‐й ударной…

У Владимира Батшева в его книге «Власов» есть такой эпизод, где генерал встречается со Сталиным в ноябре 1941 года (то есть накануне формирования 20‐й армии) и просит у него танки. Вождь выделяет новому командующему аж пятнадцать штук!

Тогда о танках…

К концу ноября 1941‐го Западный фронт получил пятнадцать отдельных танковых батальонов и свыше 100 танков на усиление уже действующих бригад. Однако, как пишет полковник Ф. Тамонов в статье «Применение бронетанковых войск в битве под Москвой», «на 6 декабря 1941 года гитлеровцы превосходили нас в танках на правом крыле Западного фронта в 1,3 раза, на левом крыле – в 2 раза, а в полосе некоторых армий еще больше». Например, «к моменту перехода в контрнаступление враг сохранил в полосе Западного фронта небольшой перевес в танках – 980 против 720. Даже на направлениях главных ударов мы не имели превосходства в танках. Например, на правом крыле фронта (30‐я, 1‐я ударная, 20‐я и 16‐я армии) в составе девяти танковых бригад и шести отдельных танковых батальонов насчитывалось 290 танков. Противник в этой же полосе сосредоточил около 400 танков. На левом крыле фронта (10, 50 и 49‐я армии) в составе одной (112‐й) танковой дивизии, двух танковых бригад и четырех отдельных танковых батальонов было 140 танков против 300 танков противника» (там же).

В директиве штаба Западного фронта командующему 20-й армией № 0021 от 2 декабря 1941 года о переходе в наступление на солнечногорском направлении говорилось: «Комфронтом приказал: 1. Дополнительно включить с 18 часов 2.12 в состав 20‐й армии войска, ведущие бой на фронте – 7 гв. сд, 282 сп, 145, 24, 31‐ю танковые бригады. Командарму 16 передать указанные части командарму 20…»

То есть три танковые бригады забрали у армии Рокоссовского и передали армии Власова. А как же пятнадцать танков?

Дело в том, что на 16 ноября 1941 года в 145‐й бригаде Ф.Т. Ремизова насчитывалось 67 танков (в т. ч. 29 легких), в 24‐й бригаде В.П. Зелинского – 37 (в т. ч. 23 легких), в 31‐й А.Г. Кравченко – 44 (в т. ч. 29 легких). Но в любом случае три танковых бригады это не 15 танков.

Так что пятнадцать танков – это миф, который почти всегда несет с собой не только событие, но и героя. Правда, есть только одно «но» – так называемый «герой» генерал Власов в освобождении Красной Поляны, Солнечногорска и Волоколамска никакого участия не принимал.

Словом, хорошим актером оказался генерал Власов, оттого-то и миф о «спасителе Москвы» живет до сих пор!

Уже на третий день войны при Совнаркоме СССР был создан Совет по эвакуации населения, военных и иных грузов, оборудования предприятий и других ценностей. 16 июля последовало новое решение ГКО «О составе Совета по эвакуации».

Как пишет доктор исторических наук Г.А. Куманев, «вопросы эвакуации постоянно находились в центре внимания Политбюро ЦК ВКП(б), ГКО и Совнаркома СССР. За практическое осуществление эвакуации стали отвечать центральные комитеты партии и совнаркомы союзных республик, обкомы, райкомы и горкомы партии, исполкомы местных Советов прифронтовых и многих тыловых областей страны, где были созданы специальные комиссии, комитеты или советы по эвакуации. К выполнению этой военно-хозяйственной задачи были привлечены и военные органы.

Контроль за эвакуацией населения, за вывозом оборудования и других материальных ценностей осуществляла созданная при Совете по эвакуации группа инспекторов во главе с А.Н. Косыгиным.

В постановлении ЦК ВКП(б) и Совнаркома СССР “О порядке вывоза и размещения людских контингентов” от 27 июня 1941 г. были определены главные задачи и первоочередные объекты эвакуации. Перемещению на восток в первую очередь подлежали квалифицированные кадры рабочих и служащих, старики, женщины и молодежь, промышленное оборудование, станки и машины, цветные металлы, горючее, хлеб и другие ценности, имеющие военно-хозяйственное значение. Вскоре это постановление было дополнено утвержденной Совнаркомом СССР специальной инструкцией о порядке монтажа и отгрузки оборудования заводов и фабрик».

Перебазирование промышленности на восток было осуществлено Советом по согласованию с Госпланом в два этапа: лето – осень 1941 и лето – осень 1942 гг. Наиболее трудным был первый этап, когда руководившие эвакуацией органы еще не имели необходимого опыта. Более того, зачастую им приходилось менять уже утвержденные планы. Но, безусловно, это был самый важный и ответственный период.

Например, в течение июля – ноября 1941‐го было перемещено на Урал, в Сибирь, Поволжье, Казахстан и Среднюю Азию 1523 предприятия, в том числе 1360 крупных, преимущественно военных заводов. По железным дорогам за пять с лишним месяцев войны прошло около 1 500 тыс. вагонов с эвакуированными грузами.

Один только уральский регион к осени 1942‐го разместил на своей территории оборудование и рабочую силу более 830 предприятий, 212 из которых приняла Свердловская область.

Сегодня даже трудно себе представить, каких неимоверных усилий потребовало перебазирование сотен и тысяч промышленных объектов от советских людей. А ведь это была поистине грандиозная операция по перемещению на Восток целой индустриальной державы. Не зря же говорят о ее равенстве по своей значимости величайшим битвам Второй мировой войны.

В течение июля – ноября 1941-го было перемещено на Урал, в Сибирь, Поволжье, Казахстан и Среднюю Азию 1523 предприятия

Например, Брест-Литовская железная дорога свою эвакуацию начала под огнем наступающего врага. Соответственно и потери при ее проведении оказались значительными: из 10 091 вагона с материальными грузами в тыл удалось отправить только 5 675. Не менее трудно осуществлялось перебазирование предприятий и населения Украины и Крыма. В тяжелой обстановке проходила эвакуация из Молдавии. В декабре вместе с предприятиями (524) Москвы и Московской области удалось переместить в тыл 564 248 работников промышленности и членов их семей. Только все эвакоперевозки 1941 г. потребовали более 1,5 млн железнодорожных вагонов. Как констатирует академик Куманев, «построенные в одну линию, эти вагоны заняли бы путь от Бискайского залива до Тихого океана».

Во всем этом беспрецедентном в мировой истории перемещении, безусловно, главную роль сыграли коллективы эвакуированных предприятий и учреждений. Буквально все от мала до велика работали с нечеловеческим напряжением, по несколько суток не уходя со своих объектов. Здесь было все: и выдержка, и мужество, и самопожертвование. В итоге работа была проделана поистине титаническая. А. Верт назвал ее «повестью о невероятной человеческой стойкости».

Советский политический и государственный деятель, экономист Н. Вознесенский после войны подведет некоторые итоги эвакуации, которые и сегодня не удивляют, а просто потрясают: «Основная часть военной техники в период Великой Отечественной войны была произведена в восточных районах СССР. На Урале производство продукции увеличилось в 1942 году по сравнению с 1940 годом более чем в пять раз, а в 1943 году – в шесть раз. В районах Западной Сибири производство военной продукции в 1942 году увеличилось по сравнению с 1940 годом в 27 раз, а в 1943 году – в 34 раза. В районах Поволжья производство военной продукции выросло в 1942 году по сравнению с 1940 годом в девять раз…»

«Доля всего машиностроения и металлообработки в промышленной продукции СССР увеличилась с 36 % в 1940 году до 57 % в 1942 году. За это же время доля легкой и пищевой промышленности уменьшилась с 34 до 20 %».

«Наиболее глубокая перестройка промышленности в пользу военного производства произошла в черной металлургии, которая освоила выпуск ряда новых трудоемких и высоколегированных сталей для производства военной техники и увеличила в период Отечественной войны долю качественного проката в выпуске всего проката черных металлов в 2,6 раза…»

«Этот осуществленный в гигантских масштабах перевод промышленности на восток, – писал американский журналист Л. Сульцбергер в июне 1942‐го, – одна из величайших саг истории».

Воссоздание эвакуированной промышленности СССР в кратчайшие сроки было замечено и отмечено не только нашими союзниками. Не зря же генерал Шарль Де Голль однажды сказал: «Сталинское государство оказалось намного более устойчивым, экономически мощным и, что очень важно, способным быстро и эффективно реагировать на потерю значительной части территории и экономики из-за внешней агрессии». В данном случае военный и государственный деятель Франции, символ Сопротивления, сравнивал СССР с царской Россией. Но ведь действительно, все познается в сравнении…

Летом 2015 года с удивлением узнал, что в городе Керчи предлагают переименовать улицу Курсантов на улицу Юрия Терапиано (Торопьяно). С подобной инициативой выступили участники круглого стола «И скиф, и римлянин», который проходил в Восточно-крымском историко-культурном музее-заповеднике. Сразу же было подготовлено и соответствующее обращение к городским властям.

К слову сказать, Ю.К. Терапиано (1892–1980) – это поэт, прозаик, литературный критик, публицист, переводчик, философ, масон. Юрий Константинович родился в Керчи (в семье дворянина, статского советника, старшего карантинного лекаря), где в 1911 году окончил классическую гимназию. Именно здесь он приобщился к литературному творчеству, но как поэт, прозаик и критик стал известен в эмиграции в Париже. Выпускник юридического факультета Киевского университета (1916), участник Первой мировой войны (1917), младший офицер Добровольческой армии (1919). В эмиграции с 1920 года. До сегодняшних дней в городе Керчи на улице Пирогова, 10 (ранее Соборная площадь, 2) сохранился дом семьи Терапиано, где висит мемориальная доска.

Насколько мне известно, жители улицы Курсантов не сильно обрадовались такой идее. На этот счет у них есть свои и возможно веские причины. Вот только кому и зачем помешало современное название улицы?

У специализированной общеобразовательной школы № 1 им. В. Дубинина есть своя долголетняя история. До революции в здании этой школы располагалось ведущее учебное заведение юга России – Кушниковский институт благородных девиц. В 1920‐м здесь разместились Керченские пехотные командные курсы (одним из выпускников этих курсов в 1922 году был генерал-лейтенант И.И. Миссан). Действовала эта кузница военных кадров всего несколько лет. В 1924‐м в честь ее курсантов и была переименована Троицкая улица. А ведь ее могли тогда назвать и улицей Красных Курсантов (в Санкт-Петербурге, например, есть улица Красного Курсанта). Как известно, в те годы слово «красный» было в моде, и прикрепляли его и по делу, и без. А тут будто специально оставили «место» для других. Ведь будут в Керчи еще одни курсанты. Вот только не учиться в городе, а умирать за него…

Немецкой армии под командованием генерала Манштейна понадобился всего лишь один месяц (18 октября – 16 ноября), чтобы оккупировать Крым. Насмерть стоял лишь осажденный Севастополь. В конце декабря в ходе Керченско-Феодосийской десантной операция Керченский полуостров все же был освобожден. Войска Закавказского фронта и силы Черноморского флота, продвинувшись за 8 дней на 100 км, остановились 2 января 1942 года на рубеже Киет – Новая Покровка – Коктебель. Однако в середине месяца, после внезапного удара противника войска фронта оставили Феодосию. Тогда-то и был образован Крымский фронт.

В период с 27 февраля по 13 апреля его войска трижды переходили в наступление, но каких-либо успехов так и не достигли. А 8 мая в наступление уже перешел сам противник и с ходу прорвал советскую оборону до 8 километров в глубину. Еще через два дня немецкая танковая дивизия подошла к северному побережью Керченского полуострова.

Керчь в 1942 г.

Когда 15 мая Ставка ВГК отдала приказ: «Керчь не сдавать, организовать оборону по типу Севастополя», было уже очень поздно. 16‐го немцы вошли в Керчь…

Это поражение Крымского фронта было одним из самых страшных военных катастроф 1942 года!

Но вернемся назад. Все три наступления войск Крымского фронта не прошли бесследно. Его потери за этот период составили более 225 тысяч бойцов и командиров. С подвозом же пополнения возникли перебои. Тут-то и появились курсанты…

Одним из таких был Николай Дмитриевич Немцов. Автор книги «Керченская катастрофа 1942» В.В. Абрамов познакомился с ним в 1967 году в Керчи, после чего началась переписка, в которой Немцов рассказал, как он и его товарищи-курсанты авиашколы оказались на Крымском фронте: «…после окончания средней школы в августе 1940 г. был направлен учиться в Краснодарскую авиационную школу на штурмана-бомбардировщика. Здесь он учился до мая 1941 г. После этого его эскадрилью перевели в г. Ярославль в военную авиационную школу стрелков-бомбардиров, куда они выехали 6 мая. В Ярославле курсанты занимались до сентября 1941 г., после чего их учебный аэродром заняло боевое авиационное соединение, а школу перевели на станцию Чердаклы Ульяновской области. Здесь учились до марта 1942 г. и сдали экзамен по специальности. По приказам того времени, курсанты летных школ выпускались сержантами-летчиками для боевых полетов на бомбардировщиках. Приказ о присвоении званий был направлен в Приволжский военный округ, но он был, видимо, не подписан из-за недостатка в нашей армии бомбардировщиков. Всех бывших курсантов направили в г. Грозный для переподготовки на новой материальной части, куда они прибыли в начале апреля. Но и здесь курсанты оказалась лишними. В середине апреля их отправили в военные лагеря г. Прохладное, где они начали подготовку для стрелковых подразделений. Убедившись в хорошей военной подготовке (бывшие курсанты прекрасно знали стрелковое оружие), их срочно стали готовить на Крымский фронт для формирования пулеметных и минометных подразделений. Через Анапу, Тамань в самом конце апреля бывшие курсанты прибыли в Керчь».

Опираясь на воспоминания оставшихся в живых курсантов, В.В. Абрамову удалось установить фамилии около 700 курсантов-ярославцев. По свидетельству Н.Д. Немцова, «половина 1‐й эскадрильи попали в резерв главного командования Крымского фронта, а вторая половина, на два дня позже прибывшая в Керчь, была направлена на передовую, но по пути, ночью, в районе села Марфовка, напоролась на немецкий десант и была уничтожена, так как никто не имел оружия. Об этом нам рассказал позже наш курсант Володя Волошенюк, чудом вырвавшийся из того котла и прибывший 15 мая в каменоломню грязный и оборванный, но вооружившийся по пути до зубов: автомат наш, автомат немецкий, в кармане "Вальтер", за поясом гранаты и в противогазной сумке гранаты». Что касается первой половины эскадрильи, то из «бывших курсантов авиаучилища сделали два взвода: минометный и пулеметный – и влили в состав батальона охраны штаба Крымского фронта».

Курсант Немцов хорошо запомнил, как они впервые встретились с противником: «Наша линия обороны располагалась по окраине села Аджимушкай со стороны Керчи, потому что враг должен был подойти именно с той стороны. В наступивших сумерках вечера под 15 мая 1942 г. на околице Аджимушкая мы вошли в соприкосновение с немецкими автоматчиками. С этого времени начинается период активной наружной обороны каменоломен, а точнее – подступов к переправам Керченского пролива. Начался период борьбы за солнце, за воду, за маленький клочок родной земли.

Начиная с 15 мая и до 24 мая село по несколько раз в день переходило из рук в руки: то под огнем вражеских танков мы откатывались под землю, то после отхода танков общей атакой из каменоломен снова забирали село, выбивая автоматчиков с чердаков. Но ночью хозяевами в селе всегда были мы. В первые дни обороны мы слышали артиллерийскую канонаду со стороны пролива, и особенно ожесточенные бои шли на заводе им. Войкова и в прилегающем к нему поселку. В первые дни немцы на нашем участке обороны применяли артиллерию, одиночные танки, крупнокалиберные пулеметы и ротные минометы. А после артиллерия перестала по нам бить, но зато во много раз плотнее стал минометный огонь. Бои были настолько непрерывные и ожесточенные, что подумать о еде и отдыхе просто было некогда. Да и кушать, собственно, было нечего: хлеба совсем не было, а была вначале в изобилии керченская сельдь, и копченая и соленая, но очень мало было воды, а после и она кончилась».

Курсант Ярославской авиашколы С.Н. Сельдинин войну закончил командиром стрелкового взвода, младшим лейтенантом. Он оказался одним из немногих счастливчиков, кому удалось выжить в Керченской катастрофе 1942 года. В качестве стрелка он участвовал в тех боях с 5 по 28 мая. В самом последнем поджег один танк, а затем, укрывшись на берегу в скалах, вместе с товарищами привязал свой автомат к самодельному плотику, чтобы с рассветом переплыть пролив. И ему посчастливилось выжить. Оставшихся в живых четырех курсантов подобрал катер.

Всего же из 300 курсантов Ярославской военной авиационной школы стрелков-бомбардиров через Керченский пролив переплыли только 29 мальчишек. Большинство из них было 1922–1923 годов рождения. По официальным документам все они пропали без вести в мае 1942 года под Керчью.

В первых числах мая 1942 года на Крымский фронт также бросили 500 курсантов Армавирской военной авиационной школы. Москвич Н.Н. Фирсов в эту авиашколу поступил в сентябре 41‐го, а уже 13 мая 42‐го был ранен в ногу на Турецком валу. Это ранение спасло ему жизнь. Сначала курсант добрался до Аджимушкайских каменоломен, а затем его эвакуировали на Тамань.

Всего же из Керчи в Армавир вернулось только 50 курсантов.

Таким образом, не менее 1000 курсантов двух авиашкол в мае 1942 года обороняли Турецкий вал (линия укреплений от Азовского до Черного моря протяженностью 42 км) и населенные пункты: Марфовку, Сараймин, Мариенталь и Айман-Кую. Все они прибывали на укомплектование частей и подразделений 156‐й стрелковой дивизии в качестве рядовых стрелков. Их имена навечно остались в донесениях о безвозвратных потерях частей этого соединения (361 сп, 417 сп и 530 сп).

Известный советский писатель Евгений Петров, один из авторов знаменитых «Двенадцати стульев» и «Золотого теленка», всю свою жизнь коллекционировал конверты от собственных писем. Вот только придуманный им метод был в сущности немыслимым: «Писал письмо за границу и выдумывал весь адрес – и город, и улицу, и дом, и фамилию адресата. Естественно, через пару месяцев письмо возвращалось назад, разукрашенное красивыми штемпелями “Адресат неверный”».

И вот весной в 1939 году Евгений Петров решил получить конверт со штемпелями Новой Зеландии. Выдумал город Хайдбервилль, в котором на улице Райтбич проживал в доме № 7 мифический Мерил Юджин Уизли. И, увлекшись игрой, вложил в конверт и письмо: «Дорогой мой Мерил! Я искренне соболезную тебе из-за кончины твоего дяди Пита. Держись, дружище! И прости, что я так долго не отвечал тебе. Как поживает Ингрид? Поцелуй дочку, она уже, наверное, совсем большая. Жду ответ, твой Евгений».

А «в конце лета неожиданно получил… ответ из Новой Зеландии. Прочитав обратный адрес, писатель получил настоящий шок – на конверте значилось: “Мерил Юджин Уизли, Райтбич, 7, Хайдбервилль, Новая Зеландия”. Стоял и штемпель почтового отделения, подтверждающий отправителя. Но удивительнее всего оказалось содержимое конверта.

Текст полученного письма был такой: “Милый Евгений! Благодарю тебя за сочувствие! Дядя Пит погиб совершенно нелепо, и эта трагедия на целых полгода выбила из колеи всю нашу семью. Потому я и не писал столь долго, но мы с Ингрид не забыли тебя и те три дня, что ты провел с нами. Глория действительно подросла на полголовы, но все еще не расстается с российским мишкой, которого ей привез ты. Твой Мерил”. Но и это было еще не все – из конверта Петров трясущимися руками достал фотографию, на которой был запечатлен он сам в обнимку с абсолютно незнакомым мужчиной! Увидев же дату на снимке, писатель схватился за сердце – именно в тот день, 9 октября прошлого года, он угодил в больницу с тяжелейшей формой воспаления легких, и несколько дней врачи буквально вытаскивали его с того света…

Ни в какую мистику Евгений Петров никогда не верил, а потому немедленно написал в Новую Зеландию еще раз. Но вот ответа не дождался» (М. Скворцова).

Началась война, и о странном хобби пришлось забыть. Отправив семью в эвакуацию, Евгений Петрович переехал в гостиницу «Москва» и устроился работать корреспондентом в Совинформбюро. Кроме того, публиковал свои фронтовые репортажи в «Правде», «Красной звезде» и «Огоньке». Его заметки всегда отличались абсолютным вниманием к деталям: «быт войны, ее пейзажи, ее запахи и звуки» (Л. Яновская). Так, по свидетельству К. Симонова, однажды на Кольском полуострове Петров поспорил с фотокорреспондентом О. Кноррингом: «Почему вы на войне снимаете только войну и не хотите снимать жизнь? Ведь люди не только воюют, они и живут». В этом он был весь…

Советские военные корреспонденты Михаил Шолохов (на переднем плане слева) Евгений Петров и Александр Фадеев (на втором плане слева направо) на фронте

И.Г. Эренбург, вспоминая о своем проживании в гостинице «Москва» («жил как в раю», «тепло, светло»), подчеркнул, что Петров там был как всегда оптимистом, который «считал, что весной союзники откроют второй фронт, немцев разобьют, а после победы у нас многое переменится».

Он буквально рвался в командировки на фронт.

Начальник Главного морского штаба адмирал И.С. Исаков во время очередного вызова в столицу неизменно останавливался все в той же «писательской» гостинице. Вечером 19 июня 1942 года он докладывал самому Сталину, а с рассветом следующего дня должен был вылетать обратно. С ним-то и собирался лететь Е. Петров.

«Во многом схожий со своими собратьями, особенно по целеустремленности и сознанию ответственности перед народом, Евгений Петров казался только более порывистым и нетерпеливым, – свидетельствовал адмирал. – Услышав несколько кратких рассказов об удивительных делах защитников Севастополя и об условиях, в которых приходится перебрасывать для них пополнения и вывозить раненых на миноносцах, самолетах и подводных лодках, Петров мгновенно загорелся желанием сейчас же, немедленно лететь в Краснодар. И, конечно, с тем, чтобы потом пробираться дальше, в Севастополь.

Несмотря на то что записные книжки его были полны нереализованными замыслами в связи с последней поездкой на Северный фронт, он решил бросить все. С этого момента ему все и все мешало, и он чуть не насильно увлек меня двумя этажами выше, в свой номер.

Здесь, с почти мальчишеской гордостью показав трофейный автомат, подаренный ему на фронте (он лежал у него в среднем ящике письменного стола), Евгений Петрович снова стал горячо убеждать взять его утром в самолет. При этом он хватал меня за плечи, обнимал, пытался угощать, клялся выполнять все ограничительные требования и, еще не добившись согласия, стал укладывать белье в маленький чемоданчик.

Наконец условились, что без командировочного предписания от Главполитуправления Петрову лететь нельзя. Насчет же поездки в Севастополь решили добиваться согласия командующего фронтом, на месте».

А командировку он действительно организовал быстро. Главный редактор «Красной звезды» генерал Д.И. Ортенберг в своем дневнике за 25 июня записал следующее: «Вручая ему предписание, я спросил, сколько времени потребуется ему на сборы. Он ответил, что готов отбыть хоть сегодня, было бы на чем. Решили, что он вылетит самолетом до Краснодара, где размещается штаб фронта, оттуда на машине нашей корреспондентской группы доберется до Новороссийска, затем отправится в Севастополь – морем. Я сразу позвонил командующему ВВС А.А. Новикову, и он приказал взять писателя на борт первого же самолета, отправлявшегося в Краснодар».

По всей видимости, адмирал Исаков об этом не знал: «Так или иначе, но преодолев или обойдя несколько препятствий, Евгений Петрович появился через сутки на аэродроме, притащив какую-то бумагу со штампом, которую он успел достать только потому, что Генеральный штаб задержал мой вылет на сутки».

Перед поездкой Е.П. Петров зашел в номер к К. Симонову и, с радостью сообщив, что утром отправляется в командировку, попросил одолжить ему плащ. Дав обещание, что вернет его в целости и сохранности, лишь шутливо добавил: «Или не ждите никого, или ждите нас обоих».

Разрешение идти в Севастополь на лидере эскадренных миноносцев «Ташкенте» Евгений Петрович получил легко. Ведь многим просто приятно было оказать услугу известному писателю. Но на этот раз опасность была куда серьезнее…

«Ташкент» вышел из Новороссийска 26 июня в 15 часов (поход до Севастополя занимал 9 часов), имея на борту личный состав стрелковой бригады, несколько полевых орудий и 120 тонн боеприпасов и продовольствия. Уже ночью 27‐го лидер принял на борт свыше 2000 человек, уцелевшие части картины «Оборона Севастополя 1854–1856 гг.» и перегруженным отправился в обратный путь. А он оказался более чем опасным. Только с 5 до 9 часов «Ташкент» непрерывно атаковали десятки самолетов противника. Было сброшено не меньше сотни авиабомб. С первой же атаки заклинило руль, из-за пробоины с левого борта погибли эвакуированные. В общем, только благодаря чуду лидер «Ташкент» не затонул, а писатель и военкор все это время поил водой раненых.

«В Севастополе Петров видел все, что там происходит, беседовал с защитниками города и, вернувшись в Новороссийск, сразу же по военному проводу передал очерк “Севастополь держится”», – свидетельствовал Д.И. Ортенберг. – Рассказывая о героизме защитников города, почти 250 дней отстаивающих свой город, писатель не счел нужным скрывать горькую истину: видимо, Севастополь не удастся удержать. Эти строки очерка, за которые он, наверное, больше всего тревожился, мы напечатали, не изменив ни слова».

28 июня, как вспомнит бывший командир «Ташкента» контр-адмирал В.Н. Ерошенко, они простились с Петровым, улетевшим в Краснодар. Однако 29‐го Евгений Петрович снова оказался на лидере: «Узнав в Краснодаре, что посетить “Ташкент” собирается командующий Северо-Кавказским фронтом маршал Советского Союза С.М. Буденный, Евгений Петрович вернулся в Новороссийск вместе с ним» (В.Н. Ерошенко).

2 июля Петров наконец-то добрался до Краснодарского аэродрома. Специальный корреспондент «Известий» (прозаик, сценарист, драматург и публицист) А.А. Первенцев, летевший одним самолетом с ним, впоследствии рассказывал генералу Ортенбергу: «Мне нужно было срочно вылететь в Москву по делам газеты “Известия”. Я обратился к командующему фронтом С.М. Буденному, и он выделил специальный самолет, который должен был меня доставить в Москву. Буденный меня предупредил, что отдал распоряжение лететь только по маршруту Краснодар – Куйбышев – Москва, минуя район боевых действий.

Вылет намечался на 10 часов утра. Но в это время приехал из Новороссийска Петров, куда он прибыл на лидере “Ташкент”, и просил захватить его в Москву. Он зашел к Буденному и там задержался. Мы уже хотели улетать без него, но обождали».

В своем дневнике Первенцев зафиксирует:

«2 июля, Краснодар…

“Дуглас”… Летчик с бородкой. Фамилия Баев. Ждем Петрова.

Приехал возбужденный. В 11.00 Баев ухарски отвернул “Дуглас” от земли, как будто вырвал пробку из бутылки.

Баев передал управление штурману, а сам подобострастно болтает с Петровым. Ищет выпить. Тоска грызет мое сердце. Идем над Сальскими степями. Влево Ростов, свернули на Новочеркасск. Виден его собор и улица, упавшая реке. Петров идет в кабину управления. Ложусь спать и моментально засыпаю».

В общем, из-за опоздания Петрова самолет на Москву вылетел вместо 10 часов – в 11‐ть. А когда прошли Новочеркасск, командир корабля Баев подошел к Первенцеву и попросил разрешения спрямить маршрут и лететь не так, как приказал Буденный, а через Воронеж.

– Я еще ни разу не видел поля боя, хочу посмотреть, – заявил человек с бородкой.

Первенцев ответил тогда летчику, что нужно выполнять приказ маршала, но если ему очень хочется что-то изменить, то пусть обращается к более старшему по воинскому званию.

Из более старших в «Дугласе» находились только начальник 2‐го отдела Химического управления ВМФ капитан 2‐го ранга А.И. Желудев (впоследствии флагманский химик КБФ) и начальник Управления РКМ НКВД Крымской АССР майор милиции Н.Д. Смирнов (впоследствии комиссар милиции 3‐го ранга, начальник Управления милиции УНКВД-УМГБ-УМВД по Ростовский области). Свою роль сыграли ромбы в петлицах Смирнова.

«Смирнов дремал, – вспоминал Первенцев. – И когда Баев сказал ему об изменении маршрута, он махнул рукой: делайте, мол, как найдете нужным. Летчик посчитал это разрешением, взял с собой Петрова, и оба ушли в кабину.

Я полез в смотровой люк стрелка-радиста и вскоре увидел летящие самолеты. Это были три “мессершмитта” и итальянский самолет “Маки-200”. Я сказал об этом стрелку. Он сверился по силуэтам, вывешенным по кругу, и равнодушно заметил: “Это наши “чайки” и “ишачки”. Я спустился вниз и сказал Желудеву: “Нас скоро начнут сжигать. Знаете, что такое шок? Чтобы перейти в другой мир без шока, давайте спать, ночь я не спал, беседовал в номере гостиницы с летчиками из полка Морковина”.

Итак, мы легли спать, и проснулся я уже на земле изувеченным, с перебитым позвоночником, обожженным лицом и раненой головой. Моторы были отброшены на 200 метров, и из обломков дюраля поднималась чья-то рука. Немцы летели над нами. Далее – слобода Маньково-Калитвенская, где похоронили Петрова, а затем меня вывезли через Воропаново в Сталинград.

Мы разбились, слишком низко уходя на бреющем полете от немцев».

К слову сказать, спасение от атак истребителей экипажи «Дугласов» искали в бреющем полете, снижаясь до высоты 50–75 м. Но многое зависело от квалификации командира корабля, а здесь он бродил, искал выпить, общался с Петровым и как результат – «полный рот земли». Транспортный самолет неожиданно потерял высоту и задел возвышенность…

Как стало известно впоследствии, Евгения Петровича погубило то, что во время полета он встал со своего места. На его теле не было видимых повреждений, кроме несовместимого с жизнью пролома височной кости.

«О ситуации на борту впоследствии рассказывали летевший тем же рейсом прозаик Аркадий Первенцев, а также корреспондент “Красной звезды” Михаил Черных – по их словам, в определенный момент Петров, вопреки инструкциям, прошел в кабину управления. Пилот, разговаривая с ним, не сразу заметил возникший впереди холм, а потому не успел среагировать. Полет шел по прифронтовой полосе, “Дуглас” двигался со скоростью 240 километров в час на небольшой высоте – всего 15–20 метров», – читаем у С.А. Шаргунова.

Кстати, до сих пор считается, что из 13 человек из потерпевшего катастрофу ПС-84 (Дугласа) отдельного авиаполка ОСНАЗ ВВС КА, которых доставили в местную больницу, 3 погибло, а 10 имели травмы различной тяжести. По крайней мере, говорили о смерти писателя Петрова и двух членов экипажа. Но на самом деле тогда погибли всего два человека, что подтверждают архивные документы. Одним был Е.П. Петров, а вторым стрелок-бомбардир, старшина Виктор Александрович Гусев (1915 г.р.). Он стажировался на штурманском кресле. Оба похоронены в селе Маньково-Калитвенское Ростовской области.

2 июля 1942 года, «когда стало известно о гибели самолета, домой к писателю пришло письмо из Новой Зеландии. В этом письме Мерил Уизли восхищался советскими воинами и беспокоился за жизнь Петрова. Среди прочего в письме были вот такие строчки: “Помнишь, Евгений, ты мне сказал после купания в озере, что утонуть тебе не суждено, а суждено разбиться на самолете. Очень прошу тебя – летай как можно меньше!”» (М. Скворцова). 2 июля 1942 года в 11 часов 20 минут Новороссийск атаковали 64 пикирующих бомбардировщика противника. В результате этого налета лидер «Ташкент» был потоплен. Из 344 человек экипажа погибли и пропали без вести семьдесят шесть человек, а семьдесят семь получили ранения. Мистика, да и только!

Каким-то чудом выжил в той катастрофе и «летчик с бородкой», который ухарски отворачивал «Дуглас» от земли, «будто вырывал пробку из бутылки»… «Летчик с бородкой» – это капитан Баев Тихон Леонтьевич, командир корабля старший, 1909 года рождения, призванный Ленинградским РВК г. Москвы. Он продолжал служить и летать командиром в 1‐м транспортном авиаполку 2‐й авиадивизии осназ. Про таких в авиации говорят «воздушный хулиган», который обязательно найдет свою смерть. Он и нашел ее 8 марта 1943 года при катастрофе Ли-2 в районе аэродрома Батайск. Вместе с ним погиб и весь экипаж: штурман корабля сержант Кузин И.И. (1920 г.р.), уроженец Московской области; техник авиационный бортовой старший техник лейтенант Касаткин И.М. (1910 г.р.), уроженец Смоленской области, кавалер ордена Красной Звезды; техник авиационный бортовой старший сержант Валуев Н.С. (1919 г.р.), уроженец Смоленской области (перелом основания черепа, единственный умер 10 марта); воздушный стрелок старшина Бондаренко П.Н. (1912 г.р.), уроженец Житомирской области.

В своем дневнике А.А. Первенцев, прощаясь с Е.П. Петровым, запишет: «Может быть, ты виноват в катастрофе, но смерть большое искупление…»

То же самое можно было бы сказать и про капитана Баева. И ему и Петрову просто суждено было разбиться…

В конце 1942 года Леонид Иванович Санин служил авиамехаником в 6‐м запасном авиационном полку в городе Рассказово, под Тамбовом. 30 декабря он грелся у дежурного по полетам.

«Там как раз травили анекдоты. Было накурено, шумно. И никто не обратил сначала внимания на то, что дежурный что-то кричал в трубку полевого телефона», – вспоминал в 1991 году известный донецкий журналист. – Но потом вдруг все притихли, привлеченные вопросами, которые задавал дежурный своему собеседнику. “Так, так… Готовы ли принять?.. Так снег ведь, туман же… Это невозможно… Принять? Это приказ… Ну что… Если приказ… Есть принять”».

Вот только когда дежурный стал докладывать командиру полка, стало понятно, о чем идет речь: «Лейтенант связался с майором Чистяковым:

– Товарищ майор, получена радиограмма. К нам летит истребитель “Як”. Его нужно дозаправить горючим, осмотреть и отправить в Москву.

Трубка осведомилась:

– О погоде докладывали, товарищ лейтенант?

– Так точно, товарищ майор.

– И?

– Отправить в Москву. Препятствий не чинить…

– Мда, мда… – слышалось из трубки в очень притихшей и ничего не понимающей землянке».

Как выяснилось позднее, это из Саратова летел Герой Советского Союза майор Клещев, перегоняя новейший истребитель Як-9 для показа правительству…

Садился он выше всяких похвал: «Он сел на три точки, как раз у полотняного “Т”. Посадка мастерская. Такую новичок не совершит. Это рука профессионала».

Летчика встречал сам командир полка, который на своей «эмке» встречал не всех и не всегда. Все сразу сообразили – гость высокий. Л.И. Санин едва успевал следить за происходящим: «Из кабины выбрался в шлемофоне, зимнем комбинезоне, в унтах улыбающийся человек, показавшийся нам очень молодым – сразу же мелькнуло в голове: а майор ли?…

Иван Клещев возле своего самолета Як-7Б, июль 1942 г.

Навстречу ему устремился наш майор Чистяков. Он тоже улыбался гостю. Они обменялись рукопожатиями, а затем сели в стоящую недалеко от самолета “эмку”. Мне удалось еще раз взглянуть на мелькнувшее в окне машины веселое лицо летчика с фронта. Оно было чуточку скуластым, чистым, открытым, с ровным, как мне показалось, снизу чуточку раздавшимся носом. Цвета глаз не успел рассмотреть, а то, что они смеялись и что в них читалось не таимое ни от кого счастье, – это врезалось в мою память.

Лично на меня парень произвел приятное впечатление. Симпатичный, веселый, по всему чувствуется, добродушный».

По свидетельству Героя Советского Союза генерала А.Ф. Семенова, заменившего И.И. Клещева на должности командира полка, Иван Иванович «пользовался безграничным авторитетом. В полку всегда чувствовалась его твердая рука. Клещев смело брал на себя ответственность за самые рискованные решения и настойчиво претворял их в жизнь.

У него были свои устоявшиеся взгляды на нормы поведения авиационного командира. Коротко их можно сформулировать так: пока ты сам летаешь – ты не только командир, но и воздушный боец, а прекратить полеты и личное участие в боях – сразу утратить моральное право называться летчиком и перестать быть настоящим авиационным командиром.

В своей командирской деятельности И.И. Клещев неизменно проявлял новаторство, инициативу, особенно в области управления истребителями и совершенствования приемов борьбы с вражеской авиацией».

26 января 1943 года Ивану Ивановичу должно было исполниться 25 лет… А сколько успел сделать за это короткое время сталинский сокол. В 1933‐м окончил 1‐й курс педтехникума в Луганске. В Новочеркасске работал слесарем-арматурщиком на строительстве «Локомотивстроя». Стал одним из первых ударников-стахановцев. В 1937‐м поступил в Ворошиловградскую авиашколу. Участник советско-японских вооруженных конфликтов на оз. Хасан (1938) и на р. Халхин-Гол (1939). Участник Великой Отечественной войны с июня 1941‐го. «Отличный разведчик. Летает при любых условиях погоды. Скромный, но всегда готов идти на самопожертвование», – отмечалось в его боевой характеристике.

5 мая 1942 года ему было присвоено звание Героя Советского Союза, и в этом же месяце он был назначен командиром 434‐го иап.

В состав особого полка вошли специально подобранные летчики, имеющие боевой опыт. Полк курировал лично Василий Сталин, с которым Иван Иванович дружил.

С июня по июль 1942 г. летчики 434‐го ИАП вели напряженные воздушные бои на Юго-Западном фронте, а с июля по октябрь 1942‐го полк воевал под Сталинградом.

По одним данным, «на боевом счету аса 380 боевых вылетов. 17 самолетов противника, сбитых лично, и 18 в группе» (М.П. Маркова). По другим, «после Сталинграда на его счету было уже 24 сбитых лично и 32 в группе» (С.А. Микоян). По данным М.Ю. Быкова, опирающегося исключительно на архивные данные: всего сбитых 16 лично и 15 в группе, боевых вылетов – около 380, воздушных боев – около 50. Официально первый сбитый самолет противника Ю-88 зафиксирован на боевом счету Клещева – 9 октября 1941 года (ст. Мещерская), а последние два (Ме-109 и ФВ-189) – 19 сентября 1942 года (ст. Котлубань).

3 сентября на Люберецком аэродроме Клещева провожала знаменитая тогда актриса Зоя Федорова. Она была старше своего возлюбленного (1909 г.р.). В 1934‐м окончила Драматическую студию при московском театре Революции. С 1932‐го – актриса киностудии «Ленфильм». Официальным дебютом в кино считается фильм «Гармонь» (1934). Всесоюзная же популярность к Зое Федоровой пришла в 1936 году после исполнения одной из главных ролей в фильме «Подруги».

Примечательно, что за первые десять лет своей карьеры Федорова снялась в 22 картинах, причем в большинстве из них в главных ролях. Орденом Трудового Красного знамени актрису наградили в 1939‐м за исполнение роли Варвары Корнеевны Власовой в фильме «На границе». В 1941–1942 гг. она была удостоена Сталинской премии второй степени за исполнение роли Клавы в фильме «Музыкальная история» и роли Наташи в фильме «Фронтовые подруги».

С Клещевым Зоя Федорова познакомилась еще в 1939 году. Говорят, что это была настоящая любовь. Они жили, как муж и жена, но так и не расписались. Возможно, этому помешала война…

19 сентября под Сталинградом «Як» Клещева был подожжен и он выбросился с парашютом. Вот как об этом рассказывает генерал С. Микоян: «На следующий день после гибели моего брата командир полка майор Клещев, возвращаясь из района боя во главе группы и увидев в стороне “мессершмитты”, откололся от остальных и ввязался один в бой против шестерки (подозреваю, что этот отчаянный шаг был вызван гибелью Володи). Он сбил двух, но и его самолет подожгли, и он, раненный, выпрыгнул с парашютом, при этом у него оторвалась Золотая Звезда Героя (в войну летчики летали со всеми наградами). Василий Сталин прислал самолет, Клещева отвезли в Москву в Кремлевскую больницу. После его выздоровления Калинин в Кремле вручил ему новую Золотую Звезду взамен утерянной. Насколько я знаю, подобный случай – единственный в истории этой награды».

В октябре, после выписки из больницы, сын вождя забрал Иван Ивановича к себе в инспекцию ВВС.

31 декабря на стоянке аэродрома Рассказово в точно указанное время появилась командирская «эмка». Л.И. Санин вспоминал: «Из нее одновременно вышли два майора. Шофер “эмки” кинулся к задней двери и начал выкладывать свертки. Их оказалось несколько. “Хозяин” поднагрузил гостя новогодними подарками. Житейское и понятное дело, Москва Москвой, война войной, а праздник – праздником. Его полагается отмечать».

Все подарки аккуратно сложили сзади кабины, за бронеспинку. К слову, при срочных перебазированиях там помещался механик…

И вдруг до слуха Санина долетел вопрос командира полка:

– Ваня, может, отложим?.. Из Тамбова поездом. В Москве завтра утром…

Полуобернувшись к нему, гость протестующе замахал правой рукой, но произносил слова благодушно, и чувствовалось, что все им уже решено, что менять решения он не собирается:

– Виктор Феофанович, ты меня извини… Летчик – и вдруг на поезд… На фронте и не в такую погоду летаем… Лечу…

Он засмеялся, потом обернулся к Чистякову, протянул ему руку. После этого они дружески полуобнялись. Наш майор похлопал его по спине:

– Счастливо добраться, Ваня…

– Спасибо на добром слове».

Со стоянки Клещев вырулил на взлетную: «Майор в кабине поднял руку – знак готовности… Готовности? Перед ним висела снежная пелена, и будь это нормальный день, нормальные полеты, солдат бы ни за что не показал флажком – взлет разрешаю.

Он же показал. Так ему велел командир полка. (…)

Майор Клещев не стал делать круг. Шум его мотора удалялся, затихал, пока не истаял вовсе. Я и сейчас помню, как майор Чистяков все глядел в сторону отлетевшего в снежную кутерьму, пока растаял и едва слышимый звук. Потом постоял некоторое время без движения, а затем бодро повернулся и направился к машине».

Двадцать минут спустя в землянке дежурного по полетам все услышали характерный гул истребителя. Сомнений не было, вернулся Клещев. Пройдя немного по маршруту, он, видимо, понял, что пройти в район Москвы не сможет. Все-таки обложной снегопад не прекратился.

Возвращался ас на малой высоте, но на приличной скорости. И вдруг на аэродроме послышался невероятной силы грохот. Это был конец.

Л.И. Санин прекрасно запомнил, как «все в один миг сорвались с мест и помчали через снежное месиво в направлении предполагаемого места падения самолета. Мы определили, что это произошло за пределами летного поля. Наверное, майор чуточку не рассчитал и стал опускаться на три точки уже за пределами аэродрома. Но там… Что было там, страшно подумать. Был бомбосклад. А перед ним средних размеров овраг. (…)

Мы увидели разбросанные и там и сям обломки самолета. Отдельно лежал оторванный от рамы двигатель с погнутыми лопастями винта. Валялись моторные капоты, куски крыла, хвостового оперения – киля, стабилизатора, рулей… Увидели и неподвижное, с раскинутыми в стороны руками и ногами, тело летчика, он был перепачкан в серую массу…

Нам попадались виденные нами перед этим и уложенные моими руками праздничные подарки майора. Целых не было, страшная сила удара и последующие потом невероятные перемещения самолетной массы, разваливавшейся и распадавшейся на куски, терзали, мочалили и свертки.

Мне попался на глаза один, полуразорванный, покрытый слоем осевшего снега. Я увидел две ощипанные и потрошенные курицы. Они не попали по назначению. Запомнилось несколько валявшихся крупных яблок.

Потом появились врач, санитары…»

По поводу этой трагедии генерал С. Микоян в своих мемуарах пояснит: «Многие потом говорили, что, мол, погиб он из-за Зои Федоровой – спешил к ней на встречу Нового года. По-моему, его желание возвратиться к Новому году вполне понятно, независимо от того, кто его ждал». Совершенно верно. Вот только правила полетов, как известно, написаны кровью и нарушать их не позволено никому. Здесь же все выполняли преступный приказ из Москвы, за которым стоял сам Василий Сталин.

«В ТОТ ЖЕ вечер Москва узнала о трагедии, – свидетельствовал Санин. – До нас доходили отголоски очевидно частого диалога нашего командира полка с московскими абонентами. Говорят, что чаще всего звонил Василий Сталин. В тот же вечер мы узнали, что он сам и супруга Ивана Клещева прибудут завтра на похороны.

Погода на следующий день стала еще отвратительнее. Прилет в Рассказово Василий Сталин перенес на следующий день. И еще пару раз повторялось то же самое… Но погода становилась еще невыносимее. И о каком-либо прилете не могло быть и речи.

После обеда Москва передала: хороните…»

Похоронили майора И.И. Клещева 2 января 1943 года. Но на прощание с ним не попали ни его лучший друг Василий Сталин, ни его жена Зоя Федорова. Как вспоминал Л.И. Санин, «им не удалось приехать к нам. Виновата погода…».

Этот защитный головной убор из металла появился во Франции в 1758 году у драгун. В Первую мировую многие страны мира использовали стальную каску для защиты от пуль и снарядов.

Однажды педантичные англичане подсчитали, что каски снижают потери убитыми на 12 процентов, ранеными – на 28 процентов, причем доля ранений головы в общем числе уменьшилась с 25 до 3 процентов. Именно после этого французы оснастили касками свою армию.

В Красной армии стальная каска после 1939 года стала называться шлемом.

Александр Ильич Шумилин на войне ходил без каски и даже под пулями об ее отсутствии никогда не жалел. «Каска звенела на голове, цеплялась и за сучки, мешала думать и сосредоточиться», – писал он спустя годы.

Каски не всегда спасали бойцов

Другое мнение на этот счет имел его политрук: «Он никогда не снимал свою каску. На солнце она нагревалась и ему, естественно, в ней было не по себе. Он даже ночью, когда ложился спать, оставлял ее на голове! Он был уверен, что она защитит его от шального осколка и пули. Некоторые солдаты тоже носили каски, некоторые ходили без них.

Политрук говорил:

– Дуракам закон не писан, пусть подставляют головы под пули».

Одинакового мнения с Шумилиным придерживался и писатель Василь Быков: «А вот каска мне не понадобилась. Однажды надел ее на шапку. Но она плохо держалась и сползала. Увидев это, мой помкомвзвода, опытный сержант, сказал: “Без пользы она! Брось ее, младшой, к чертовой матери! ”

Перед этим убило моего самого молодого солдата, когда он лежал в цепи. Пуля попала именно в каску и сделала в ней дырку. Ненадежная защита! Я убедился в этом, когда мы заняли село. Там по вербам валялось несколько убитых немцев. Мой сержант выстрелил каждому в голову, и все каски у них оказались пробитыми. После этого я бросил свою в снег. И не пожалел об этом ни разу. Из солдат моих тоже мало кто носил каску – разве что самые осторожные. Но я никогда не слышал, чтобы она кого-нибудь спасла. Особенно в наступлении».

Петр Григорьевич Григоренко, будучи начальником штаба 8‐й стрелковой дивизии, на фронте не просто столкнулся с этой проблемой, но попытался как-то решить ее. «К каскам во всей Советской Армии отношение было пренебрежительное. И наша 8‐я дивизия не составляла исключения. Объезжая и обходя части, в том числе на переднем крае, я не встречал ни одного человека, кто носил бы каску. А я помнил разговор с киевским хирургом – профессором Костенко. Обрабатывая мою кость, он бил молотком по зубилу, как в свое время делал я сам, снимая заусеницы с шейки паровозного ската. При этом он все время говорил, как будто я здесь присутствовал лишь в качестве его собеседника. И особенно его волновала каска. “Почти восемьдесят процентов, – говорил он, – убитых и умерших от ран имеют поражения в голову. И все это люди, не имеющие каски. Те, кто имел поражения в голову через каски, отделывались царапинами и контузиями, иногда тяжелыми. Но смерть при поражении головы через каску – исключение. Очень, очень редкое исключение. Выходит, мы погибнем из-за отсутствия дисциплины. В сущности, мы самоубийцы, самоубийцы по расхлябанности”.

И я решил тогда еще: как только попаду на фронт, в подчиненных мне войсках наведу порядок в отношении касок. Вот об этом я и заговорил с Леусенко. Рассказал все, что узнал от Костенко, и добавил:

– Да и на немцев посмотри. Ты видел на передовой хоть одну немецкую голову без каски? Я обползал весь передний край – не видел ни одной.

– Ну, у немцев дисциплина. А у нас даже бравируют открытой головой. Вот я с вами говорю и поддерживаю идею, но по своей инициативе в полку каски не введу. Сразу же на всю армию прославлюсь как трус. А будет приказ, сумею заставить носить.

– А каски есть?

– Да, безусловно. Хозяйственники что из брошенного собрали, а что получили на пополнение утрат и теперь берегут. Для них же это имущество.

– А нам надо, чтобы это не было имущество, а стало боевым, обеспечивающим жизнь солдата средством.

– Это теория, а я буду спрашивать как за имущество, боевое имущество, ибо иначе каску снова бросят.

Мы тогда оба не знали, что у немцев спрос за каски был более строгий. Там за появление на передовой без каски на голове судили как за членовредительство. Если б я знал это, то действовал бы более уверенно. Но узнал я сие только после войны. Тогда же, после разговора с Леусенко, я подготовил приказ, по которому весь рядовой состав и офицеры дивизии, кроме штаба и тыла, обязаны постоянно носить каски и положенное оружие.

Офицеры, кроме личного оружия, должны иметь автоматы. Личный состав штаба и тыла дивизии при въезде в части и по тревоге надевают каски; офицеры, кроме личного оружия, берут автомат. Но легко было отдать приказ. Смирнов не спросил и сразу подписал. Но насколько же тяжелее было внедрить все это. Я ежедневно по нескольку часов проводил на передовой в каске и с автоматом на груди.

Беседовал с солдатами и офицерами о значении касок. Приводил известные мне примеры, строго взыскивая за нарушения. И Леусенко оказался прав. В тылах заговорили о начальнике штаба 8‐й дивизии как о человеке необстрелянном, трусоватом, как о чудовище, который, натягивая каску и навешивая на себя автомат, хочет выглядеть старым закаленным воякой».

Однако, резюмируя самые разные мнения, мы можем обратиться к статистике, которая говорит, что «анализ более 14 млн историй болезни раненых военнослужащих показал следующее распределение ранений по области человеческого тела»:

– нижние и верхние конечности – 70,8 процента (соответственно 35,6 процента и 35,2 процента);

– череп – 5,4 процента;

– глаза – 1,5 процента;

– лицо – 3,5 процента;

– шея – 1,1 процента».

Т-34 – самый известный советский танк, оказавший огромное влияние на исход войны. Один из самых узнаваемых ее символов. Благодаря совокупности своих боевых качеств был признан одним из лучших танков Второй мировой.

Однако по поводу боевых качеств «тридцатьчетверки» и сегодня можно встретить иную точку зрения. Например, в одной из книг технологичность этой машины называют легендой, мол, Т-34 был пожароопасней своих противников и 76 % основных боевых потерь понес от огня 50‐мм противотанковых орудий противника. А еще он имел негодную оптику; уступал американским по простоте вождения, маневренности, силе огня, скорости хода, надежности механических конструкций; представлял собой не гармоничную конструкцию, а сборную солянку из узлов и деталей, собранных с миру по нитке и т. д. и т. п. В результате Т-34 не только не являлся лучшим танком войны, но и вообще не представлял собой чего-то выдающегося в техническом отношении.

К слову сказать, советский средний танк Великой Отечественной войны серийно начал выпускаться с 1940 года. С 1942 года, после битвы за Москву становится основным танком Красной армии, пока в первой половине 1944‐го в войска не поступил Т-34—85, его модификация.

Основы конструкции танка заложил и разработал М.И. Кошкин (1898–1940), в 1936 году назначенный начальником танкового КБ завода № 183 в Харькове. Любопытны принципы, которыми руководствовался создатель и первый главный конструктор танка: «Самая многообещающая впервые разработанная конструкция немедленно обесценивается, если ее воплощение в металле осуществляется на низком уровне. Работать не в догонку, а – на обгон! В конструировании использовать не аналог, а тенденцию! Внедрить такой новый танк, который был бы длительное время перспективным и не требовал существенных изменений, неизбежно усложняющих производство и нарушающих его ритм».

10 февраля 1940 года были изготовлены два первых Т-34 и начаты их испытания, а уже в следующем месяце состоялся показ новой боевой машины членам правительства. Собственно, показ на Ивановской площади Кремля в присутствии всего высшего руководства СССР и всесторонние стендовые и ходовые испытания на танковом полигоне окончательно решили судьбу танка. Он был рекомендован для немедленной постановки на производство.

1943 год стал годом наиболее массового производства танков Т-34. Как вспоминал преемник Кошкина на посту главного конструктора А.А. Морозов, «в чем же сила танка Т-34? Как убедительно показала практика боевого применения, эта машина наиболее удачно сочетала в себе основные параметры, определяющие достоинства танка: огонь, бронирование и маневренность… Конечно, были и у противника, и у союзных армий танки с достаточно толстой броней, либо с хорошей пушкой, либо обладавшие высокой маневренностью. Однако танк лишь только тогда хорош, когда в нем соединяются эти качества. Удачно же сочетать в одной машине мощное вооружение и бронирование с хорошей маневренностью до нас никому не удавалось… Правильно определенные толщина брони и форма корпуса, простая и плотная компоновка механизмов, дальнобойная и хорошо приспособленная для танка пушка, мощный дизель-мотор, заменивший привычный для танков бензиновый двигатель, – явились той основой, которая и определила столь необходимые танку высокие боевые качества».

Колонна танков Т-34-85 195-го отдельного танкового батальона движется по лесной дороге в ходе операции «Багратион». 1944 г.

По авторитетному мнению одного из создателей танка, «танк Т-34 хорош не столько своими боевыми качествами, сколько предельной простотой в производстве, эксплуатации и ремонте, надежностью, низкой стоимостью и возможностью массового производства на любом машиностроительном заводе».

И это не пустые слова. К началу 1945 года трудоемкость изготовления Т-34 снизилась по сравнению с 1940 г. в 2,4 раза, в том числе бронекорпуса – в 5 раз, дизеля – в 2,5 раза. Поэтому ничуть не удивительно, что на протяжении всей войны советская танковая промышленность сохранила абсолютное превосходство в количестве выпущенных танков.

Даже когда в сорок третьем «пантеры» и «тигры» практически безнаказанно начали расстреливать Т-34 с дистанции 1,5–2 км (ежесуточные потери составляли 85 машин, а соотношение потерь 1: 3 в пользу противника), оставаясь при этом неуязвимыми, ответом обнаглевшему противнику стал Т-34—85. Модификация «тридцатьчетверки» не только сравняла советский танк с «пантерой» по огневой мощи, но несколько улучшила показатели защиты, кардинально улучшила условия работы экипажа. И все это было сделано при незначительном снижении подвижности. Более того, значительно выросшая к 1945 году техническая надежность Т-34 позволяла командованию проводить серии быстрых и глубоких операций с их участием. Например, по утверждению историка А. Исаева, штаб 1‐й гвардейской танковой армии отмечал, что Т-34 перекрывали гарантийные сроки эксплуатации в 1,5–2 раза и имели практический ресурс до 350–400 моточасов.

Противники говорили о Т-34 всегда с глубоким уважением: «У нас не было ничего сравнимого уровня» (генерал Фридрих фон Меллентин), «Лучший танк мира» (фельдмаршал Клейст), «…русские, создав исключительно удачный и совершенно новый тип танка, совершили большой скачок вперед в области танкостроения» (генерал-инженер Эрих Шнайдер), «Удивительно хорошо зарекомендовал себя советский танк Т-34, обладавший большой проходимостью и маневренностью» (генерал Ганс Фриснер), «На вооружение Красной Армии к началу кампании поступил новый танк Т-34, которому немецкие сухопутные силы не смогли противопоставить ни равноценного танка, ни соответствующего оборонительного средства. Появление танка Т-34 было неприятной неожиданностью, поскольку он благодаря своей скорости, высокой проходимости, усиленной бронезащите, вооружению и главным образом наличию удлиненной 76‐мм пушки, обладающей повышенной меткостью стрельбы и пробивной способностью снарядов на большой, до сих пор не достигаемой дистанции, представлял собой совершенно новый тип танкового оружия. Появление танков Т-34 в корне изменило тактику действий танковых войск» (историк, генерал Б. Мюллер-Гиллебрандт).

И все же танки, как известно, не предназначены для танковых дуэлей. Следовательно, бесполезны сравнения тактико-технических характеристик самых разных боевых машин, споры о толщине танковой брони и т. д. Ведь их главное предназначение бой во взаимодействии с другими родами войск. Например, референт по обобщению тактического опыта в Генеральном штабе сухопутных войск Германии генерал-майор Эйке Миддельдорф о тактике русских бронетанковых сил писал следующее: «Несмотря на то что в некоторых случаях у русских имело место разрозненное использование танков, они не впадали в ошибку и не распыляли свои танки. Но их методы управления крупными танковыми соединениями приблизительно до 1943 г. были еще несовершенными. В управлении этими соединениями как в оперативном, так и в тактическом отношениях они достигли совершенства несколько позднее, к началу крупных сражений 1945 г. Русские научились вести совместные боевые действия танков с пехотой, посаженной на бронетранспортеры. Они, например, проводили совместное наступление танков и пехоты пятью последовательными эшелонами: двумя танковыми и тремя пехотными. В зависимости от обстановки пехота следовала впереди танков или же позади их. Тем самым они нашли исключительно удачный путь к достижению успеха в современном наступлении, заключающийся в наращивании силы удара из глубины и в тесном взаимодействии танков с сопровождающей их пехотой. Эта тактика была ответом на повышение (с 1944 г.) эффективности немецкой противотанковой обороны, достигнутое благодаря применению новых противотанковых огневых средств "Панцерфауст" и "Офенрор".

Особенно интересным в действиях русских танков в последние два года войны было их теснейшее взаимодействие с пехотой. При этом нужно подчеркнуть, что русские всегда (за исключением наступления в лесу или на сильно пересеченной местности) стремились в первом эшелоне пустить танки. В ходе преследования приданная пехота садилась на танки. Преследование, как правило, велось непрерывно и не прекращалось ночью».

Словом, все недостатки Т-34 со временем скрылись под умелыми действиями танковых соединений и объединений всех советских фронтов на завершающем этапе войны. Поэтому в какой-то степени прав историк А.А. Киличенков, который в одной из своих статей подчеркнул: «“Тридцатьчетверка” была своего рода “народным танком”, в ее концепции отразились ментальные установки не только инженеров, но и танкистов. Приборы наблюдения, связь, условия работы экипажа ни танкистами, ни конструкторами не рассматривались как сопоставимые по значимости с огневой мощью, защитой и подвижностью».

И еще, Т-34 производился до 1975 года и был востребован во многих странах и во многих войнах вплоть до конца ХХ века. Факт примечательный.

Еще несколько десятков лет назад Зоя Анатольевна Космодемьянская была символом подлинного героизма советских людей в Великой Отечественной войне. 16 февраля 1942 года Указом Президиума Верховного Совета СССР ей было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. Так она стала первой женщиной, удостоенной этого высокого звания в годы войны. В послевоенное время образ Зои Космодемьянской отражали в художественной литературе, публицистике, кинематографе, живописи, монументальном искусстве, музейных экспозициях. Но пройдет время, и появятся публикации, ставящие под сомнение подвиг русской девушки, ее героизм. Этим самым их авторы еще раз подтвердили давно известное утверждение: и мертвых можно легко втоптать в грязь, потому что они уже никогда не смогут ответить…

По одним данным, 18 ноября, по другим – 20‐го командиры диверсионных групп части № 9903 П.С. Проворов и Б.С. Крайнов получили задание сжечь 10 населенных пунктов, среди которых была деревня Петрищево. Срок на выполнение – 5–7 дней. На задание группы уходили все вместе. Среди бойцов группы Проворова – Зоя Космодемьянская, Вера Волошина, Клавдия Милорадова и другие. В деревне Головково диверсанты наткнулись на немецкую засаду. Началась перестрелка, в ходе которой группы были рассеяны. Часть бойцов погибла, а Вера Волошина тяжелораненой попала в плен. Ее зверски пытали, а потом всю истерзанную повесили.

После неудачного задания остатки диверсионных групп были объединены в небольшой отряд под командованием Крайнова. «В Петрищево, находившееся в 10 км от совхоза “Головково”, – пишет М.М. Горинов, – “они пошли втроем: Крайнов, Зоя Космодемьянская и Василий Клубков. Как вспоминала Клавдия Милорадова, они вышли из леса. Василий пошел перелеском к школе, Зоя поползла к конюшням, Борис к штабу. Крайнов видел вспыхнувшее пламя, слышал стрельбу и крики в деревне… Он ожидал их в условленном месте… Ни Зоя, ни Василий так и не вернулись”».

Зою Космодемьянскую ведут на казнь

Как выяснилось впоследствии, Зое удалось поджечь три дома. Однако после этого она не вернулась на условленное место, а, пересидев день в лесу, на следующую ночь (или, по показаниям одного из очевидцев, через ночь) вновь пошла в село. Именно этот поступок… лежит в основе позднейшей версии о том, будто бы «она самовольно, без разрешения командира направилась в деревню Петрищево». «Без разрешения» она пошла туда только во второй раз. И пошла не «самовольно», а для того, чтобы до конца выполнить данный диверсионной группе приказ – «сжечь населенный пункт Петрищево».

Что касается деревни Петрищево, то поджечь ее было необходимо, прежде всего потому, что там разместилась часть немецкой радиоразведки, которая перехватывала радиопередачи советских войск и устраивала в эфире помехи. Требовалось разыскать и вывести из строя узел связи противника. Более того, немцы надежно охраняли деревню, и все диверсионные группы несли потери, возвращаясь ни с чем. Не удалось выполнить задание и группе Зои.

«Выждав, когда стемнеет, – продолжает свой рассказ М.М. Горинов, – Зоя вновь пошла в деревню. Немцы были настороже. После событий предыдущей ночи староста, два немецких офицера и переводчик собрали сход местных жителей, на котором велели им охранять дома. Некоторым выдали белые повязки стражников, в том числе С.А. Свиридову. У того на квартире стояли 4 офицера и переводчик. Возможно, именно поэтому Зоя направилась к его усадьбе. Когда партизанка стала поджигать сарай с сеном, Свиридов ее заметил и побежал за немцами. Подразделение солдат окружило сарай. Зоя была схвачена. Свиридову благодарные оккупанты подарили бутылку водки. На основании этих обстоятельств пленения Зои Космодемьянской в начале 1990‐х гг. была сконструирована сенсационная версия о том, что в Петрищеве-де не было немцев, а партизанку схватили сами местные жители, дома которых она собиралась поджечь.

Между тем в Петрищеве и сейчас живут очевидцы тех драматических событий. Их возмущает ложь об отсутствии в селе фашистов. «Теперь пишут, – говорила в 1991 г. в беседе с корреспонденткой “Комсомольской правды” Л. Овчинниковой Н.Н. Седова (в 1941 г. ей было 9 лет), – что и немцев-то в Петрищеве не было. Но ведь можно людей спросить. Немцы нас из домов прикладами выгоняли. В каждой избе было их набито. Мама и четверо детей – мы ютились в кухне на соломе».

А. Хинштейн в книге «Подземелья Лубянки» совершенно точно подмечает: «Именно так описывался в советской историографии подвиг Зои Космодемьянской: комсомолка-партизанка, пойманная при поджоге конюшни. В действительности, ничего этого не было: ни группы “комсомольцев-партизан”, ни конюшен.

А была специальная команда охотников-диверсантов из разведотдела Западного фронта – в/ч 9903. Был приказ Ставки, названный в просторечии “огненной землей”…

И еще – может быть, даже самое главное. Зоя Космодемьянская была схвачена немцами неслучайно. Они охотились за ней намеренно, специально, ибо знали, кто она такая и зачем пожаловала в Петрищево…»

Случилось это 28 ноября 1941 года.

Впервые о Зое Космодемьянской написал П.А. Лидов. Его очерк о казни фашистами в подмосковной деревне Петрищево девушки-партизанки под названием «Таня» (тогда еще не было известно подлинное имя Космодемьянской) был напечатан в «Правде» 27 января 1942 года. 18 февраля все тот же Лидов продолжил начатую тему очерком «Кто была Таня». Именно тогда вся страна узнала настоящее имя убитой немцами девушки. Ее по фотографии узнали одноклассники по школе № 201 Октябрьского района Москвы. И чуть позже в редакцию «Правды» принесли фотографии, найденные в кармане убитого немца. На пяти снимках были запечатлены моменты казни Зои Космодемьянской…

На допросе она назвалась Таней и не сказала практически ничего. Ее пороли ремнями, затем в течение нескольких часов водили босой, в одном белье, по улице на морозе. К истязаниям Космодемьянской даже пытались присоединиться местные жительницы, дома которых, занятые немцами под конюшню и радиоцентр, подожгла Зоя.

Подруга Зои К. Милорадова вспоминала, что во время опознания тела на ее руках была запекшаяся кровь и не было ногтей. У мертвого тела кровь не течет – нет давления, значит, травмы были прижизненные.

Утром следующего дня Космодемьянскую вывели на улицу, где уже была сооружена виселица. На грудь ей повесили табличку с надписью «Поджигатель домов».

Саму казнь одна из свидетельниц описывает следующим образом: «До самой виселицы вели ее под руки. Шла ровно, с поднятой головой, молча, гордо. Довели до виселицы. Вокруг виселицы было много немцев и гражданских. Подвели к виселице, скомандовали расширить круг вокруг виселицы и стали ее фотографировать… Она крикнула: “Граждане! Вы не стойте, не смотрите, а надо помогать воевать! Эта моя смерть – это мое достижение”. После этого один офицер замахнулся, а другие закричали на нее. Затем она сказала: “Товарищи, победа будет за нами. Немецкие солдаты, пока не поздно, сдавайтесь в плен”. Немецкий офицер злобно заорал. Но она продолжала: “Русь! Советский Союз непобедим и не будет побежден”, – все это она говорила в момент, когда ее фотографировали… Потом подставили ящик. Она без всякой команды стала сама на ящик. Подошел немец и стал надевать петлю. Она в это время крикнула: “Сколько нас ни вешайте, всех не перевешаете, нас 170 миллионов. Но за меня вам наши товарищи отомстят”. Это она сказала уже с петлей на шее. Она хотела еще что-то сказать, но в этот момент ящик убрали из-под ног, и она повисла. Она взялась за веревку рукой, но немец ударил ее по рукам. После этого все разошлись».

Окоченевшее тело Зои висело в Петрищево целый месяц. Немецкие солдаты, проходившие мимо, нередко развлекались с ним: тыкали палками под общий гнусный смех. Под новый год, перепившись шнапса, они в очередной раз окружили виселицу, стащили одежду и стали колоть тело ножами. А потом отрезали грудь. Только вечером 1 января переводчик приказал спилить виселицу, и юное тело зарыли под березой в мерзлой яме на отшибе деревни.

Зоя Анатольевна Космодемьянская родилась 13 сентября 1923 года в селе Осиновые Гаи Тамбовской области. Космодемьянские – это старинный род священников, которые служили в православных храмах Тамбовской губернии. Сама же фамилия происходит от имен двух почитаемых в народе святых – Козьмы и Демьяна (Космы и Дамиана). Они прославились не только своими лекарскими талантами, но еще и тем, что никогда не брали за это платы.

В школе Зоя училась весьма прилежно. Особенно она увлекалась историей и литературой. Ее мечтой был Литературный институт. В своей жизни она «искала высоких человеческих чувств, благородных порывов, идеальных стремлений».

«Зоенька, не суди людей так строго, – писала Космодемьянской свое пожелание на новый 1939 год ее одноклассница. – Не принимай все так близко к сердцу. Знай, что все почти люди эгоисты, льстецы, неискренние и полагаться на них нельзя. Слова, сказанные ими, оставляй без внимания».

Прочитав эту записку, Зоя тогда отчетливо сказала:

– Если так думать о людях, то зачем жить?

Пройдут десятилетия, и однажды в Бразилии публицисту и социологу С.Г. Кара-Мурзе во время лекции перед психологами зададут тему: «Технология разрушения образов в ходе перестройки». «Я рассказывал факты, приводил выдержки из газет, – вспоминает он. – А смысл слушатели понимали лучше меня. Особенно их заинтересовала кампания по дискредитации Зои Космодемьянской. Мне задали удивительно точные вопросы о том, кто была Зоя, какая у нее была семья, как она выглядела, в чем была суть ее подвига. А потом объяснили, почему именно ее образ надо было испоганить – ведь имелось множество других героинь. А дело в том, что она была мученицей, не имевшей в момент смерти утешения от воинского успеха (как, скажем, Лиза Чайкина). И народное сознание, независимо от официальной пропаганды, именно ее выбрало и включило в пантеон святых мучеников. И ее образ, отделившись от реальной биографии, стал служить одной из опор самосознания нашего народа».

А ведь сколько грязи было вылито на Зою Космодемьянскую в девяностые годы! И все же ее вторая казнь не прошла.

Считается, что на освобождении Харькова первый секретарь ЦК КП(б) Украины, член Политбюро ЦК ВКП(б), член Военного совета ряда фронтов Н.С. Хрущев настаивал еще в конце сорок первого. Однако в январе сорок второго первая попытка освободить город потерпела неудачу. Не удалось взять Харьков и в марте. А 22 марта главнокомандующий войсками западного направления маршал С.К. Тимошенко при поддержке члена Военного совета Хрущева предложили очередной план наступления на Харьков. При этом они планировали освободить не только сам город, но и всю левобережную Украину. Правда, для успеха предстоящей операции требовалось 40 дивизий и 1500 танков к уже имевшимся 92 дивизиям и 480 танкам.

Примечательно, что неправильная оценка противника прозвучала и из уст начальника штаба юго-западного направления генерала И.Х. Баграмяна, который оценивал оперативное построение войск 6‐й немецкой армии, как сильно расстроенное: «Нет ни одной пехотной или танковой дивизии, которая бы компактно занимала оборону на определенном участке фронта. Израсходованы оперативные резервы. В ходе боевых действий в районе Харькова противник вынужден перебрасывать на это направление отдельные полки, батальоны и даже роты с менее активных участков фронта, формировать из них боевые группы и затыкать ими образовавшиеся бреши в линии фронта».

Только после войны маршал Баграмян честно признается: «Наши прогнозы строились больше на догадках, чем на реальных сведениях».

Странным казался и дух оптимизма, который, по свидетельству маршала Москаленко, витал на Командном пункте фронта: «Как это ни странно, Военный совет фронта уже не считал противника опасным».

Странным было и то, «что командование и штаб Юго-Западного направления, как и Ставка, не согласились с выводом разведывательного управления, хотя он подтверждался разведывательными данными, имевшимися в их распоряжении. 22 марта 1942 г. Военный совет направления в докладе Верховному Главнокомандующему о перспективах боевых действий на юге в весенне-летний период доносил следующее: “…Мы считаем, что враг, несмотря на крупную неудачу осеннего наступления на Москву, весной будет вновь стремиться к захвату нашей столицы.

Колонна советских военнопленных на улицах Харькова. Май 1942 г.

С этой целью его главная группировка упорно стремится сохранить свое положение на московском направлении, а его резервы сосредоточиваются против левого крыла Западного фронта (восточное Гомель и в районе Брянск)…

На юге следует ожидать наступления крупных сил противника между течением р. Сев. Донец и Таганрогским заливом с целью овладения нижним течением р. Дон и последующего устремления на Кавказ к источникам нефти…”» (К.С. Москаленко).

Против плана, предложенного Военным советом юго-западного направления, категорически выступил Генеральный штаб, который делал упор на недостаточное количество резервных соединений, необходимых для успешного проведения операции. И Сталин сначала поддержал его выводы, но потом изменил свое мнение. По каким-то известным только ему причинам он вдруг оптимистично посмотрел на возможность частной операции по освобождению Харькова силами и средствами, которыми располагал Тимошенко. Последний, хотя и получил вместо 40 дивизий только 10 (кроме того, 26 танковых бригад и 18 артиллерийских полков), все же по силам и средствам его войска намного превосходили всю группу армий «Юг» вместе взятую.

И все же нашелся еще один ярый противник этой операции, которым оказался начальник оперативного отдела Юго-Западного фронта полковник И.Н. Рухле. «Рассмотрев подготовленные материалы по наступлению на Харьков, – пишет Борис Сыромятников, – он пришел к категорическому заключению: "Эту операцию мы проиграем, она окончится катастрофой". Полковник обращается к начальнику отделения особого отдела Михаилу Белоусову, которого знал по совместной службе в стрелковом полку в довоенное время, с просьбой о возможности чекистских органов довести эту важную информацию до И.В. Сталина». Поддержал эту идею и начальник особого отдела фронта Н.Н. Селивановский, который рассмотрел и отредактировал текст: «Однако Абакумов, получив этот документ, допустил грубейший просчет. Вместо того чтобы доложить Сталину, он, боясь обойти члена Политбюро Хрущева, связался по "ВЧ" с Никитой Сергеевичем и доложил ему, что опытные штабные работники серьезно опасаются за исход Харьковской наступательной операции. Член военного совета ЮЗН, как считается, ответил, что такие опасения имеют определенные основания, но теперь "ничего уже нельзя сделать. Всем нам надо работать над тем, чтобы эта операция прошла как можно лучше". Хрущев говорил неправду: Сталин колебался и, получив такую информацию, несомненно, эту операцию отменил бы».

К слову сказать, 4 октября 1942 г. генерал Рухле был снят с должности начальника оперативного отдела Сталинградского фронта, 5 октября взят под стражу, а 9 октября оформлено постановление на его арест по обвинению в провале Харьковской операции и работе на немцев (!). Факт любопытный.

Операция началась 12 мая в 7.30 утра одновременным ударом по немецким войскам на севере и на юге. Войска Брянского, Юго-Западного и Южного фронтов должны были окружить 6‐ю немецкую армию генерала Паулюса в районе Харькова, чтобы тем самым отсечь группу армий «Юг» (6‐я армия, 17‐я армия и 1‐я танковая армия), прижать ее к Азовскому морю и уничтожить.

Немцы и сами готовились срезать барвенковский выступ, запланировав на 18 мая операцию «Фридрихус». Их план состоял в том, чтобы, обороняясь ограниченными силами на ростовском и ворошиловградском направлениях, нанести два удара по сходящимся направлениям на южной стороне барвенковского плацдарма (из района Андреевки на Барвенково и из района Славянска на Долгенькую с последующим развитием наступления на Изюм). Таким образом, противник предполагал рассечь оборону 9‐й армии, окружить и уничтожить ее восточнее Барвенково и в дальнейшем выйти к реке Сев. Донец, форсировать ее на участке Изюм-Петровское. Затем, развивая наступление в направлении на Балаклею, соединиться с 6‐й армией, оборонявшей Чугуевский выступ, завершив окружение всей группировки войск юго-западного направления. «Для запланированного немецкого наступления попытка русских помешать ему была только желанным началом», – утверждал немецкий генерал Курт фон Типпельскирх.

К 17 мая советским войскам удалось потеснить армию Паулюса и подойти к Харькову (советские танки находились в 20 км от города), но в этот же день 1‐я танковая армия Клейста нанесла удар в тыл наступающим частям и буквально сразу же прорвала оборону 9‐й армии Южного фронта (продвинувшись на 25 километров к северу).

По свидетельству маршала Г.К. Жукова, 17–18 мая «Военный совет фронта особого беспокойства не проявил». Причем, когда 18 мая ситуация для советских войск явно ухудшилась, главком юго-западного направления Тимошенко и член Военного совета Хрущев доложили в Ставку, что угроза со стороны южной группировки противника преувеличена. Они не решились попросить у Сталина разрешения остановить наступление. Такой приказ (приостановить наступление и развернуться фронтом) поступил на следующий день, когда генерал Василевский доложил о резком изменении обстановки вождю. В общем, по утверждению маршала Москаленко, советские дивизии «сами лезли в мешок, в пасть к врагу». Хотя и после 19‐го возможность спасти положение была. Для этого, по словам маршала, «необходимо было в ограниченное время произвести перегруппировку больших масс войск, разбросанных на большом пространстве, а мы тогда еще не умели делать это должным образом».

Как результат, 22‐го Клейст соединился с Паулюсом, окружив три армии, 23 мая пути отхода на восток для советских войск были отрезаны, а с 25 мая начались их отчаянные попытки вырваться из котла. Только 28 мая Тимошенко отдал приказ о прекращении наступления, однако усилия по выходу из окружения продолжались еще несколько дней.

Из-за Харьковской катастрофы немцы смогли стремительно продвинуться на южном участке фронта на Воронеж и Ростов-на-Дону с последующим выходом к Волге и продвижением на Кавказ.

Кроме ошибочных, а фактически преступных решений командования юго-западного направления, пассивность войск правого крыла Южного фронта позволила немцам вывести с этого участка часть сил и перебросить их на угрожаемое направление. Бездействие же всего фронта способствовало 17‐й и 1‐й танковой армиям вермахта начать перегруппировку войск и подготовку к контрудару на изюм-барвенковском направлении.

Как результат, советские потери составили в «барвенковском котле» 270 тыс. человек, из них 171 тыс. – безвозвратно. Из окружения вышли всего более 20 тысяч бойцов и командиров. Потери противника не превысили и 20 тысяч человек.

Любопытно, что в докладе командования юго-западного направления по итогам наступательной операции за период с 12 по 30 мая 1942 года совершенно справедливо говорилось: «Главная причина провала Харьковской операции была в том, что командование Юго-Западного направления неправильно оценило обстановку, а когда войска Юго-Западного фронта попали в сложное положение, своевременно не прекратило наступление. Более того, настаивало перед Ставкой на его продолжении. Решение, принятое 19‐го мая о прекращении наступления, опоздало. Командование Юго-Западного фронта не приняло необходимых мер, чтобы обеспечить фланги ударными группировками, слабо изучило противника, в частности, недооценило его возможности маневрировать в ходе сражения. Штаб фронта преуменьшил силы врага на 30 процентов».

Но пройдет время, и Н.С. Хрущев на ХХ съезде КПСС попытается свалить вину за поражение под Харьковом лично на И.В. Сталина. Маршал И.Х. Баграмян в своих мемуарах объяснил тот провал ошибочными действиями других военачальников. Один лишь маршал С.К. Тимошенко наотрез отказался участвовать в обмене упреками и не стал писать воспоминаний.

У Алексея Петровича Маресьева была поистине всенародная слава, которой он не гордился и лично для себя никогда не пользовался. Это был настоящий человек, подлинный богатырь, на которых во все времена и держалась земля русская. Своему сыну он всегда говорил: «Если узнаю, что ты, Витька, используешь мое имя в своих целях, запорю!»

«Повесть о настоящем человеке» Бориса Полевого, основанная на реальных событиях, была написана в 1946 году и вышла осенью в журнале «Октябрь». Впоследствии она более восьмидесяти раз издавалась на русском языке, сорок девять – на языках народов СССР и тридцать девять – за рубежом, сделав Маресьева народным героем, на которого будут равняться все поколения советских людей…

Как вспоминает сын легендарного летчика Виктор Алексеевич, в 1949 году отцу написала «испанка, которая собиралась надеть на шею петлю, но, прочитав книгу, отбросила эту мысль напрочь. И ее жизнь сложилась счастливо: она нашла себе любимого, родила ребенка. И таких людей было много. Например, к нему обратился человек, который был разведчиком и провел на нелегальной работе 12 лет, а у него здесь дочка в 14 лет заболела менингитом и лежала в полной апатии два месяца. И он попросил, чтобы отец не просто дал ей автограф, а написал наставления по жизни. Алексей Петрович взял книгу и пошел к ней сам. Минут 45 пробыл у нее, а на следующий день она встала. Потом они нас даже приглашали на ее свадьбу».

После выхода книги, в 1940–1950‐е Алексею Петровичу писали очень многие, причем думали, что он живет в Кремле, ибо так и писали: «Москва. Кремль. Маресьеву».

После развала Советского Союза «Повесть о настоящем человеке» перестали проходить в школе, и когда президентом сталПутин, Маресьев посетовал ему на это.

– Как так? Я, Алексей Петрович, разберусь и Вам доложу! – ответил Владимир Владимирович.

А вскоре раздался звонок, «и чей-то голос сообщил, что по поручению главы государства он изучал этот вопрос, и Владимир Владимирович, к сожалению, не может помочь делу: учителя сейчас сами подбирают литературу для своих классов» (Интервью В.А. Маресьева А. Калашникову).

Только в 2013 году знаменитую повесть Бориса Полевого все-таки включили в рекомендованную школьникам программу внеклассного чтения. Но сам народный герой до этого дня не дожил…

«Подбили меня 4 апреля 42 г., – в июле 1943‐го рассказывал сотрудникам комиссии по истории Великой Отечественной войны АН СССР А.П. Маресьев (К. Дроздов. Настоящий Маресьев). – Пробили мне мотор. А я был над их территорией. Высота была метров 800. Я немного оттянул самолет на свою территорию, километров за 12, но там были леса и болота, и сесть было негде. Я и пошел садиться на лес, а там лес редкий и высокий, и на лес садиться было очень трудно. Я прикрылся рукой, чтобы не удариться, может быть, думаю, жив останусь, так, чтобы глаза не выбило. Положил голову на руки, и здесь слева я увидел площадку. И здесь я сделал большую глупость. Я выпустил шасси, так как мне показалось, что там – площадка, но, когда я стал разворачиваться, то мотор остановился, и машина пошла книзу. Я только успел выровнять ее из крена, как лыжами самолет задел за макушку дерева, и получился полный скоростной капот, т. е. самолет перевернулся кверху колесами. Я был привязан ремнями, но их оторвало и меня выбросило из самолета. Так что я упал метров с 30, хотя точно не знаю. По-видимому, получилось так, что я упал на снег, а потом я покатился по дороге и ударился виском, и минут 40 я лежал без памяти. Потом, когда я очнулся, я чувствую что-то на виске, приложил руку – кровь, и висит лоскуток кожи. Я его хотел сначала оторвать, а потом чувствую, что кожа толстая, и обратно ее приложил к пораненному месту. Кровь там запеклась, и все потом заросло.

Афиша кинофильма «Повесть о настоящем человеке». 1952 г.

От самолета осталась только одна кабина и хвост – все разлетелось в разные стороны. Я, вероятно, сильно ударился, так как вскоре у меня начались галлюцинации. Я очень хотел испортить мотор, вынимаю пистолет и начинаю стрелять по мотору. И мне кажется, что я не попадаю, я выстрелил одну обойму в пистолете, затем другую. Потом посмотрел опять в лес, и я вижу, что там стоят самолеты, стоят люди, я кричу, чтобы мне помогли, но потом смотрю – ничего нет. Посмотришь в другую сторону, опять то же самое, и потом снова все исчезает.

Я так и блудил. Шел, ложился, потом снова шел. Спал до утра в снегу. Один раз мне показалось совершенно ясно, что стоит дом, из дома выходит старик и говорит, что у нас здесь дом отдыха. Я говорю: “Помогите мне добраться”. А он все дальше и дальше уходит. Тогда я подхожу сам, но ничего не вижу. Потом пошел в другую просеку, смотрю – стоит колодец, девушка гуляет с парнем, а то кажется, что девушка с ведрами идет. “Что несете?” – “Воду”. Но воды мне не дала.

Я упал 12 километров от линии фронта, но никак не мог сообразить, где я, мне все время казалось, что я у себя на аэродроме или где-то близко. Смотрю, идет техник, который меня обслуживал, начинаю говорить ему: “Помоги выйти”. Но никто ничего для меня не делает. И такая история со мной продолжалась суток 10–11, когда галлюцинация у меня прошла…

Раз я просыпаюсь утром и думаю, что мне нужно делать? Я уже был совершенно в здравом уме. Очень сильно я отощал, так как ничего все время не ел. И компаса у меня нет. Я решил идти на восток, уже по солнцу. Вижу и самолеты, которые летят к нам. Думаю, наткнусь, в конце концов, на какое-нибудь село, а потом меня доставят. Но я очень сильно отощал и идти не мог. Шел я так: выбрал себе толстую палку, поставишь ее и подтягиваешь к ней ноги, так и переставляешь их. Так я мог пройти максимум полтора километра в сутки. А потом трое суток опять лежал и спал. И сны такие снятся, что кто-то зовет: “Леша, Леша, вставай, там тебе припасена хорошая кровать, иди туда спать…”.

Так я провел 18 суток без единой крошки во рту. Съел я за это время горсть муравьев и пол-ящерицы. Причем я отморозил ноги. Я летел в кожанке и в унтах. Пока я ходил с места на место, в них попала вода, так как кругом уже таяло, а ночью было холодно, мороз и ветер, а в унтах вода, и я, таким образом, отморозил себе ноги. Но я не догадался, что ноги у меня отморожены, я думал, что не могу идти от голода».

В госпитале о Маресьеве говорили, что он жить не будет. Не питал надежд и профессор Теребинский. «Меня положили в отдельную палату, стали наблюдать, как я себя чувствую, – вспоминал Алексей Петрович. – Палата была проходной, я жаловался на шум. Тогда меня положили одного в палату, стали делать мне уколы для поддержания сердечной деятельности. Я не спал долго, мне стали делать уколы морфия. Я стал часика по четыре тогда спать. Все время спрашивали меня, как себя чувствую? Я говорю, что лучше. И здесь меня стали лечить основательно.

Необходимо было мне отрезать ноги. Они стали уже сами отходить: лежишь в кровати, потащишь, а суставы сами и расходятся.

Однажды пришел профессор, принесли меня в операционную, он взял стерильные ножницы и просто на моих глазах отрезал ноги этими ножницами. В некоторых местах, где были еще немного живые ткани, было больно, но вообще больно не было. Я спрашиваю: “Товарищ профессор, это вся операция?”.

И так как я боялся операции, то он сказал, что немного еще подзаделаем и все. Но стали меня готовить ко второй операции. У меня получилось нагноение и нужно было, чтобы оно прошло. 22 июля мне сделали вторую операцию. Хотели мне сделать только спинномозговой укол, но этот наркоз на меня не подействовал. Укол местного обмораживания тоже не берет. Профессор даже удивляется, и тогда решили делать операцию под общим наркозом. Накрыли меня маской и стали поливать на нее эфир, я должен был дышать эфиром. Сестра мне посоветовала глубоко-глубоко дышать. Как только я глубоко вздохнул, мне сразу же ударило в голову, я махнул рукой, маску сбил, капля эфира попала мне в рот, меня стало тошнить. Профессор ругается на сестру: “Что же вы не можете удержать маску!”. Опять наложили маску. Мне стало так нехорошо, я кричу: “Снимите, дайте мне хоть немножко пожить!”. Сестры здесь плачут, профессор ругается. Ну а потом мне немножко приподняли маску, я глотнул свежего воздуха, и все пошло, как следует.

После операции я проснулся со слезами. Ноги у меня очень болели».

Возвращение в строй – это еще один подвиг, который совершил Маресьев. 23 августа 1942 года ему принесли протезы и он начал учиться ходить: три дня с костылями, потом пять дней только с одной палочкой. Затем долгая битва с врачами, кадровиками и командирами за право летать, в которой он, как всегда, победил. Однако мало кто знает, что первые полгода после операции Алексей Петрович прожил на морфии. Его терзала жуткая боль. «Раны на культях заживали плохо, когда вечером снимал протезы в ванной, вода становилась красной», – поведал его сын.

В начале 1943‐го Маресьев прошел медкомиссию и был направлен в летную школу, в Чувашию, где ему дали четыре провозных полета. А уже в июне прибыл в 63‐й гвардейский истребительный авиаполк, где Указом Президиума Верховного Совета СССР от 24 августа 1943 года ему было присвоено звание Героя Советского Союза.

«Это ж характер, я его хорошо изучил – если отец что начал, то не остановишь, к цели идет напролом», – в одном из интервью сказал Виктор Алексеевич, сын героя.

О том, что в небольшом шахтерском городке Краснодоне во время оккупации действовала и почти целиком погибла подпольная комсомольская организация, стало известно в феврале 1943 года, в дни освобождения Донбасса от фашистских оккупантов.

Уже в апреле 1943‐го во фронтовой газете «Сын Отечества» появились первые сведения о краснодонской подпольной организации «Молодая гвардия». Первыми же советскими журналистами, написавшими книгу о молодогвардейцах, стали В. Лясковский и М. Котов.

В феврале 1944 года советский писатель А. Фадеев сел писать роман о «Молодой гвардии», который вышел в свет в 1946 году. Затем автор романа был повергнут резкой критике за то, что он недостаточно ярко отобразил «руководящую и направляющую» роль Коммунистической партии. Тогда Фадеев переписал свое знаменитое произведение, добавив в него новых персонажей-коммунистов, и в 1951 году вышла вторая редакция «Молодой гвардии».

«По мнению оставшихся в живых членов подполья, – рассказывает М. Гриднева, – Фадеев очень точно передал характеры героев. Однако замечательная в художественном отношении книга оказалась не на высоте в смысле соблюдения исторической правды. В первую очередь это касалось личностей предателей – виновников провала “Молодой гвардии”. Ими у Фадеева стали молодогвардеец Стахович, выдавший товарищей во время пыток, а также две подружки-школьницы, сотрудничавшие с полицаями, – Лядская и Вырикова.

Стахович – фамилия вымышленная. Прототипом этого антигероя стал один из организаторов “Молодой гвардии” Виктор Третьякевич. Но в том, что фамилия этого бойца была предана анафеме, виноват отнюдь не Фадеев. Версию о малодушном поведении Третьякевича на допросах писателю преподнесли уже в качестве абсолютной истины (как известно, в 1960 г. Виктора Третьякевича полностью реабилитировали и даже посмертно наградили орденом Отечественной войны I степени).

В отличие от вымышленного Стаховича Зинаида Вырикова и Ольга Лядская – люди реальные, а потому роман “Молодая гвардия” сыграл в их жизни трагическую роль. Обе девушки были осуждены за предательство и надолго отправлены в лагеря. Причем подозрение на Лядскую, например, пало только потому, что она 9 дней провела в полиции под арестом и вернулась домой живой-здоровой. Сама же Ольга Александровна позже рассказывала, что в полиции над ней просто надругались. И даже ни разу не допрашивали. А выпустили ее за бутылку самогона – мать принесла.

Клеймо предательниц с женщин сняли только в 1990 г., после их многочисленных жалоб и жестких проверок прокуратуры».

«Я писал не подлинную историю молодогвардейцев, а роман, который не только допускает, а даже предполагает художественный вымысел», – не однажды повторял А. Фадеев. Однако в его романе историческая действительность так смешалась с вымыслом, что в него поверили. А уж страсти разгорелись нешуточные…

Как пишет Э. Шур, после выхода романа Фадеева «не только погибшие, но даже оставшиеся в живых “молодогвардейцы” принадлежали уже не себе, а Фадееву. В 1951 году по настоянию ЦК он ввел в свою книгу наставников-коммунистов. Тут же и в жизни об их роли в руководстве краснодонским молодежным подпольем написали километры диссертаций. И не писатель у очевидцев, а реальные участники событий стали спрашивать у писателя: чем действительно занималась “Молодая гвардия”? Кто ею руководил? Кто ее предал?».

Роман А.А. Фадеева «Молодая гвардия». Издание 1946 г.

Например, в 1956 году секретарю ЦК ВЛКСМ А.Н. Шелепину, о результатах проверки в г. Краснодоне некоторых вопросов деятельности «Молодой гвардии» докладывали следующее: «…Имя одного из видных членов “Молодой гвардии” – Виктора Третьякевича вычеркнуто из истории деятельности подпольной комсомольской организации на основании противоречивых, беспочвенных слухов о том, что он: 1) якобы проявил трусость, будучи в партизанском отряде; 2) как член подпольной организации при пытках в застенках гестапо выдал ряд своих товарищей по работе.

По первому вопросу оставшиеся в живых члены подпольной организации подтверждают, что среди них тогда ходили слухи о том, что Виктор проявил трусость в партизанском отряде. При проверке эти слухи оказались ложными.

Виктор Третьякевич вместе с братьями Левашовыми, Любой Шевцовой и Загоруйко окончил Ворошиловградскую партизанскую школу особого назначения. В период подхода немецких войск к Краснодону он находился в рядах Ворошиловградского партизанского отряда…

Большая часть отряда вместе с комиссаром вышла из окружения, но многие из партизан, в том числе и Виктор, потеряли связь с отрядом. После этого он пробрался в Краснодон…

Из документов архива ЦК ВЛКСМ, Краснодонского музея “Молодая гвардия”, следственных материалов, а также по рассказам оставшихся в живых молодогвардейцев явствует, что организаторами подпольной “Молодой гвардии” явились Иван Земнухов, Сергей Тюленин и Виктор Третьякевич. (…)

Третьякевич вместе с Мошковым и Земнуховым были первыми подвергнуты аресту 1 января 1943 года. Мать Валерии Борц, которая в то [же] время находилась под арестом, сообщает, что наиболее длительным, частым и утонченным пыткам подвергались Третьякевич и Земнухов.

Однако полиция ничего не смогла от них добиться…

Стойкое поведение Третьякевича в застенках полиции и перед смертью, несмотря на зверские пытки, подтвердили на следствии в 1946 году бывшие старшие следователи криминальной полиции Краснодона…

Тот же Черенков показал, что истязания не сломили Третьякевича, и более того, когда Виктора сбрасывали в шурф с первой партией молодогвардейцев, он схватил начальника криминальной полиции Захарова и его заместителя Селиковского и пытался сбросить их вместе с собой в шурф. Только лишь удар полицейского рукояткой пистолета по голове Третьякевича остановил его действия.

Между тем после гибели молодогвардейцев кто-то сказал, что Третьякевич назвал под пытками ряд фамилий молодогвардейцев, и в романе Фадеева “Молодая гвардия” появился предатель Стахович. Так Третьякевич стал предателем, хотя не было и нет до настоящего времени ни одного документа, обличающего Третьякевича в предательстве».

Коснулись в «записке» Олега Кошевого и его матери: «Из документов архива ЦК ВЛКСМ, Краснодонского музея “Молодая гвардия”и из рассказов оставшихся в живых молодогвардейцев установлено, что Олег Кошевой организатором “Молодой гвардии” не был и заслуга эта приписана ему ошибочно. Как уже отмечалось выше, Олег пришел в организацию в разгар ее деятельности в ноябре месяце. Нереальным является и утверждение, что квартира Кошевых являлась местом сбора штаба и различных совещаний. (…)

Характерно, что в ряде случаев основным источником по истории деятельности “Молодой гвардии” является т. Кошевая, а не оставшиеся в живых молодогвардейцы, среди которых есть и члены штаба. А ведь их первоначальные показания, да и воспоминания более поздних времен явно расходятся с “данными” Кошевой».

Как доподлинно установила Комиссия по изучению истории организации «Молодая гвардия» 1993 года (итоговая записка межрегиональной комиссии по изучению истории организации «Молодая гвардия» о ее деятельности за два года ее работы): «Олег Кошевой организатором и комиссаром “Молодой гвардии” не был. Комиссаром он стал числиться только в декабре 1942 года, когда создавался (фактически – на бумаге) отряд “Молот”. Этот отряд формировался в тайне от руководителя “Молодой гвардии” Виктора Третьякевича, что сразу же привело к дезорганизации в рядах подпольщиков. В качестве командира в создании отряда активно участвовали И. Туркенич, У. Громова, Л. Шевцова (в действительности не входившие в состав штаба “Молодой гвардии”), а также ряд лиц, которые не имели понятия о ее существовании.

К моменту провала “Молодой гвардии” “Молот” только-только складывался, ни одной операции не осуществил и ни одной из своих задач по борьбе с оккупантами, естественно, выполнить не смог».

Важно отметить и то, что «Молодую гвардию» никто не предавал. Один из выживших молодогвардейцев, Василий Иванович Левашов (умер в 2001 году), о тех драматических событиях перед смертью поведал следующее:

«– Никто нас не предавал, мы попались по трагической случайности. В конце 1942 года мы действовали с полным размахом, не береглись. Вечером 25 декабря дома у Третьякевича обсуждали план очередного нападения на фашистов. Хотели устроить оккупантам и местным полицаям “новогодний праздник”, а затем уйти навстречу фронту. Пришли Сергей Тюленин и Валя Борц и сказали, что в центре стоит машина с немецкими новогодними посылками. В дорогу нам были нужны продукты, и мы пошли ее “разгружать”. Сергей с Валей залезли внутрь, подавали посылки, а мы относили их в сарай. Утром немцы начали искать пропажу, а мы тем временем, переложив посылки в свои мешки, на санках перевезли их в клуб. Одна посылка выпала, ее заметил посторонний мальчишка. За молчание ему дали сигарет, а он пошел продавать их на рынок. Там его схватил полицай, и мальчишка сказал, откуда сигареты».

И еще. Продолжающийся десятилетиями спор о том, чем подлинная история «Молодой гвардии» отличается от написанной известным писателем, оказался бессмысленным. Как утверждает историк Н. Петров, «ряд подвигов, которые приписывались ребятам, они не совершали. Шахтоуправление, дирекцион так называемый, на самом деле они не сжигали, его сожгли отступающие еще советские войска. Управление биржи труда, где, казалось бы, по роману сгорели списки молодых людей, которых должны были отправить в Германию на работу, они тоже не сжигали, это тоже не их заслуга. И более того, мать Олега Кошевого на самом деле водила дружбу с немцами, и немецкие офицеры жили у нее на квартире».

Действительно, Комиссия 1993 года констатировала: «В ходе двухлетней работы никаких документов и материалов, свидетельствующих о связи “Молодой гвардии” с национально-освободительным движением народа Украины в годы Второй мировой войны и контактах организации с националистическим подпольем, обнаружено не было. Существующие документы, воспоминания и свидетельства очевидцев и участников тех событий позволяют сегодня квалифицировать деятельность этой организации, как юношеское коммунистическое антифашистское подполье (комсомольская антифашистская подпольная организация “Молодая гвардия”)».

А был ли тогда подвиг? Подвиг, безусловно, был. Только «Молодая гвардия» совершила его уже в тюрьме после провала, когда из молодогвардейцев выбивали признания нечеловеческими пытками.

Демонстрация «боевой машины» БМ-13 (Реактивной системы залпового огня) руководителям партии и правительства состоялась накануне войны – 21 июня 1941 года. И в тот же день, буквально за несколько часов до начала войны, было принято судьбоносное решение о немедленном развертывании ее серийного (реактивных снарядов М-13 и пусковой установки) производства. Еще через три дня поступило распоряжение, не дожидаясь выхода серийных образцов, отправлять опытные установки на фронт.

В Советском Союзе работы по ракетному оружию начались в двадцатые годы. Уже в 1928‐м ближайший помощник изобретателя и специалиста по ракетной технике Н.И. Тихомирова – В.А. Артемьев (1885–1962) сконструировал первую ракету на бездымном порохе, что послужило основой для всех дальнейших достижений ракетостроителей. В 1933‐м, после объединения Газодинамической лаборатории (ГДЛ) и МосГИРД в Реактивный институт (РНИИ), Владимир Андреевич совершенствовал реактивные снаряды РС-82 и РС-132 до сдачи их на вооружение, став одним из основных авторов реактивного миномета «Катюша».

Первые реактивные авиационные реактивные снаряды двух калибров (РС-82 и РС-132) были приняты на вооружение в 1939 году. Их успешно применили против японцев на Халхин-Голе. Поэтому и было принято решение сконструировать теперь уже наземную реактивную систему залпового огня на базе снарядов РС-132.

«Официально первый залп 1‐я экспериментальная батарея “Катюш” (5 из 7 установок) под командованием капитана Флерова дала в 15 ч. 15 мин. 14 июля 1941 года по железнодорожному узлу в Орше, – пишет Ю. Старшов. – Нередко приводится следующее описание произошедшего: “Над лощиной, поросшей кустарником, где затаилась батарея, взметнулось облако дыма и пыли. Раздался грохочущий скрежет. Выбрасывая языки яркого пламени, с направляющих пусковых установок стремительно соскользнуло более сотни сигарообразных снарядов. Какое-то мгновение в небе были видны черные стрелы, с нарастающей скоростью набирающие высоту. Из их днищ с ревом вырывались упругие струи пепельно-белых газов. А потом все дружно исчезло» (…)

«Катюша» ведет огонь по врагу

«А через несколько секунд в самой гуще вражеских войск один за другим, дробно сотрясая землю, загремели взрывы. Там, где только что стояли вагоны с боеприпасами и цистерны с горючим, взметнулись огромные гейзеры огня и дыма».

Но если открыть любую справочную литературу, то можно увидеть, что город Орша был оставлен советскими войсками днем позже. И по кому был дан залп? Представить, что противник смог за считанные часы перешить колею железной дороги и загнать на станцию эшелоны, проблематично.

Еще маловероятнее, что первыми в захваченный город у немцев входят поезда с боеприпасами, для доставки которых используются пусть даже трофейные советские паровозы и вагоны.

В наши дни получила распространение гипотеза о том, что капитан Флеров получил приказ уничтожить на станции советские эшелоны с имуществом, которое нельзя было оставлять врагу. Может и так, но прямых подтверждений этой версии пока нет. Другое предположение автору статьи доводилось слышать от одного из офицеров армии Белоруссии о том, что было произведено несколько залпов, и если 14 июля целью стали подходившие к Орше немецкие войска, то удар по самой станции был днем позже».

Согласно архивным данным, «Вторая батарея в составе девяти и третья в составе трех боевых машин БМ-13 были сформированы и отправлены соответственно в 19‐ю и 20‐ю армии Западного фронта во второй половине июля. В течение августа и сентября 1941 года в состав Западного фронта поступили еще пять батарей, по четыре боевые машины БМ-13 в каждой» (Реактивная артиллерия в Отечественной войне).

Уже «в ноябре и декабре 1941 года непосредственно на фронтах девять из четырнадцати полков были переформированы в отдельные гвардейские минометные дивизионы, а также сформированы двадцать восемь новых отдельных дивизионов.

Первые части полевой реактивной артиллерии находились в распоряжении Ставки ВГК. Их материальным обеспечением и руководством боевой подготовкой занималось Главное артиллерийское управление. Однако с ростом количества частей реактивной артиллерии выявилась необходимость в образовании особого органа для руководства их боевой подготовкой, снабжением, ремонтом и т. п. Поэтому уже 8 сентября 1941 года было создано специальное командование во главе с генерал-лейтенантом артиллерии В.В. Аборенковым. Для непосредственного руководства боевой деятельностью и снабжением частей реактивной артиллерии на фронтах имелись оперативные группы гвардейских минометных частей фронтов, а в январе 1942 года такие группы были уже во всех армиях, в которых действовало не менее трех отдельных гвардейских минометных дивизионов» (Реактивная артиллерия в Великой Отечественной войне).

Новое советское оружие еще в начале войны показало свою грозную силу. Например, в донесении начальника артиллерии Западного фронта генерала И.П. Камеры говорилось: «По заявлениям командного состава стрелковых частей и по наблюдениям артиллеристов внезапность такого массированного огня наносит большие потери противнику и настолько сильно действует морально, что части противника в панике бегут… Под Ярцево группа пехоты два раза атаковала д. Щуклино, но успеха не имела. После огневого налета батареи БМ-13 пехота заняла деревню без сопротивления со стороны противника».

Уникальность БМ-13 заключалась в ее залповом огне, когда одна взрывная волна накладывалась на другую, во много раз усиливая разрушительный эффект. Уже после первого залпа батареи «Катюш» начинался огненный ад. Судите сами: дальность полета ее снаряда достигала восьми с половиной километров, а температура в эпицентре взрыва – полутора тысяч градусов. Кстати сказать, у немцев тоже были реактивные минометы, которые наши предки называли «ишаками» и «Ванюшами», но отличаясь хорошей точностью стрельбы, они могли бить только по конкретной цели из-за своего скромного боезаряда…

Основным достоинством БМ-13 были ее предельная простота, как в производстве, так и в использовании: направляющие (скаты) и реактивный снаряд, в котором заложена вся мощь.

Только спустя десятилетия будет раскрыта тайна самого ужасающего пиротехнического воздействия снарядов гвардейских реактивных минометов. При подрыве удлиненных тротиловых шашек, которыми были начинены реактивные снаряды, они разбрасывали тысячи раскаленных осколков, которые и поджигали все горючие предметы вокруг эпицентра взрыва реактивных снарядов. И чем более массированным было применение реактивных снарядов, тем больше достигался фугасный и пиротехнический эффект.

Экипаж БМ состоял всего из 5–7 человек (командир орудия, наводчик, водитель и 2–4 заряжающих). Два бойца (заряжающих) поднимали сорокадвухкилограммовый снаряд, а третий помогал им, подталкивая его, чтобы он точно лег на направляющую.

«В 1944 году были разработаны снаряды улучшенной кучности (УК) и боевые машины для пуска снарядов М-31. Вместо снаряда М-13 на вооружение поступил снаряд М-13УК с дальностью стрельбы 7900 м, а вместо снаряда М-31 – снаряд М-31УК с дальностью стрельбы 4000 м. Рассеивание снарядов М-13 уменьшилось в три раза, а снарядов М-31 – в шесть раз. С введением снарядов улучшенной кучности огневые возможности реактивной артиллерии настолько увеличились, что вместо полкового или бригадного залпа, при равных условиях, можно было ограничиваться проведением одного дивизионного залпа. Соответственно увеличилась плотность залпа дивизионов и повысилась эффективность их огня. Уменьшение рассеивания снарядов позволило вести огонь по целям, расположенным ближе к нашим войскам. Последнее обстоятельство имело очень важное значение, так как резко сокращался промежуток времени между воздействием снарядов по противнику перед атакой танков и пехоты и самой атакой.

Боевые машины для пуска снарядов М-31 получили название БМ-31-12, поскольку каждая такая машина могла выпускать одновременно 12 снарядов» (Реактивная артиллерия в Великой Отечественной войне).

Неудивительно, что советские реактивные установки стали самым массовым оружием Великой Отечественной войны. Только до конца 1944 года было изготовлено 30 тысяч пусковых установок различных видов и 12 миллионов снарядов к ним. Благодаря этому в 1945 году выросла и общая плотность реактивной артиллерии на километр прорыва: если в 1944‐м она составляла в среднем 8—12 боевых машин, то теперь достигала 15–20 боевых машин, не считая рам М-30.

И все же самой главной загадкой «Катюши» и по сей день остается происхождение ее девичьего имени. Единой версии на этот счет нет. Например, первые установки производились на воронежском заводе им. Коминтерна и московском «Компрессор». От начальной буквы якобы и родилось имя «Катюша». Вторая версия звучит не менее правдоподобно: по названию ставшей популярной перед войной песни Блантера на слова Исаковского «Катюша». По третьей версии, неизвестный солдат написал на установке имя любимой девушки. По следующей БМ-13 назвали в честь лихой партизанки, уничтожившей немало гитлеровцев. По версии начальника штаба гвардейских минометных частей генерала А. Быкова, «молодые ребята с завода “Компрессор” называли боевые установки “Катюшами”. Вихрастый слесарь, почти совсем мальчишка, уверенно сказал:

– Это так их наши девчата окрестили. Монтируют установки и распевают себе во всю глотку: “Выходила на берег Катюша, на высокий берег, на крутой…” Ну, сначала мы всех девчат стали Катюшами звать, а потом и вот эти штуки…»

«Наконец, вплоть до недавнего времени был жив бывший сержант штабной роты 217‐го отдельного батальона связи 144‐й стрелковой дивизии 20‐й армии Андрей Сапронов, впоследствии – военный историк, который и дал ей это имя, – утверждается в Википедии. – Красноармеец Каширин, прибыв с ним вместе после обстрела Рудни на батарею, удивленно воскликнул: “Вот это песенка!” “Катюша”, – ответил Андрей Сапронов (из воспоминаний А. Сапронова в газете «Россия» № 23 от 21–27 июня 2001 года и в «Парламентской газете» № 80 от 5 мая 2005 года). Через узел связи штабной роты новость о чудо-оружии по имени “Катюша” в течение суток стала достоянием всей 20‐й армии, а через ее командование – и всей страны. 13 июля 2012 года ветерану и “крестному отцу” “Катюши” исполнился 91 год, а 26 февраля 2013 его не стало. На письменном столе он оставил свою последнюю работу – главу о первом залпе “Катюш” для готовящейся к печати многотомной истории Великой Отечественной войны».

Но как бы то ни было, «Катюша» стала самым грозным оружием Победы.

На фронте в разные периоды сражалось от 600 тыс. до 1 млн женщин, 80 тыс. из них были офицерами, а 100 тысяч сражались в партизанских отрядах.

Первые массовые мобилизации женщин были проведены 25 марта, 13 и 23 апреля 1942 года для несения службы в ПВО, связи, внутренней охраны, на военно-автомобильных дорогах, в ВМФ и ВВС, в войсках связи. На сегодняшний день точных цифр о численности призванных женщин нет. Только известно, что по призыву комсомола военнослужащими стали более 550 тыс. женщин. Свыше 300 тыс. проходили службу в войсках ПВО.

«По линии Красного Креста получили специальность и пришли на службу в военно-медицинские учреждения санитарной службы Красной Армии 300 тыс. медицинских сестер, 300 тыс. санитарок, свыше 500 тыс. сандружинниц МПВО, – сообщается в книге «Женщины Великой Отечественной войны».

В мае 1942 г. было принято постановление ГКО о мобилизации 25 тыс. женщин в ВМФ. 3 ноября ЦК ВЛКСМ провел отбор комсомолок и некомсомолок для формирования женской добровольческой стрелковой бригады, запасного полка Рязанского пехотного училища. Общее количество мобилизованных туда составило 10 898 чел. С 15 декабря бригада, запасный полк и курсы приступили к нормальной учебе. В годы войны было проведено 5 мобилизаций среди женщин-коммунисток.

Не все женщины, конечно, принимали непосредственное участие в боевых действиях. Многие проходили службу в различных тыловых службах… (…)

В годы Великой Отечественной войны в Вооруженных Силах нашей страны впервые появились женские боевые формирования. Из женщин-добровольцев были сформированы 3 авиационных полка: 46‐й гвардейский ночной бомбардировочный, 125‐й гвардейский бомбардировочный, 586‐й истребительный полк ПВО; Отдельная женская добровольческая стрелковая бригада, Отдельный женский запасной стрелковый полк, Центральная женская школа снайперов, Отдельная женская рота моряков. 101‐м авиаполком дальнего действия командовала Герой Советского Союза В.С. Гризодубова.

Среди женщин, принимавших активное участие в Великой Отечественной войне, были и танкисты

Центральная женская школа снайперской подготовки дала фронту 1061 снайпера и 407 инструкторов снайперского дела. Выпускницы школы уничтожили в войну свыше 11 280 вражеских солдат и офицеров…

Расположенный под Москвой 1‐й отдельный женский полк готовил кадры автомобилистов и снайперов, пулеметчиков и младших командиров строевых подразделений. В личном составе числились 2899 женщин. В Особой Московской армии ПВО служили 20 тысяч женщин…

Самое большое представительство участниц Великой Отечественной войны было среди женщин-медиков. Из общего числа врачей в Красной Армии – 41 % были женщины, среди хирургов их было 43,5 %. Было подсчитано, что девушки-санинструкторы стрелковых рот, медсанбатов, артиллерийских батарей помогли свыше 72 % раненых и ок. 90 % больных бойцов вернуться в строй».

Всего за подвиги в годы войны 90 женщин стали Героями Советского Союза. Более половины из них были удостоены этого звания посмертно. 200 женщин были награждены орденами Славы 2‐й и 3‐й степени и только четверо стали полными кавалерами этого ордена.

Например, гвардии сержант Ипполитова Вера Сергеевна была награждена пятью медалями «За отвагу». Первую медаль она заслужила за вынос с поля боя 20 раненых бойцов и уничтожение 2 солдат противника (1943). Вторую – за оказание медицинской помощи 113 раненым бойцам и вынос с поля боя 68 солдат и офицеров (1944). Третью – за вынос 50 раненых бойцов в период боев с 10 по 13 июня 1944 года. Четвертую – за личное мужество при работе на полковом пункте медицинской помощи. Пятую – за вынос с поля боя 50 раненых бойцов в марте 45‐го.

В годы войны танкистами стали около двух десятков женщин. Так, Валентина Сергеевна Бархатова, Валентина Александровна Грибалева, Мария Ивановна Лагунова, Мария Васильевна Октябрьская (Гарагуля) и Александра Митрофановна Ращупкина воевали механиками-водителями.

Пулеметчик-радист (до этого механик-водитель) старший сержант Бархатова погибла в 1944‐м от точного попадания одной из фугасных авиабомб под Т-34. Командирский танк разорвало на части.

Старший сержант Грибалева погибла в бою в феврале 1945‐го.

Гвардии сержант Лагунова боевое крещение приняла на Курской дуге. В танковой бригаде ее называли «танковым асом».

М.В. Октябрьская на собственные сбережения оплатила постройку танка Т-34 и стала первой в стране женщиной механиком-водителем танка. В марте 1944‐го она умерла в госпитале от полученного тяжелого ранения в глаз.

А.М. Ращупкина в годы войны воевала под мужским именем.

Были среди женщин-танкистов и офицеры. Например, инженер-полковник Старшинова Людмила Ивановна в годы войны командовала ремонтно-восстановительным полком. В ее подчинении находилось более тысячи человек. Только за пять месяцев 43‐го ее служба восстановила и вернула в строй 1525 неисправных танков.

Дочь известного советского государственного и политического деятеля С.М. Кирова (Костриков) – гвардии капитан Кострикова Евгения Сергеевна воевала с 1941 года: медсестрой и военфельдшером. В 1944 году, после окончания ускоренного курса Казанского танкового училища была назначена командиром танка Т-34. Принимала участие в Берлинской и Пражской операциях. Войну закончила в должности командира танковой роты.

Гвардии подполковник Левченко Ирина Николаевна свой боевой путь прошла от санинструктора роты стрелкового полка до офицера связи гвардейской танковой бригады.

Путь от шофера санитарной машины до заместителя командира роты тяжелых танков ИС-122 прошла младший техник-лейтенант Сотникова Ольга Дмитриевна. На Рейхстаге она расписалась гордо: «Я – ленинградка!»

Командир танка Т-34 капитан Ширяева (Бондарь) Нина Ильинична за годы войны четыре раза была тяжело ранена, дважды горела в танке, штурмовала Берлин, победу встретила в Праге.

Как известно, снайпер поражает цель с первого выстрела и в совершенстве владеет искусством меткой стрельбы. Были такие и среди советских женщин. Например, первое место среди них по праву принадлежит Людмиле Павличенко, уничтожившей 309 солдат и офицеров противника, в том числе 36 снайперов. Ольга Васильева уничтожила 185 фашистов, Наталья Ковшова – 167, Геня Перетятько – 148, Мария Поливанова – около 140, Инна Мудрецова – 138, Зиба Ганиева – 129, Нина Петрова – 122…

Невысокая, худенькая Нина Павловна Петрова ушла на фронт добровольно, вступив в ряды 4‐й дивизии народного ополчения Ленинграда. Осенью 1941‐го стала снайпером 1‐го стрелкового батальона 284‐го стрелкового полка 86‐й Тартуской стрелковой дивизии. К марту 1944 г. она лично уничтожила 23 солдата противника, за что была награждена орденом Славы 3‐й степени. Орден Славы 2‐й степени Петрова заслужила за 12 уничтоженных вражеских солдат в августе. В феврале 1945‐го в боях за Эльбинг Нина Павловна лично уничтожила 32 вражеских солдата, доведя общий счет убитых врагов до 100.

Генерал армии И. Федюнинский позднее вспоминал: «Знакомство наше произошло следующим образом. Как-то после боев под немецким Эльбингом я подписывал представления к правительственным наградам. Внимание мое привлек наградной лист, заполненный на снайпера старшину Петрову, которая представлялась к ордену Славы I степени. В наградном листе указывалось, что Петровой 52 года. Я не хотел верить глазам: неужели ей больше пятидесяти? Спрашиваю начальника штаба: “Может, машинистка допустила опечатку?” Нет, ошибки не было.

За успехи Нине Павловне выдали снайперскую винтовку с оптическим прицелом. На прикладе укрепили золоченую пластинку с надписью “Старшине Н.П. Петровой от командующего армией”».

Заговоренная от пуль, Нина Павловна погибла 1 мая 1945 года в автомобильной аварии. Ночью, в условиях плохой видимости, ЗИС-5 на котором она ехала на новую позицию, сорвался с обрыва в пропасть.

Любопытно, что в годы Второй мировой войны ни в одной армии мира не было женщин летчиков-истребителей. И действительно, чистая фантастика. Как эти хрупкие девушки не просто могли управлять боевой машиной, а еще и вести на ней полноценный воздушный бой с противником? Оказывается, могли. И делали это вполне профессионально. Не хуже мужчин…

Герой Советского Союза (5 мая 1990), командир звена, гвардии младший лейтенант Литвяк Л.В. погибла в бою над Миус-фронтом в 1943 году. Ей не было и 22‐х лет. В 1942‐м она была зачислена в 586‐й ИАП, «женский авиаполк», приписав недостающие часы налета. Всего за десять месяцев войны Лидия Владимировна успела совершить 186 боевых вылетов, провела 69 воздушных боев и одержала 12 подтвержденных побед.

Гвардии старший лейтенант Буданова Е.В. была лучшей подругой Лидии. В 1942‐м в Саратове переучилась на Як-1, служила в «женском авиаполку» и воевала под Сталинградом. В июле 1943 года вблизи г. Антрацит, атакованная немецкими истребителями, Буданова была сбита. Хотя ей и удалось посадить самолет в поле, Екатерина Васильевна умерла от полученных ран, не приходя в сознание. 1 октября 1993 года ей посмертно присвоено звание Героя России. За период своей боевой деятельности двадцатишестилетняя летчик-истребитель совершила 266 боевых вылетов, уничтожила лично 6 самолетов противника и 5 – в групповых боях.

Летчик-истребитель полковник Д.П. Панов в своих мемуарах назвал участие в войне женщин-авиаторов «настоящим варварством»: «Мало того, что на аэродромах, как известно – открытых пространствах, женщине не так легко сходить по малой или большой нужде, что летчики-мужчины решают относительно просто. Тем более не предусмотрено никаких удобств в самолетах. Для летчиц даже сшили комбинезоны специального покроя с отстегивающейся нижней частью. А уж месячные циклы, во время которых женщину и близко не стоит подпускать к самолету, наших отцов-командиров вообще не интересовали…»

Словом, досталось им на фронте сполна. Однако занимаясь совершенно противоестественным для женщины делом, они совершали подвиги и совсем не наравне с мужчинами. По-моему, они даже превзошли в этом многих из них.

9 ноября 1941 г. Приказом НКО СССР № 347 был утвержден и введен в действие новый Боевой устав пехоты Красной Армии.

Только теперь некоторые положения Боевого устава, существующие с 1927 и 1938 гг., впервые назвали устаревшими и способными принести большой вред.

Только теперь новый устав исключал поэшелонное построение в глубину боевых порядков дивизии начиная от взвода. В основу их построения было положено обязательное требование максимального и одновременного участия в бою пехоты и ее огневых средств от начала до конца боя.

Только теперь для отражения внезапных ударов противника, особенно на флангах и стыках, для поддержки ведущих бой частей, а также для развития закрепления достигнутого успеха должны были создаваться резервы в зависимости от выполняемой задачи и т. д.

Только теперь требовалось сосредоточить основные силы, средства и усилия на направлении главного удара и атак меньшими силами на вспомогательном направлении.

Только теперь командиры были названы центральной фигурой боевых порядков, а значит, командиры взводов, рот и батальонов должны были находиться за боевыми порядками своих подразделений и частей, на месте, с которого они могли бы наблюдать за ходом боя как своего подразделения, так и на флангах соседей, видеть свой боевой порядок и наблюдать за противником.

Только теперь командирам взвода, роты и батальона разрешалось выдвигаться перед боевыми порядками и лично вести за собою в бой свои подразделения лишь в исключительных случаях.

Только теперь было восстановлено для стрелкового отделения, взвода, а в некоторых случаях и для роты применение залпового огня.

Только теперь современный бой пехоты стал рассматриваться как бой соединенных родов войск, в котором большое участие должны были принимать артиллерия, огнеметы, танки и авиация, что соответственно требовало строго налаженного и непрерывного взаимодействия.

Только теперь оборона была названа нормальным видом боя в современной войне, а наиболее типичным случаем наступления – фронтальный удар с целью прорыва, организуемый из района непосредственного соприкосновения с противником.

Только теперь были введены новые понятия: артиллерийское наступление и авиационное наступление с целью непрерывной поддержки пехоты массированным огнем в течение всего периода наступлений.

Только теперь оборона должна была стать противоракетной, противоартиллерийской, противовоздушной и глубокой, а следовательно, упорной и активной. При этом фортификационные мероприятия войск должны были обеспечивать живучесть и устойчивость обороны.

В общих положениях устава были определены и задачи пехоты:

«– в наступательном бою умело сочетая огонь и движение, сблизиться с противником, атаковать его, захватить в плен или уничтожить в рукопашной схватке и закрепить за собой захваченную местность;

– в оборонительном бою мощным и метким огнем и решительными контратаками отразить атаки пехоты и танков противника, нанести ему тяжелые потери и удержать за собой обороняемую местность.

Стойкая оборона дело чести пехоты. Она может отходить только по приказу старшего начальника».

В новом «Боевом уставе пехоты» современный бой пехоты стал рассматриваться как сражение соединенных родов войск

Но сколько еще потребовалось времени и крови, чтобы соблюдались написанные в 1941–1942 гг. буквы Боевого устава…

Ведь и в 1943‐м, и в 1944‐м нередко пехоту по привычке гнали на убой вопреки всем новым уставам, наставлениям и приказам!

Вспоминает М. Сукнев: «Прошу его вызвать комдива Ольховского и отменить штурм без соответствующей артподготовки. Ведь наша полковая, в одну батарею, артиллерия – это капля в море.

Говорю:

– Товарищ подполковник, позвоните командиру дивизии. Отставьте. Вы же на убийство нас посылаете. Всех! Живым никто не вернется.

– Не могу! Приказ командарма! – резко ответил Лапшин.

Я почти молил не губить не только батальон, но и весь полк, ибо от нас видны колокольни Новгорода. Это значило – противник нас просто расстреляет на этом пойменном ледяном поле!»

И бой начался: «Грянул беспрерывный взрыв, от которого у меня чуть не лопнули барабанные перепонки в ушах, а многие надолго оглохли. Немцы открыли стрельбу из 500, если не более орудий, и все снаряды осколочно-бризантные или шрапнель! Не достигая земли, они рвались над ней в 10–15 метрах, поражая все живое. (…)

Попадались убитые наши, по двое-трое, но это были трупы, это были бестелесные останки! Пустое обмундирование, без голов, пустые мешки с сапогами, даже без костей! Взрыв бризантного снаряда (название произошло от французского слова brisant – «дробящий». Представляет собой осколочный или осколочно-фугасный снаряд, в котором находится дистанционный взрыватель, применяемый в качестве взрывателя снаряда в воздухе на заданной высоте) над головой – и человека нет, он уже “без вести пропавший”. При взрыве такого снаряда температура достигает двух тысяч градусов, и человек испаряется мгновенно.

Мы наткнулись на проволочные заграждения, а наши где-то еще дальше, уже в траншее противника, вели штыковой и огневой бой.(…)

Батальоны Кальсина и Гайчени, атаковавшие в лоб, натолкнулись на каменные стены “земляного” вала и отхлынули назад, оставив на поле убитыми по одной трети батальонов, унося столько же ранеными.

Батальоны отступили на исходное положение атаки».

Спустя десятилетия комбат Сукнев прочтет справку из архива Министерства обороны, где будет сухо написано:

«15.03.1943 г. 52‐я армия перешла в наступление с задачей форсировать реку Малый Волховец, уничтожить противостоящего противника и овладеть городом Новгородом.

Войска армии встретили сильное огневое сопротивление противника.

С 16 по 20 марта 1943 г. включительно все попытки перейти в наступление успеха не имели. Приказом Волховского фронта на основании распоряжения Ставки ВГК наступление войск 52‐й армии было прекращено…»

Только тогда из 450 человек его батальона в строю осталось всего 15! Ведь как-то не по Боевому уставу все получилось!

Говорят, первое, что увидели наши войска в освобожденном Сталинграде, – надпись на здании: «Этот дом отстоял Яков Павлов». Речь идет о четырехэтажном с четырьмя подъездами Доме Облпотребсоюза по адресу: улица Пензенская, 61 на площади 9‐го января, построенном в середине тридцатых архитектором С. Волошиным. До войны этот дом считали одним из престижных в Сталинграде. В нем жили специалисты промышленных предприятий и партийные работники. Совсем рядом располагались еще несколько элитных жилых зданий: Дом связистов, Дома работников НКВД, Дом Железнодорожников и Дом Совконтроля. Примечательно, что Дом Совконтроля – зеркальная копия Дома Облпотребсоюза. Оба здания были выкрашены в зеленый цвет и оба сыграли в обороне Площади 9‐го января весьма важную роль. Один станет «Домом Павлова», а другой – «Домом Заболотного».

Осенью 1942‐го здесь держал оборону 42‐й гвардейский стрелковый полк 13‐й гвардейской стрелковой дивизии. Однажды командир полка приказал захватить эти два дома, имевших важное значение в системе обороны дивизии: «у него было очень важное тактическое преимущество: оттуда контролировалась вся окружающая местность. Можно было наблюдать и обстреливать занятую к тому времени противником часть города: на запад до 1 км, а на север и юг – и того больше. Но главное – отсюда просматривались пути возможного прорыва немцев к Волге: до нее было рукой подать» (В. Рощупкин). Были созданы две группы: одна младшего лейтенанта Заболотного, а вторая сержанта Павлова, которые и выполнили поставленную задачу. Вот только здание, где находился Заболотный, впоследствии было разрушено и вся группа, его оборонявшая, погибла. Официально гибель командира стрелкового взвода зафиксирована 24 ноября 1942 года. Зато сержанту Павлову повезло не только выжить, но и обрести славу Героя. Сам он о захвате Дома вспоминал так:

«27 сентября вечером вызвал меня к себе командир роты… Я выбрал пулеметчика из моего отделения Черноголова и еще двух храбрых парней: Глущенко и Александрова. С наступлением темноты, часов в девять вечера, мы поползли вперед… Днем мы установили, что дом имеет четыре подъезда. Держим курс к первому подъезду… По моему приказанию Александров остается снаружи у подъезда, а Глущенко, войдя туда, наблюдает за лестницей, ведущей в верхние этажи. Мы с Черноголовым спускаемся в подвал. Прикладываю ухо к двери. Доносится приглушенная русская речь… Включаю фонарик, скользнув тонким лучом по группе женщин и стариков… Убеждаемся, что в первом подъезде немцев действительно нет… Пробираемся вдоль стен ко второму подъезду. По-прежнему караулить остаются Александров и Глущенко. Приказываю Глущенко следить за подвалом, а с Черноголовым тихонько поднимаемся по нескольким ступенькам на площадку первого этажа… В квартире – немецкий разговор… Шепотом передаю Черноголову план действия: я распахиваю двери одной квартиры, он – другой, бросаем по три гранаты и затем врываемся в комнаты… Тщательно осматриваем все квартиры и чердаки третьего и четвертого подъездов. Убеждаюсь, что дом теперь в наших руках…

Расставляю посты: Черноголов занимает позицию у окна, где раньше были гитлеровцы, и наблюдает за площадью. Глущенко следит за подъездами. Александров смотрит за тыловой стороной… Решаю послать к комбату санинструктора Калинина, который оказался вместе с жителями в подвале занятого фашистами подъезда.

Дом Павлова в дни Сталинградской битвы

Через час после ухода Калинина Глущенко подает мне сигнал:

– Товарищ гвардии сержант, со стороны Волги приближаются трое…

– Привет вам от комбата и гвардии полковника! – говорят они, заскочив к нам в подвал.

Минут через пятнадцать из батальона подошли еще три бойца, потом еще и еще. К полуночи я торжественно объявил под грохот немецкой артиллерии:

– Нашего полку прибыло! Теперь у нас мощный гарнизон – 18 бойцов! (…)

День за днем мы держали оборону, день за днем отражали все попытки гитлеровцев приблизиться к нашему дому, истребляли один десяток их за другим. Что и говорить, нелегко было, но мы помнили слова командира нашей дивизии генерала Родимцева, который сказал, что мы, гвардейцы, должны стоять в Сталинграде насмерть.

Оборону свою мы старались совершенствовать. Питание и воду с Волги приносили ночью. Вода у нас была на вес золота, расходовалась со строжайшей экономией. Носили ее в термосах. Нелегкая была задача с термосом на спине доползти от нашего дома к мельнице, а потом спуститься к Волге и проползти обратно. Участок между нашим домом и мельницей яростно обстреливался. Несколько наших товарищей погибли не в доме, который мы защищали, а в пути. Мы, обжившись в нашей крепости, прорыли глубокую траншею в человеческий рост, тянувшуюся на двести метров до КП батальона. Эта траншея помогла нам эвакуировать в тыл, на другой берег Волги, спасавшихся в подвалах мирных жителей».

В общем, под постоянным огнем артиллерии и авиации противника, младший командир Павлов избегал больших потерь и в течение двух месяцев не давал немцам пробиться к Волге.

Сразу после войны гвардии сержанту Павлову было присвоено звание Героя Советского Союза, а заодно и лейтенантское звание. После демобилизации Яков Федотович работал в городе Валдай Новгородской области, был третьим секретарем райкома, окончил Высшую партийную школу при ЦК КПСС. Трижды избирался депутатом Верховного Совета РСФСР от Новгородской области. В 1980‐м стал «Почетным гражданином города-героя Волгограда». Неоднократно награждался высокими государственными наградами и пожинал плоды своей славы.

Пройдет много лет, прежде чем откроется вся правда обороны Дома Облпотребсоюза. Оказывается, «…отвечал по поручению И.П. Елина (командир 42‐го полка 13‐й дивизии. – Прим. авт.) за всю эпопею с домом… комбат А.Е. Жуков, – напишет в своей книге «Осколок в сердце» старейший журналист Волгограда Ю. Беледин. – Он приказал комроты, старшему лейтенанту И.И. Наумову, направить туда четырех разведчиков, одним из которых был Я.Ф. Павлов. И сутки они отпугивали спохватившихся немцев. Остальные 57 дней за оборону бессменно отвечал перед А.Е. Жуковым пришедший туда с пулеметным взводом и группой бронебойщиков лейтенант И.Ф. Афанасьев. Убитых и раненых в ходе боев, о чем мне лично рассказывал Алексей Ефимович Жуков, заменяли регулярно. В общей сложности гарнизон насчитывал 29 человек».

Как известно, в армии единоначалие никто не отменял, а потому гвардии лейтенант Афанасьев в Доме Облпотребсоюза был для гвардии сержанта Павлова самым что ни на есть главным отцом-командиром. Вот только советская пропаганда того времени сама выбирала своих героев. В данном случае больше повезло сержанту, которого эта «машина» назначила, не разобравшись, на роль единственного героического защитника дома. В итоге Дом Облпотребсоюза стал Домом Павлова.

Оборона «Дома Павлова» продолжалась 58 дней. Из 31 одного его защитника погибли всего трое: лейтенант-минометчик А.Н. Чернышенко, сержант И.Я. Хаит и рядовой И.Т. Свирин.

Лейтенант Афанасьев в дом прибыл на третьи сутки. Под его командой было семь человек с одним станковым пулеметом, шесть бронебойщиков с тремя ПТР, четверо минометчиков с двумя 50‐мм минометами и три автоматчика. Группа сержанта Павлова также вошла в его подчинение. А это уже был гарнизон дома, который под командованием Афанасьева удерживал важный объект до начала общего наступления.

4 ноября Иван Филиппович повел в атаку своих бойцов через площадь 9‐го января. К 11 часам ему удалось овладеть одним из домов, отразив четыре атаки противника, однако сам был контужен с одновременной потерей слуха и речи. В бою за заводскую часть города он получил еще одно ранение, а после излечения продолжал воевать в танковой бригаде. Дошел до Берлина, а затем освобождал Прагу. В армии прослужил до 1951 года, затем был уволен по состоянию здоровья.

В результате полученных ранений почти ослеп. С 1958‐го проживал в Сталинграде, работал в обществе слепых, станочником на заводе и мечтал написать правдивую книгу о защите Дома Облпотребсоюза. Все свободное время он по крупицам собирал информацию о людях, с которыми он воевал осенью 1942 года, а вечерами уединялся в комнате и наугад выводил строки рукописи. Ради своей мечты даже освоил азбуку Брайля и добился своего. Книга вышла под названием «Дом Солдатской славы», издавалась трижды, последний раз в 1970 году. Вот только не обошлось без цензуры, и Афанасьев был вынужден согласиться на пересказ слов сержанта Павлова о том, что в занятом ими доме были немцы. На самом деле их там не было.

По мнению бывшего комбата Алексея Ефимовича Жукова, «Павлов – болтун и хвастун. Он воспользовался неизвестностью оставшихся в живых товарищей и их подвиги повернул на себя. Вот подлая душа!» (Добрина Д., Сажнева Е.).

Как говорится, из песни слов не выкинешь. Яков Федотович оборонял «Дом своего имени» до конца и не желал делиться славой. Когда он бывал наездами в Волгограде, то первым делом звонил журналисту Беледину из гостиницы «Октябрьская», задавая один и тот же вопрос:

– А этот (непечатное) еще жив?

Этот… бывший его командир Афанасьев умер в августе 1975 года. На его похороны приехали все фронтовые друзья. Не было только одного героя-сержанта…

Яков Федотович пережил его всего на шесть лет. Они были почти одногодками (1916 и 1917).

А в литературе и после их смерти все осталось по-старому: «Захватив один из домов и усовершенствовав его оборону, гарнизон из 24 человек под командованием сержанта Якова Павлова в течение 58 дней удерживал его и не отдал врагу».

Все мы прекрасно знаем, что генералы иногда становятся маршалами, однако в карьере одного сталинского «полководца» именно в годы войны получилось все с точностью да наоборот…

9 ноября 1941 года личным распоряжением Сталина маршала Советского Союза Григория Ивановича Кулика направляют в Керчь на помощь командованию 51‐й армии. Но как выполняет он это поручение-приказ, становится воочию видно из его ответов на вопросы Специального судебного присутствия под председательством армвоенюриста В.В. Ульриха, с участием армейского комиссара 1-го ранга Е.А. Щаденко, генерал-полковника П.А. Артемьева и секретаря бригвоенюриста А.А. Батнера 16 февраля 1942 года.

«Ульрих: Где вы находились в ночь на 10 ноября?

Кулик: В Ростове.

Ульрих: Кто передал вам приказ вылететь в Керчь?

Кулик: Мне лично звонил товарищ Сталин.

Ульрих: Что товарищ Сталин вам сказал?

Кулик: Насколько помню, товарищ Сталин мне сказал по телефону: “Прошу, поезжайте в Керчь. Помогите Левченко навести порядок. Нужно не допустить противника на Кавказ и удержать Керченский район. Вам дается 302 дивизия. Как можно скорее продвигайте ее”.

Маршал С.К. Тимошенко и Г.И. Кулик

Ульрих: Когда вы вылетели из Ростова?

Кулик: 10 ноября, около часу дня.

Ульрих: Когда прибыли в Краснодар?

Кулик: В тот же день.

Ульрих: Сколько пробыли в Краснодаре?

Кулик: В тот же день выехал на авто, так как погода была нелетная.

Ульрих: На каком самолете прилетели?

Кулик: На “Дугласе”.

Ульрих: Погода могла измениться. Самолетом скорее можно было добраться. Почему выехали машиной?

Кулик: Погода была нелетная. Самолет я в тот же день послал со своим адъютантом подполковником Валюшкиным в Свердловск за своей женой.

Ульрих: Вам самим самолет разве не мог понадобиться?

Кулик: Он был неисправен.

Ульрих: Посылали какой-либо груз с самолетом?

Кулик: Продовольствие.

Ульрих: Ну а как вы сами выехали?

Кулик: Выехал на машине до Темрюка, где и заночевал. Ночью ввиду бездорожья ехать нельзя было. Утром 11‐го выехал на Тамань, куда прибыл во второй половине того же дня. По дороге из Краснодара на Тамань видел бегущую армию. Сформировал из отдельных подразделений и военнослужащих 6–7 заградительных отрядов. В Тамани занялся организацией Таманского полуострова и установлением связи с Левченко и Батовым.

Ульрих: Когда прибыли в Керчь?

Кулик: Днем 12 ноября.

Артемьев: Когда улетел “Дуглас” из Краснодара?

Кулик: Я сейчас не помню точно. Он вскоре сел из-за неисправности на Кубани.

Щаденко: До Краснодара могли долететь, а почему не могли лететь дальше сами и не посылать самолет с продуктами за женой?

Кулик: Я прошу этот вопрос увязывать с общим вопросом.

Щаденко: Почему вы считали, что самолет был годен для полета до Свердловска, когда сами здесь же сказали, что он был неисправен?

Кулик: Погода была нелетная.

Ульрих: Когда точно прибыли в Керчь 12 ноября?

Кулик: Во второй половине дня.

Ульрих: Сколько пробыли в Керчи?

Кулик: Около 3 часов.

Ульрих: Как добрались с Тамани до Керчи?

Кулик: Я никому не сказал и выехал на катере. Меня могли потопить самолеты противника.

Щаденко: Вы же ехали на быстроходном катере. Как же могли попасть в него с самолета?

Кулик: Нет, могли попасть.

Щаденко: А немцы разве не знали, что это едет именно Кулик?

Кулик: В Керченской бухте я ехал под обстрелом с обеих сторон».

Дальше разговор идет о работе Кулика в Керчи и о его отъезде в Тамань. После многочисленных вопросов и сорокаминутного перерыва генерал Артемьев снова возвращается к вопросу о том, как долго Кулик добирался до Керчи:

«Артемьев: Какое расстояние от Краснодара до Керчи?

Кулик: Километров двести с лишним.

Артемьев: А потратили больше двух суток?

Кулик: Дорога была просто непроходимая. Машины пришлось бросать. Тягачами вытягивали.

Артемьев: В Тамани зачем задержались?

Кулик: Там я сознательно остался для организации обороны».

Парадокс ситуации с самолетом заключается в том, что Кулик сначала сказал о его неисправности, а чуть позже признался, что отправил его в Свердловск вместе с адъютантом и продовольствием. То есть вместо того, чтобы выполнить приказ Верховного, Маршал Советского Союза выезжает на машине и добирается до Керчи целых два дня, а самолет, на котором он бы долетел до города менее чем за час, отправляет к семье. При этом в Керчи льется кровь, гибнут люди, идет страшная война не на жизнь, а на смерть. В стране разруха, люди банально голодают. И не только в тылу. Но маршала больше всего интересует забота о своей молодой жене, находящейся на маршальском пайке, которой всего-то девятнадцать лет. Безусловно, беспокоит Кулика и собственный желудок. И вот личные, животные интересы он ставит выше приказа, выше присяги, выше защиты родины! Ему, мягко говоря, наплевать, что происходит в Керчи. Он для себя все давно решил. Потому что он маршал, ему можно все!

Старший адъютант маршала Кулика подполковник Г.А.Валюшкин даст следователю по этому вопросу такие объяснения:

«Маршал Кулик вылетел в Ростов из Москвы 11 октября 1941 года и находился там до 9 ноября, после чего мы полетели в Краснодар… Вместе с председателем облисполкома Тюляевым и своим адъютантом майором Канашевичем и ст. лейтенантом Новиковым маршал поехал в Тамань и далее в Керчь, а я 10 ноября по распоряжению Кулика Г.И. на его самолете (который был за ним закреплен из ГВФ еще в Москве и на котором мы летели из Москвы) полетел в Свердловск.

В Свердловске находилась в то время эвакуированной жена маршала и моя семья. Посылая меня в Свердловск, маршал разрешил мне побыть у своей семьи дня три, а потом возвратиться самолетом же в Краснодар и привезти туда жену маршала. Расчет был такой, что, пока я летаю в Свердловск и обратно, пройдет дней 6–7, за которые сам маршал успеет закончить свои дела в Керчи и возвратится в Краснодар, и там встретит свою жену. Однако вышло иначе. От Краснодара до Свердловска я летел фактически 13 суток, так как по условиям погоды самолет с ряда аэродромов по целым дням не выпускали.

В Свердловск я прилетел числа 23–24 ноября. Числа 27‐го я собрался лететь в Краснодар, как мне и указано было маршалом, но 27‐го узнал из телефонного разговора Жигарева с женой, которая была в Свердловске, что маршала вызывают в Москву, и поэтому решил остаться в Свердловске и ждать указания.

Примерно числа 28‐го или 29.XI маршал из Москвы уже позвонил мне, что он едет в Тихвин, а мне пока оставаться в Свердловске и ждать указаний.

В Москву я возвратился 28.XII, уже после того, как маршал прибыл из Тихвина, и с тех пор из Москвы никуда не выезжал. При возвращении в Москву я привез сюда и жену маршала.

Когда я летел из Краснодара в Свердловск, то маршал просил предоблисполкома Тюляева послать что-нибудь туда своей семье, что Тюляев и сделал. В самолет ко мне было загружено 7 ящиков яблок, ящик колбасы, 2 ящика кефали, мука, крупа, масло, сахар и еще ряд продуктов. Какова была стоимость этих продуктов, я не знаю, не знаю также, платились ли за них деньги. Отправку по указанию Тюляева производил некто Санадзе, какой-то работник военторга.

В отношении остальных продуктов, полученных для маршала, ничего сказать не могу. В курсе этих вопросов должен быть адъютант Канашевич, который и занимался во время командировки маршала хозяйственными вопросами».

В общем, представитель Ставки ВГК маршал Кулик, направленный для оказания помощи войскам в Керчь, прибыл на полуостров 12‐го, отдал командующему распоряжения относительно его оставления, а сам совершенно спокойно отправился обратно на Тамань, поскольку «считал своей главной задачей организацию обороны» именно там.

15 ноября Кулик телеграфировал в Москву о том, что положение войск 51‐й армии крайне тяжелое, они почти небоеспособны и малочисленны, оборонять Керчь, по сути дела, некому. Бои уже идут на окраине города, который удержать практически невозможно.

А 17 ноября он доложил по телефону, что «части 51‐й армии с Керченского направления полностью переправились на Таманский полуостров во второй половине дня 16.11. Переправа проходила в тяжелых условиях штормовой погоды при морозе в 12 (градусов)».

Пройдет всего три месяца, и в феврале 1942 г. Григория Ивановича за оставление керченского направления исключат из состава членов ЦК ВКП(б), снимут с поста заместителя наркома обороны, лишат воинского звания маршала и всех наград.

В постановлении Пленума ЦК ВКП(б) будет подчеркнуто:

«…ЦК ВКП(б) стали известны также факты, что Кулик во время пребывания на фронте систематически пьянствовал, вел развратный образ жизни и, злоупотребляя званием Маршала Советского Союза и зам. наркома обороны, занимался самоснабжением и расхищением государственной собственности, растрачивая сотни тысяч рублей из средств государства».

«В Краснодарском военторге для него в октябре – декабре 1941 г. было взято товаров больше чем на 85 тысяч рублей. Председатель крайисполкома Тюляев приказал военторгу оплатить взятое по оптовым ценам и расходы отнести на счет тыла фронта. Расследование показало, что маршал специальным самолетом отправил семье в Свердловск большими партиями фрукты, колбасу, муку, масло, сахар, 200 бутылок коньяку, 25 килограммов паюсной икры, 50 ящиков мандаринов. Мясо, мука, крупа были отправлены и по московскому адресу Кулика», – доложило ведомство В.С. Абакумова.

Другого бы крохобора и жмота за такое расстреляли. Но Кулику повезло. В марте ему присвоят, не без доброты Сталина, звание «генерал-майор» и будут держать в распоряжении наркома обороны, решая, что с ним делать дальше…

Расстреляют генерал-майора Кулика 24 августа 1950 года, когда терпение Сталина лопнет окончательно.

В семидесятые годы в белорусском городе Лепеле проживала чета Гинзбургов. Очевидцы утверждали, что это была настоящая образцово-показательная советская семья. Муж и жена – оба ветераны войны, честные труженики, растили двух замечательных дочерей. Вот только летом 1978 года Антонину Гинзбург арестовали…

Она шла с обыкновенной авоськой в руке по улице своего города в плаще песочного цвета. Рядом резко затормозила «Волга», из которой выскочили люди в штатской одежде и обступили ее плотным кольцом.

– Вы должны проехать с нами, – сказал ей старший из них.

Антонина Макаровна только подняла глаза и попросила закурить. При этом в них не было ни страха, ни волнения, ни слез. Жесткая женщина!

В Управлении КГБ Брянска она, после недолгих размышлений, стала давать показания:

– Значит, не зря последний год на сердце стало тревожно, будто чувствовала, что появитесь. Как давно это было. Будто не со мной вовсе. Практически вся жизнь уже прошла. Записывайте…

И следователь записывал:

«Все приговоренные к смерти были для меня одинаковые. Менялось только их количество. Обычно мне приказывали расстрелять группу из 27 человек – столько партизан вмещала в себя камера. Я расстреливала примерно в 500 метрах от тюрьмы у какой-то ямы.

Арестованных ставили цепочкой лицом к яме. На место расстрела кто-то из мужчин выкатывал мой пулемет. По команде начальства я становилась на колени и стреляла по людям до тех пор, пока замертво не падали все…»

К слову сказать, «максим» для женщины был тяжел. Сам пулемет без станка, воды и патронов весил около 20 кг. Масса станка равнялась 40 кг и 5 кг весила вода. А поскольку использовать пулемет без станка и воды было невозможно, то рабочая масса всей системы (без патронов) составляла около 65 кг.

Антонина Гинзбург

Но вернемся к «откровениям» Тоньки:

«Я не знала тех, кого расстреливаю. Они меня не знали. Поэтому стыдно мне перед ними не было. Бывало, выстрелишь, подойдешь ближе, а кое-кто еще дергается, тогда снова стреляла в голову, чтобы человек не мучился. Иногда у нескольких заключенных на груди был подвешен кусок фанеры с надписью “партизан”. Некоторые перед смертью что-то пели. После казней я чистила пулемет в караульном помещении или во дворике. Патронов было в достатке…»

«Мне казалось, что война спишет все. Я просто выполняла свою работу, за которую мне платили. Приходилось расстреливать не только партизан, но и членов их семей, женщин, подростков. Об этом я старалась не вспоминать. Хотя обстоятельства одной казни помню – перед расстрелом парень, приговоренный к смерти, крикнул мне: “Больше не увидимся, прощай, сестра!..”»

Власть Тоньки-пулеметчицы над обреченными людьми, видимо, пьянила ее, а корысть получала удовлетворение от немецких марок за работу и отобранных у убитых вещей. Стройная и дерзкая, каким-то резким жестом поправляющая рукой темные волосы, она и запомнилась своим жертвам.

Антонина Макаровна Макарова родилась в 1923 году в деревне Малая Волковка Сычевского уезда Смоленской губернии в бедной крестьянской семье. После окончания школы Антонина уехала за лучшей жизнью в Москву, но война сломала вполне достижимую мечту девушки. Как и тысячи сверстниц она добровольно попросилась на фронт и очень скоро, с санитарной сумкой через плечо, в составе одной из дивизий народного ополчения отправилась на передовую. Однако воевать ей довелось недолго…

7 октября немцы силами 56‐го моторизованного корпуса 3‐й танковой группы с севера, 46‐го и 40‐го моторизованных корпусов 4‐й танковой группы с юга и востока прорвались к Вязьме и окружили 19 стрелковых дивизий, 4 танковые бригады четырех советских армий и группы генерала Болдина, образовавших «Вяземский котел».

Там, в «Вяземском котле», Антонина Макарова впервые в своей жизни оказалась в окружении…

«19‐летняя медсестра Тоня Макарова очнулась после боя в лесу, – рассказывают О. Багалейша и Е. Сажнева. – В воздухе пахло горелой плотью. Рядом лежал незнакомый солдат. “Эй, ты цела еще? Меня Николаем Федчуком зовут”. “А меня Тоней”, – она ничего не чувствовала, не слышала, не понимала, будто душу ее контузили, и осталась одна человеческая оболочка, а внутри – пустота. Потянулась к нему, задрожав: “Ма-а-амочка, холодно-то как!” “Ну что, красивая, не плачь. Будем вместе выбираться”, – ответил Николай и расстегнул верхнюю пуговицу ее гимнастерки.

Три месяца, до первого снега, они вместе бродили по чащобам, выбираясь из окружения, не зная ни направления движения, ни своей конечной цели, ни где свои, ни где враги. Голодали, ломая на двоих ворованные ломти хлеба. Днем шарахались от военных обозов, а по ночам согревали друг друга…

В январе 42‐го, грязные и оборванные, Тоня с Николаем вышли, наконец, к деревне Красный Колодец. И тут им пришлось навсегда расстаться. “Знаешь, моя родная деревня неподалеку. Я туда сейчас, у меня жена, дети, – сказал ей на прощание Николай. – Я не мог тебе раньше признаться, ты уж меня прости. Спасибо за компанию. Дальше сама как-нибудь выбирайся”. “Не бросай меня, Коля”, – взмолилась Тоня, повиснув на нем. Однако Николай стряхнул ее с себя как пепел с сигареты и ушел.

Несколько дней Тоня побиралась по хатам, христарадничала, просилась на постой. Сердобольные хозяйки сперва ее пускали, но через несколько дней неизменно отказывали от приюта, объясняя тем, что самим есть нечего. “Больно взгляд у нее нехороший, – говорили женщины. – К мужикам нашим пристает, кто не на фронте, лазает с ними на чердак, просит ее отогреть”. (…)

В той деревне, где Тоня остановилась вначале, полицаев не было. Почти все ее жители ушли в партизаны. В соседней деревне, наоборот, прописались одни каратели. Линия фронта здесь шла посередине околицы. Как-то она брела по околице, полубезумная, потерянная, не зная, где, как и с кем она проведет эту ночь. Ее остановили люди в форме и поинтересовались по-русски: “Кто такая?” “Антонина я, Макарова. Из Москвы”, – ответила девушка.

Ее привели в администрацию села Локоть. Полицаи говорили ей комплименты, потом по очереди “любили” ее. Затем ей дали выпить целый стакан самогона, после чего сунули в руки пулемет. Как она и мечтала – разгонять непрерывной пулеметной строчкой пустоту внутри. По живым людям».

В самый первый раз она вышла на расстрел партизан (на свою новую работу) совершенно пьяной. Позже она расскажет, что абсолютно не понимала, что делала. Но зато ей заплатили хорошо – 30 марок, и предложили работу палача на постоянной основе. Кроме денег Антонине дали койку в комнате на местном конезаводе, где она ночевала и хранила свой любимый пулемет.

К слову сказать, жалованье офицерам вермахта равнялось 54 марки, а солдатам вермахта – 37. Выходит, Антонина Макарова получала за свой «труд» неплохие деньги. Ведь, как известно, те же слушатели курсов РОА в Дабендорфе имели от немцев и того меньше – 16 марок, вне зависимости от чина.

«По вечерам Антонина наряжалась и отправлялась в немецкий клуб на танцы. Другие девушки, подрабатывающие у немцев проститутками, с ней не дружили. Тоня задирала нос, бахвалясь тем, что она москвичка. С соседкой по комнате, машинисткой деревенского старосты, она тоже не откровенничала, а та ее боялась за какой-то порченый взгляд и еще за рано прорезавшуюся складку на лбу, как будто Тоня слишком много думает.

На танцах Тоня напивалась допьяна и меняла партнеров как перчатки, смеялась, чокалась, стреляла сигаретки у офицеров. И не думала о тех очередных 27‐ми, которых ей предстояло казнить утром. Страшно убивать только первого, второго, потом, когда счет идет на сотни, это становится просто тяжелой работой.

Перед рассветом, когда после пыток затихали стоны приговоренных к казням партизан, Тоня вылезала тихонечко из своей постели и часами бродила по бывшей конюшне, переделанной наскоро в тюрьму, всматриваясь в лица тех, кого ей предстояло убить» (Палач Локотской республики).

Летом 1943‐го Антонина подцепила срамную болезнь. От кого, и сама, видимо, не знала. Кавалеров у Тоньки-пулеметчицы было не счесть. Однако ее пожалели, а возможно, и приберегли, отправив на излечение в тыловой немецкий госпиталь.

Когда Советская армия подошла и к тем местам, Антонине Макаровой удалось бежать. Весной 1945‐го она работала уже медсестрой советского военного госпиталя в Кенигсберге, где и познакомилась со своим будущим мужем – гвардии рядовым Гинзбургом. Через несколько дней они расписались, и Тоня взяла фамилию мужа. Вместе дослуживали до демобилизации, а потом переехали поближе к родине мужа.

Дело «Садистки», скорее всего, никогда бы и не было раскрыто, если бы не случай. В 1976 году брат Антонины Гинзбург срочно собирался в заграничную командировку. При заполнении анкеты он указал всех своих родственников, которые носили фамилию «Панфиловы», и только одна родная сестра Антонина оказалась почему-то «Макаровой»…

Более того, при проверке выяснилось, что Гинзбург А.М., как указал ее брат в своей автобиографии, в период войны находилась в плену у немцев. Между тем в военном билете Антонины значился 422‐й санитарный батальон, в котором она якобы провоевала почти всю войну. Словом, в дальнейшем проверить это не составило большого труда.

2 июня 1978 года Гинзбург в очередной раз опознала приехавшая из Ленинградской области женщина, бывшая сожительница начальника Локотской тюрьмы.

Как вспоминал следователь, арестованная ничего не скрывала, ни о чем не сожалела и помнила каждый свой расстрел… При этом психиатрическая экспертиза показала полную вменяемость Антонины Макаровны.

В ходе следствия официально была доказана ее причастность к расстрелу 168 человек. Всего же она расстреляла из своего пулемета более 1500…

В ноябре того же года Военная коллегия приговорила женщину-палача к высшей мере наказания, а 11 августа 1979 года приговор был приведен в исполнение. Только теперь Тоньке-пулеметчице удалось испытать то, что испытали все ее жертвы, став единственной в СССР женщиной, расстрелянной после войны по решению суда. Вот только она думала, что ВОЙНА ВСЕ СПИШЕТ…

Согласно официальным данным, «всего в действующей армии насчитывалось 407 стрелковых дивизий, которые имели следующие номера: с 1 по 35, 37–56, 58–67, 69—400, 402, 404, 406, 408, 409, 411, 413–417 и 422. При этом в определенный период войны две дивизии носили одинаковые номера – это были 160‐я и 186‐я стрелковые дивизии, которые воевали одновременно, но находились в составе разных фронтов. В ходе войны каждая конкретная стрелковая дивизия насчитывала от одного до четырех формирований, что в общей сложности и соответствует числу 707. (…)

В ходе войны 117 стрелковых дивизий за героизм личного состава были преобразованы в гвардейские. При этом 1‐я и 22‐я гвардейские стрелковые дивизии имели по два формирования. Гвардейские стрелковые дивизии носили собственную нумерацию: с 1 по 110, 114, 117, 119–121, а также 128‐я и 129‐я гвардейские стрелковые дивизии.

Анализируя важнейшие наступательные операции, можно констатировать, что в контрнаступлении под Москвой на Западном фронте принимало участие 57 стрелковых дивизий, а в контрнаступлении под Сталинградом только в составе Сталинградского фронта была 21 дивизия. В составе некоторых важнейших наступательных операций в боевой и численный состав фронтов к началу наступательных операций, например, Воронежского фронта в Белгородско-Харьковской операции, входили 32 дивизии, в составе 1‐го Украинского фронта в Львовско-Сандомирской операции участвовало 74, в составе 3‐го Украинского фронта в Ясско-Кишиневской операции – 37, в Варшавско-Познаньской операции 2‐го Белорусского фронта – 68, в Берлинской операции в составе 1‐го Белорусского фронта приняли участие 77 дивизий».

Воины 217-го стрелкового полка 80-й гвардейской стрелковой дивизии перед демобилизацией. Вена, 1945 г.

Если по штату от 5 апреля 1941 г. в стрелковой дивизии должно было насчитываться 14 483 человека, то к июлю 1941 г. стрелковые дивизии перешли на штатную численность в 10 859 человек, к сентябрю 1941 г. – 11 638 человек, в марте 1942 г. – 12 795, с июля 1942 г. – 10 386 человек, в ноябре 1942 г. – 9435 человек, в июле 1943 г. – 9380, а с сентября 1944 г. – 11 706.

Однако на протяжении всей войны численность личного состава стрелковых дивизий, как правило, практически всегда была ниже штатной. Например, в начале 1942 года, когда наши войска то и дело вгрызались в немецкую оборону, расшатывая ее на различных участках, они не были в состоянии прорвать фронт. Впрочем, одной из причин было непонимание того, что количеством дивизий тогда нельзя было определить соотношение сил. Маршал Рокоссовский вспоминал: «Мы давно забыли, что дивизия – это 8 тысяч бойцов. Наши соединения насчитывали 3,5, а то и 2 тысячи человек; редко какая дивизия имела 4 тысячи, и та после одного – двух боев по численности приближалась к остальным.

Между тем у противника численность личного состава пехотной дивизии достигала 10–12 тысяч, а танковой и моторизованной – 12–15 тысяч».

В своей книге «“Артиллеристы, Сталин дал приказ!” Мы умирали, чтобы победить», фронтовик П.А. Михин поместил справку, в которой указал части и подразделения, входившие в состав стрелковой дивизии военных лет:

«1. Три стрелковых полка по 2,5–3,0 тысячи человек – пехота. Полк состоит из трех батальонов. Стрелковый батальон (800 человек) – основная тактическая боевая единица дивизии.

2. Один артиллерийский полк – 2,0–2,5 тысячи человек, 32 орудия.

3. Штаб дивизии.

4. Саперный батальон – наводит переправы, ставит колючую проволоку и мины перед передним краем. Строит блиндажи начальству.

5. Разведывательная рота.

6. Рота связи – обеспечивает связь полков с командованием дивизии.

7. Противотанковый дивизион – охраняет штаб дивизии: 12 76‐мм орудий.

8. Зенитно-пулеметная рота.

9. Минометный батальон.

10. Пулеметный батальон.

11. Учебный батальон. В нем готовят из рядовых солдат сержантов – командиров отделений и орудий.

12. Рота химзащиты.

13. Медсанбат.

14. Тылы – обеспечивают жизнь и бой всех четырех полков – питанием, боеприпасами, амуницией и т. д.

15. Полевая хлебопекарня.

16. Ветеринарный лазарет – лечит лошадей.

17. Автомобильная рота – осуществляет перевозки, подвоз.

18. Политотдел. В дивизии 16 первичных и 87 ротных парторганизаций, 16 первичных и 126 ротных комсомольских организаций. В каждой из них – парторг и комсорг. Офицеры-политработники подчиняются политотделу.

19. Прокуратура и суд.

20. Особый отдел и Смерш (Смерть шпионам) – контрразведка.

21. Редакция дивизионной газеты.

22. Оркестр, клуб. Начальник-дирижер, певцы, певицы, танцоры и др.

23. Полевая почта.

24. Магазин военторга».

Далее ветеран пояснил: «При формировании – в дивизии 12 тысяч человек. Из них воюют с немцами менее половины всего личного состава. Остальные обслуживают, агитируют, лечат и т. д.

Воюют, пока остается в дивизии 2,5–3,0 тысячи человек. А пополняют каждый раз всего до 6–7 тысяч. Но ведь выходят из строя люди в основном на передовой. Их-то, оставшихся, со всей дивизии (9 батальонов) и сводят в один батальон, он и воюет. А в тылах – штабы, политотдел, службы вещевые, продовольственные, артснабжения, горючего, хлебопекарня, суд, прокуратура, особый отдел, банно-прачечный отряд, почта, магазин, клуб, оркестр, певцы и танцоры. Кому они пели? Непонятно. Ни они на передовую не ходили, ни к ним – с передовой. Немца-то не оставишь без присмотра!»

Что касается нескольких жизней или формирований стрелковых дивизий, то на примере 38‐й СД это выглядело так.

Период нахождения в действующей армии (первого формирования): с 2 июля 1941 года по 27 декабря 1941 года. Приказом наркома обороны от 27 декабря 1941 года дивизия была расформирована как погибшая на фронте борьбы с немецко-фашистскими захватчиками.

Период нахождения в действующей армии (второго формирования): с 10 апреля 1942 года по 5 февраля 1943 года. В ходе контрнаступления под Сталинградом дивизия наиболее отличилась в боях января 1943 года, по результатам которых 1 марта 1943 года была преобразована в 73‐ю гвардейскую Сталинградскую дивизию.

Период нахождения в действующей армии (третьего формирования): с 9 июля 1943 года по 11 мая 1945 года. 26 марта 1944 года дивизии было присвоено почетное наименование «Днестровская», а 24 апреля соединение было награждено орденом Красного Знамени.

Причем дивизией третьего формирования командовали аж восемь командиров.

Так, с 9 мая по 10 августа 1943 года – полковник Скляров С.Ф. 9 августа «за невыполнение боевого приказа и указаний по обеспечению наступательной операции, за отсутствие твердого руководства частями и ложные доклады» он был отстранен от должности.

С 11 августа по 8 сентября 1943 года – подполковник Есипов Ф.С. 8 сентября в ходе боев на киевском направлении он погиб. Любопытно, что 38‐летний комдив в качестве образования имел за плечами лишь курсы усовершенствования органов шифровально-штабной службы РККА (1935).

С 9 по 29 сентября 1943 года – полковник Богданов А.В. 7 февраля 1942 г. его уже снимали с должности комдива «за невыполнение ряда приказов командования». Военным трибуналом тогда он был осужден к расстрелу. Однако Военная коллегия заменила расстрел 10 годами лишения свободы в ИТЛ без поражения в правах с лишением воинского звания «полковник» и с отсрочкой исполнения приговора до окончания войны. В январе 1944‐го А.В. Богданов был отстранен от командования и назначен командиром стрелкового полка. А 5 апреля 1944‐го погиб. Как вспоминал А.З. Лебединцев, «командир нашей дивизии полковник Богданов А.В. как-то незаметно был отстранен от командования. Никто не называл причин. Уже будучи на пенсии, я задал этот вопрос бывшему начальнику оперативного отделения штаба дивизии, в то время майору Петрову В.И., ставшему Главнокомандующим СВ и маршалом Советского Союза. Он снятие Богданова объяснил так: “Почти все командиры дивизий, принимавшие участие в форсировании, получили звание Героя Советского Союза, а нашему комдиву и начальнику штаба подполковнику Хамову не дали даже обязательных для всех офицеров боевых орденов. Богданов высказал это в резкой форме командующему 27‐й армией генерал-лейтенанту Трофименко, возможно, сказал и об урезывании нашей “геройской” разнарядки. Но после того, как я узнал о пленении штаба и роты связи 29‐го полка, думаю, что, видимо, и этот грех свалили на него, чтобы не привлекать к ответственности тех, кто посадил небоеспособную дивизию в оборону”».

С 30 сентября 1943 года по 17 января 1944 года – полковник Коротков А.Д. 23 января был отстранен от должности и отдан под суд. Приговором Военного трибунала 1‐го Украинского фронта от 29.1.1944 «за невыполнение приказа НКО № 227—1942 г. и допущение самовольного отхода дивизии с занимаемых рубежей» приговорен к расстрелу с лишением воинского звания «полковник».

С 18 января по 22 марта 1944 года – полковник Крымов М.Г. Отстранен от должности и 5 апреля назначен зам. командира 232‐й стрелковой дивизии. 15 апреля 1945 года погиб в боях в Австрийских Альпах.

С 23 марта по 4 сентября 1944 года, с 22 сентября по 8 октября 1944 и с 14 ноября 1944 года по 9 мая 1945 года – генерал-майор Тимошков С.П.

С 5 по 21 сентября 1944 года, с 9 октября по 13 ноября 1944 года – полковник Сажин М.Н.

Не зря в книге «Отцы-командиры» фронтовик А.З. Лебединцев подчеркнет: «Наша военная история еще не все оценила и не сказала настоящей правды. А тогда, выступая в поход, мы даже не знали, кто командует армией, ибо командующих на ней с сентября 42‐го по март 43‐го сменилось пять человек. Все неудачи на фронте решались снятием, перемещением, отстранением, переводом военачальников, а не надлежащим обеспечением вооружением, боеприпасами и умением организовать и провести операцию и бой».

Касается это и командиров стрелковых дивизий. Их командирская жертва в Великой Отечественной войне была поистине колоссальной. Так, согласно уточненным данным «Книги потерь», за все годы войны Красная Армия потеряла: 400 – командиров сухопутных дивизий и бригад (погибшими и умершими) и 163 – пропавшими без вести. А всего – 563 комдива и комбрига (!).

3 марта 1953 года Военный трибунал Московского военного округа приговорил Бориса Николаевича Ильинского к высшей мере наказания – расстрелу. В жалобе на суровый приговор он писал: «Второй раз я стою перед расстрелом, может быть, поэтому я из серьезного человека сделался наивным и не в состоянии мыслить».

И чудо произошло: Постановлением Президиума Верховного Совета СССР от 5 июня 1953 года ходатайство о помиловании было удовлетворено, расстрел заменили на 25 лет лагерей. Отбывать срок Ильинского отправили в особый лагерь МВД СССР, где он сумел пристроиться на блатную работу счетовода. Можно лишь предположить, что и там ему удалось сыграть очередную роль, подготовку к которой он блистательно прошел у обер-лейтенанта Цирке.

В Тулу они переехали из Горького в 1927 году, когда ему было уже 16 лет. Старший брат был в этом городе не последним человеком. С 1932 по 1937 год бригадный комиссар А.Н. Ильинский возглавлял здесь знаменитую школу оружейных техников. Не без его помощи Борис поступит в фабрично-заводскую школу при Тульском оружейном заводе и с 1929‐го останется работать здесь слесарем. А через три года по комсомольской путевке он поедет в Ленинград поступать в Школу связи ВМС РККА, которая в марте 1933‐го будет преобразована в училище…

После выпуска перспективный флотский командир получил распределение в штаб Черноморского флота в Севастополь, где через два года его заметили и направили на разведывательные курсы Наркомата обороны в Москву. В столице Ильинский успешно изучил тонкости агентурной разведки и радиоразведки. На флот он вернулся помощником информационного отделения разведывательного отдела Черноморского флота.

Осенью 1938‐го Александра Ильинского неожиданно арестовали. Приговором Военной коллегии Верховного суда СССР от 7 октября 1938 года ему дали 15 лет исправительно-трудовых лагерей. С такими родственными связями работать в разведке Борис Ильинский не мог, и его переводят в Одессу командиром роты. Когда со старшего брата снимут все обвинения, вспомнят и про младшего…

Борис Ильинский оборонял 35-ю батарею от наступавших немцев, а после вместе с оставшимися в живых защитниками сдался в плен. Скала с выходами вентиляционных каналов 1-й башни батареи. Вид на юго-восток, в сторону мыса Фиолент. Немецкий снимок 1942 г.

В самом начале войны капитан-лейтенанта Ильинского назначают начальником 2‐го (информационного) отделения. Параллельно он исполняет обязанности помощника оперативного дежурного штаба Черноморского флота по разведке. А в 1942 году Борис Николаевич исчез… Его интенсивные поиски приведут к весьма неоднозначным выводам.

Пройдут десятилетия, прежде чем люди узнают, что город Севастополь оказался самой неприступной крепостью мира в годы Второй мировой войны. Германская армия никогда до этого не сталкивалась с обороной такой силы, с таким массовым героизмом и самопожертвованием. Только утром первого июля 1942‐го в разрушенный город вступили немцы. Начиналась агония осажденного Севастополя…

Оказавшись на 35‐й батарее, Ильинский лишь теперь начал понимать всю трагедию происшедшего. Реально оценивая обстановку, он с ужасом для себя заметил, что надежд выбраться на Большую землю не оставалось уже почти никаких…

В ночь с 1‐го на 2‐е началась посадка на катера с причала. В это время все стояли уже на берегу. Ильинский встретил много знакомых ему командиров из политуправления и оборонительного района. Он находился среди сослуживцев из разведотдела флота, которые пока держались еще вместе. Но и на этот раз Борис не смог эвакуироваться, так как было принято решение пропустить вперед только раненых, а самим остаться на защите батареи до прихода следующей партии.

– Товарищи! Корабли не придут, связи больше нет, документы шифросвязи уничтожены, – кто-то из командиров выпалил залпом.

И только теперь Ильинский понял, что это конец. Чуда не произойдет.

3 июля капитан-лейтенант Ильинский пропал без вести…

В симферопольскую тюрьму Борис Ильинский попал по подозрению в организации побега сотрудника особого отдела НКВД, которому не просто помог, а еще и отдал свою пайку хлеба. Для начала его разместили в одиночной камере, в которой он провел больше месяца. Но истинная причина ареста оказалась куда проще. Ильинского сразу же опознали попавшие в плен моряки-шифровальщики, прекрасно знавшие его по службе в разведотделе ЧФ.

После пытки одиночкой капитан-лейтенанта срочно доставляют в симферопольский штаб немецкой морской разведки (НБО – «Нахрихтенбеобахтер»), размещают в отдельной комнате, кормят, одевают и оказывают медицинскую помощь. Начинаются перекрестные и изнурительные допросы Ильинского, который по своим должностным обязанностям полностью владел всей поступавшей в штаб Черноморского флота разведывательной информацией и составлял для командующего флотом ежедневные сводки. И сломленный окончательно, Борис Николаевич рассказал все об организации разведотдела флота и задачах, решаемых всеми его подразделениями. Более того, он назвал имя начальника радиостанции разведотдела штаба, который находился в плену.

Результатом допросов Ильинского стали мгновенная смена техники шифрования у румын, сокращение радиообмена, а также утрата возможности получения ценных разведданных в самый разгар Сталинградской битвы и сражения за Кавказ.

Буквально через неделю после первого допроса Ильинского доставили к зондерфюреру разведывательной команды Николаю Келлерману. Здесь и произошла окончательная его вербовка.

Команду морской фронтовой разведки «Марина абверайнзатцкомандо» с сентября 1942 года возглавлял обер-лейтенант Цирке. Когда туда попал Ильинский, где ему был присвоен псевдоним Сидоров, она обрабатывала советских военнопленных в Мариупольском (с августа 1942 г.) лагере. Из Мариуполя команда перебрасывала агентуру в тыл частей Советской армии, действовавшей на побережье Азовского моря и на Кубани.

Плодотворно поработав с Ильинским в течение двух недель, обер-лейтенант Вольф Цирке по указанию руководства отправляет Сидорова в Берлин, где его допрашивают старшие офицеры штаба германского военно-морского флота о состоянии Черноморского флота и тонкостях советской радиоразведки. Была и поездка в Бухарест. О положительных результатах этих допросов говорит прибавка 300 рейхсмарок к ежемесячному жалованью Ильинского.

Известно, что одной из задач, решаемых командой Цирке, были допросы военнопленных в лагерях. Ильинский, как бывший офицер советской военно-морской разведки, и должен был помочь абверу на этом поприще, получив должность «опрашивающего».

Впоследствии в Ростове-на-Дону при активном участии Бориса Ильинского была разработана «инструкция по допросу советских военно-пленных», которая получила одобрение у немецкого командования и впоследствии использовалась другими немецкими разведорганами.

С начала 1943 года агент Сидоров вместе с Вольфом Цирке занимался подготовкой и переброской в тыл Красной армии немецких диверсантов. Он носил немецкую военную форму без знаков отличия и дважды в месяц получал по 500 советских рублей (200 марок).

Только в июне 1943 года ОКР Смерш Черноморского флота была установлена измена Родине капитан-лейтенанта Ильинского. Именно «это лишило наши разведорганы одного из основных источников добычи ценных сведений о группировке и намерениях немецко-румынских войск в Крыму и на Юге», – в своем донесении резюмировал начальник Разведуправления Главного морского штаба ВМФ капитан 1‐го ранга Воронцов.

Факт работы Ильинского на немецкую разведку был достоверно установлен после захвата штабных документов немцев в Сталинграде. Однако сам предатель был неуловим…

В 1945‐м Борис Николаевич теряется в Австрии, где работает у крестьянина на хуторе и готовится к приходу Красной армии. Вскоре он появляется в лагере для военнопленных в Зальцбурге, подлежащих отправке на Родину. А ведь это был неоправданный риск, на который он шел с каким-то внутренним чутьем на успех.

Через две недели Ильинского в числе прочих военнопленных передали советскому командованию. В лагере для репатриируемых он назвал себя Лазаревым и удивительным образом прошел через все этапы фильтрации Смерша.

В августе Борис Лазарев прибыл в Венгрию для прохождения службы на должность бойца караульной роты в 356‐й батальон аэродромного обслуживания 5‐й Воздушной армии, а уже в ноябре 1945‐го его демобилизуют. В военкомате Горьковской области ему выдадут военный билет, в котором будет записано, что весь период Великой Отечественной войны он прослужил в полевой авиаремонтной мастерской…

В течение семи лет Ильинский – Лазарев умело скрывался от органов государственной безопасности. В течение семи лет он менял места работы, разъезжая по всей многонациональной стране. Больше чем на год он не задерживался нигде. Менял, как перчатки, женщин, у которых находил свое временное пристанище. Так и жил, чередуя общежития и частные дома, города, женщин и работу.

Но судьба матери и близких не давала ему покоя. Впервые в Тулу Ильинский приехал в 1945 году. Второй раз он вернулся в родные края через четыре года. Но так как ни в 45‐м, ни в 49‐м он не смог найти свою родню, приехал туда и в третий раз…

Безнаказанность в течение всего этого времени несколько успокоила Ильинского. Возможно, что он уверовал в свою непотопляемость. Но третий раз стал последним.

Потому что в третий раз он нарушил правило, которое твердо знал сам и разъяснял своим подопечным – агентам перед отправкой за линию фронта: ни при каких обстоятельствах не встречаться со своими близкими и знакомыми.

12 октября 1952 г. по справке адресного бюро Ильинский разыскал родную сестру Валентину, у которой хотел узнать адрес своей жены, проживающей в Ленинграде. Но та сообщила в Управление МГБ, и он был задержан.

Как рассказывал бывший следователь военной прокуратуры армии З.Я. Иоффе, «фронтовое лихолетье для многих аферистов, мошенников и проходимцев было “золотым времечком”, особенно в глубоком тылу… После войны их стали вылавливать».

В 1952 году член партии по фамилии Ефременко написал на имя маршала Ворошилова письмо, из которого следовало, что некоторые офицеры части «УВС» распространяли среди вольнонаемных облигации государственного займа. Деньги на них рабочие сдали, а вот сами облигации так и не получили. Также в письме сообщалось, что командир части полковник Павленко принимает на работу беглых зэков и бывших полицаев.

Сигнал не остался без внимания, и 23 октября 1952 года во Львове было возбуждено уголовное дело. В ходе первых же допросов обстоятельства, изложенные в письме, подтвердились. Было установлено, что облигации покупались на черном рынке Львова. Кто-то из «офицеров» решил таким образом подзаработать, а в результате провалил всю организацию.

Уголовное дело 5 ноября 1952 года было передано в Главную военную прокуратуру. Уже там на запросы в Министерство обороны, МВД и МГБ СССР были получены однотипные ответы: «УВС не подчинено Главвоенстрою, Павленко служившим в Советской Армии не числится».

Операцию по ликвидации загадочной организации готовили тщательно. Решено было взять штаб УВС-1 и все его подразделения в один день. 14 ноября 1952 года было задержано более 300 человек, работавших в УВС, в том числе 50 офицеров, сержантов и солдат (всего было арестовано более 400 человек, из них 105 – в Молдавии). Самого «командира» задержали 23 ноября.

Расследование по этому делу продолжалось два с половиной года, а вела его целая бригада из ответственных работников Главной военной прокуратуры.

Аферист Н.М. Павленко

Приговор трибунала Московского военного округа по делу «УВС» был провозглашен 4 апреля 1955 года: Павленко приговорили к расстрелу с конфискацией лично принадлежащего ему имущества. Остальные подсудимые получили от 5 до 25 лет лишения свободы с конфискацией имущества и лишением наград.

Родился Павленко в 1912 году в селе Новые Соколы Киевской области в семье мельника. Семья была большой: семеро братьев и сестер. В 1928 году шестнадцатилетний подросток ушел из отчего дома искать счастья в городе. Чтобы устроиться на работу, приписал к своему возрасту целых четыре года. В дальнейшей жизни он будет неоднократно использовать этот проверенный способ: изменять год и место рождения. Семью же его раскулачили ровно через несколько месяцев, отправив в Сибирь. Сам паренек оказался на редкость смышленым. Сначала он работал строителем-дорожником, трудился простым рабочим в системе «Главдортранса». Затем поступил на автодорожный факультет Минского политехнического института, в котором проучился всего два года. Институт пришлось бросить, когда узнал, что пришел ответ на запрос отдела кадров о его кулацком происхождении. В 1935 году Павленко арестовали по подозрению в совершении хищения на стройке, где он работал. Немного пришлось посидеть в тюрьме, но уже тогда он сумел выкрутиться. В период «Большого террора» Николай Максимович был завербован и привлечен сотрудниками НКВД к разработке материалов против двух троцкистов. За это его рекомендовали в очень серьезную организацию под названием «Главвоенстрой». Там он вполне успешно справлялся на должностях прораба, старшего прораба и начальника стройучастка. Именно там он получил многие навыки, так пригодившиеся ему потом при создании «УВС». Он замечательно освоил методику приписок, научился «правильно» работать с документами и, что самое главное, прекрасно понял, как и на чем можно будет хорошо заработать в будущем. Словом, отлично знал социалистические методы ведения хозяйства в области дорожного строительства. А еще он превосходно научился жить и действовать по неписаным правилам, установленным в реальной жизни.

Николая Максимовича Павленко война застала в Минске, а уже 27 июня 1941 года мобилизованный воентехник 1‐го ранга был назначен на должность помощника инженера 2‐го стрелкового корпуса. К слову сказать, воинское звание «воентехник 1-го ранга» приравнивалось тогда к воинскому званию «старший лейтенант». Впервые появились они в Красной армии в 1935 году с установлением персональных воинских званий.

Второй стрелковый корпус с начала войны находился в резерве Западного фронта, а затем вошел в состав 13‐й армии этого фронта.

В августе 1941 года на базе 2‐го корпуса формируется 50‐я армия, но ни война, ни тем более смерть не входили в планы старшего лейтенанта. И в сентябре 1941‐го он выписывает себе фальшивое удостоверение и вместе со своим шофером красноармейцем Щеголевым дезертирует в хорошо знакомый ему город Калинин. По дороге помощник инженера корпуса подбирает прибившихся к нему несколько дезертиров. Еще немного – и все трудности и опасности позади. В Калинине он решил затеряться.

В Солнечногорске и Клину Павленко случайно встретил нескольких сослуживцев по довоенной артели. Во время одного из очередных застолий его земляк, шестнадцатилетний мальчишка Людвиг по фамилии Рудниченко, продемонстрировал подвыпившим приятелям свои исключительные способности. Прямо на их глазах вырезал из резиновой подошвы гербовую печать с надписью «Участок военностроительных работ № 5 Калининского фронта». Собственно, с этого все и началось…

Очень скоро в прифронтовом Калинине появилась организация с одноименным названием. Учитывая неразбериху того времени, вдруг ниоткуда появившаяся военная часть никого не удивила. Спустя годы следствие зафиксирует дату этого события – март 1942 года. Теперь без труда Павленко удалось открыть по сфабрикованным документам расчетный счет в Калининской областной конторе Госбанка, а затем получать там денежные средства, перечисляемые из ФЭП-165. В местной типографии за взятку продуктами он отпечатал несколько тысяч бланков своей организации. По поддельным документам (бланки, продаттестаты, командировочные удостоверения и другие документы) дезертиры получали на складах продовольствие. Обмундирование сначала закупили на базарах, а уже потом наладили связи с некоторыми работниками швейной фабрики имени Володарского и Калининской облпромкооперации.

«В те дни в “синдикат” Павленко входили всего несколько человек, автомашина Щеголева и пара лошадей, – рассказывает автор статьи «Миллионы фальшивого полковника» Е. Павлова. – Но вскоре там числилось уже несколько десятков рабочих, потому что Павленко умело организовал пьянку с нужными людьми, щедро их “отблагодарил”, а затем направил в военную комендатуру и комиссариат Калинина официальные запросы на рабсилу. И тут же ряды фиктивной организации начали пополняться за счет бойцов-нестроевиков, выписанных из госпиталя после ранения». Затем Николай Павленко договаривается с начальником одного из эвакопунктов врачом 1‐го ранга Биденко о том, что тот зачисляет всех бойцов «УВСР-5» на все виды довольствия эвакопункта, а за это «УВСР-5» производит бесплатный ремонт его строений. Собирает он и брошенную на дорогах технику: автомашины, бульдозеры, экскаваторы. Из наиболее преданных ему дезертиров создает «офицерский корпус» и даже свою контрразведку. Себе для начала воентехник «присвоил» воинское звание «военинженера 3-го ранга», то есть «капитана». Что было для правдоподобности логичным.

Теперь банда, что называется, легализовалась полностью, «появились договоры на выполнение дорожных и строительных работ с разными организациями Калинина, которые исправно перечисляли ему “гонорары”. Часть средств “командир” тратил на питание рядового состава и зарплату офицерам части, а остальные присваивал вместе с соучастниками».

Осенью 1942 года, когда Калининский фронт был ликвидирован, Павленко дает крупную взятку командиру 12‐го района авиационного базирования (РАБ) подполковнику Цыплакову, в результате чего личный состав лжевоинской части был зачислен на все виды довольствия 12‐го РАБа. Правда, пришлось поменять на всякий случай и «вывеску» на «УВР-5», то есть без буквы «С».

Теперь лжевоинская часть Павленко двигалась вслед за наступающими советскими войсками. На пути до границы СССР люди Павленко заработали по договорам около миллиона рублей. Для увеличения объема выполняемых работ требовалось пополнение. Тогда Павленко начал вербовать солдат, отставших от своих частей. Начальник штаба УВР М. Завада говорил: «Людей вербовали, как правило, из лиц, отставших от воинских частей… Шоферов брали вместе с машиной… Когда подходили к советской госгранице, в УВР было более двухсот человек. Половина из них – дезертиры и лица, укрывавшиеся от призыва в действующую армию». На вооружении у них находилось до 100 единиц огнестрельного оружия и огромные запасы трофейного имущества.

Часть Павленко свой “боевой” путь закончила под Берлином. Здесь “строители” занялись откровенным грабежом местного населения. К концу войны часть Павленко превратилась в вооруженную банду, одетую в форму советских военнослужащих».

На своем первом допросе «командир» лжевоинской части не без гордости утверждал, что в составе 4‐й воздушной армии его «УВС» дошла до Белостока, а затем и до Одера, построив немало аэродромов и получая от командования одни лишь благодарности. Однако следователями из Главной военной прокуратуры будет установлено, что основные усилия «УВС» направляла вовсе не на строительство военных объектов. Некоторые участники этой организации систематически разворовывали все, что попадалось им под руку: строительные материалы, автомашины, фураж.

В 1944–1945 годах на территории Польши и Германии участники «УВС» под видом сбора трофейного имущества захватывали автомашины, трактора, мотоциклы, радиоприемники, ружья, аккордеоны, велосипеды, ковры, швейные машинки, угоняли скот, похищали продукты питания и другие материальные ценности. Следствием будет доподлинно установлено: «по далеко неполным данным, на территории Германии было похищено около 80 лошадей, не менее 50 голов крупного рогатого скота, большое количество свиней, около 20 грузовых и легковых автомашин, до 20 тракторов, электромоторы, автотракторные прицепы, значительное количество муки, крупы и сахара».

После победы «командир УВР» с помощью обмана и крупных взяток установил связи с военпредами Управления вещевого и обозного снабжения Министерства обороны СССР, а также с представителями временной военной комендатуры Штутгарта и получил в свое распоряжение железнодорожный эшелон из тридцати вагонов. Помимо десятков тонн муки, сахара, круп и сотен голов домашнего скота, на нем вывезли десять грузовиков, пять тракторов, несколько легковушек и другую технику. На родину банда возвращалась с богатой добычей, с орденами и медалями. По фиктивным документам о мнимых подвигах бойцов УВР Павленко получил свыше 230 наград, которые раздал своим наиболее отличившимся соратникам. Себя же наградил двумя орденами Отечественной войны 1-й и 2‐й степени, орденом Боевого Красного Знамени, орденом Красной Звезды, медалями.

По возвращении в Калинин Павленко сразу же демобилизовал всех, кто ничего не знал о преступном характере подразделения. После продажи награбленного каждому из своих «солдат» выплатил от 7 до 12 тысяч рублей, «офицерам» – от 15 до 25 тысяч, себе же оставил 90 тысяч рублей.

Впоследствии перебравшись во Львов, Павленко не смог придумать ничего нового. Собрав свою банду, он вновь создает «Управление военного строительства».

В своей книге «Москва уголовная» Эдуард Хруцкий подчеркивает: «Когда я разбирался с этой грандиозной аферой времен культа личности, единственной в своем роде, то думал о том, что разговоры о тотальной слежке органов были несколько односторонними. Следили под мудрым руководством генерала Абакумова, больше уделяя внимания письмам капитана Солженицына и высказываниям майора Копелева и еще тысячам солдат и офицеров, которым шилось пораженческое настроение.

Иначе как объяснить, что в строгих армейских рамках существовало подразделение “полковника” Павленко.

Конечно, сегодня возможно и не такое. Покойный Николай Павленко выглядит мелкой шушерой в сравнении с огромной бандой веселых жуликов, ворующих бюджетные деньги».

Почему советская гвардия родилась именно в годы Великой Отечественной войны? Ведь возможностей для ее рождения было достаточно и в годы Гражданской войны, и в межвоенный период. Но все-таки это случилось только в сорок первом, когда в ходе Смоленского сражения под Ельней в результате контрудара Западного и Резервного фронтов впервые была разгромлена крупная группировка противника, а город освобожден. Четыре мотострелковые дивизии – 100, 127, 153 и 161‐я (командиры дивизий генерал-майор И. Руссиянов, полковники А. Акименко, Н. Гаген, П. Москвитин) «…за боевые подвиги, организованность, дисциплину и примерный порядок» приказом НКО СССР № 308 от 18 сентября были переименованы в гвардейские.

В этой самой страшной войнеза всю историю человечества власть не однажды будет возвращаться в прошлое. Какое другое государство в мире могло выдержать такие катастрофические поражения, как на Западном фронте под Минском и на Юго-Западном фронте под Киевом? Советское выдержало, устояло – и вот самая первая победа после череды поражений.

На флоте гвардия родилась в январе следующего года. 5 января 1942 года 71‐я морская стрелковая бригада преобразована во 2‐ю гвардейскую стрелковую бригаду, став таким образом первым гвардейским стрелковым соединением ВМФ.Сформированная в октябре 1941 года в Новосибирской области из моряков Тихоокеанского флота, Амурской военной флотилии, Ярославского флотского полуэкипажа и личного состава ВМУЗ, а также призванных из запаса сибиряков, только за месяц боевой деятельности продвинулась на запад на 100 км и освободила свыше 30 населенных пунктов, в том числе город Солнечногорск.

8 января гвардейскими стали еще четыре военно-морских части: три балтийских авиаполка (1‐й минно-торпедный и 5‐й и 13‐й истребительные, после переформированные в 1‐й гвардейский минно-торпедный и 3‐й и 4‐й гвардейские истребительные) и один авиаполк Северного флота – 72‐й смешанный, после присвоения звания ставший 2‐м гвардейским истребительным.

В авиации гвардия родилась в феврале 1943 года, когда появилась первая гвардейская истребительная авиационная дивизия, преобразованная из 220‐й иад, отличившейся под Харьковом, на Дону и в Сталинградской битве.

Гвардейским частям, соединениям и кораблям вручались гвардейские боевые знамена. Кроме того, на основании приказов Ставки Верховного Главнокомандования о денежном довольствии личного состава, всему начальствующему (высшему, старшему, среднему и младшему) составу гвардейских формирований был установлен полуторный, а бойцам двойной оклад содержания. Также для военнослужащих гвардейских частей и соединений 21 мая 1942 года был учрежден нагрудный знак «Гвардия»… На две недели раньше были введены гвардейские воинские звания.

Разработка знака была поручена художнику С.И. Дмитриеву, который уже в апреле представил несколько проектных рисунков. Некоторые из эскизов предполагали размещение на знаке рельефного изображения В.И. Ленина. Однако при ознакомлении с эскизами Сталин отдал предпочтение одному из проектов с изображением Ленина, но предложил заменить портрет вождя Октябрьской революции надписью «Гвардия». Такое решение было принято отчасти из соображений практичности. По утверждению Б.В. Айрапетяна, изображение Ленина «со временем стиралось бы и превращалось во что-то непонятное, а слово “Гвардия”, залитое эмалью, сохранялось бы практически без изменений».

Примечательно, что несмотря на учреждение единого гвардейского знака, руководством Военно-Морского Флота СССР было принято решение учредить свой собственный гвардейский знак. Так, капитан 2‐го ранга Б.М. Хомич, занимавший должность начальника организационно-строевого управления Народного комиссариата Военно-Морского Флота СССР, предложил использовать прямоугольную пластину, обтянутую черно-оранжевой «гвардейской» лентой, а также использовать последнюю на бескозырках матросов. Народный комиссар ВМФ Н.Г. Кузнецов приказом № 142 «Об установлении гвардейского Военно-морского флага, особого нагрудного знака и особой ленты к фуражке» от 19 июня 1942 года утвердил эти знаки отличия.

Нагрудный знак «Гвардия»

Любопытно и то, что только в 1961 году знак «Гвардия» стал единым для всех Вооруженных сил (приказом министра обороны СССР маршала Р.Я. Малиновского № 254 от 10 ноября), а знак-пластина ВМФ был упразднен (выдача гвардейских знаков была временно прекращена директивой Генштаба № 606262 от 1 января 1951 года).

К концу войны советская гвардия включала 11 армий и 6 танковых армий; 40 стрелковых, 7 кавалерийских, 12 танковых, 9 механизированных и 14 авиационных корпусов; 215 дивизий (в т. ч. 53 авиационных); 18 надводных кораблей, 16 подводных лодок и большое количество частей различных видов Вооруженных Сил и родов войск.

В середине сентября 1941 года в Ставке впервые обсуждался вопрос о создании новых наград. Прямое указание Сталина на этот счет получил начальник тыла Красной армии генерал А.В. Хрулев. За работу немедленно взялся художник С.И. Дмитриев, который нарисовал проект медали «За храбрость», а Н.И. Москалев создал эскиз знака «Истребитель немецких оккупантов». Но так как обстановка на фронтах продолжалась оставаться катастрофической, поэтому эту идею и все проекты на время отложили.

10 апреля 1942 года Сталин высказал надежду на предстоящее победное лето. В связи с этим возник вполне резонный вопрос: как лучше воодушевить бойцов на скорейший разгром врага?

– Нужен новый орден, который бы давался за конкретный урон, нанесенный врагу, – сказал вождь.

Статуты прежних наград не конкретизировали воинский подвиг и были так расплывчаты, что представление к награде целиком зависело от вышестоящего начальника. Только он решал, совершил ли солдат подвиг или нет.

Орден Великой Отечественной войны и его первый кавалер – И.И. Криклий

Новая награда должна была устранить все эти недостатки. Именно такую идею Сталин объяснил генералу Хрулеву и сам же дал первоначальное название награды – «За воинскую доблесть».

После доклада Хрулев вызвал к себе начальника технического комитета Главного интендантского управления Наркомата обороны полковника С.В. Агинского и поставил ему задачу, которую требовалось выполнить в весьма короткий срок.

К слову сказать, весной 1942 г. в Москве отсутствовали многие художники. И те, чье мастерство могло пригодиться при создании совершенно новой награды, находились на фронте или в эвакуации. Только поэтому эскизы нового ордена 10 апреля 1942 г., в сущности, без объявления конкурса были поручены для разработки двух находившимся в столице художникам – Сергею Ивановичу Дмитриеву и Александру Ивановичу Кузнецову.

За двое суток, работая практически без отдыха, художники набросали около тридцати эскизов. А 12 апреля главный интендант Красной армии А.И. Драчев, в ведении которого находился технический комитет (техком), докладывал начальнику тыла готовые проекты.

«Для рисунков Кузнецова характерной была звездообразная форма ордена с перекрещивающимися мечами. Мечи были признаком наград, которые выдавались за воинскую доблесть во многих странах, в том числе и в дореволюционной России.

Эскизы Дмитриева по форме и отделке больше напоминали уже существующие советские ордена. При этом художники искали форму колодок, к которым должен был крепиться знак ордена. На эскизах Дмитриева впервые появляется пятиугольная колодка, традиционная для наград царской России. Прорабатывались также прямоугольная и треугольная формы колодок, крепление знака на шейной ленте. Общим для тех и других было помещение в центре ордена герба СССР.

Из представленных эскизов А.В. Хрулев отобрал четыре: два проекта Кузнецова и два Дмитриева, дав распоряжение изготовить по ним образцы в металле для показа Сталину. Первые два проекта были переданы Московской художественной артели “Художник-металлист”, работники которой имели большой опыт изготовления нагрудных знаков. Вторые изготовил известный скульптор и художник И.А. Соколов».

16 апреля Сталин рассматривал образцы орденов. Свой выбор он остановил на проекте Кузнецова, но с некоторыми изменениями.

– В центральном круге вместо герба нужно поместить серп и молот, – сказал вождь и, посмотрев на проект Дмитриева, добавил: – На вот этом пояске, охватывающем круг, сделать надпись «Отечественная война». И орден назвать так же. – Затем Сталин еще раз посмотрел на рисунки: – Зачем эти мечи, это будет советский орден. Лучше изобразить скрещенные винтовку и шашку.

Доработанный эскиз ордена передали для изготовления на столичную фабрику «Гознак». Гравер этой фабрики В.Г. Андрианов сделал новый образец в металле.

26 апреля Сталин внимательно посмотрел его и дал указание:

– Орден должен быть двух степеней: I степени в золоте, а II степени в серебре.

Параллельно с созданием ордена разрабатывался и его статут. Впервые в истории наградной системы Советского Союза в статуте ордена Отечественной войны были конкретизированы подвиги военнослужащих для всех родов войск в различных видах боевой деятельности. Так, для первой степени предусматривалось тридцать различных ситуаций, а для второй – двадцать пять.

Орден учредили 20 мая 1942 г. и этим же указом утвердили его статут и описание.

Всего орденом первой степени было произведено около 350 тыс. награждений, а второй степенью – более миллиона. В числе первых награжденных орденом стали воины-артиллеристы, отличившиеся в ожесточенных боях на харьковском направлении, которые перекрыли установленные для получения награды «нормы».

В мае 1942 г. за два дня непрерывных боев гвардейский дивизион под командованием капитана И.И. Криклия уничтожил 32 вражеских танка. Сам командир лично подбил пять фашистских машин, но был смертельно ранен в бою и вскоре скончался.

Шесть фашистских танков уничтожил старший сержант А.В. Смирнов. Несмотря на то что ему оторвало осколком снаряда кисть руки, а все остальные номера расчета погибли, он продолжал вести бой в одиночку одной рукой.

За свой подвиг капитан И.И. Криклий Указом Президиума Верховного Совета СССР от 2 июня 1943 г. стал первым кавалером ордена Отечественной войны I степени.

Вместе с ним этой же награды были удостоены младший политрук И.К. Стаценко и сержант А.В. Смирнов. Шесть других героев из гвардейского артиллерийского дивизиона орденом II степени. Среди них бронебойщики рядовые Н.И. Григорьев и И.П. Петрош, подбившие из ПТР восемь вражеских танков.

К слову, орден Отечественной войны I степени за № 1 получил старший политрук В.П. Конюхов, II степени за № 1 – старший лейтенант П.А. Рожкин. Награда же капитана Криклия была вручена его вдове лишь летом 1971 года. На ордене будет стоять номер 312 368.

И еще. Орден Отечественной войны на фронте был очень популярен, потому что им награждали только на фронте и никогда за выслугу лет. Кроме того, все ордена после смерти награжденного подлежали сдаче и только орден Отечественной войны высылался близким награжденного им посмертно и навсегда оставался в семье как память.

Постановление ЦК ВКП (б) «Об организации борьбы в тылу германо-фашистских войск» было принято 18 июля 1941 года.

«Примером массового мужества и героизма стало партизанское движение в Белоруссии, – вспоминал генерал П.С. Судоплатов. – Например, в июле там уже активно действовал в тылу противника отряд под командованием заместителя начальника 1‐го отдела секретно-политического управления НКГБ Белоруссии Н. Морозкина (74 человека). К 8 июля были сформированы 15 отрядов в Пинской области: “Их возглавили советские руководители и чекисты. Один из них – Корж – стал Героем Советского Союза. 12 отрядами командовали работники НКВД – начальники райотделов и их заместители, начальник паспортного отделения милиции, оперработники НКВД. Эти люди прекрасно знали местную обстановку, кадры агентуры, хорошо представляли себе антисоветский элемент, ставший на путь сотрудничества с врагом”».

Зато на Украине, как подчеркивал Судоплатов, обстановка «складывалась не совсем удачно. С. Ковпак и Н. Федоров, создавшие в лесах на базе советско-партийного актива крупные партизанские соединения, представляли собой изолированные очаги сопротивления. Массовое партизанское движение на Украине развернулось лишь в 1942 году».

Осенью сорок первого, – свидетельствовал Судоплатов, – «стало очевидным, что нахождение в тылу противника партизанских соединений чрезвычайно эффективно, поскольку они и диверсионные группы отвлекают на себя крупные воинские соединения. Поэтому в Генштабе и в НКВД склонялись к тому, что складывающееся движение сопротивления в тылу противника по состоянию к осени 1941 года следует рассматривать как особый фронт борьбы на коммуникациях немецко-фашистских войск. Этот очень важный вывод сделал заместитель начальника оперативного управления Генштаба в то время генерал-майор А. Василевский. Тогда Пономаренко и Берия поставили вопрос перед Сталиным о взаимодействии операций партизанских отрядов с обороняющейся и контратакующей Красной Армией».

По мнению известного партизана-диверсанта и «дедушки советского спецназа». И.Г. Старинова (1900–2000), «Партизанское движение началось с первых дней войны, неорганизованно, с ошибочной установкой о формировании партизанских отрядов на занятых противником территориях. Отрицательное значение так же и то, что в Полевом Уставе 1943 года говорилось, что основной единицей партизанской, войны является отдельный, самостоятельно действующий партизанский отряд. Стратегическая ошибка! Самостоятельно действующий отряд сам выбрал себе цель, пошел, выполнил свою задачу, но привлек внимание противника и помешал другим партизанам выполнить гораздо более важную задачу. Отдельные, самостоятельные действия партизанских отрядов настораживали врага и не давали провести операции, могущие иметь оперативное и даже стратегическое значение.

Советские партизаны действовали на многих оккупированных территориях СССР

Командиры партизанских формирований понимали пагубность такого подхода к партизанской войне. Если по данным на июнь 1942 года на территории Белоруссии действовало 241 отдельный отряд, 12 бригад и 58 бригадных отрядов (процентное соотношение – 77,5 % отдельных отрядов на 22,5 % крупных соединений), то на июнь 1943 года – 129 отдельных отрядов, 91 бригада и 456 бригадных отрядов (т. е. 19 на 81 % соответственно), а в июне 1944 года – 53 отдельных отряда, 102 бригады и 490 бригадных отрядов (8 на 92 %).

В 1942 году на Калининском фронте был даже сформирован партизанский корпус, но был распущен Центром, как «бюрократическая надстройка», мешающая эффективным действиям партизан.

В результате в 1944 году, когда практически вся территория нашей страны была освобождена, в тылу противника продолжали действовать только хорошо подготовленные диверсионные группы, чья подготовка была настолько высока, что даже действуя за границей, они могли организовывать там крупные партизанские формирования».

Фактически в организации и развитии партизанского движения было два этапа. И если в первом (1941–1942) партизанские формирования стремились к обособленным действиям, то уже на втором (1942–1944) наметился переход к крупным, хорошо спланированным и подготовленным операциям. А все началось 24 мая 1942 г., когда заместитель наркома обороны генерал Н.Н. Воронов обратился к Сталину с предложением о создании единого центра по руководству партизанскими и диверсионными действиями. С его слов, почти годичный опыт войны показал низкий уровень руководства партизанской борьбой в тылу врага. Ею руководят различные органы: ЦК ВКП(б), НКВД, Генштаб и руководящие работники Белоруссии и Украины. Через пять дней Государственный Комитет Обороны принял решение о создании при Ставке ВГК Центрального штаба партизанского движения. Его начальником был назначен от ЦК ВКП(б) секретарь ЦК КП (б) Белоруссии П.К. Пономаренко. Одновременно с ЦШПД при Военных советах фронтов были созданы фронтовые штабы партизанского движения. Центральный штаб осуществлял общее руководство партизанской борьбой, создавал партизанские отряды и соединения, координировал их действия, обобщал и распространял опыт партизанских действий, готовил кадры, организовывал взаимодействие партизанских формирований с войсками Красной армии.

Действия партизан включали такие виды деятельности, как боевая, диверсионная и разведывательная. Проводились же они в следующих формах: «операции отдельных отрядов в одном административном районе; действия группы отрядов и соединений на территории, превращенной в партизанские зоны и края; партизанские операции во взаимодействии с частями регулярной армии и рейды партизанских формирований по оккупированной врагом территории» (В.И. Пятницкий. За линией советско-германского фронта).

Как отмечал И.Г. Старинов, «только советские партизаны (по данным «Истории Великой Отечественной войны»):

– уничтожили, ранили, разложили или взяли в плен около полутора миллионов вражеских солдат, офицеров, чиновников оккупационной администрации и т. п.;

– произвели более 18 000 крушений поездов;

– уничтожили 9400 паровозов и значительно больше их вывели из строя на значительные сроки, около 42 000 автомашин и мотоциклов, около 4000 танков, бронеавтомобилей, самоходных орудий и арттягачей, около 800 самолетов;

– разрушили и повредили около 2000 мостов на железных и около 8000 – на автомобильных дорогах, и нанесли противнику много другого вреда, трудно выражаемого в точных цифрах.

Заметим, что по своей эффективности партизанская война, как неоспоримо следует из вышеприведенных цифр, сравнима, как минимум, с крупной войсковой стратегической операцией, влияющей на исход войны.

Трудно представить, как отразилось бы на ходе войны отсутствие партизанской борьбы в тылу фашистских оккупантов. У противника появилась бы возможность дополнительно использовать на внешних фронтах от 50 до 100 дивизий полевых войск и, по меньшей мере, 100–150 дивизий, дополнительно сформированных за счет полицейских подразделений, которые в минувшей мировой войне отвлекались партизанами. Отсутствие партизан дало бы возможность агрессору более полно использовать людские и материальные ресурсы оккупированных им территорий. Не ощущал бы противник и перебоев в работе транспорта.

По сути дела, партизанская война была одним из важнейших факторов достижения Победы, но, вместе с тем, одна она в отечественных условиях ее достичь бы не смогла, так же, как и одна Красная армия, без партизан».

Например, летом 1943 года Центральный штаб разработал план крупной операции «Рельсовая война» с целью нанесения одновременных ударов по железным дорогам противника для их полной дезорганизации и срыва операций неприятеля на фронтах. Началась она с 3 на 4 августа. Как констатирует В.И. Пятницкий, «в итоге было взорвано 214 700 рельс, что составляло 1350 км одноколейного железнодорожного полотна в обширном районе на 1000 км по фронту и 750 км в глубину на территории Белоруссии, Украины и РСФСР. Эта операция была увязана с планами Ставки ВГК и способствовала успеху наших войск в ходе Курской битвы, Смоленской операции и наступления на Левобережной Украине.

Только белорусские партизаны в ходе "Рельсовой войны" подорвали 836 эшелонов и 6345 вагонов, платформ и цистерн с горючим, разрушили 184 железнодорожных моста, 556 мостов на шоссейных и грунтовых дорогах, уничтожили 119 танков и бронемашин, 1430 автомашин и разгромили 44 гарнизона противника. К выполнению этой операции были привлечены 167 партизанских бригад общей численностью 95 615 человек».

В общей сложности, в 1941–1944 годы на оккупированной территории СССР действовали 6200 партизанских отрядов и соединений. Численность партизан и подпольщиков оценивается примерно в 1 миллион человек. Но, что примечательно, медалью «Партизану Отечественной войны» 1‐й и 2‐й степени были награждены только свыше 127 тыс. человек (по данным на 1968 г. или по состоянию на 1 января 1995 г., медалью 1‐й степени награждено 56 883 человек, 2‐й степени – 70 992 человек) – мужчин и женщин (организаторы и руководители партизанского движения, командиры партизанских отрядов и особо отличившиеся партизаны). И это притом, что анализ их вклада «в Великую Победу показывает, что, как минимум, 15 % урона врагу было нанесено ими» (Старинов И.Г.).

Отношение к Смершу у нас до сих пор двойственное. В художественной литературе, да и в тех же художественных фильмах, оно, как правило, выражено в заведомо отрицательных тонах. При этом, если быть ближе к истине, то мы должны формулировать свое мнение, обращаясь прежде всего к приоритетным задачам военной контрразведки, а также к реализации их в ходе решения в период Великой Отечественной войны.

Конкретные отрицательные персонажи в истории военной контрразведки ни в коей мере не могут отражать истинной работы Смерша.

Судите сами. Если до войны специальными задачами Особых отделов НКВД СССР были: задачи по борьбе с контрреволюцией, шпионажем, диверсией, вредительством и всякого рода антисоветскими проявлениями в РККА (Приказ НКВД СССР № 0032 от марта 1937 г.), то уже в начале войны главной задачей Особых отделов на период войны считали: решительную борьбу с шпионажем и предательством в частях Красной Армии и ликвидацию дезертирства в непосредственно прифронтовой полосе (Постановление ГКО № 187СС от 17 июля 1941 г.).

Следует особо отметить, что с началом войны задачи Особых отделов изменились на 180 градусов, ибо теперь борьба с контрреволюцией вышла на второй план.

После того как Сталин потребовал от органов военной контрразведки в борьбе со шпионами и диверсантами более лучшей работы, к 1 апреля 1943 г. нарком госбезопасности В.Н. Меркулов готовит проект постановления об образовании Наркомата госбезопасности и схему структуры ведомства с объяснительной запиской, которые за подписью Берии 2 апреля уходят к Сталину.

По замыслу Л.П. Берии, все оперативно-чекистские управления и отделы выделялись из НКВД СССР, и на их базе образовывался самостоятельный Наркомат госбезопасности. А Управление особых отделов должно было войти в состав нового ведомства как одно из управлений контрразведки НКГБ (Смеринш – смерть иностранным шпионам). Однако этот проект не понравился Сталину. Тогда к 4 апреля Меркулов подготовил следующий вариант, где, ничего не меняя, дополнительно предлагал в управлении Смеринш усилить технические отделы и создать новые подразделения с функциями по работе в тылу. Но вождь не принял и этот проект. Он приказал вернуться к реформе по той же схеме, которая была проведена в жизнь накануне войны, и снова объединить усилия руководства обороной государства с обеспечением безопасности в армии и на флоте. Фактически он потребовал подчинения военной контрразведки напрямую Наркомату обороны, чего не хотел прежде всего Берия.

Групповой снимок офицеров, сержантов и солдат отдела контрразведки Смерш 70-й армии. 1945 г.

13 апреля в 22.05 Сталин снова проводит совещание с руководством НКВД, а 15 апреля в 23.35 нарком обороны и Верховный приглашает на совещание В.С. Абакумова уже как будущего своего заместителя.

Когда встал вопрос о названии военной контрразведки (второе проектное название Смернеш – смерть немецким шпионам), Сталин сказал присутствующим:

– А почему, собственно говоря, речь должна идти только о немецких шпионах против нашей армии? Давайте назовем «Смерть шпионам», а сокращенно Смерш.

18 и 19 апреля Сталин снова принял Абакумова, Меркулова и Берию, чтобы окончательно решить вопрос реформирования военной контрразведки. Таким образом, 14 апреля 1943 г. вышло Постановление ЦК ВКП(б) «Об организации народного комиссариата государственной безопасности. А 21 апреля 1943 г. – Постановление Государственного комитета обороны № 3222СС/ОВ с утверждением положения о ГУКР Смерш НКО СССР (19 апреля 1943 г. Постановлением СНК СССР № 415—138сс Управление Особых отделов НКВД было преобразовано в Главное управление (ГУКР) Смерш НКО СССР).

В этом документе были определены конкретные задачи органов Смерш:

«а) борьба со шпионской, диверсионной, террористической и иной подрывной деятельностью иностранных разведок в частях и учреждениях Красной Армии;

б) борьба с антисоветскими элементами, проникшими в части и учреждения Красной Армии;

в) принятие необходимых агентурно-оперативных и иных (через командование) мер к созданию на фронтах условий, исключающих возможность безнаказанного прохода агентуры противника через линию фронта с тем, чтобы сделать линию фронта непроницаемой для шпионских и антисоветских элементов;

г) борьба с предательством и изменой Родине в частях и учреждениях Красной Армии (переход на сторону противника, укрывательство шпионов и вообще содействие работе последних);

д) борьба с дезертирством и членовредительством на фронтах;

е) проверка военнослужащих и других лиц, бывших в плену и окружении противника;

ж) выполнение специальных заданий Народного Комиссара Обороны.

2. Органы Смерш освобождаются от проведения всякой другой работы, не связанной непосредственно с задачами, перечисленными в настоящем разделе».

Если в июне 1942 г. штатная численность Управления особых отделов НКВД СССР составила 225 человек, то штат Главного Управления Смерш НКО СССР вырос до 646 человек.

Контрразведчикам Виктора Абакумова противостоял серьезный, если не сказать, коварный противник. Только на Восточном фронте действовали более 130 разведывательных команд сд и Абвера, функционировало около 60 школ, где готовили агентуру для заброски в тыл Красной Армии.

По свидетельству документов в 1941–1944 гг. Особыми отделами НКВД СССР и ГУКР Смерш НКО СССР от 55 до 65 % всех вражеских агентов были выявлены и разоблачены непосредственно в зоне боевых действий. В 1945 г. этот показатель достиг 88 %. Причем «если в 1941 г. на прифронтовую зону приходилось около 45 % от общего количества разоблаченных органами военной контрразведки агентов фашистских спецслужб, то в 1943 г. эта цифра возросла до 55 %.

Только в период подготовки и в ходе Курской битвы контрразведчиками Западного, Брянского, Центрального и Воронежского фронтов было обезврежено более 1500 немецких агентов и диверсантов. Контрразведчики Центрального фронта в июне и июле 1943 г. обезвредили пятнадцать разведывательно-диверсионных групп противника. Некоторые были предназначены для нападения на штаб фронта и совершения террористического акта в отношении командующего фронтом генерала армии К.К. Рокоссовского.

Во время битвы за Днепр чекисты Воронежского (1‐го Украинского) фронта выявили и ликвидировали более 240 фашистских агентов и двадцать одну разведывательно-диверсионную группу».

Занимался Смерш и радиоиграми с разведками противника, которые стали абсолютно новейшим направлением в их деятельности. Основными задачами радиоигр были: систематические передачи противостоящему противнику ложной информации, с одной стороны, а с другой – благодаря радиоиграм органы военной контрразведки поддерживали у противника уверенность в том, что заброшенные им разведгруппы работают вполне активно. Это, безусловно, останавливало их от дальнейших действий.

Достаточно сказать, что с весны 1943 г. все радиоигры, кроме игр «Монастырь», «Курьеры» и «Березина», находились в ведении 3‐го отдела ГУКРСмерш.

Не менее успешной оказалась работа Смерш по централизации зафронтовой деятельности, которая очень скоро дала положительные результаты. Только за первые десять месяцев с момента образования Главного управления контрразведки в германские разведорганы и школы были внедрены 75 агентов, а 38 из них, успешно выполнив поставленные задачи, возвратились к своим.

По обобщенным данным, зафронтовые агенты представили сведения на 359 официальных сотрудников германской военной разведки и 978 выявленных шпионов и диверсантов, подготовляемых для переброски в распоряжение частей Красной армии. Впоследствии 176 вражеских разведчиков противника были арестованы органами Смерш. Кроме того, 85 агентов немецких спецслужб явились с повинной, а пятеро завербованных сотрудников германской разведки оставались работать в своих разведподразделениях по заданию советской контрразведки.

С октября 1943 г. по май 1944 г. в тыл противника были переброшены 345 зафронтовых агентов, в том числе 50 перевербованных германских разведчиков. Из них вернулись после выполнения задания – 102. В разведорганы внедрились – 57, из них 31 вернулся, остались выполнять задания Смерш – 26.

В ходе операций были перевербованы 69 германских разведчиков, из них в советские органы госбезопасности явились 29, остальные остались в немецких разведшколах. Всего же за шесть месяцев было выявлено 620 официальных сотрудников и 1130 агентов разведорганов противника. Из этого числа органами Смерш были арестованы 273 агента.

В 1943–1944 гг. стала широко практиковаться заброска в тыл противника агентурных групп (оперативные работники, агенты и радисты) с целью сбора сведений о разведорганах и спецшколах противника, внедрения в них, а также захвата кадровых сотрудников, агентов и нацистских пособников. Только за первые десять месяцев 43‐го года в немецкий тыл были направлены семь агентурных групп, подчиненных Главному управлению котрразведки. Из 44 человек группы потеряли только четверых, при этом на вражеской территории они привели к сотрудничеству с советской контрразведкой 68 человек.

На заключительном этапе войны военной контрразведке Смерш удалось не только парализовать подрывную работу германских спецслужб по всем ее направлениям, но и перехватить инициативу в свои руки.

Первичная проверка бывших военнослужащих Красной армии была одной из тех задач, которую решали третьи отделения вторых отделов управлений КР Смерш фронтов.

На армейских сборно-пересылочных (СПП) и фронтовых проверочно-фильтрационных пунктах (ПФЛ) эта проверка проводилась путем личного досмотра и письменных объяснений об обстоятельствах пребывания в плену. Только затем проводился допрос, в ходе и после которого оперативники контрразведки выявляли противоречия в ответах и организовывали агентурное изучение подозреваемых. На каждого проверяемого заводилось дело (учетное) с протоколами допроса и заключением по результатам фильтрации. На подозреваемого заводилось дело-формуляр с приобщением материалов оперативного характера. Фильтрация завершалась во фронтовом ПФЛ, где соответствующая работа продолжалась в течение двух месяцев (соответственно в СПП и ПФП – пять – десять дней). В ПФЛ работа велась в оперативном и следственном направлениях с учетом проведенной фильтрации на СПП и ПФП. Следует отметить, что по масштабам и размаху, силам и средствам оперативно-розыскная и следственная работа по фильтрации военнопленных вражеских армий, бывших советских военнопленных, а также в государственной проверке репатриантов из числа советских граждан не имела аналогов в истории спецслужб мира.

К лету 1945 г. на территории СССР действовало 43 спецлагеря и 26 проверочно-фильтрационных лагерей. На территории Германии и других стран Восточной Европы действовало еще 74 проверочно-фильтрационных лагеря и 22 сборно-пересылочных пункта. На 1 октября 1944 г. через спецлагеря всего прошло 354 592 бывших военнослужащих Красной армии и вышедших из окружения и освобожденных из плена (в том числе офицеров 50 441 чел).

Из этого числа было проверено и передано в Красную армию 249 416 человек, в том числе: в воинские части – 231 034 (в том числе офицеров – 16 163); в промышленность – 30 749 (в том числе офицеров – 29); на формирование конвойных войск и охраны спецлагерей – 5924.

Органы Смерш арестовали – 11 556 человек, из них агентов разведки и контрразведки противника – 2083 (в том числе офицеров – 1284). Убыли в госпитали, в лазареты и умерли – 5347…

В общем, заслуги контрразведки Смерш в борьбе с немецко-фашистскими спецслужбами в годы Великой Отечественной войны были несомненными.

Так, бывший начальник отдела «Абвер-1» генерал Ганс Пиккенброк однажды откровенно заявил: «Россия – самая тяжелая страна для внедрения агентов вражеской разведки. После вторжения германских войск на территорию СССР мы приступили к подбору агентов из числа военнопленных. Но трудно было распознать, имели ли они действительно желание работать в качестве агентов или намеревались таким путем вернуться в ряды Красной Армии. Многие агенты после переброски в тыл советских войск никаких донесений нам не присылали».

Другой немец, бывший генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель, начальник штаба Верховного Главнокомандования вермахта, был более красноречив: «В ходе войны данные от нашей агентуры касались только тактической зоны, мы ни разу не получали данных, которые оказали бы серьезное воздействие на развитие военных действий».

Таким образом, эффективность советской военной контрразведки признал и потерпевший сокрушительное поражение противник.

Эту быль о «замерзшей дивизии» я впервые услышал из уст одного офицера управления корпуса ПВО в Североморске. И только со временем мне удалось узнать подробности действительно имевшей место трагедии в годы войны.

152‐я стрелковая дивизия с весны 1942 г. находилась в резерве Карельского фронта и располагалась в Кеми. Погода в этот период в Карелии выдалась неожиданно теплой, и командующий фронтом не без чьих-то ходатайств приказал досрочно на 20 дней переодеть подчиненные ему войска в летнее обмундирование. Естественно, попала под этот приказ и 152‐я стрелковая дивизия, отправляющаяся на Крайний Север.

1 мая 1942 г. бойцов этой дивизии хорошо накормили, выдали им по 100 наркомовских граммов и, погрузив в эшелоны (11 370 человек), отравили под Мурманск, где шли напряженные бои.

К слову, дивизия была сформирована в январе 1942 г. на Урале в Красноуфимске из выписанных из госпиталей раненых. Когда их отправили в Мурманск, орудия, боеприпасы, кухни и продовольствие должны были прибыть с последующими эшелонами.

Сразу же по прибытии в Колу личный состав дивизии выгрузился и двинулся в путь пешим порядком по безлюдной тундре на расстояние почти в 90 км.

3 мая 1942 г. на половине пути пошел дождь. А ночью разыгрался ураганный ветер и ударил мороз.

Марш колонны замедляли машины с боеприпасами и продовольствием в сторону фронта и обратно с ранеными и больными. Грунтовая дорога была очень узкой, и встречный транспорт едва разъезжался. Кроме того: днем распутица, а ночью гололед.

4 мая ветер с мелким дождем усилился. Шинели стали тяжелыми, а ноги в ботинках быстро промокли и начали отмерзать.

5 мая ветер достиг ураганной силы и началась снежная вьюга. «Сырое обмундирование и обувь быстро обледенели. Пилотки у многих сдуло ветром, снег слепил глаза, отмерзали уши и носы. Многие без рукавиц несли оружие, железные коробки с минометными минами, с дисками для ручных пулеметов и лентами для станковых. (…) Одни умирали молча. Другие просили товарищей написать их женам и матерям. Иные плакали до последнего вздоха».

А кошмар продолжался.

«Все искали убежища от непогоды. Командиров нет. Ни о какой дисциплине не было и речи. Каждый боролся за свою жизнь. Особенно страшной была ночь с 6 на 7 мая. Дорога устлана трупами бойцов. Кое-где в снежных ямах за огромными валунами разожгли костры. Бойцы вокруг них сразу заснули, и огонь никто не поддерживал. А утром вокруг погасших костров лежали заснеженные трупы».

Резкая перемена погоды на Коле привела к трагедии мая 1942 г.

В самый пик вьюги 7 мая дивизию повернули обратно, а 8 мая, когда вьюга стала затихать, командующий армией приказал организовать спасательные группы.

С 5 по 8 мая 1942 г. в 152‐й сд замерзли насмерть 484 человека, а 1683 обморозились.

Первоначально виновными были объявлены начальник штаба дивизии и дивизионный интендант. Однако суд не нашел в их действиях состава преступления. Тогда виновными признали необычные условия Заполярья – то есть вьюгу!

На второй день Курской битвы свой подвиг совершил летчик-истребитель А.К. Горовец. В донесении политического отдела 2‐й воздушной армии, которой тогда командовал генерал Степан Акимович Красовский, говорилось: «Выдающийся героический поступок совершил заместитель командира эскадрильи 88‐го гв. иап гвардии лейтенант, член ВКП(б) тов. Горовец. Он один в неравном бою с самолетами противника сбил 9 самолетов Ю-87. Сам тов. Горовец, будучи смертельно ранен в этом бою, погиб смертью героя, не дойдя 4 км до своего аэродрома. Этот бой советского богатыря с восхищением наблюдали наземные войска, которые и подтвердили результат этого боя».

До развала Советского Союза вроде бы никто и никогда не сомневался в совершенном геройском поступке летчика. Кстати сказать, тогда еще были живы однополчане и товарищи Горовца, свидетели и очевидцы того воздушного боя. Но прошли десятилетия, и почва под подвигом Александра Константиновича вдруг закачалась. Возникли сомнения, затем предположения, а потом и утверждения, что Горовец не мог сбить столько самолетов в одиночку, в одном воздушном бою. Все это элементарная советская пропаганда и не более того…

Вот только заместитель командира эскадрильи старший лейтенант Горовец был достаточно опытным воздушным бойцом, совершил 72 боевых вылета, имел на счету два сбитых самолета, был награжден орденом Красного Знамени и нередко замещал комэска В.И. Мишустина.

6 июля 1943 года над аэродромом 88‐го гвардейского истребительного авиаполка вспыхнула зеленая ракета, по сигналу которой 15 истребителей Ла-5 взлетели с полевого аэродрома. Группу вел командир эскадрильи капитан Мишустин. Его летчикам предстояла непростая задача: «прикрывать с воздуха наши наземные войска в районе Владимировка – Кочетовка – Зоринские Дворы – Ольховатка». Когда время патрулирования подошло к концу, а самолеты противника так и не появились, группа Мишустина стала возвращаться «домой». А дальше все, как в кино. Пару Горовца сверху сзади атаковал «мессер». Ведомый Рекунов тут же атаковал противника. И в это же время Горовец заметил идущую параллельным курсом в наш тыл группу из 20 бомбардировщиков. Попытался предупредить командира, но отказал передатчик. И тогда он разворачивает свою машину навстречу «юнкерсам». Только они начали перестраиваться в колонну для бомбометания, как Горовец, сблизившись с ведущим, поджигает его первой же очередью из пушек.

Летчик-истребитель А.К. Горовец

«Атака следовала за атакой, – именно так говорится в известном описании того боя. – Вот Александр сбил еще одну вражескую машину, затем третью. Мастерски маневрируя, сам умело увертывался от огня противника и появлялся перед новой целью. Горовец бил прицельно, берег боеприпасы. Почти каждая атака оказывалась результативной. К земле он отправил уже 8 “юнкерсов” и погнался за 9‐м, но оружие молчало – кончился боекомплект. “Юнкерс” пытался улизнуть на бреющем полете. Пришлось сблизиться с ним и рубануть винтом по хвостовому оперению. Остальные бомбардировщики, освободившись от боезапаса, поворачивали назад.

Александр взял курс на свой аэродром. Горючее было на исходе. К тому же Ла-5, весь израненный, с погнутым винтом, с трудом слушался рулей. Его трясло. Радиопередатчик по-прежнему молчал. Помощи ждать было неоткуда. И тут появились 3 пары “мессеров”. Уклониться от схватки было невозможно. Выжав из “ястребка” все, на что он был способен, Александр ринулся на врага». Но был подбит и пошел к земле…

На аэродром, после выполнения боевого задания, старший лейтенант Горовец не вернулся.

А 12 июля 1943 года командир 8‐й гвардейской истребительной авиационной дивизии гвардии полковник Ларюшкин подписал на него наградное представление к званию Героя Советского Союза: «…После получения Правительственной награды с 1 мая 1943 года на Воронежском фронте, тов. ГОРОВЕЦ произвел 20 боевых вылетов, из них: на разведку – 10, на прикрытие своих войск – 2, на перехват воздушного противника – 7, на блокировку – 1. Участвовал в 9 воздушных боях, где лично сбил 2 самолета противника, в паре – 2 и в группе 3 самолета противника.

6.7.1943 г. в 19.40 15 ЛА-5 вылетели на прикрытие своих войск в районе ВЛАДИМИРОВКА – ОЛЬХОВАТКА, где вели воздушный бой с превосходящими силами противника. В этом воздушном бою тов. ГОРОВЕЦ проявил исключительное летное мастерство, отвагу и героизм, лично сбил 9 самолетов противника и сам погиб смертью храбрых.

За образцовое выполнение боевых заданий Командования на фронте борьбы с немецкими захватчиками и проявленные при этом доблесть, мужество и геройство, за сбитые в одном бою 9 самолетов противника – тов. ГОРОВЕЦ достоин Высшей Правительственной награды – присвоения посмертно звания ГЕРОЙ СОВЕТСКОГО СОЮЗА».

В книге М.Ю.Быкова «Асы Великой Отечественной», в которой автор систематизировал документальные сведения о боевой деятельности советских летчиков-истребителей, есть список воздушных побед и А.К.Горовца. Выглядит он так:

02.06.43 1/2 Хе-111 Проходы;

03.06.43 1 Ме-109 Микояновка;

05.07.43 1/2 Хе-111 юж. Драгунское;

05.07.43 1 Хш-126 Березово;

И, наконец, 06.07.43 9 побед (автор указывает, что они не подтверждаются оперативными документами) Ю-87 Зоринские Дворы.

Всего сбитых самолетов – 11 + 6 [11+2];

боевых вылетов – 75;

воздушных боев —11.

То есть до последнего боя, по данным Быкова, Горовец сбил в воздушных боях два самолета противника в июне и два самолета противника накануне своего последнего боя. В наградном же представлении на звание Героя Советского Союза указывается: «Участвовал в 9 воздушных боях, где лично сбил 2 самолета противника, в паре – 2 и в группе 3 самолета противника». И все-таки, факт остается фактом, что за, безусловно, короткий срок Горовцу удалось получить хороший боевой опыт и одержать свои первые победы, в том числе и над немецкими бомбардировщиками. Пять побед в девяти воздушных боях говорит прежде всего о хорошей результативности летчика-истребителя.

В Центральном архиве Министерства обороны до сих пор аккуратно подшита следующая справка:

«3 ноября 56

ИВНЯНСКОМУ РАЙОННОМУ ВОЕННОМУ КОМИССАРУ

ГУК/4/4/93277

с. Ивня Белгородской области

на № 679 от 10.10.56 г.

Приказом ГУК НКО № 0955 от 20.8.1943 г. исключен из списков Советской Армии, как без вести пропавший в бою 6 июля 1943 г., Герой Советского Союза лейтенант ГОРОВЕЦ Александр Константинович, 1915 года рождения, уроженец Витебской обл. За военнослужащего выплачивается пенсия его жене ГОРОВЕЦ Валентине Андреевне, проживающей в Каменской обл., шахта “Октябрьская революция”, ул. Горняцкая, д. 42, кв.1.

Прошу обязательно донести в Главное управление кадров точное место захоронения останков лейтенанта ГОРОВЕЦ А.К.

НАЧАЛЬНИК 4 ОТДЕЛА 4 УПРАВЛЕНИЯ

ПОЛКОВНИК ГОЛОВАНОВ…»

Все дело в том, что звание Героя Советского Союза А.К.Горовцу присвоят скоро – уже 28 сентября 1943 года. О его подвиге будут писать и рассказывать. А вот могилы у героя не будет долго. Он будет официально числиться без вести пропавшим. И кто знает, если бы не 9‐летний мальчишка Сережа Сергеев, который случайно оказался среди наблюдавших за воздушным боем, то еще неизвестно, когда и при каких обстоятельствах были бы найдены останки Героя Советского Союза…

После окончания того поединка, когда неизвестный летчик-истребитель был подбит, несколько мальчишек своими глазами видели в небе белый купол парашюта, а потому им показалось, что летчику удалось спастись. И только одному Сергею памятные события того дня долгие годы не давали покоя. Окончив школу, Сергеев отслужил на флоте, а осенью 1956 года вернулся домой, где устроился на работу по обслуживанию дорожно-эксплуатационного участка на автостраде Москва – Симферополь. И только теперь, посоветовавшись с друзьями детства, он решил начать раскопки на месте падения самолета. В его голове будто навечно поселилась одна мысль: самолет упал и разбился, а летчика никто так и не видел. Под проливным дождем молодые парни сначала обнаружили деформированный фюзеляж, вдоль которого тянулись стропы парашюта. А когда откопали весь самолет, то оказалось, что купол парашюта оторвался еще тогда в небе… В кабине следопыты обнаружили останки пилота. Вместе с ними они нашли планшет с картой, бортовой журнал, письмо, несколько фотографий и открыток, орден Красного Знамени и Гвардейский знак. В нагрудном кармане истлевшей гимнастерки лежал партийный билет. Потемневший, расклеенный, с выцветшей фотографией, он сохранил главное – запись, выполненную черной тушью. Именно так было установлено имя летчика и место его гибели.

Похоронили останки героя там же, на хуторе Зоринские Дворы Ивнянского района Белгородской области. И сегодня в Центральном музее Вооруженных Сил можно увидеть макет самолета Ла-5, на котором воевал Герой Советского Союза А.К.Горовец. Пушку с его машины, пистолет «ТТ», партийный билет, планшет с картой, бортовой журнал, удостоверение личности и письма.

И все-таки 9 сбитых самолетов А.К.Горовцом в одном воздушном бою пока никто документально опровергнуть не может… А значит, этот подвиг в неповторимом воздушном бою остается не пропагандой тех лет, а реальным событием, имевшим место быть 6 июля 1943 года. Обратим лишь внимание на сказанные дважды Героем Советского Союза генералом А. Ворожейкиным (52 победы) по этому случаю слова: «Мы не знали такого. Простой расчет показал, что для этого нужно произвести не менее 9 длинных очередей и столько же раз исключительно точно прицелиться. На все потребуется по меньшей мере 10–15 минут. А противник ведь не на привязи. Однако факт – упрямая вещь. Горовец сделал то, что теоретически считается невыполнимым…»

Александр Захарович Лебединцев однажды наблюдал во время боя поющего и очень счастливого солдата. Когда он поинтересовался о его радости, то та оказалась ранением. Солдат шел на медпункт, предвкушая эвакуацию в тыл и лечение в эвакогоспитале.

«Пехотинца хватает на одну – две атаки, и счастье было, если человек получал ранение, а то ведь немало погибали от пули или осколка в первой же атаке, – вспоминает А.З. Лебединцев. – В связи с этим я много разговаривал с ветеранами, имевшими ранения многократно. Вот один пример – командир взвода конной разведки 29‐го полка лейтенант Исаев Виктор Федорович 1913 г. рождения. За время войны был шесть раз ранен, хотя и служил в полку, которым командовал его родной брат. Когда я спросил его, как он выжил после шести ранений, то он ответил, что выжил благодаря этим же ранениям, так, в госпиталях он пролежал в общей сложности почти полтора года. А за это время сколько погибало людей на переднем крае?»

Василь Быков так писал о госпитале: «В сравнении с передовой любой госпиталь может показаться курортом. Не был исключением и тот, в который я попал. Он размещался в центре города, в здании школы. Меня помыли в бане, прожарили в вошебойке мое обмундирование, кишевшее вшами, дали чистое белье. Госпиталь был переполнен. Мест для раненых, как всегда, не хватало. На двух офицеров – одна койка. Помню, соседом моим был лейтенант-танкист со знаменитой фамилией Ворошилов (“С Ворошиловым лежал”, – не без иронии рассказывал я позже). Госпиталь этот принадлежал 5‐й танковой армии, и потому в нем преобладали танкисты – раненые, обгоревшие, разные. На обгоревших смотреть было невозможно. Особенно на их лица. Ожоги очень болят и долго заживают. Люди мучаются, выходят из себя, ругаются по всякому поводу с соседями, сестрами, начальством. А начальство – доктора – почти сплошь женщины. Пожилые и молодые. Мужчины – в основном политруки. Они каждый день талдычут одно и то же – ведут свою навязшую в зубах пропаганду. Разжигают ненависть к немецко-фашистским захватчикам. Этой ненависти у нас и самих сверх всякой меры. И не только к фашистам. Некоторые раненые, не сдерживаясь, матерят больших и малых командиров, и тогда в палате нередко возникает крутой и откровенный разговор. А вечером или ночью в ней появляется офицер из Смерша, и чересчур откровенного куда-то забирают. Несмотря на пропаганду да и наши собственные чувства, на передовую никто не рвется: все-таки в госпитале тепло, тихо и безопасно. Голодновато, конечно, на тыловом пайке. Но к голоду в нашей жизни все мы были привычны.

После передовой госпиталь казался курортом

Раненые, еще жившие недавними боями, часто говорили о них, вспоминали подробности, гибель товарищей. В палате я услышал немало горьких слов насчет “порядка в танковых войсках”, узнал о качестве и боевых возможностях наших танков и противотанковых средств. Так про сорокопятку мои соседи говорили, презрительно ухмыляясь, для них это было не средство борьбы с танками, а просто “хлопушка”. А вот о немецких “тиграх” и “Фердинандах”, которые с дальних дистанций успешно прошибали нашу броню, рассказывали серьезно и даже завистливо. Установленная на тридцатьчетверке 76‐миллиметровая пушка их не брала, а они из своей 88‐миллиметровой навылет пробивали болванками наши машины. А мы-то, дураки, наслушавшиеся политбесед, считали, что советская тридцатьчетверка – лучший танк в мире. Послушали бы поклонники и пропагандисты этой боевой машины, что говорят те, кто горел в ней, кто, обожженный и раненный, выползал из расколотой и рвущейся брони!»

Что уж говорить про фронтовые госпиталя, о которых с болью и гневом писал Виктор Астафьев: «Главным лекарством в них была ихтиолка – черная вонючая мазь, с помощью которой лечили почти все раны. Хорошо, если рана чистая. А если в ней земля, остатки грязного обмундирования?.. О пенициллине ведь мы тогда даже не слышали. Одна надежда была на хирургов. Резали они беспощадно и тем спасли немало жизней. Кормежка в госпиталях немногим отличалась от фронтовой, разве что еду давали горячей, – каша перловая, реже пшенная, суп с перловкой или вермишелью, хлеб и традиционный чай. (…)

Офицеров, попадавших в госпиталя, старались разместить хоть в каких-то зданиях, палатами для солдат нередко служили бывшие конюшни, коровники и свинарники. Их очищали от навоза, настилали солому, а поверх нее набрасывали плащ-палатки. Раненые лежали не раздеваясь, собственные шинели и ватники заменяли им одеяла. Отопление налаживали из подручных средств. На проходах обыкновенно ставили печку, сделанную из бочки из-под солярки или бензина, и топили круглые сутки. Кое-как отогревшись, отоспавшись и немного придя в себя, люди начинали знакомиться друг с другом, искать, кому выложить то, что накипело на душе, даже в карты играть. А кое-кто и запел…»

Виктор Астафьев в своей последней повести «Веселый солдат» солдатский госпиталь описал таким, каким увидел его сам: «Хасюринский госпиталь жил и существовал по совершенно никем не установленным и не предусмотренным правилам – он жил по обстоятельствам, ему представившимся. А обстоятельства были таковы: в средней школе, где было правление госпиталя, санпропускник с баней, рентгены, процедурные, операционные, существовал кой-какой порядок. “Филиал” же был предоставлен самому себе. Здесь имелись: перевязочная, железный умывальник на двадцать пять сосцов, установленный во дворе, на окраине все того же сада, что начинался где-то у железной дороги и рос во все концы Кубани, вроде ему и пределов не было. Еду, воду для умывания и питья в наш “филиал” привозили из центрального госпиталя.

Проспав ночь на туго набитых мешках, скатываясь с них на голый пол, мы уяснили, отчего в других палатках мешки сдвинуты вместе, расплющены и воедино покрыты простынями – народ здесь жил, пил и гнил союзно.

Огромное количество клопов, подозрительно белых, малоподвижных вшей, но кусучестью оголтелых, ненасытных. Сквозь ленивую, дебелую вошь, через спину и отвислое брюхо краснела солдатская многострадальная кровь. Эти вши не походили на окопных, юрких, ухватками напоминающих советских зэков, эти не ели раненых, они их заживо сжевывали, и поэтому наиболее боеспособные ранбольные уходили из госпиталя ночевать к шмарам.

Главным лечением здесь был гипс. Его накладывали на суставы и раны по прибытии раненого в госпиталь и, как бы заключив человека в боевые латы, оставляли в покое. Иные солдаты прокантовались в этом “филиале” по годику и больше, гипс на них замарался, искрошился в сгибах, на грудях – жестяно-черный, рыцарски посеребренный – сверкал он неустрашимой и грозной броней.

Под гипсами, в пролежнях, проложенных куделей, гнездились вши и клопы – застенная зараза приспособилась жить в укрытии и плодиться. Живность из-под ухоронки выгоняли прутиками, сломленными в саду, и гипсы, как стены переселенческих бараков, щелястых, плохо беленных, были изукрашены кровавыми мазками давленных клопов и убитых на твердом трофейных вшей, которые так ловко давились ногтем, так покорно хрустели, что вызывали мстительные чувства в душах победителей.

И нас, новичков, почти всех заключали в гипсы, размотав наросты ссохшихся за долгий путь бинтов, где часто не перевязывали, лишь перебинтовывали раненых, обещая, что “на месте”, в стационаре, всех приведут в порядок, сделают, кому надо, настоящие перевязки, кому и операции.

Раны наши отмочили, обработали йодом – спиртику почти не водилось, его выпивали еще на дальних подступах к госпиталю».

Что и говорить, в тылу безобразий хватало не меньше, чем на фронте. На то она и война!

Например, в декабре 1942 г. раненые бойцы в госпиталях Южного фронта жаловались на плохое питание, скверное медобслуживание и антисанитарное состояние медучреждений.

В одном госпитале давали 600 граммов хлеба 3 раза в день. Обед состоял из половничка постного жидкого супа и двух ложек каши или картофельного пюре. То же на завтрак и на ужин, но уже из одного блюда.

В другом госпитале кормили одной водой и пшеницей, но и про 600 граммов хлеба не забывали.

Правда, только перевязывали, а не лечили. Голод томил солдатские души, а их раны болели. Всюду была грязь и бестолковщина.

“Все три раны слились в одну – перевязочного материала нет, в этом госпитале и перевязок не знают, – писал любимой девушке боец Суховой. – Рентгена нет, что с костями, им самим ведомо, т. к. ноет до чертиков. Гнойные раны у меня вообще в жизни никогда завязанные не заживут, а тут наложили жгут ваты, привязали, оно промокло, ноет, горит. Галя, тебе нельзя работать в госпитале, такой как этот, – это сумасшедший дом, на наше отделение всего имеем 4 ложки и оправляемся в каску”.

Были и жалобы: “… Мы, бойцы Красной Армии, лежим в госпитале 1538 на нарах, на гнилой соломе. Там, где производят лечение, холодно и вши, нет одеял, лежим под шинелью в одном нательном белье.

…Помещение не оборудовано, как полагается, это бывшая церковь. С питанием тоже ненормально. Хлеб дают не полностью, что положено, вместо 200 граммов 150–180 не более. Обращались к начальнику госпиталя, но не хочет разговаривать, обращение его нечеловеческое к бойцам”.

Но хотя все и было так печально, тем не менее раненые каким-то образом выздоравливали, а потом и выписывались. На фронте даже шутили, называя их почти ласково государственным термином: “наркомздрав”».

Когда начиналась окопная жизнь? С марша после скорой выгрузки из эшелона? С момента занятия исходной позиции или с подготовки этой позиции к обороне?

Если быть точным, то она всегда начиналась неожиданно, что называется, без всяких сантиментов, словно рубилась с плеча, как самая что ни на есть правда.

Шли ли пехотинцы на передовую, находились ли на ней: все одно это уже была их жизнь – окопная. Та земля, которая всегда была под ногами: была и домом, и постелью. Зимой и летом все одно: по ней ходили, на ней воевали и в нее же ложились.

На земле всегда был отдушиной солдатский смех, царским подарком – табак, лучшим другом – лес и великим счастьем – еда. Ведь ничто так не беспокоило солдатскую душу на передке, как харчи.

Лес давал возможность соорудить блиндаж, растопить костер, настелить дорогу да и, бывало, кормил сносно. А если его не было рядом? Одна надежда только на старшину роты.

Это он тащил с помощниками термос с похлебкой, буханки хлеба, сахар, махорку и водку.

Поставив термос между ног, с цирковой ловкостью он опускал туда черпак и таким же привычным движением плескал содержимое в подставленный котелок. При этом тут же отмечал химическим карандашом галочку на листике замусоленной бумаги.

Но одно дело летом, другое – зимой. Пока пищу дотащат до передовой, хоть в руках, хоть в повозке, все одно: горячее мгновенно превращалась в холодное пойло. Хорошо, если мучная, слегка подсоленная водица не успела схватиться на сильном морозе. Зато хлеб замерзал всегда. Его даже не брала саперная лопата. Да, в сущности, и это была еще не беда. Ведь если солдат с термосом накрывали немецкие снаряды, если по нескольку суток старшина не мог добраться до передка, тогда все: и настроения не было, и вши заедали особенно. Ведь они ползали на голодных!

Раздача пищи красноармейцам полевой кухней на Калининском фронте. 1942 г.

Другое дело батальонная кухня, когда попыхивая горящими топками, уже издалека издавая соблазнительный запах, она въезжала в лес. Фырканье лошадей и позвякивание уздечек поднимали спящих солдат без каких-либо команд. Одним словом: война – войной, а обед по распорядку! Но батальонная кухня на передке могла быть мечтой нереальной. Ведь назад с передка только уносили.

12 сентября 1941 г. Постановлением ГКО № 662 были установлены нормы продовольственного снабжения Красной армии. Например, первая категория красноармейского продпайка предназначалась для красноармейцев и начсостава боевых частей действующей армии. Она предусматривала следующую норму суточного довольствия: хлеб (октябрь – март) – 900 г, (апрель – сентябрь) – 800 г; мука пшеничная 2‐й сорт – 20 г; крупа разная – 140 г; макароны – 30 г; мясо – 150 г; рыба – 100 г; комбижир и сало – 30 г; масло растительное – 20 г; сахар – 35 г; чай – 1 г; соль – 30 г; овощи: картофель – 500 г; капуста – 170 г; морковь – 45 г; свекла – 40 г; лук репчатый – 30 г; зелень – 35 г; махорка – 20 г; спички – 3 коробки в месяц; мыло – 200 г в месяц.

По этой норме должны были питаться бойцы и младшие командиры воинских частей первых линий действующей армии. Кроме того, в период декабря и февраля им дополнительно должны были выдавать сало свиное по 25 г в сутки на человека. Однако в первые годы войны пехотинцы чаще всего голодали. Реальным же счастьем было захватить трофейную кухню, где мог оказаться и вишневый компот. Поэтому, когда Красная армия перешла государственную границу, кормить стали значительно лучше. Выручали трофейные запасы продуктов. А уж после Победы, за границей наши солдаты и офицеры питались, что называется, от пуза.

К слову, третья категория красноармейского пайка предназначалась для красноармейцев строевых и запасных частей, не входящих в состав действующей армии. От первой она отличалась граммами значительно: хлеб – (зима) 750 г, (лето) – 650 г; мука пшеничная 2‐й сорт – 20 г, крупа разная – 100 г, макароны – 20 г, мясо – 75 г, рыба – 120 г; комбижир и сало – 20 г; масло растительное – 20 г, сахар – 25 г, чай – 1 г; соль – 30 г, овощи – 920 г; махорка – 20 г; спички 3 коробки в месяц; мыло – 150 г в месяц.

Вспоминая очень тяжелую зиму 41-го на 42 год, генерал Михаил Георгиевич Титов рассказывает: «…склады были разбиты армейские, как нам говорили. Поставки на фронт запаздывали, потому что войска нужно было направлять, и бомбежки были, уничтожение эшелонов было. Поэтому питание было очень не важное. Я помню, нам давали гречневой крупы грамм 150, жира немного, хлеба 500 или 600 грамм, чай, вода. Особенно тяжело было с мясом и другими питательными продуктами. Но тогда было много лошадей в армии, потому что вся артиллерия была полковая, дивизионная на конной тяге. Но забивать лошадей на мясо запрещалось категорически. За это можно было под трибунал легко угодить. Но наш солдат он же всегда найдет выход. И как иногда делали, когда совсем плохо с питанием было. Уводили лошадь вроде по делу, по необходимости, и подводили близко к передовой. Немцы конечно стреляли и убивали лошадь. Потом мы ее закапывали в снег, разрезали, и это мясо потом варили. И никто не мог нас осудить. Не мы же лошадь застрелили. Но уже с весны 42 года значительно улучшилось питание. На завтрак давали каши всякие. А вот на обед было и первое, суп там, и каша с мясом или салом, чай, хлеб».

1941‐й и 1942‐й годы действительно были самыми тяжелыми годами войны. Отсюда непросто было и с питанием на фронте. Например, из докладной записки «О настроениях личного состава частей 3‐й Ударной армии по материалам военной цензуры» (6 марта 1942 г.) можно узнать и о питании рядовых бойцов:

«…Насчет кормежки очень плохо, едва ноги носишь, день с хлебом, а день без хлеба. Нам дают 600 грамм в день, очень голодно. Голодной смертью помрешь…» (Отправитель: Булычев, 660 бао, 8 раб).

«…В отношении питания очень плохо. Хлеба полагается 900 грамм, фактически получаем 600–700 грамм, причем суп – одна вода и та за последнее время подается несоленая. Чем все это объяснить, я не могу…» (Отправитель: Сергеичев, 20 стр. бригада).

А вот что докладывали генералу Хрулеву о недочетах в снабжении личного состава передовых частей Сталинградского фронта питанием (4 ноября 1942 г.): «Части 62 и 64 армий Сталинградского фронта, которые за последние 2 месяца почти целиком сменили свой состав, производили частые перегруппировки, переходили из одной армии в другую, по несколько дней оставались без пищи из-за длительного процесса перекрепления от одного продсклада к другому.

1 и 2 октября вновь прибывшее пополнение в 15 гвардейскую стрелковую дивизию 57 армии несколько дней не было обеспечено питанием из-за медленного оформления продаттестатов.

В таком же положении неоднократно находились 186 и 507 истребительно-противотанковые полки, 1159 артполк, 140 минометный полк и другие…

Указанные выше недочеты, отражающиеся на своевременном снабжении частей продовольствием, вызывают отрицательные настроения среди бойцов.

Красноармеец 15 гвардейской ст. дивизии Кириллов, говоря о том, что часть, в которой он находится в течение нескольких дней, не получала питания, заявил: “Нас здесь не кормят, погибнешь не от пули, а от голода”.

Красноармеец пулеметной роты 1‐го батальона 1045 стр. полка (62 армия) Агапов в письме к своему отцу 26 сентября с.г. писал: “Нахожусь в очень плохом положении. Вот уже три дня, как я не кушал… я лежу в окопе голодный, на спине пулемет, стрелять нет сил, хочется кушать и кушать…”».

Что и говорить, недостатков хватало и в тылу, и на фронте. Например, в том же 1942 году на Калининском фронте, несмотря на полную загруженность складов продуктами питания и фуражом, соединения и части на передовой вынуждены были питаться кониной. При этом за все время войны в Красной армии нормы выдачи продовольствия никогда не изменялись в сторону уменьшения. Исключение составляли только войска Ленинградского фронта, и то из-за блокады. Так, в блокадном городе бойцы в окопах получали от 70 до 75 процентов установленного пайка, а те, кто был дальше передовой, имели до половины и «тыловой» нормы довольствия.

По объективным причинам всю войну плохо кормили в резерве, тылах фронта, запасных частях и учебных заведениях. Но это было оправдано тем, что «…страна последнюю краюху фронту отдавала», как выразился в известном фильме капитан милиции Глеб Жеглов.

По свидетельствам фронтовиков, когда окопы находились под постоянным обстрелом, то горячую пищу доставляли в термосах один раз ночью (или два раза в сутки, рано утром и поздно вечером). А во время затишья старались кормить два-три раза. Словом, реальный рацион питания напрямую зависел от боевых условий: ближе или дальше от передовой.

Специалисты говорят, что изменения в службе продснабжения в годы войны происходили постоянно. За это время было издано около ста приказов наркома обороны, из них около половины пришлась на 1942 год, когда система обеспечения фронта продовольствием сложилась окончательно. Например, с августа этого года некурящим женщинам стали выдавать шоколад и конфеты. Зато о некурящих мужчинах вспомнили только осенью: с 13 ноября приказом № 354 сахар, конфеты или шоколад выдавались уже всем некурящим.

Безусловно, лучше кормили в авиации и на флоте. Например, в рационе моряков-подводников обязательно присутствовало 30 г красного вина, квашеная капуста (30 % от всего рациона), соленые огурцы и сырой лук. Хлеб на малых судах пекли на суше, а на больших кораблях стояли специальные печи. Также морякам выдавались сухари, а вприкуску сгущенка и сливочное масло.

Стрелки штурмовика Ил-2 питались вообще четыре раза в день. Второй горячий завтрак им привозили прямо на аэродром. «Вечером на столе обычно стояли графинчики, – рассказывал В.М. Местер. – Наливай, кто хочешь. А вот уже под вечер отдавали все, что можно. Конечно, набирались иногда очень крепко. Я не курил и не пил до конца войны… Вместо папирос давали шоколад. Я отдавал ребятам курево. Кормили одинаково и летчиков и нас – подавали совершенно одинаковую еду».

На заключительном этапе войны питание солдат только улучшалось, в том числе за счет вкусной американской ленд-лизовской тушенки. Как утверждали ветераны, в Германии они вообще «перешли на трофейный корм». А что касается «ста наркомовских грамм», то отмена выдачи водки в армии произошла в мае 1945‐го, сразу же после победы. Вот только на фронт обычно привозили спирт, который уже на передовой доводили до нужных процентов старшины. Немудрено, что старшина и повар на фронте люди были нужные. Доставка пищи и ее качество зависело прежде всего от них.

В представлении на командира 1‐го дивизиона подводных лодок Северного флота капитана 2‐го ранга Н.А. Лунина к ордену Ушакова 2‐й степени от 15 апреля 1944 года говорилось: «Командуя подводной лодкой “К-21” тов. ЛУНИН в боевых походах проявлял дерзость, смелость и настойчивость в сочетании с отличным знанием Северного морского театра, в результате чего подводной лодкой под его командованием потоплено 16 военных кораблей и транспортов противника, кроме того, 7 малых кораблей (катера, мотоботы), проведен успешный поиск немецкого линкора “Тирпиц”, которому нанесено серьезное повреждение торпедами, выпущенными тов. ЛУНИНЫМ, благодаря чего была сорвана задуманная гитлеровским командованием операция против Союзного конвоя…»

Доклад командира подводной лодки К-21 капитана 2-го ранга Н.А. Лунина (четвертый слева) о результатах торпедирования немецкого линкора «Тирпиц»

За «успешный поиск немецкого линкора “Тирпиц”, которому нанесено серьезное повреждение торпедами, выпущенными тов. ЛУНИНЫМ, благодаря чего была сорвана задуманная гитлеровским командованием операция против Союзного конвоя…», экипаж подводной лодки «К-21» был награжден приказом командующего Северным флотом № 028 от 24 августа 1942 года орденами Ленина (2 человека), Красного Знамени (17 человек, в т. ч. сам командир подводной лодки Лунин), Красной Звезды (19 человек) и медалью «За отвагу» (11 человек).

Сегодня «Подводная лодка “К-21”» уже как Музей стоит на вечном причале в Североморске. Лично мне довелось быть на ней неоднократно. Впечатление сильное. А после него лишь великое уважение к морякам-подводникам. Но мы отвлеклись…

Атака на немецкий линкор «Тирпиц» до сих пор считается ярким эпизодом «К-21» и при этом, по самым разным причинам, спорным.

В свой четвертый боевой поход, для действий на немецких коммуникациях в районе Варде, лодка вышла 18 июня 1942 года. 27‐го радист «К-21» принял очередную радиограмму из штаба Северного флота, в которой кораблю предписывалось сменить боевую позицию для прикрытия союзного конвоя «PQ-17». 28‐го «К-21» заняла позицию севернее острова Рольвсе. 5 июля в 16.22, когда «К-21» находилась в надводном положении, гидроакустик обнаружил по носу неясные шумы. В 17.00 вахтенный офицер обнаружил в перископ рубку «подводной лодки» противника, впоследствии оказавшейся мостиком одного из двух эсминцев головного охранения германской эскадры. После обнаружения «сумбарины» сам командир взял управление кораблем на себя и объявил торпедную атаку. В этот же день командир «К-21» отправит на базу следующее донесение: «Весьма срочно, по флоту. В 18.00 широта 71 град. 25 мин. N, долгота 23 град.40 мин. Ost атаковал корабли противника в составе линкоров “Тирпиц”, “Шеер” и восьми эсминцев. Вышел в атаку на линкор “Тирпиц”, слышал два взрыва. Командир “К-21” Лунин». А еще через два дня Совинформбюро сообщило, что «в Баренцевом море одна из наших подводных лодок атаковала новейший немецкий линкор “Тирпиц”, попала в него двумя торпедами и нанесла линкору серьезные повреждения».

Вернувшись на базу, командир ПЛ «К-21» Н.А. Лунин в боевом донесении указал: «18–01 произвели четырехторпедный залп с интервалом выхода торпед 4 секунды, дистанция 17–20 каб., считая скорость линкора 22 узла. Головной миноносец охраны линкора “Тирпиц” резко ворочал влево на обратный курс, и я опасался, что он идет на лодку.

С выходом первой торпеды опустил перископ и с выходом последней загнал лодку на глубину, увеличил ход до полного. Через 2 мин.15 сек. из отсеков, а также акустиком было доложено о взрыве двух торпед, ожидаемых взрывов глубинных бомб не последовало».

В выводах по походу Лунин лишь подчеркнул: «Попадание двух торпед при атаке линкора “Тирпиц” считаю достоверным, это должно быть подтверждено разведкой, в то же время допускаю возможность, что головной миноносец, повернувший в момент выстрела на контркурс с линкором, перехватил торпеды на себя. В пользу этого предположения свидетельствуют последующие взрывы».

В свою очередь командир бригады ПЛ Северного флота Н.И. Виноградов в своем заключении по выполнению поставленной боевой задачи подводной лодке «К-21» уточнил вывод Лунина: «Попадание двух торпед при атаке по линкору достоверно, что должна установить разведка. В то же время допускаю, что головной миноносец, повернувший в момент выстрела на контркурс, перехватил одну из торпед на себя. В пользу этого предположения свидетельствуют последующие взрывы».

Известный писатель В. Пикуль категорически утверждал, что немецкие адмиралы специально изъяли сведения о торпедировании «Тирпица» из всех документов, включая и бортовой журнал, чтобы скрыть данный факт от Гитлера. А повод к такому выводу действительно был. Во-первых, через несколько часов после пуска торпед «К-21» немецкая эскадра повернула на обратный курс. Во-вторых, две недели спустя на «Тирпице» начался ремонт. На линкоре проводились «профилактические» работы с использованием кессона. Вот только кессоны используются для устранения повреждений подводной части корпуса вне доков.

И, тем не менее, все многочисленные дискуссии о результатах той атаки закончились единственным выводом: торпеды «К-21» цели не достигли.

Так, по мнению военного историка М.Э. Морозова, «особого внимания заслуживает торпедный залп. Согласно донесению Лунина, он производился из всех четырех кормовых торпедных аппаратов с дистанции 18–20 кбт, временным интервалом 4 сек, при угле упреждения 28°, угле встречи – 100°. Скорость цели определялась в 22 узла, а ее истинный курс в 60°. Из сопоставления с немецкими материалами известно, что в момент атаки эскадра шла со скоростью 24 узла курсом 90°. Столь значительная погрешность в определении элементов движения цели (ЭДЦ) объяснялась вышеизложенными факторами, а также тем обстоятельством, что из-за крайне малого времени подъемов перископа ЭДЦ определялись командиром “К-21” глазомерно. Залповая стрельба с временным интервалом обеспечивала перекрытие погрешностей в определении ЭДЦ только в тех случаях, когда ошибка в определении курса не превышала 10°, а в определении скорости – 2 узлов. Следует отметить и то, что в соответствии с действующими таблицами Лунину следовало стрелять с интервалом не в 4, а в 14 сек. Выбрав меньший интервал, командир, очевидно, старался сократить время нахождения на боевом курсе и быстрей уйти на глубину.

Вторым отрицательным моментом являлась большая дистанция, с которой подлодка производила залп. Если в момент залпа лодка и линкор шли примерно перпендикулярно расположенными относительно друг друга курсами, а дистанция составляла 18–20 кбт, то торпедам предстояло пройти около 18,5—19 кбт. На самом деле из-за грубой ошибки с определением истинного курса цели “К-21” и “Тирпиц” шли расходящимися курсами, и угол встречи должен был составить не 100, а около 130°. При этом торпедам было необходимо пройти около 23,8 кбт. Максимальная дальность хода торпед 53–38 с той установкой режима, которой стреляла лодка, составляла 4000 м (21,6 кбт). Стрельба с такой дистанции стала прямым следствием неверного выбора боевого курса, что в свою очередь объяснялось той поспешностью, с которой Лунину пришлось менять решение на атаку в 17.50–17.53. Следует подчеркнуть, что введенными в действие приказом НК ВМФ № 0219 от 10.3.1942 “Правилами стрельбы торпедами с подводных лодок” стрельба с дистанций 16–20 кбт по движущемуся кораблю при углах встречи свыше 90° запрещалась как бесполезная. Несомненно, что в сложившейся ситуации Лунин был обязан использовать любой шанс, но одного рвения командира мало, чтобы обеспечить успех атаки.

В сумме все допущенные просчеты и погрешности не могли не привести к отрицательному результату – торпеды “К-21” должны были затонуть, пройдя предельную дистанцию, без пересечения курса цели. Те взрывы, которые слышали на лодке в 18.04, по-видимому, стали результатом срабатывания ударников торпед при ударе о каменистое дно после прохождения предельной дистанции, а около 18.30 – взрывами глубинных бомб германских эсминцев, сброшенных на обнаруженную перед атакой британскую субмарину “Аншейкн”. Исходя из направления и скорости движения германской эскадры, можно утверждать, что взрывы торпед на дне не могли быть зафиксированы на немецких кораблях ни визуальным, ни гидроакустическим наблюдением. Поэтому информация об атаке “К-21” была получена противником только вечером тех же суток после пеленгования места передачи немецкой радиоразведкой».

Далее историк обращает внимание на то, что атака «К-21» производилась в исключительно сложных условиях обстановки. Более того, экипаж ПЛ имел довольно ограниченный боевой опыт. В доказательство М.Э. Морозов приводит следующие факты: «“К-21” вступила в строй Северного флота 10.9.1941. В связи с началом войны ее экипаж не проходил положенного курса боевой подготовки, ограничившись сдачей лишь вступительных задач курса подготовки подводных лодок КПЛ-41. В период с 7.11.1941 по 28.1.1942 под командованием капитан-лейтенанта А.А. Жукова подлодка совершила два боевых похода на вражеские коммуникации у побережья Северной Норвегии, в ходе которых имела 8 боевых столкновений, произвела 4 торпедных и 1 артиллерийскую атаки, 2 минные постановки, потопила норвежский мотобот артиллерийским огнем, транспорт и охотник за подводными лодками – минным оружием. Тем не менее, действия командира подлодки были оценены командованием как неудовлетворительные, в результате чего новым командиром 4.3.1942 был назначен Герой Советского Союза (звание присвоено указом от 3.4.1942 за успешное командование “Щ-421”) капитан 3 ранга Н.А. Лунин. Под его командованием весной 1942 г. “К-21” совершила 1 боевой поход (в ходе него совершена 1 безуспешная торпедная атака) и 1 поход для оказания помощи подводной лодке “Щ-402”».

И все же Герой Советского Союза Н.А. Лунин приказ командования выполнил. Именно к такому выводу пришел адмирал Флота Советского Союза Н.Г. Кузнецов. В своих мемуарах он черным по белому написал: «Фашистские корабли обнаружили подводную лодку “К-21” под командованием Героя Советского Союза Н.А. Лунина. Лунин вышел в атаку, выпустив по “Тирпицу” четыре торпеды. Гитлеровское командование, обеспокоенное тем, что соединение их кораблей обнаружено английским самолетом и подводной лодкой, через несколько часов приказало своим кораблям повернуть на обратный курс».

В шестидесятые годы западногерманские историки смогли обработать все материалы войны на море. Как рассказывает О. Стрижак, «…и стали публиковать в “Марине Рундшау” результаты действий наших подводных лодок. Теперь пришлось потрудиться нашим историкам, приводить историю в порядок. Длилась эта работа почти двадцать лет. Многие “победы” оказались фикцией.

Считали, что попали в цель, а торпеды прошли мимо – “вот выписка из немецкого вахтенного журнала. Считали, что утопили транспорт, а он остался на плаву: вот подтверждение”. Но это все полбеды. Гораздо хуже, что некоторые атаки и победы были заведомой ложью».

Например, по данным, опубликованным А.В. Платоновым и В.М. Лурье (анализ эффективности советских подводных лодок в Великой Отечественной войне), «из 229 участников боевых походов 135 (59 %) хоть раз выходили в торпедную атаку, но только 65 (28 %) из них сумели поразить цели торпедами. Двое из них потопили по четыре цели, шестеро по три цели, тринадцать – по две цели, а остальные по одной цели». Что касается Н.А. Лунина, то на его боевом счету числилось 17 потопленных кораблей противника, в том числе семь на «Щ-421» и десять на «К-21». Но в послевоенное время из 17 были подтверждены только 4 победы: 2 транспорта, большой охотник за подводными лодками и невооруженный норвежский мотобот, а также повреждение еще трех мотоботов. Но это уже другая история.

В уголовной среде Толя Черкас был известнейшим криминальным авторитетом своего времени. В паспорте вора в законе значилось: Анатолий Павлович Черкасов, 1924 года рождения, место рождения – г. Ростов-на-Дону…

С малых лет Анатолий Черкасов специализировался на кражах, а затем и на грабежах. До фронта успел отсидеть 5 лет, воевал, дошел до Победы. А после демобилизации (возможно, в 1948 году) он возвращается в родной Ростов и через год попадается на краже. Когда на первом же допросе молодой опер попытался призвать фронтовика к совести и поучить жизни, то тут же получил табуреткой по голове, а Черкасов – срок за нападение на сотрудника милиции. В лагерях он и встретил раскол между «честняками» и «суками».

Прошедшие войну «блатные» принялись за старое и стали возвращаться в лагеря (воевавших воров в ту пору называли «польскими ворами» за то, что до Польши дошли). А там их места за время отсутствия оказались уже заняты. И войти в воровскую элиту они уже не могли, так как служили государству, носили погоны, ордена, воевали. Словом, уголовникам-фронтовикам определили место среди безропотных овец, назвав их «ссученными». Но те, прошедшие дорогами войны до Берлина, не смирились.

Известный писатель и поэт В.Т. Шаламов, создатель одного из литературных циклов о жизни советских заключенных, начало воровской резни связал с Указом Президиума Верховного Совета СССР от 4 июня 1947 года, получившим название «четыре шестых» из-за своей даты: принят четвертого числа шестого месяца. Речь в нем шла об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества со сроками от семи до десяти лет (кража, присвоение, растрата), от десяти до двадцати пяти лет с конфискацией (хищение, совершаемое повторно, а равно совершенное организованной группой) и т. д. И с осени 47‐го «сучья война» пошла по всей Колыме.

Как рассказывает Е. Милославская, «…по преданиям старых лагерников, в 1948 году “ссученные” на “толковище” в пересыльной тюрьме бухты Ванино на Колыме приняли свой собственный, “сучий закон”. Краеугольным камнем этого “закона” как раз и стало тесное, активное сотрудничество с администрацией – с целью заручиться поддержкой лагерного начальства в кровавой резне с “ворами”. Им был нужен сильный союзник…»

Толя Черкас. Фото из уголовного дела

В той войне Толя Черкас объединился с авторитетным вором и тоже бывшим фронтовиком – Василием Пивоваровым – Салаваром, вождем «сучьей войны». Пивоваровцы считались известным «сучьим летучим отрядом» и прошли почти все лагеря ГУЛАГа. «Справедливым террором» они вытравляли саму воровскую идею лозунгом: «те же самые немцы, только без касок». И только потом проходил обряд ссучивания: на глазах сотен или тысяч заключенных воров старой формации склоняли в свою новую веру («гнули» или «трюмили»). Отказавшийся от воровского закона не только целовал нож, но и лично убивал одного из «несгибаемых».

В результате той войны была уничтожена почти вся воровская верхушка. Но были потери и среди «отошедших». Убили и самого Салавара…

Кровопролитие приняло такие масштабы, что старые воры были просто вынуждены адаптировать свой кодекс, сойдясь на двух исключениях из правил: теперь воры в исправительно-трудовых учреждениях могли становиться бригадирами и парикмахерами. Первые могли прокормить сразу несколько друзей, а вторые получали доступ к острым предметам. Но все равно, чтобы выжить, в пятидесятые им пришлось формально отказываться от «воровских традиций».

Помимо «сучьих войн» в конце 40‐х – начале 50‐х годов прошли знаменитые воровские сходки в Ростове, Одессе и Новочеркасске, где также решался главный вопрос: считать ворами тех, кто участвовал в войне, или нет. Утверждают, что большинство оставшихся в живых воров проголосовали «за». Один только авторитетный вор Бриллиант до конца продолжал враждовать с Черкасом, но это уже другая история.

Впоследствии Анатолий Павлович значительно реформировал криминальный мир, став отцом советского рэкета.

Например, в 60‐е он «разработал новую концепцию воровского существования. Суть ее заключалась в следующем: «В связи с тем, что власть тогда явно ужесточила систему уголовного наказания и режим содержания в тюрьмах, перед авторитетами преступного мира встала проблема “отсидки”. Раньше существовала система взаимопроверок (“ломка”), когда ворам в законе вменялось в обязанность раз в полгода (потом раз в три года) садиться в тюрьму. Теперь подобное положение должно было измениться. Но так как “ломку” пока никто не отменял, кое-кто из воров, тот же А. Черкасов, пришел к мнению: чтобы не попасться, надо грабить прежде всего тех, кто не заявит. Под эту категорию попадали прежде всего “цеховики”, наркоманы, проститутки и т. д., то есть те, у кого рыльце в пушку. Однако, развивая свою концепцию дальше, А. Черкасов учил – грабить подобную категорию лиц надо с умом, оставляя потерпевшему на жизнь и не доводя его до отчаяния (такой может и в милицию заявить). Но самое главное, идя на дело, надо всегда иметь над собой хорошую “крышу” в лице кого-нибудь из среды высокопоставленных чиновников или представителей правоохранительных органов» (Раззаков Ф.И.).

На Киевской сходке в 1970‐м именно Толя Черкас произнес одну историческую фразу: «Бери на дело работника правоохранительных органов, ибо мусор сор из избы не вынесет…» Дело в том, что там был поднят очень важный вопрос: как выжить в новых условиях? «После продолжительных дебатов было решено внести в воровской “кодекс законов” существенные изменения. Отныне в связи с тем, что за некоторые преступления – в частности, за карманную кражу будут давать большие сроки, среди воров отменили такую норму, как “ломка”. Далее, в связи с тем, что в начале 70‐х условия в советских тюрьмах сильно ужесточились, сходка постановила разрешить ворам в законе по возможности вообще не садиться и не запрещала "невинные" контакты с работниками милиции. Если, к примеру, вор в законе попадал в тюрьму, ему отныне разрешалось давать администрации ИТУ подписку, при этом звание вора в законе с него за это не снималось» (Раззаков Ф.И.).

А в 1979‐м, на сходке воров в законе и представителей теневого бизнеса в Кисловодске, произошло окончательное сращивание профессиональной и экономической преступности. Было принято и соответствующее постановление: отчислять в воровские «общаки» десять процентов всей прибыли в обмен на «крышевание».

Тогда же Анатолий Павлович первым показал пример сотрудничества «ради дела» и с органами госбезопасности. Во время встречи на конспиративной квартире именно он сообщил офицеру КГБ об активизации кавказского криминалитета, о его скором вторжении на территорию РСФСР и о грядущей «этнической войне»…

На сегодняшний день о А.П. Черкасове известно немного. В его биографии до сих пор остаются как загадки, так и самые настоящие тайны. Поэтому попытаемся открыть одну из его главных тайн – военную…

Начнем с самого начала. Когда и как советский заключенный Черкасов попал на фронт? На этот счет существует «Справка о контингентах, переданных в ряды Красной Армии местами заключения НКВД СССР с начала Отечественной войны по 1/IX-1944 г.», в которой черным по белому написано:

«1. Из материалов с мест в Военкоматы [передано] для направления в Красную Армию лагерями и колониями НКВД – УНКВД (по неполным данным до I/I—44 г.) 615.040 чел.

2. За 1944 г. (с 1/1 по 1/IX-44 г.) 44.234 чел.

Итого передано из мест заключения ГУЛАГа НКВД 659.274 чел.

3. Из тюрем НКВД – УНКВД за 1943 год передано 171.220 чел.

Всего передано 830.494 чел.

4. Кроме того, по 38 объектам (ИТЛ и УИТЛК – ОИТК НКВД – УНКВД), ликвидированным в 1941—42 гг. в связи с военными действиями, ориентировочно передано не менее 200 000 чел.

Таким образом, в ряды Красной Армии (без учета передачи из тюрем в 1944 г.) передано 1.030.494 чел.».

В армию Черкасов был призван в 18 лет, в октябре 1942 года. В документах место призыва значится как Свердловский ОВК, Свердловская область, Октябрьский район. Место службы 3‐я гвардейская артиллерийская дивизия прорыва РГК.

Бывший командир этого прославленного соединения генерал С.Е. Попов вспоминал: «Осенью 1942 года началось формирование артиллерийских дивизий, а несколько позже и артиллерийских корпусов резерва Верховного Главнокомандования.

Одним из таких соединений была и 8‐я артиллерийская дивизия. Она формировалась в первой половине ноября 1942 года в артиллерийском учебном центре под Москвой, в Чувашии и в районе Челябинска. В состав дивизии вошли 138, 206 и 265‐й гаубично-артиллерийские полки, имевшие на вооружении 122‐мм гаубицы образца 1938 года, два тяжелых пушечных артиллерийских полка, из которых один, 38‐й, имел 122‐мм пушки, другой, 129‐й, – 152‐мм гаубицы-пушки образца 1937 года. Кроме того, в состав дивизии вошли 288, 368 и 374‐й истребительно-противотанковые артиллерийские полки, имевшие на вооружении 76‐мм пушки ЗИС-3, и 619‐й отдельный артиллерийский разведывательный дивизион. В восьми артиллерийских полках насчитывалось 180 орудий.

Формирование соединения закончилось в ноябре».

Известный актер театра и кино Е.Я. Весник во время войны командовал огневым взводом 1‐й гвардейской корпусной артиллерийской бригады. Вспоминая про своих подчиненных бойцов из числа заключенных, он свидетельствовал: «Они воевали прекрасно. Были смелы, дисциплинированы. Я представлял их к наградам. И мне было абсолютно все равно, за что они судимы. Их награждали за то, что они прекрасно проявляли себя в боях».

Судя по архивным документам, прекрасно воевал и Анатолий Черкасов. Был смел и дисциплинирован.

Свою первую боевую награду командир отделения разведки 7‐й батареи 2‐го дивизиона 214‐го гвардейского гаубичного артиллерийского полка гвардии рядовой Черкасов получил 5 декабря 1943 года. Это была самая уважаемая на фронте медаль «За отвагу»:

«11.11.43 г. под сильным огнем противника установил связь с командирами стрелковой роты и во время плохой видимости выдвинулся вперед, выяснил обстановку, уточнил цели, в результате чего было рассеяно до роты пехоты противника, накопившейся для контратаки. 12. 11. 43 г. с ПНП обнаружил три пулеметных точки, мешающих продвижению нашей пехоты. Цели артиллерией были подавлены».

Следующая боевая награда бывшего заключенного орден Славы третьей степени:

«В боях 5.2.44 года в районе Букштыны тов. Черкасов по своей инициативе повел подразделение автоматчиков на штурм. Под ружейно-пулеметным и артиллерийским огнем противника выбросился вперед, увлекая за собой бойцов. Выдвинувшись вперед на 300–400 метров, открыл огонь из автомата. В это время был ранен, от эвакуации в тыл отказался, оказав самопомощь, тов. Черкасов повел автоматчиков вперед. Сильный огонь противника преградил путь автоматчикам, тов. Черкасов умело вывел бойцов из-под огня. Тов. Черкасов оставил поле боя только после второго ранения».

В октябре 1944‐го – вторая медаль «За отвагу»: гвардии младший сержант Черкасов «в районе Ишкарта лично сам обнаружил три вражеских цели. Разведку в батарее организует хорошо. К работе относится добросовестно».

В феврале 1945‐го – орден Славы второй степени: «Работая командиром отделения разведки, показал себя смелым, находчивым, инициативным.

Находясь непрерывно в боевых порядках пехоты, возглавляя подвижную группу, обнаружил тщательно замаскированное самоходное орудие, ПТО, два НП, минометную батарею, 5 блиндажей, 4 пулеметных точки противника, которые огнем полка были подавлены и уничтожены, чем обеспечено продвижение наших частей вперед.

В наступательных боях по своей инициативе, выдвигаясь вперед, передает целеуказания обнаруженных огневых точек противика.

В боях в районе юго-зап. Фришинг, выдвинувшись вперед, обнаружил скопление противника, готовящегося к контратаке. По данным т. Черкасова, скопление противника было рассеяно. Контратака предотвращена.

28.1.45 г., будучи раненным в грудь, не покинул боевого поста, продолжал вести наблюдение».

После штурма Кёнигсберга 3‐я гвардейская артиллерийская дивизия прорыва РГК была переброшена на Восток, где прошла только с боями 4500 километров.

Примечательно, что Анатолий Павлович до последних дней своей жизни сохранил связь со своими однополчанами.

Могу лишь предположить, что на фронте он принял решение навсегда «завязать» с уголовным прошлым, иначе зачем бывший заключенный вступил в партию (в документах это осень 1944‐го)? Возможно, что война и служба в армии были лучшими годами в его жизни и только что-то (или кто-то) помешали ему уйти с криминальной дороги. Ведь действительно пути Господни неисповедимы!

Бывшего старшего лейтенанта Ильченко корреспонденты «Московского комсомольца» разыскали осенью 2004 года в Киеве («У дверей русский…» Н. Галимова, М. Лямина). Тогда ему было 83 года.

Несмотря на то что со времени ареста одной из ключевых фигур командования Третьего рейха прошло почти 62 года, Федор Ильченко помнит все так, как будто это было вчера.

«– Вот, значит, площадь Павших Борцов Революции, вот универмаг, вот здание райкома партии, – старательно рисует в блокноте схему месторасположения штаба немецкой армии мой собеседник, – а мы были на другой стороне площади, вот прямо тут, рядом с театром, – на листке появляется крестик, обозначающий позиции подразделения Ильченко».

«Едва мы приблизились к универмагу, – продолжает свой рассказ ветеран, – как тот немец, что нам махал (он представился адъютантом командующего Южной группой немецких войск генерала Росске), вдруг остановил нас и говорит: дальше, мол, не идите, здесь все заминировано, обходите универмаг с другой стороны».

Возникло подозрение, что немцы что-то замышляют. Ведь полного доверия безусловно не было. Федор Михайлович признается тогда: «Вообще в этот момент всем нам, кто отправился на переговоры с врагом, было как-то не по себе. Нет, было не страшно, просто не хотелось умереть от шальной пули или из-за собственной доверчивости. Однако нас не обманули. Адъютант Росске встретил нас у металлических дверей подвала. “Вы как старший пойдете со мной в подвал один, без оружия”, – заявил он, обращаясь ко мне. Я не согласился, требуя провести со мной и всех остальных бойцов. В конце концов мы сторговались: я, переводчик и офицер связи спускаемся в подвал, а автоматчики остаются снаружи. Правда, оружие мы все же взяли с собой.

По лестнице, ведущей в глубь подвала, мы еле протиснулись – она была буквально облеплена немецкими солдатами. По моим подсчетам, там находилось не менее полутора тысяч человек. (…)

Пройдя большой коридор, мы попали в некое подобие кабинета – это и был штаб. Он был пуст, но тут из-за шторки, которая вела в соседнее помещение, начали один за одним выходить немецкие офицеры. Сначала представился генерал Росске – он был очень молодым, я даже удивился, когда же он успел стать генералом? Следом за ним вышел начальник штаба 6‐й армии генерал-лейтенант Шмидт. Увидев его, я решил было, что это и есть Паулюс. Шмидт выглядел значительно старше Росске и по виду, как мне показалось, потянул бы на командующего армией. Потом из соседней комнаты вышли еще несколько офицеров, в том числе и личный адъютант Паулюса Вильгельм Адам. “Фельдмаршал ожидает вас в соседней комнате, только идите туда один”, – сказал он.

Я зашел. В комнате за шторкой было намного светлее – на большом столе, накрытом зеленой бархатной скатертью, стояло несколько коптилок, сделанных из гильз. Я сразу обратил внимание, что на одном из стульев стоит аккордеон – видимо, кто-то из высших офицеров протащил его с собой через весь фронт и не расстался даже тогда, когда жизнь буквально висела на волоске. В углу на топчане лежал Паулюс. Его мундир, на который еще не успели пришить фельдмаршальские погоны, висел на стуле. Увидев меня, Паулюс медленно поднялся. Видно, что он был очень плох, – осунувшийся, изможденный, небритый, в замызганной одежде. В отличие от своих офицеров, Паулюс старался не смотреть мне в глаза и не подал руки. Он лишь сказал тихо: “Я хочу, чтобы сюда приехал представитель штаба вашего фронта, 6‐й армией я больше не командую”. Это означало капитуляцию».

Пленный командующий группой немецких войск под Сталинградом генерал-фельдмаршал Ф. Паулюс. 1943 г.

Генерал-майор И.А. Ласкин был назначен начальником штаба армии после расформирования 172‐й стрелковой дивизии, которой он командовал с октября 1941‐го.

В книге «На пути к перелому» о событиях, предшествующих пленению фельдмаршала Паулюса, он напишет так: «Старший лейтенант Ф.М. Ильченко был принят начальником штаба армии Шмидтом и командующим южной группой войск Росске. Они заявили, что готовы начать переговоры о капитуляции, но официально будут вести их только с представителями более высокого ранга, и тут же попросили, чтобы русские прекратили артиллерийский огонь.

О результатах первых предварительных переговоров с немецкими генералами Ильченко по телефону доложил командиру бригады полковнику И.А. Бурмакову, а тот – командующему 64‐й армией генералу М.С. Шумилову».

Далее генерал Ласкин отмечает: «…В 7 часов 40 минут 31 января меня и моего заместителя по политической части подполковника Б.И. Мутовина вызвал командующий армией генерал М.С. Шумилов. В его домике находился член Военного совета армии бригадный комиссар З.Т. Сердюк.

…В этот момент задребезжал телефонный звонок, и в трубке, которую поднял командарм, послышался голос полковника Бурмакова. Он снова докладывал, что, по сообщению старшего лейтенанта Ильченко, немецкое командование принципиально готово пойти на переговоры о капитуляции, однако вести их согласно только с официальным представителем штаба Донского фронта. Бурмаков просил указаний на дальнейшие действия.

– Для ведения переговоров с немецким командованием выезжает начальник штаба армии генерал Ласкин, – сказал М.С. Шумилов.

В район боевых действий сразу же выехали подполковник Б.И. Мутовин и начальник разведки. Маршрут их следования к фронту проходил через вспомогательный пункт управления армии, и находившийся там начальник оперативного отдела штаба армии полковник Г.С. Лукин, узнав о цели поездки офицеров, присоединился к ним».

О том, как действовала группа подполковника Б.И. Мутовина в штабе фельдмаршала Паулюса, генерал Ласкин приводит рассказ своего замполита, который по какой-то причине особо отмечает: «ДО ПРИБЫТИЯ ГЕНЕРАЛА ЛАСКИНА НИКТО ИЗ НАС К ПАУЛЮСУ ДОПУЩЕН НЕ БЫЛ».

Получается, что воспоминания полковника в отставке Ф.М. Ильченко о том, как он прошел в комнату фельдмаршала Паулюса, не более чем байка…

В целом же восстановить истинную картину того события нам поможет сохранившийся в Центральном архиве Министерства обороны один уникальный документ: «Краткое описание пленения штаба 6‐й немецкой армии во главе с ее командующим генерал-фельдмаршалом Паулюсом в г. Сталинграде частями 64‐й армии Донского фронта 31 января 1943 года», подписанное начальником оперативного отдела штаба 7‐й гвардейской армии гвардии полковником Куприяновым и старшим помощником начальника оперативного отдела гвардии подполковником Хижняковым. Датирован документ 25 сентября 1943 года. В нем говорится следующее: «В ночь на 31.1.43 г. здание универмага было блокировано частями 38‐й мотострелковой бригады и 329‐го инженерного батальона. Телефонные провода, идущие из штаба 6‐й немецкой армии, были перерезаны.

31.1.43 г. во время перестрелки с охраной фон Паулюса в 6.00 из подвала универмага вышел его личный адъютант полковник Адам, который заявил, что немецкое командование желает вести переговоры с нашим командованием.

Об этом было немедленно доложено командующему 64‐й армией генерал-лейтенанту тов. Шумилову М.С., который приказал установить время переговоров с 8.00 до 10.00 31.1.43 г. и в этот период войскам армии огня не вести.

В 8.00 с полковником Адамом в штаб 6‐й германской армии прошли заместитель командира 38‐й мотострелковой бригады подполковник тов. Винокур О.А. и начальник Оперативного отделения бригады старший лейтенант тов. Ильченко Ф.М.

Первых представителей с нашей стороны приняли начальник штаба 6‐й германской армии генерал-лейтенант фон Шмидт и командующий южной группой окруженных немецких войск генерал-майор Росске, которые заявили, что переговоры о капитуляции фон Паулюс будет вести только с представителями от генерала Рокоссовского или штаба армии.

В 8.15 в штаб 6‐й немецкой армии прибыли начальник Оперативного отдела штаба 64‐й армии полковник Лукин Г.С, начальник Разведывательного отдела армии майор Рыжов И.М. и заместитель начальника штаба армии по политической части подполковник Мутовин Б.И…Полковник Адам пытался проверить полномочия нашей делегации на ведение переговоров о капитуляции 6‐й немецкой армии. Делегация категорически отклонила это требование. При появлении нашей делегации среди немцев произошло полное замешательство. Они подняли крик, шум и, расталкивая друг друга, дали ей дорогу по направлению к темному подвалу, а затем в помещение штаба Паулюса.

В комнате начальника штаба 6‐й немецкой армии в это время находился сам начальник штаба генерал-лейтенант Шмидт, его адъютант, командующий южной группировкой германских войск командир 71‐й пехотной дивизии генерал-майор Росске, его начальник штаба, переводчик и адъютанты – всего семь германских офицеров.

Комната слабо освещалась огарком свечи и тускло горевшей лампой.

При появлении в штабе нашей делегации все офицеры, во главе с генерал-лейтенантом Шмидтом и командующим южной группировкой немецких войск генерал-майором Росске, несколько растерялись, встали, приветствовали делегацию и затем представились.

На требование нашей делегации проводить ее немедленно к генерал-фельдмаршалу Паулюсу немецкий переводчик от имени генерал-лейтенанта Шмидта ответил, что Паулюс находится в отдельной комнате, что он не здоров и в данное время армией не командует ввиду ее расчленения на отдельные боевые группы; этими группами командуют назначенные Паулюсом генералы: северной группой – командир 11‐го армейского корпуса, южной – командир 71‐й пехотной дивизии. Сам Паулюс сейчас является “частным лицом”, и переговоры будет вести его начальник штаба генерал-лейтенант Шмидт.

Делегация предъявила генералам Шмидту и Росске ультиматум о немедленном прекращении сопротивления и о полной капитуляции южной немецкой группировки.

Все условия капитуляции немецким командованием были приняты, однако со следующей оговоркой: во-первых, чтобы генерал-фельдмаршалу Паулюсу делегация никаких допросов не устраивала, так как все показания военного порядка он будет давать только генерал-полковнику Рокоссовскому; во-вторых, обеспечить полнейшую безопасность Паулюсу, чтобы на него не могли дорогой или при выходе напасть и убить; в-третьих, что хотя генерал-фельдмаршал Паулюс и является “частным лицом”, но пока он не уедет, солдат не разоружать, и что после его отъезда он не отвечает за действия своих подчиненных.

Эта просьба была изложена генерал-лейтенантом Шмидтом “особо трогательным” тоном. В конце он даже прибавил, “что иначе сердце генерал-фельдмаршала, увидевшего своих солдат разоруженными, не сможет выдержать”. (…)

Через 40 минут прибыл начальник штаба 64‐й армии генерал-майор тов. Ласкин И.А., который вторично объявил условия капитуляции и предложил командующему южной группой генерал-майору Росске подписать приказ о прекращении боевых действий и сдаче оружия.

Все требования немецкое командование полностью приняло. В части немецкой армии были разосланы офицеры и представители нашей делегация с приказом генерал-майора Росске о прекращении сопротивления, сдаче оружия и капитуляции.

К этому моменту около здания универмага, где находился генерал-фельдмаршал фон Паулюс, уже можно было наблюдать сотни немецких солдат и офицеров, вопреки воле Паулюса бросивших свое оружие.

Наряду с предъявленным ультиматумом о капитуляции войск, были объявлены условия пленения Паулюса и его штаба, а также командующего южной группой и его штаба.

Наша делегация разрешила Паулюсу взять с собой начальника штаба и свою свиту: адъютанта – полковника Адама, двух офицеров-ординарцев, личного врача, денщиков, личные вещи. На выполнение ультиматума и сборы к отъезду давался один час.

Наблюдение за выполнением ультиматума о немедленной капитуляции и передаче личного состава остатков южной группы и ее вооружения было возложено с нашей стороны на подполковника тон. Мутовина и майора тов. Рыжова, а со стороны германского командования – на командующего южной группой генерал-майора Росске и его штаб.

По истечении установленного срока (одного часа) для сборов генерал-фельдмаршала фон Паулюса и его свиты, генерал-майор тов. Ласкин, полковник тов. Лукин, подполковник тов. Винокур и подполковник тов. Мутовин в сопровождении начальника штаба 6‐й германской армии генерал-лейтенанта Шмидта вошли в кабинет (комната в подвале) генерал-фельдмаршала Паулюса. Генерал-лейтенант Шмидт представил делегацию 64‐й армии фон Паулюсу. Последний приветствовал делегацию и предложил сесть. (…)

В момент появления представителей 64‐й армии Паулюс, одетый в шинель, ходил по комнате, а затем сел одновременно со всеми. На вопрос генерал-майора тов. Ласкина, готов ли генерал-фельдмаршал фон Паулюс к отъезду, он ответил, что к отъезду готов, что необходимые распоряжения им были отданы раньше и что о всех переговорах и условиях капитуляции он своими представителями информирован и со всем согласен».

К слову сказать, немецкий фельдмаршал Паулюс не мог себе позволить разговаривать не то что со старшим лейтенантом, но даже и с полковником. Факт непреложный. Да и с советским генералом он хотел говорить только в должности не ниже командующего войсками фронта. Правда, пришлось ему общаться с Ласкиным. Однако отметим, не ниже…

Что же касается Ильченко, то так хорошо запомнившиеся ветераном детали могли быть им усвоены в послевоенное время. Хотя бы на тех же юбилейных встречах в Волгограде.

И аккордеон на одном из стульев деталь знаковая. Этот аккордеон однажды попадет в качестве трофея в руки одного полководца. А спустя десятилетия потомки маршала захотят продать его. Странное желание…

И «мундир, на который еще не успели пришить фельдмаршальские погоны, висел на стуле». Еще одна деталь. Правда, кто только мог подвезти Паулюсу эти погоны, когда его армия находилась в полном окружении? А уж тем более пришить их, если в этот высший чин Паулюс был произведен буквально только что…

До сих пор западные историки, да и некоторые российские утверждают, что Сталин на фронт никогда не ездил. Факта такого не было. Проехал советский вождь по Минскому шоссе, а испугавшись, приказал развернуть машину обратно. Но факт такой был. Есть и документальные подтверждения. Например, «в книге посетителей кабинета Сталина в Кремле зафиксирован перерыв в приеме, – рассказал в интервью «Комсомолке» научный сотрудник Центра по связям с прессой и общественностью Федеральной службы охраны России В. Жиляев. – 1 августа 1943 г. после 22.30 Верховный главнокомандующий покинул кабинет и появился в нем только 5 августа в 21.55. Где же он был эти четыре дня? Сегодня можно утверждать – на фронте. Иосиф Виссарионович побывал на Западном и Калининском фронтах и встретился с их командующими.

– Как обеспечивалась охрана Сталина?

– О поездке знало всего несколько человек: Лаврентий Берия, который сопровождал в ней Сталина, его заместитель Иван Серов, начальник охраны Сталина Николай Власик и еще четыре его подчиненных. Один из них – Сергей Кузьмичев – оставил личные воспоминания, которые подтверждают факт поездки. Федеральной службе охраны их передала его внучка, и ранее они нигде не публиковались.

– О чем же пишет очевидец поездки?

– Власика на фронт решили не брать. Начальника охраны Сталина все знали. Где Власик – там Сталин, они всегда были вместе. Его оставили в Москве, чтобы все полагали: мол, и Сталин где-то поблизости. То есть слухов о том, что Иосифа Виссарионовича нет в столице, не возникало. Кстати, Власик отвечал не только за охрану Сталина, он был его фотолетописцем, а так как на фронт не поехал – не появилось и фотодокументов.

– Были ли во время поездки какие-то происшествия?

– Ночью Сталин и сопровождающие его лица сели на поезд в районе станции Кунцево. Состав особо не маскировали – четыре обычных пассажирских вагона и две бронеплощадки с зенитными установками. В момент отправления один из сотрудников охраны стоял на подножке основного вагона. И вдруг туда вскочил неизвестный, сотрудник охраны пытался его вытолкнуть, все всполошились, в тамбуре завязалась борьба…

Тайный «террорист» оказался членом поездной бригады. Дело в том, что поездка готовилась скоротечно: сотрудники личной охраны практически не знали железнодорожников, обслуживавших рейс.

Больше происшествий не было».

Командующий Калининским фронтом А.И. Еременко докладывает И.В. Сталину о наступательной операции

К слову сказать, за все время войны 25 высших политических и военных руководителей Советского государства на фронт выезжали 165 раз. Все их поездки прошли удачно, в том числе и выезд товарища Сталина.

Руководство охраной и организацией поездки вождь возложил на комиссара госбезопасности 2‐го ранга И. Серова.

Сначала он встречал Сталина в Гжатске, а затем повез его в подготовленный домик. «Стоим, разговариваем, вдруг со двора подходит т. Сталин и спрашивает, что мы тут делаем, – свидетельствует генерал Серов. – Говорю, готовим обед. Он заглянул под крышку и сказал, что похлебку (первое он всегда звал похлебкой) есть не будет. Съешьте сами. Потом, обернувшись, увидел за кустом охранника (тот плохо замаскировался). Сталин с удивлением посмотрел на меня и спрашивает: что это за человек? Я ответил, что из охраны. Прошло несколько минут, он увидел другого охранника под кустом и опять спросил, кто это. Я ответил, а он нахмурился и потом сказал: а откуда вы их взяли? Я ответил, что они с вами приехали. Он рассердился и сказал: “Убрать их всех. Среди населения мужчин нет, а они болтаются!” (…)

Таким образом, у меня осталось охраны: я, Тужлов, мой шофер Фомичев, начальник отделения Ефимов и шофер Смирнов, который был в резерве, но в прошлом возил т. Сталина, и полковник Хрусталев. Его ст[арший] брат охранял В.И. Ленина. Ну, думаю, придется попеременно ночами не спать.

По первоначальному плану, как мне сказал т. Сталин, он должен был ночевать в Гжатске. Потом слышал, как он говорил по ВЧ с Соколовским В.Д. – ком[андую]щим Западным фронтом, назвав себя Ивановым (его псевдоним). После этого он передумал и говорит мне: “Сейчас вам надо выехать в район Штаба Зап[адного] фронта (Юхнов) и в лесу найти несколько домиков, где стоял штаб фронта, который теперь продвинулся вперед. Там будем ночевать”.

На новое место Сталин приехал на бронированном “паккарде” и без грузовика с вещами. Серов уже ждал на дороге: “Вышел Сталин, я ему начал рассказывать, что военные все вывезли с собой. Он посмотрел на меня и говорит: “А что я, князь, что ли, мне не дворец нужен” (…)

Благополучно добрались до домиков. Показал т. Сталину, где он будет спать. Он увидел ВЧ и сразу же стал звонить т. Соколовскому, чтобы приехал и доложил обстановку на фронте. Потом мне сказал, чтобы в соседней комнате поставил бутылку вина и фруктов. У нас это было с собой, а продуктовая машина еще не пришла. Я сделал, что было сказано, и вышел в лес. Т. Сталин тоже вышел и услышал шум немецкого бомбардировщика, а недалеко от нас стоял “паккард”, на котором он приехал, на открытой местности. Сталин рассердился и говорит: “Заставьте этого чудака убрать автомашину в укрытие, а то разбомбят немцы”…

Возвращаюсь к домику, т. Сталин стоял около домика. Затем он меня отозвал в сторону и тихо говорит: “А кто это там за бугром?” Я туда, а там Тужлов лежит с автоматом, потому что Любый еще не приехал с охраной. Я подошел к т. Сталину и говорю, что это мой адъютант. Он ничего не сказал, немного мы поговорили, и он ушел в дом. (…)

Через несколько минут подъехали Соколовский и Булганин. Я подошел к Булганину и спрашиваю: у тебя, Николай Александрович, продукты есть, а то нечем кормить т. Сталина, наша машина заблудилась. Оказалось, что он только что получил продукты из Москвы. Я тут же забрал их у него и отдал их Ефимову изготовить обед.

Пока Сталин, Соколовский и Булганин совещались, я размышлял сам с собой, что все-таки т. Сталин мнительный человек, мало кому верит, все проверяет, так нельзя жить. Ему, должно быть, нелегко. Я почему-то подумал, что он, из Москвы уезжая, не сказал членам Политбюро, куда едет. Почему?

Доклад Соколовского длился не особенно долго. Вышли навеселе. Бутылочку “Цинандали” выпили. Я их проводил. Когда шли к машинам, Соколовский и Булганин наперебой мне рассказывали, как хорошо к ним отнесся т. Сталин. Обсудили план дальнейшего наступления войск в августе».

Вечером вождь поставил новую задачу: “Завтра мы должны быть на Калининском фронте у Еременко. Остановимся в районе Ржева. Мы утром выедем туда поездом, а вы самолетом. Организуйте это…”

Утром Серов проводил вождя до вагона, а сам вылетел на У-2. Около Ржева в деревне Хорошево присмотрел небольшой домик с крыльцом и чистый дворик: “Захожу к хозяйке и говорю, что в этом доме остановится советский генерал на пару дней. Она, глупая, как завопит на меня. Что же это такое, при немцах полковник жил, русские пришли, генерала на постой ставят. Когда же я жить буду?!

Я тоже разозлился, говорю, чтобы через полчаса тебя не было здесь. А я уже узнал, что через дом живет ее брат, так что и она может там ночь переспать”.

Сталину размещение понравилось. В доме он “поднял трубку и заказал Еременко (ком[андую] щего фронтом). Со двора слышу, по телефону начался “шум”, который длился минут десять из-за того, что фронт топчется на месте. Получился разговор “по-русски” раза два в адрес Еременко, что с ним редко случалось, и он повесил трубку. Я впервые слышал такую ругань Сталина. Потом позвал меня и говорит: “Сейчас приедет Еременко. Надо встретить у деревни и проводить сюда”.

Вскоре приехал Еременко: “Через минут 30 смотрю, едет легковая машина, а за ней пикап с людьми, с кино и фотоаппаратами. Чтобы не пылить, я остановил их метрах в 30 от дома. Поздоровались с Еременко, и тут же я махнул рукой пикапу, чтобы уезжал обратно.

Еременко стал просить оставить эту “кинобригаду” для того, чтобы сфотографироваться со Сталиным “в фронтовых условиях”. Я сказал: пока убери, а когда договоришься с т. Сталиным, тогда позовем.

Тогда Еременко стал просить меня, чтобы я доложил Сталину о его намерении сфотографироваться. Я уже знал, что будет у них при встрече буря, поэтому ответил – спроси сам.

Я провел его к Сталину. Уходя, я вновь услышал разговор на высоких тонах, почему фронт не выполнил боевую задачу, поставленную Ставкой. И такой разговор продолжался более получаса.

Я ходил по дворику. Потом они вышли во двор. В это время меня отозвал пограничник из войск НКВД по охране тыла фронта и доложил, что только что по радио сообщили, что наши войска заняли Белгород и выбивают фашистов из г. Орла.

Я подошел и доложил об этом Сталину. Он, улыбнувшись, сказал: “В старой Руси победу войск отмечали при Иване Грозном звоном колоколов, кострами, гуляньями, при Петре I – фейерверками, и нам надо тоже отмечать такие победы. Я думаю, надо давать салюты из орудий в честь войск победителей”. Мы с Еременко поддержали эту мысль.

Далее Еременко вновь повторил т. Сталину, что его фронт начнет активные действия и освободит от немцев города. (Кстати сказать, эти обещания Еременко так и не выполнил в дальнейшем, и его скоро за обман освободили от [должности] командующего фронтом.)

Перед отъездом Еременко Сталин опять потребовал вино и фрукты, и выпили по рюмке за успех на фронте. После этого Еременко осмелел и говорит: “Т. Сталин, мне хотелось бы с вами сфотографироваться во фронтовых условиях”.

Сталин посмотрел на него, промолчал и говорит: “А что, неплохая мысль”. Еременко расцвел. Я подумал, что кинооператоров, которых угнал от деревни, теперь не найду и будет мне неприятность. Далее Сталин сказал: “Давайте, Еременко, условимся так: как только ваш фронт двинется в наступление и освободит Смоленск от немцев, вы оттуда позвоните мне в Москву, и я приеду специально к вам туда, и сфотографируемся”. Тогда я понял тонкость иронии Сталина».

Перед отъездом вождь поинтересовался у Серова: “А что вы дадите хозяйке этого дома за то, что мы тут жили?”

Вообще говоря, я ничего не хотел ей давать, так как она не хотела нас пускать, но подумал и говорю: дам 100 рублей. (У меня в кармане было всего 100 р.) Т. Сталин говорит: “Мало этого. Отдайте ей продукты, мясо”. Я: “Хорошо”. Т. Сталин: “Фрукты отдайте”. Я уже не мог выдержать и рассказал, как она не хотела пускать. Т. Сталин: “Ну ладно, отдайте, и вино, если есть”».

И все-таки, зачем Сталину понадобилось отправляться на передовую? По мнению В. Жиляева, главная цель поездки была внешнеполитическая: «По возвращении Сталин написал Черчиллю и Рузвельту о том, что недавно вернулся с фронта и, мол, вообще часто выезжает в войска, поэтому лишен возможности отлучиться из Москвы даже на неделю для встречи с союзниками. Сталин, как известно, не хотел ехать на встречу “большой тройки” никуда дальше Тегерана, вот и обосновал это им таким образом».

Однако это всего лишь предположение.

Василий Сталин действительно принимал участие в Великой Отечественной войне. Он действительно вылетал на истребителе. Но вот каким был боевым летчиком, знают немногие…

Самым первым орденом Красного Знамени сына вождя наградили Указом Президиума Верховного Совета СССР от 20 июня 1942 года «За отличную подготовку летного состава полка и личное руководство боевыми операциями под Харьковом и Сталинградом». Дело в том, что 32‐й гвардейский истребительный авиаполк 20 мая 1942‐го поступил в распоряжение инспекции ВВС КА, которую возглавил Василий Сталин. Однако с 13 июня по 4 июля 1942 г. непосредственное руководство полком на Юго-Западном фронте осуществлял заместитель начальника инспекции подполковник Пруцков. С 13 июля на Сталинградском фронте – сам Василий Иосифович. С 13 сентября на Донском – старший инспектор ВВС КА Герой Советского Союза майор Семенов. При этом, согласно АРХИВНЫМ ДОКУМЕНТАМ, В. СТАЛИН НИ В 41‐м, ни в 42‐м БОЕВЫХ ВЫЛЕТОВ НЕ СОВЕРШАЛ.

Попытки некоторых писателей, историков и исследователей рассказать о том, как Василий Сталин сражался в небе Сталинграда в сентябре сорок второго, не более чем ложь. В материалах инспекции ВВС КА, которые также сохранились в Центральном архиве Министерства обороны и долгое время были засекречены, вполне достаточно документов, лично подписанных сыном вождя осенью этого года. Помимо этого, генерал-лейтенант авиации С.А. Микоян, непосредственный участник боевых действий 434‐го (32‐го ГВИАП) под Сталинградом, в своих мемуарах утверждает: «Вопреки некоторым публикациям, я должен сказать, что Василий до этого на фронте бывал только наездами в качестве начальника инспекции и в боевых вылетах не участвовал («Мы дети войны»).

Боевые вылеты в летной книжке Василия Сталина появляются только тогда, когда его назначат командиром 32‐го ГВИАП.

Согласно архивным документам, всего с 18 февраля по 21 марта 1943 г. он произвел 24 самолето-вылета:

12 – на прикрытие своего аэродрома;

2 – на патрулирование в районе;

6 – по вызову на прикрытие войск и на прикрытие наземных войск и переправ;

1 – на разведку погоды в районе;

1 – на сопровождение 6 Ил-2;

1 – на сопровождение правительственного Ли-2;

1 – на прикрытие посадки У-2.

На «патрулирование в районе аэродрома» Василий совершил 2 вылета:

18 февраля тройкой (15 минут полета) и 3 марта тройкой (15 минут полета).

На «прикрытие своего аэродрома» он вылетал 12 раз:

26 февраля в паре с Ореховым (25 минут);

26 февраля в паре с Микояном (10 минут);

8 марта одиночно (11 минут);

8 марта в паре с Якимовым (32 минуты);

9 марта одиночно (7 минут); 13 марта одиночно (12 минут);

17 марта четверкой с Ореховым, Власовым, Бакланом (25 минут);

18 марта тройкой с Власовым и Луцким (15 минут);

20 марта пятеркой с Власовым, Бабковым, Луцким, Ореховым (20 минут);

20 марта пятеркой в том же составе (30 минут);

20 марта тройкой с Долгушиным и Шишкиным (15 минут);

Василий Сталин

20 марта тройкой с Ореховым и Луцким (15 минут).

Итого, 14 самолето-вылетов из 24, по всей видимости, могли быть тренировочными.

Есть у Василия Сталина и еще вылет, не имеющий отношения к боевым: 8 марта на разведку погоды в районе озер в паре с Луцким (22 минуты).

Итого, 15 самолето-вылетов.

Вообще, самолето-вылет – это всего лишь расчетная единица для установления объема боевой деятельности авиации, боевого напряжения самолетов, подразделений, частей… на определенный период (день, сутки, месяц) или для планирования ее действий в бою. Точно так же применяется в учебной практике.

Боевой же вылет – это вылет экипажа на задание, в результате которого боевая задача в соответствии с данными объективного контроля считается выполненной. Понятие боевого вылета применяется для учета боевой деятельности каждого экипажа за определенный период времени.

Еще два самолето-вылета вряд ли можно считать боевыми:

9 марта на прикрытие посадки самолета У-2 в районе Бор и разведка погоды в паре с Якимовым (1 час) и 21 марта пятеркой с Власовым, Бабковым, Ореховым, Луцким на сопровождение правительственного «Дугласа» Калинин – Москва (время посадки не указано).

Таким образом, остается всего 7 самолето-вылетов, которые можно было бы считать боевыми. Но все дело в том, что, согласно приказа НКО № 0685 от 9 сентября 1942 года, боевым вылетом для истребителей считался такой вылет, при котором истребители имели встречу с воздушным противником и вели с ним воздушный бой.

При выполнении задачи по прикрытию штурмовиков и бомбардировщиков боевым вылетом для истребителей считался только такой вылет, при котором штурмовики и бомбардировщики при выполнении боевой задачи не имели потерь от атак истребителей противника.

19 февраля у гвардии полковника Сталина записан вылет по вызову на прикрытие своих войск в районе Хмели десяткой с Герасимовым, Якушиным, Коробковым, Долгушиным, Батовым, Шишкиным, Гнатенко, Луцким, Хользуновым (1 час 19 минут);

5 марта вылет на прикрытие своих войск в районе Вязки, Кривовицы, Случино восьмеркой с Долгушиным, Власовым, Луцким, Хользуновым, Шишкиным, Батовым, Ореховым (40 минут);

5 марта вылет по вызову на прикрытие наземных войск (там же) шестеркой с Якимовым, Долгушиным, Луцким, Шишкиным, Батовым (32 минуты);

5 марта вылет на сопровождение самолетов шести Ил-2 в районе Семкина Горушка, Глухая Горушка, Зехино в составе восьмерки с Холодовым, Макаровым, Бакланом, Ковалем, Лепиным, Шульженко, Вишняковым (35 минут);

7 марта вылет на прикрытие наземных войск в районе Вязки, Семкина Горушка, Веревкино десяткой с Долгушиным, Луцким, Ореховым, Шишкиным, Батовым, Макаровым, Лепиным, Шульженко, Вишняковым (55 минут);

15 марта вылет на прикрытие переправ в районе Рамушево, Кобылино, Чернечицы девяткой с Долгушиным, Шишкиным, Луцким, Ореховым, Батовым, Гнатенко, Корчаченко, Шульженко (40 минут);

16 марта вылет на прикрытие наземных войск и переправ в районе Кудрово, Рамушево, Шелауново в составе 12 «Яков» с Долгушиным, Ореховым, Шишкиным, Батовым, Луцким, Бакланом, Корчаченко, Калининым, Хромченко, Гарамом (50 минут).

При этом, вылетая в феврале – марте, сын вождя только три раза имел встречи с противником.

5 марта 1943 г. их группа из 8 Як-1, сопровождая 6 Ил-2 в районе Семкина Горушка на высоте 200 метров и ниже, встретила 6 ФВ-190. В журнале боевых действий полка записано: «Сделано 10 атак. В результате воздушного боя гв. полковник Сталин сбил одного ФВ-190, который упал горящий в районе дер. Семкина Горушка. Мл. лейтенант Вишняков сбил ФВ-190, который упал в этом же районе. Сбитые самолеты подтверждают капитан Холодов, капитан Баклан, ст. лейтенант Лепин. Рация Байкал связь держала хорошо. Падение сбитых самолетов наблюдали с Байкал-3».

Вторая встреча с противником зафиксирована 15 марта 1943 г., когда девятка Як-9 в районе прикрытия встретила 2 ФВ-190. В журнале боевых действий полка указывается: «В районе прикрытия встретили 2 ФВ-190 на высоте 2500 м. Сделано 4 атаки, после чего ФВ-190 не приняв боя ушли на свою территорию».

И, наконец, третья встреча с противником произошла 16 марта 1943 г., когда группа из 9 Як-9 и 3 Як-1 в районе прикрытия встретили 4 Me-109. В журнале боевых действий полка по этому поводу записано: «Сделано 4 атаки, в результате Me-109 ушли на Запад».

Следовательно, в боевой деятельности Василия Сталина был один-единственный воздушный бой в составе девятки против двух ФВ-190. Один сбитый отдали ему, а второй еще одному «молодому» – Вишнякову.

Подтверждает этот факт и С.А. Микоян: «На Василия записали один из сбитых в бою самолетов».

Потом будет ранение на рыбалке, и Василий Иосифович начнет летать на истребителях только в феврале 1944 года. Однако боевых вылетов в его летной биографии больше не будет.

Количество публикаций, очерняющих имя боевого летчика Леонида Хрущева, уже давно перевалило за сотни страниц, а значит, вполне могло бы составить достаточно объемную, но гнусную по своему содержанию и клевете книгу. Ведь его обвиняли в предательстве, мол, улетел к немцам и стал с ними сотрудничать…

Война для Леонида началась в 134‐м скоростном бомбардировочном авиационном полку. Уже на 16 июля 1941 г. он имел 12 боевых вылетов, а в воздушном бою 6 июля храбро дрался с истребителями противника.

Из боя сын Никиты Хрущева вышел с изрешеченной машиной.

Командир 46‐й авиационной дивизии ходатайствовал о награждении Леонида Хрущева орденом Красного Знамени.

За месяц войны, когда полк летал без прикрытия, Л.Н.Хрущев совершил 27 боевых вылетов, иногда в день вылетая по три-четыре раза. 26 июля два звена и два экипажа из состава 1, 2 и 3‐й эскадрилий полка вылетели на бомбардировку вражеского аэродрома в районе ст. Изога (3 км северо-западнее ст. Чернуха) и уничтожение пехоты и артиллерии в районе Хикало. Не обнаружив самолетов противника на аэродроме, звено 3‐й авиаэскадрильи бомбило аэродром и расстреляло из пулеметов аэродромные объекты и пехоту противника. Задание было выполнено, но при возвращении их атаковали восемь Ме-109. В результате боя были потеряны 4 экипажа. Но командир одного из них лейтенант Хрущев сумел посадить поврежденную машину, правда, при посадке сломал ногу.

Ветеран ВВС Виктор Андреевич Фомин в июле 1941 г. служил в одном полку с лейтенантом Хрущевым и был механиком по приборам 3‐й эскадрильи. В беседе с А.Сухомлиновым он подтвердил, что Леонид был одним из лучших летчиков полка.

«Двадцать шестое июля, – рассказывает Виктор Андреевич, – восемь бомбардировщиков полка, возвращаясь с задания, были атакованы большой группой истребителей. В неравном бою три наших самолета были сбиты. Леонид дотянул свой подбитый бомбардировщик до запасного аэродрома в поселке Андреаполь под Калинином и посадил его с невыпущенной стойкой шасси. Самолет “скапотировал”, то есть перевернулся. Стрелок-радист вылез через свой блистер, штурман Елинов был убит еще в воздухе, а Леонид около часа висел в сжатой кабине вниз головой. С помощью механиков его с трудом вытащили из кабины и с тяжелым переломом ноги отправили в госпиталь…»

«Любопытный нюанс, – добавляет к этому А.Сухомлинов. – Командование дивизии просит “после выздоровления Л. Хрущева снова вернуть его в 134 полк”».

В общем, дальше был госпиталь…

Спустя месяцы командир и военный комиссар дивизии снова ходатайствовали о награждении Леонида (исх. № 0207 от 5.11.41 г.): «Командующему ВВС Западного фронта. Прошу представить к награде перечисленных ниже товарищей, представленных 14–17/VII – 41 г., но до сих пор не отмеченных вследствие того, что наградной материал застрял в 22‐й армии.

1. Лейтенанта Хрущева Леонида Никитовича, имеет 27 боевых вылетов, к ордену Красного Знамени…»

В Куйбышевской поликлинике, в эвакуации, Степан Анастасович Микоян, тоже летчик, познакомился с Леонидом Хрущевым. В своих воспоминаниях он пишет: «В полевом госпитале у Леонида хотели ногу отрезать, но он не дал, угрожая пистолетом. Нога очень плохо заживала – он лечился более года».

О том, что было дальше, рассказал бывший первый председатель КГБ генерал И. Серов: «Вечером ко мне явился начальник особого отдела с начальником УНКВД Блиновым, и просили доложить одно дело. Оказывается, придется иметь дело с Леонидом Хрущевым, который содержится в тюрьме за убийство.

Оказалось, что он находился в госпитале на излечении после ранения. Подлечившись, напился пьяный и в номере гостиницы заспорил с одним евреем, тоже пьяным, что он летчик, прекрасно стреляет. Еврей начал возражать.

Леонид говорит: “Давай, ставь на голову стакан, я отойду к другой стене и попаду в стакан”. Еврей встал у двери со стаканом на голове. Леонид отошел к стене и выстрелил. Пуля прошла на несколько сантиметров ниже стакана. Стакан и еврей с пробитой головой упали.

Леонид Хрущев

Особисты спрашивают: “Как быть?” Мне было жалко Хрущева, который находился на Сталинградском фронте, а сын спьяна отколол такой номер.

По тем законам допускалось за такое преступление осудить на условный срок с отправкой на передовые позиции. Я посоветовал им вместе с прокурором принять такое решение. Леонид был направлен на фронт, где честно воевал, а затем в бою погиб».

В феврале 1942 г. лейтенанту Хрущеву вручили орден Красного Знамени, а в марте после нелепого случая направили в 3‐й отдельный учебно-тренировочный смешанный авиаполк. 4 апреля 1942 г. приказом наркома обороны СССР № 02520 ему присвоили очередное воинское звание «старший лейтенант».

До декабря Леонид проходил программу переучивания на истребитель Як-7, после чего был назначен в распоряжение командующего 1‐й Воздушной армии (3.11.42 г. окончил программу переучивания с оценкой «отлично», а 4.12.42 г. был проверен по технике пилотирования. Общая оценка «хорошо»).

Следует отметить, что Л.Н.Хрущев переучивался со скоростного бомбардировщика на истребитель, что независимо от уровня подготовки летчика является далеко не простым делом. Непросто было Леониду, с его опытом и отличной техникой пилотирования бомбардировщика. Так сказать, со штурвала перейти на ручку… Потому-то и оценка с отличной стала хорошей.

Далее старшего лейтенанта назначают в 18‐й гвардейский истребительный авиационный полк, который базировался на аэродроме Хатенки, что в 10 км севернее города Козельска.

До 11 марта 1943 г. Леонид Хрущев с момента прибытия для дальнейшего прохождения службы в часть произвел 28 учебных полетов с налетом 13 ч 01 мин, 6 боевых вылетов на прикрытие войск 16‐й армии с налетом 4 ч 26 мин и провел 3 воздушных боя. Один раз ему даже удалось зайти сзади в хвост «фрицу» и расстрелять его в упор…

Итак, 11 марта 1943 г. в 12.13 девятка Як-7Б под командованием гвардии капитана Мазурова вылетела на перехват бомбардировщиков противника. Вылетела, чтобы не допустить бомбометания по наступающим войскам в район Кожановка, Ашково, Нижнее, Ясенок, Дынное, Жеребовка, в 7–9 км севернее Жиздра. Пять самолетов под командой Мазурова летели на высоте 2000 м, четыре самолета под командой гвардии младшего лейтенанта Ляпунова – на высоте 2500 м. При подходе к линии фронта радиостанции наведения сообщали: «Самолетов противника нет, будьте осторожны». Через 3–5 минут в воздухе появились до 10 «фоккеров» (ФВ-190), которые под прикрытием дымки начали выполнять групповые атаки. Вступив в бой, наши истребители разделились на три группы. Гвардии старший лейтенант Заморин (ведущий) и гвардии старший лейтенант Хрущев (ведомый) вступили в бой против двух «Фокке-Вульфов-190», парой на пару на высоте 2500 м, постепенно оттесняя их на территорию противника. Заморин атаковал и огнем с 50–70 м сбил одного ФВ-190. Ведомый Хрущев в это время находился справа, прикрывая ведущего. Его атаковал второй «фоккер». Когда Заморин увидел, что самолет Хрущева атаковал ФВ-190, он открыл огонь под углом и преследовал противника, уходящего с пикирования на юг, продолжая атаковать. После неудавшейся атаки немецкого пилота Хрущев с переворотом под углом 65–70 градусов вдруг пошел к земле. По мнению Заморина, Леонид мог перетянуть ручку и сорваться в штопор. Но это если верить рассказу непосредственных участников боя.

«Я в такую версию не верю ни на йоту, – считает Степан Анастасович Микоян. – То, что самолет Леонида будто бы не был сбит, основывается в этих публикациях на письме командира авиационного полка Н.С. Хрущеву. В нем говорится, что когда по Леониду стрелял “Фокке-вульф”, то “снаряды рвались далеко за хвостом”, а самолет Леонида будто бы сорвался в штопор. Но там же сказано, что он «с переворота, под углом 65–70 градусов пошел к земле». Мне не верится, что это мог написать летчик, да еще командир полка (возможно, он пытался оправдаться за то, что не “уберег” сына Хрущева, или вообще это писал кто-то другой). Дело в том, что снаряды авиационных пушек имеют только дистанционные самоликвидаторы, взрывающиеся на большой дальности, после пролета цели. Боевым является ударный взрыватель – он срабатывает только при попадании в преграду. Так что “рваться за хвостом” они не могли. Видеть, что очередь не попала в самолет, можно было только по трассирующим снарядам, если они были в пущенной очереди. Но об этом не упоминается.

Теперь о штопоре. После сваливания самолет вращается, снижаясь вертикально, а не пикирует под крутым углом. На пикировании самолет в штопор не может войти (это возможно только при выводе из пикирования). Но даже если и был штопор – куда же делся самолет? Если он разбился, то и летчик погиб, так как никто не видел в воздухе его раскрывшегося парашюта. Предположить, что он был подбит и благополучно совершил вынужденную посадку на поле боя, усеянное всевозможными препятствиями, практически нельзя…»

В общем, версий много, но истины не знает никто!

А есть и еще одна. 3 апреля 1943 г. командир 18-го гвардейского истребительного авиационного полка гвардии майор Голубев подписал наградной лист на старшего лейтенанта Хрущева. 4 апреля на этом документе поставил свою подпись генерал-майор Захаров, командир 303‐й истребительной авиационной дивизии. В конечном счете, орден Отечественной войны 1‐й степени за № 56428 был вручен на хранение отцу Леонида – Н.С. Хрущеву. Ничего бы этого не было, если бы Леонид оказался предателем!

Спустя семнадцать лет на территории Жиздринского района Калужской области велись поиски мест падений самолетов Советской Армии в годы Великой Отечественной войны.

А если конкретно, то с 6 по 15 декабря 1960 г. проводился поиск останков летчиков в этом районе. По докладу Главкому ВВС Главному маршалу ВВС Вершинину было «найдено 35 мест падения советских самолетов, осмотрено на месте – 30 (остальные не осматривались, как явно не подходящие по типам машин, срокам и удалению)».

Следовательно, искал Н.С.Хрущев самолет сына, но не нашел.

Но у этой истории есть продолжение.

18 июня 2003 года в газете «Труд» вышла статья под заголовком «Последний бой Хрущева». Ее автор Наталия Лескова пишет: «Члены ассоциации “Космопоиск”, прочесывая калужские леса на предмет обнаружения метеоритов, случайно нашли детали советского истребителя ЯК-7Б. Техника времен Великой Отечественной – в этих краях не редкость. Однако на сей раз, похоже, поисковиков ждала сенсация. Порывшись в архивных документах, они пришли к выводу: может быть, это останки самолета, на котором летал Леонид Хрущев… Самолет этот поисковики обнаружили с девятой попытки… По обломанным верхушкам старых деревьев установили, что самолет вошел в землю под углом 45–50 градусов, падая с северного направления. Он взорвался и горел после падения – это видно по раскиданным во все стороны оплавленным кускам дюраля. Лучше всего сохранились стойки шасси и обода колес, на которых нет резины. На двигателе – следы от пуль. Значит, самолет был сбит, причем стреляли по нему практически в упор – пули легли кучно, целились в двигатель. Если такая точная очередь прошла по самолету только один раз, есть надежда, что кабину пули не достали. Когда двигатель “захлебнулся” от прямого попадания, летчик еще мог быть живым…

Уже после в архивах, куда поисковики обратились с этими вопросами, всплыл неожиданно возможный ответ. В этом районе 11 марта 1943‐го пропал без вести старший сын Никиты Сергеевича Хрущева, гвардии старший лейтенант Леонид Хрущев. Летал он именно на Яке».

По данным автора статьи, оказывается, «гвардии старший лейтенант В.Заморин об этом трагическом бое написал три объяснительные записки. И все три – разные. В первой он утверждал, что Хрущев, спасая его, подставил свой самолет под очередь «фокке-вульфа». Во второй – что Хрущев не смог справиться с управлением и не успел вывести самолет из крутого пике. В третьей – что в горячке боя не заметил потери ведомого…

После смерти бывшего руководителя СССР Никиты Хрущева В.Заморин послал в Политбюро ЦК покаянное письмо, в котором признался в фальсификации: «Командование моего полка было крайне заинтересовано в том, чтобы принять мою версию за “чистую монету”…Ведь оно тоже напрямую разделяло суровую ответственность за гибель сына члена Политбюро! Я струсил и пошел на сделку с совестью, фальсифицировав факты. Я в рапорте умолчал о том, что когда “ФВ-190” рванулся на мою машину в атаку, зайдя мне снизу под правое крыло, Леня Хрущев, чтобы спасти меня от смерти, бросил свой самолет наперерез огневому залпу “Фоккера”…»

По убеждению Заморина, самолет Хрущева после бронебойного удара буквально рассыпался. Найденные же обломки говорят о том, что Як-7Б был сбит прицельно. В результате самолет долетел до земли целым и взорвался лишь при падении.

Очевидцы, которые до сих пор живы, рассказали, как на их глазах немецкий истребитель зашел в хвост и двумя очередями сбил наш самолет. Из машины никто не выпрыгнул, а самолет с воем врезался в землю. У большой дымящейся воронки местные пацаны почувствовали запах жареного, нашли три пальца в обрывке кожаного реглана и еще часть черепа с русыми волосами…

Уже после освобождения дети передали документы советским офицерам. Те, похвалив, строго-настрого приказали пацанам молчать об увиденном…

И еще. Слухи о том, что летчик был именно сыном Хрущева, в этом местечке давно получили статус исторического факта. А ведь были публикации, где утверждалось, будто бы истребитель, пилотируемый Л. Хрущевым, ушел в сторону немцев, сам летчик оказался в плену и стал предателем…

Александр Иванович Покрышкин (1913–1985), будучи от природы целеустремленным и несгибаемым человеком, обладая редкими качествами летчика от бога, в годы войны сумел стать выдающимся воздушным бойцом, а затем проявил себя и как талантливый командир.

Летчик-истребитель Александр Покрышкин на фоне самолета МиГ-3. 1942 г.

Стоит отметить, что он достаточно долго (по меркам тех лет) шел к своей мечте стать летчиком. Для чего Александру Ивановичу пришлось после семилетки поступить в ФЗУ, а лишившись поддержки родителей, поменять отчий дом на одну из шестнадцати коек в комнате общежития. По какой-то неведомой ошибке он прежде поступил в школу авиатехников в Перми, из которой выпустился в 1933‐м. И только в 1938‐м во время командирского отпуска всего за 17 дней он освоил 2‐годичную программу аэроклуба и менее чем за год прошел сокращенную летную программу в Каче, окончив эту известную авиашколу в 1939 г. Благодаря систематическому образованию и спортивным пристрастиям Покрышкин стал новатором в летной профессии и буквально сразу же выделился среди сослуживцев.

До вывода полка на переформирование в конце декабря 1942 г. А.И. Покрышкин только на «яке» сбил не менее семи самолетов противника (пять «мессеров» и два «юнкерса»), всего к тому времени совершив около 400 боевых вылетов и уничтожив 20 самолетов противника.

Но это было в небе, а на земле…. В августе 1942 года летчики 16‐го гв. авиаполка передали оставшиеся «яки» соседнему полку и выехали в Баку на переучивание и получение новой техники. На новом месте, как пишет А. Тимофеев, «в затылок Покрышкину направлены со стороны начальства недобрые пристальные взгляды… В разговорах с командиром полка Исаевым постоянно «“высекались искры”. Комполка – всегда рядом, это не отдаленный комдив Осипенко, от гнева которого спасал Виктор Петрович Иванов. Очередная стычка произошла на днях, когда Покрышкин выступил против того, чтобы самолеты, передаваемые перед уходом с фронта 45‐му полку, перегоняли молодые летчики 16‐го гвардейского. Их, уже обстрелянных бойцов, не вернули бы обратно в родной полк. Покрышкин предложил: “яки” должны перегонять он сам и командиры звеньев. Исаев крайне раздражен инициативой непокорного комэска. Опять ему надо больше всех! В одном из селений комполка встречает Покрышкина, прилетевшего на угнанном из Ставрополя МиГе, спасенном от немцев, фразой: “О тебе не забудешь…”

А история приключилась следующая: «В поселке Насосном в ЗАПе – запасном авиаполку – гвардейцев ожидало место в хвосте очереди из нескольких “безлошадных” полков на получение новой техники, – рассказывает А. Тимофеев. – Настроение сразу упало. Тем более что условия жизни и снабжение выведенных с фронта полков, размещенных в дагестанских и азербайджанских поселках, в те месяцы лета и осени 1942‐го сносным назвать было нельзя. Общежития переполнены. В столовой летного состава завтрак начинался в 4.30 утра, обед в 16–18 часов, ужин уже в 22–23 часа. Как вспоминал стоявший в тех очередях летчик 45‐го полка М.Г. Петров, после завтрака нужно было становиться в очередь на обед… Кормили в основном перловой кашей. Вилки и ложки, по рассказам одних летчиков, выдавали под залог – фуражка или, позднее, осенью, даже шинель; по воспоминаниям других – ложек вообще не было, кашу ели сухарями. Столовую “брали на абордаж”, “штурмовали”… Бурные перебранки и ссоры были нередкими в этих очередях фронтовиков с потрепанными нервами. Жара достигала 45 градусов. Дешевым и доступным было только местное вино на рынке. (…)

Очевидец того случая, авиатехник, рассказывал, что у гвардейцев была привилегия – в столовой для них стояли отдельные столы. Привилегия в той обстановке весьма существенная. И вот за стол 16‐го полка сели командир 298‐го полка И.А. Тараненко, а также батальонный комиссар и начальник особого отдела этой части. Им подали ужин. Покрышкин заявил им о правах гвардейцев. Сказал и о том, что права эти надо заработать… В ответ последовало: “Товарищ капитан, вы как себя ведете?! Мы старшие по званию…”

Слово за слово. К месту “инцидента” подходили все новые летчики, разделившиеся на две “неприятельские стороны”». А после приезда коменданта с охраной завязалась драка, которая выплеснулась на улицу. Не обошлось и без стрельбы. Порядок сумел навести только начальник гарнизона. А вот зачинщиком назвали Покрышкина.

Для Исаева это был самый наилучший повод разобраться с ненавистным ему комэска.

Сам Александр Иванович вынужденный и продолжительный отрыв от боевых действий назовет полным драматизма и тяжелыми переживаниями в собственной судьбе: «Пока комиссар части находился на лечении, руководители полка, пользуясь властью, решили вспомнить старые споры и фактически свести счеты. Они отозвали представление на меня о присвоении звания Героя Советского Союза, приняли и другие меры. Вскоре доверительно меня предупредили:

– Александр Иванович, на вас заведено дело по обвинению в нарушении наставлений и инструкций по действиям истребителей. На собрании вы сознайтесь в своих ошибках и пообещайте больше этого не допускать. Тогда отделаетесь выговором. А то ведь может быть и хуже…»

Дело на гвардии капитана Покрышкина было направлено в Бакинский военный трибунал. «В бумаге, которую написал для трибунала комполка, было достаточно “компромата” как минимум для штрафбата! – уточняет А. Тимофеев. – Оскорбления старших командиров, пререкания с начальством и, что самое мерзкое – отказ от выполнения боевого приказа, нарушение требований устава истребительной авиации! В августе – сентябре 1942‐го, когда только что вступил в действие грозный приказ № 227, угроза для Покрышкина была более чем реальна».

Александр Иванович стал готовиться к худшему, но в дело вмешалась сама судьба: «Неожиданно посыльный вызвал Покрышкина к Исаеву. Оказывается, командующий 4‐й воздушной армией Н.Ф. Науменко, еще незнакомый с делом Покрышкина, приказал ему выступить перед летчиками 298‐го полка, рассказать о “мессершмитте”. Командиром полка оказался подполковник И.А. Тараненко. После этого выступления, ответов на вопросы довольные хозяева, командир и комиссар, пригласили гостя к столу. Удивленный свалившимися на голову капитана бедами, Тараненко, вспомнивший о ссоре в столовой как о недоразумении, обещал написать объяснение по этому поводу…» (А. Тимофеев.)

И постепенно клубок интриг начал разматываться в обратном направлении. Только теперь Покрышкину помогла его высокая репутация.

К слову сказать, 16‐м гвардейским гвардии полковник Исаев будет командовать до весны 1944‐го, а затем станет заместителем командира 9‐й гвардейской истребительной авиадивизии. В июне его назначат командиром 273‐й истребительной авиадивизии, а в июле командиром 9‐й гвардейской ИАД станет А.И. Покрышкин. Так их пути разойдутся уже навсегда, чтобы никогда больше не пересекаться.

Парадоксально, но тот самый человек, ярко пытавшийся сломать жизнь величайшему асу Великой Отечественной войны, ни разу в своей жизни не покривившему душой и не сказавшему неправду, не однажды воспользуется именем Покрышкина в своих корыстных целях…

С апреля 1943‐го Покрышкин на «аэрокобре» участвует в воздушных боях на Кубани, в самом напряженном сражении Второй мировой. Только 12 апреля в районе Крымской он сбил четыре «мессера», а потом еще три немецких самолета и довел число сбитых за день до семи. Всего над «голубой линией» официально он сбил 16 самолетов, а фактически около 30 (12–15 Me-109,4–6 Ю-88,9—13 Ю-87,2 – ФВ-190). Там он всегда производил атаку излюбленным «соколиным ударом»: сверху, на высокой скорости, с крутым переменным профилем пикирования, чтобы затруднить прицеливание стрелкам.

В 1943 г. боевой опыт Покрышкина, возведенный им в высочайший профессионализм, сделал его имя широко известным не только на фронте, но и во всем Союзе. А 24 мая 1943 г. командиру эскадрильи 16‐го ИАП гв. капитану Покрышкину присвоили звание Героя Советского Союза за 354 боевых вылета, 54 воздушных боя, 13 лично сбитых самолетов противника и 6 в группе.

24 августа 1943 г. командиру эскадрильи 16‐го ИАП гв. майору Покрышкину присвоили звание дважды Героя Советского Союза за 455 боевых вылетов и 30 сбитых самолетов противника к июлю месяцу.

19 августа 1944 г. исполняющему должность командира 16‐го ИАП гв. подполковнику Покрышкину присвоят звание трижды Героя Советского Союза за 550 боевых вылетов, 137 воздушных боев, в которых он сбил лично 53 самолета противника.

Когда Александра Ивановича назначат командиром дивизии, он и в этой должности, несмотря на запреты на участие в воздушных боях, собьет семь самолетов.

Официально он провел более 650 боевых вылетов, 156 воздушных боев, лично сбил 59 и в группе – 6 самолетов противника.

Как-то Феликс Иванович Чуев поинтересовался у Покрышкина о воздушных боях.

– Зафиксированных боевых вылетов у меня около семисот. Воздушных боев больше полутораста, – ответил он.

– И пятьдесят девять самолетов сбили лично, – добавляю я.

– Ну это засчитанных. Был приказ в сорок первом году: засчитывать, когда наши пехотинцы подтвердят. Потом фотокинопулемет. Что, немцы нам подтвердят?

– А сколько всего вы сбили?

– По памяти – девяносто машин, – говорит Покрышкин. – Официально – пятьдесят девять, а остальные ушли в счет войны.

Сдержанный и деликатный, будущий маршал авиации (1972) очень часто за свою службу был неудобен многим начальникам. Им не могла нравиться его инициатива и самостоятельность. А кроме того, Александр Иванович был абсолютно не честолюбивым человеком, не однажды отказавшись от соблазнительных должностей. Видимо, таким и должен быть народный герой и выдающийся летчик.

Обычно в словарях атака означает «стремительное движение в боевом порядке подразделений, частей, соединений… в сочетании с огнем наивысшего напряжения с целью уничтожения противника». Атака это и «наиболее решительный период наступательных действий войск…, сочетающий огонь и стремительное движение». Также атаки различают по родам войск, по времени действий, по направлениям.

А ведь атака это прежде всего дорога на явную смерть. Страшная, жуткая дорога…

Фронтовику Б.С. Горбачевскому довелось участвовать и выжить в одном из самых кровавых сражений Великой Отечественной войны – летнем наступлении под Ржевом.

В его воспоминаниях есть очень честное и пронзительное описание атаки:

«Воздух взрывают первые залпы артиллерии! Значит – 6.00! Артподготовка! Высоко над нами со свистом и шумом проносятся огненные стрелы реактивных залпов “катюш”. Рев и грохот нарастают – это принялись за дело наши бомбардировщики и штурмовики, обрабатывают траншеи противника. Великолепно! Все точно так, как должно быть! Все по плану! Над деревнями, которые мы вот-вот пойдем брать, вздымаются огромные столбы черного дыма и багрового пламени – какая приятная картина! Из леса выдвигаются наши танки с солдатами на броне, бегло оцениваю – не меньше тридцати! Двумя колоннами обходят линию окопов и стремительно движутся вперед. Какая сила! Вот это да!

Комроты подает сигнал приготовиться. И вдруг я ощущаю полное одиночество, в огромном мире я – один! В высоте – зеленая ракета. В голову пробивается голос командира:

– За мной! Вперед! В атаку!

Ох! Как трудно оторваться от земли. Кажется, ты распластан, врос в землю, не сдвинуться – ни рук, ни ног, их просто нет… У меня не хватает обеих рук?.. “Окоп – твоя последняя надежная крепость”. Последние секунды… Забудь обо всем, солдат: приказ прозвучал. Поднимайся, друг… Давай же… Вперед… Время странно растягивается, движется скачками, в оставшееся мгновение успеваю увидеть яркое небо! чудное земное поле! – и, стиснув зубы, уже ни о чем не думая, враз отключив сознание, приподнимаюсь в своей норе, неумолимая сила исполнения долга вмиг выталкивает меня из окопа, швыряет вперед, и я уже бегу! вместе со всеми, наклонив голову, прикрытую каской, как нас учили – низко пригибаясь, выставив вперед винтовку с привинченным штыком; я очень спешу, стараясь не отстать от бегущих рядом, и, как все, ошалело ору, хотя чувствую холодную испарину на лбу под каской, но напрягаю легкие и кричу: “Ура-а! Ура-а!..” – и этот объединяющий крик придает какие-то новые, неведомые силы, приглушает, подавляет страх. Атакуем в лоб, эшелонами, рота продвигается не в первой цепи – перед нами, за нами спешат другие; кому удается, стараются следовать за танками – все-таки защита, но это там, впереди, мы еще не догнали танки. Вперед, вперед, до высоты осталось метров триста, мы уже одолели больше половины пути!.. И тут подают голос немецкие траншеи. Усиливающийся с каждой минутой губительный огонь враз оглушает всех атакующих пулеметным шквалом. Вслед за пулеметами хрипло затявкали минометы. Загрохотала артиллерия. Высоко взметнулись огромные фонтаны земли с живыми и мертвыми. Тысячи осколков, как ядовитые скорпионы, впиваются в людей, рвут тела и землю. Как же так?! Выходит, наши артиллеристы не разведали расположение огневых точек, тридцать минут били впустую?..

Атака – максимальное напряжение физических и духовных сил бойца

Ничего! Танки идут впереди с пехотой на бортах, успешно проскочив минные поля, приближаются к переднему краю противника, надвигаются всей своей громадой, ведя на ходу огонь по огневым точкам, – они сейчас все поправят, вот-вот подберутся к немецким траншеям, тотчас туда посыпятся гранаты, а танки станут утюжить окопы…

Внезапно со стороны Ржева над полем появились бомбардировщики. Уверенно и нахально они принялись за танки. Один танк… другой… третий… – от прямых попаданий машины вспыхивали, превращаясь в огромные черно-багровые костры; но оставшиеся, быстро рассредоточившись, продолжают двигаться к цели. Бомбардировщики летят звеньями. Головной, включив сирену, легко входит в пике и, сбросив бомбу на цель, взмывает вверх. За ним, по цепочке, пикируют второй, третий, четвертый… десятый, образовав над успевшими разойтись танками своеобразный круг. Кровавое пиршество стервятников, происходящее на глазах рвущихся вперед солдат, вносит смятение – где же наши истребители, почему не прилетели защищать танкистов, пехоту?! Одна группа хищников, отбомбившись, улетела, но на ее месте уже появилась следующая, и все повторяется – выстроившись в беспощадный “хоровод”, они не выпускают из рокового круга свои жертвы…

С того ужасного дня я не мог выносить дикого, звериного рева пикировщиков. Этот вой разрывает голову на куски, леденит душу, ввергает в смятение, парализует, как взгляд ядовитой кобры, и еще долго-долго звучит в ушах. Даже после войны я ни разу не посмел сходить в зоопарк: мне казалось, если услышу звериный рык, произойдет нервный срыв.

Все же расправа над танками не удалась полностью, уничтожить их все немцам не удалось: пехота так же, несмотря на плотный пулеметный огонь с фронта и флангов, продолжает наступление, наши цепи приближаются к первой линии окопов противника. Однако добраться до нее с ходу не удается, и бойцы, залегая за кусты, бугорки, прячась в лощинах, воронках, ведут из-за укрытий прицельный огонь по огневым точкам.

Воздух сотрясают нарастающий гул и грохот мощных взрывов! Это противник пустил в ход тяжелую дальнобойную артиллерию, пытается отсечь пехоту от танков, а сильно поредевшие первые цепи – от идущих следом за ними. Воздуха больше нет. Дышать все труднее. Горло пересохло, мучит жажда, задыхаюсь от тошноты. Где небо, где земля, мы уже не понимаем, все вокруг куда-то исчезло, куда – никто уже ни понять, ни ощутить не может, сердце колотится так, что вот-вот вырвется из тела, и где-то внутри яростной волной нарастает ненависть к тем, кто так безжалостно нас уничтожает.

– Вперед! Вперед! – кричат оставшиеся в живых командиры и замертво валятся рядом со своими бойцами.

Люди механически двигаются вперед, и многие гибнут – но мы уже не принадлежим себе, нас всех захватила непонятная дикая стихия боя. Взрывы, осколки и пули разметали солдатские цепи, рвут на куски живых и мертвых. Как люди способны такое выдержать? Как уберечься в этом аду? Ряды наступающих редеют, но их заполняют все новые цепи. Остатки прежних рот, батальонов превратились в обезумевшие толпы рвущихся вперед отчаявшихся людей. Грохот боя заглушает отчаянные крики раненых; санитары, рискуя собой, мечутся между стеной шквального огня и жуткими этими криками – пытаясь спасти, стаскивают искалеченных, окровавленных в ближайшие воронки. В гуле и свисте снарядов мы перестаем узнавать друг друга. Побледневшие лица, сжатые губы. У многих лица дрожат от страха. Кого-то рвет. Кто-то плачет на ходу, и слезы, перемешанные с потом и грязью, текут по лицу, ослепляя глаза. Кто-то от шока в мокрых штанах, с кем-то – того хуже. Вокруг дикий мат. Кто-то пытается перекреститься на бегу, с мольбой взглядывая на небо. Кто-то зовет какую-то Маруську.

Внезапно я дернулся, за меня ухватился раненый, тянет вниз, кричит мне прямо в лицо:

– Это я – Женя! Мы… из одной казармы…

Да это ведь Женька! Наш Женечка! Лихорадочный взгляд, в глазах черная тень надвигающейся смерти. Потрясенный, киваю, лепечу почему-то шепотом:

– Да, Женечка, да…

Надрываясь, он надсадно хрипит, силясь выговорить какие-то слова, а я их еле слышу:

– Меня сейчас… не станет… Вы это понимаете?.. Понимаете?.. Найдите маму, умоляю…

Больше наш ротный любимец ничего произнести не смог – кровь хлынула из горла, широким потоком разлилась по груди. Он опрокинулся на землю. Все кончено. На мгновение я забылся…

…В уши ворвался шум. Увидел перед собой лицо Женечки. Оно вновь преобразилось – стало красивым и озаренным, как прежде. Со всех сторон раздавались отчаянные крики, от которых можно сойти с ума. Я приподнялся и побежал догонять своих. Над полем стоял непрерывный вопль:

– Мандавошки!

– Где моя нога?

– Санитар! Санитар!

– Летчики, спасите нас!

– Что вы с нами сделали?! Гоните, как скотину, на пулеметы!

Опять этот хриплый голос:

– Маруська, где ты?

Атаки следовали одна за другой. Сражение разгоралось, росли горы трупов. Мы приближались к вражеским траншеям. Это самая трудная минута боя. Ночью минеры проделали проходы в минных полях, сейчас по ним устремлялись остатки наступающих, я видел, как первые уже достигли траншей, ворвались в них, шла сумасшедшая рукопашно-штыковая схватка. Но я не успеваю добежать. Последнее, услышанное мной, – чей-то безумный крик. С этим криком я ощутил, болезненно и остро, как что-то холодное, скользкое, тупое ударило меня в затылок, оглушило, вмиг пригнуло к груди голову; от сильного толчка меня резко качнуло, бросило вперед, и я рухнул лицом на землю. Но сознания не потерял. Почувствовал, что задыхаюсь, рот и нос забило землей и грязной травой, выплюнул – дышать стало легче. С трудом приподняв голову, увидел бойцов, пробегающих мимо крупной воронки. Мне туда. Пополз и перевалил внутрь. Несколько минут я ничего не понимал от потрясения, ничего не замечал вокруг, трясущимися руками ощупывал голову, пытаясь определить, куда меня занесло. Рука наткнулась на кусок металла – пробив гимнастерку, рубаху, нечто страшное застряло в шее ниже затылка. Что это?! Осколок?! Крови не было – но это не успокоило! Кровь и боль придут позднее, я знаю! Вот тут, наверно, я опять потерял сознание.

Когда я пришел в себя, глазам предстало жуткое зрелище. Напротив весь в крови и грязи лежал солдат с расколотым черепом и уже остекленевшими глазами; видно, смертельно раненный, он оказался возле воронки, сумел как-то сползти… Справа совсем близко от меня полусидел, привалившись к скату воронки, еще один – он был в беспамятстве; из его распоротого осколком живота на землю вываливались внутренности – он механически, рукой до локтя в крови, старался запихнуть их обратно. Всмотревшись в бескровное лицо, уже ничего не выражающие мутные глаза, я оцепенел от неожиданности: несмотря на резко изменившиеся черты, я узнал в тяжело, а может, смертельно раненном – Шурку! Заорал:

– Шурка! Шурка! Что тебе сделать?! Что надо сделать?! – Мысль о помощи надеждой захватила меня! Придвинувшись, я тронул его за плечо: – Шурка! Мы же из одной казармы! – Никакой реакции. Я разрыдался…»

20 июля 1941 года на стол Сталину положили распечатку сообщения берлинского радио. Внимательно изучая текст, он с большим трудом постигал смысл этого документа. Лицо его было суровым.

«Из штаба фельдмаршала Клюге поступило донесение, что 16 июля под Лиозно, юго-восточнее Витебска, немецкими солдатами моторизованного корпуса генерала Шмидта захвачен в плен сын диктатора Сталина – старший лейтенант Яков Джугашвили, командир артиллерийской батареи из седьмого стрелкового корпуса генерала Виноградова», – прочитал Сталин…

К концу 9 июля 1941 года 14‐я танковая дивизия, 14‐й мотострелковый полк, 14‐й гаубичный артиллерийский полк и 220‐я стрелковая дивизия вышли на рубеж Вороны – Фальковичи и были отрезаны противником от основных сил.

Ближе к вечеру 11 июля части и соединения перешли к обороне Лиозно. На следующий день войсковая группа, несколько дней как переподчиненная командиру 34‐го стрелкового корпуса 19-й армии, заняла и удерживала противотанковый район у станции Лиозно, а с рассветом 13‐го на рубеже Вороны – Поддубье вела бой с танками и пехотой противника, после натиска которого подразделения 14‐й танковой дивизии отошли.

В это время 14‐й мотострелковый полк и 14‐й гаубичный артполк во взаимодействии с частями 220‐й стрелковой дивизии наступали на Витебск. Они овладели селом Еремеево, но, не выдержав танковых и авиационных атак, начали отход к Лиозно.

Последующие два дня 14 и 15 июля 14 мсп и 14 гап вели бой в районе восточнее Лиозно, но вследствие больших потерь отошли одной группой на север, второй – на юг.

Батарея гаубичного полка, которой командовал старший лейтенант Яков Иосифович Джугашвили с 9 мая 41‐го, вместе с соседней батареей своим огнем прикрывала отходившие на юг войска.

К утру 16 июля 14-я танковая дивизия, находящаяся в окружении, вышла из подчинения 34-го стрелкового корпуса и вошла в состав 7-го механизированного корпуса 20-й армии.

Первые группы военнослужащих 14 тд появились в местах сбора 17–19 июля. Вечером 19 июля из окружения вышли бойцы и командиры 14-го гаубичного полка. Из 1240 человек вышло 413, а 675 пропали без вести. Среди них не оказалось и Якова Джугашвили…

А на следующий день, 20 июля 41‐го, командующий 20‐й армией генерал Курочкин получил приказ шифртелеграммой от начальника штаба западного направления: «Выяснить и донести в штаб фронта, где находится командир батареи 14‐го гаубичного полка 14‐й танковой дивизии старший лейтенант Джугашвили Яков Иосифович».

Яков Джугашвили в плену

В тот же день на поиски старшего сына вождя была отправлена группа мотоциклистов во главе со старшим политруком Гороховым. Старший политрук, добравшись до озера Каспля, встретил красноармейца Лопуридзе, который рассказал, что вместе с Яковом Джугашвили выходил из окружения.

По словам Лопуридзе, 15 июля они вместе переоделись в гражданскую одежду, закопали свои документы, после чего, убедившись, что немцев поблизости нет, якобы Яков решил передохнуть, а красноармеец пошел дальше, пока не встретил группу мотоциклистов.

После опроса Горохов, предположив, что Яков, наверное, уже вышел к своим, прекратил дальнейшие поиски и вернулся в дивизию…

На сегодняшний день до нас дошло следующее, весьма любопытное свидетельство очевидца: «В июле 1941 г. я был в прямом подчинении у старшего лейтенанта Я. Джугашвили.

По приказу командования наш взвод броневиков БА-6 26‐го танкового полка был назначен в полевое охранение гаубичной батареи 14‐го артиллерийского полка. Нам было приказано: в случае прорыва немцев и при явной угрозе увезти командира батареи Я. Джугашвили с поля боя.

Однако так случилось, что в ходе подготовки его эвакуации ему был передан приказ срочно явиться на командный пункт дивизиона. Следовавший с ним адъютант погиб, а он оттуда уже не вернулся. Мы тогда так и решили, что это специально было подстроено. Ведь был приказ уже об отступлении, и, видимо, на КП дивизиона уже никого не было.

По прибытии на разъезд Катынь нас встретили сотрудники особого отдела. Нас троих – командира 1‐го огневого взвода, ординарца Я. Джугашвили и меня, командира взвода броневиков полевого охранения, неоднократно допрашивали: как могло случиться, что и батареи, и взвод охранения вышли, а Я. Джугашвили оказался в плену? Майор, допрашивавший нас, все говорил: “Придется кому-то оторвать голову”. Но к счастью, до этого дело не дошло».

А вот что показал сам Яков Иосифович на первом допросе у немцев 18 июля 1941 года:

«Вопрос: Вы добровольно пришли к нам или были захвачены в бою?

Ответ: Не добровольно, я был вынужден.

Вопрос: Вы были взяты в плен один или же с товарищами и сколько их было?

Ответ: К сожалению, совершенное вами окружение вызвало такую панику, что все разбежались в разные стороны. Видите ли, нас окружили, все разбежались, я находился в это время у командира дивизии.

Вопрос: Вы были командиром дивизии?

Ответ: Нет, я командир батареи, но в тот момент, когда нам стало ясно, что мы окружены, я находился у командира дивизии, в штабе…»

То есть 16 июля старшего лейтенанта Джугашвили действительно вызвали на командный пункт дивизии, куда он и прибыл в тот момент, когда началась паника, неразбериха, а дальше все было именно так, как он рассказал сам…

Следует отметить, что после того как пропал сын Сталина и сверху стали поступать соответствующие шифровки и распоряжения, многие командиры и начальники не на шутку заволновались и начали строить вокруг себя непреодолимые заборы вранья…

Они прекрасно понимали, что их может ожидать в случае установления каждой конкретной вины…

Так появилась более красивая вторая версия исчезновения Якова Джугашвили: «Когда возникла угроза окружения, батарея Якова Джугашвили по приказу командира 14‐й танковой дивизии полковника Васильева была отведена первой, а самому Джугашвили начальник Особого отдела контрразведки дивизии предложил место в своей автомашине.

Джугашвили от этого предложения отказался, сказав, что желает остаться со своими артиллеристами. Узнав об этом, командир дивизии Васильев приказал начальнику артиллерии, невзирая ни на какие возражения, вывезти Джугашвили в район сосредоточения дивизии на станцию Лиозно. Как явствует из донесения начальника артиллерии, приказ был выполнен. Однако в ночь на 17 июля, когда оставшимся в живых бойцам артиллерийского полка удалось наконец вырваться из “котла”, Якова Джугашвили среди них не оказалось».

7 августа 1941 года А.А. Жданов по телефону кратко ознакомил Сталина с полученным им секретным документом следующего содержания:

«Секретно

Члену Военного Совета Северо-Западного направления

Тов. А.А. Жданову.

Направляю Вам 3 листовки, сброшенные с самолетов противника на линии нашего фронта.

Приложение: 3 листовки, только адресату…»

Текст одной из листовок был следующим: «Товарищи красноармейцы! Неправда, что немцы мучают вас или даже убивают пленных! Это подлая ложь! Немецкие солдаты хорошо относятся к пленным! Весь народ обманывают! Вас запугивают, чтобы вы боялись немцев! Избегайте напрасного кровопролития и спокойно переходите к немцам!»

Под фотографией, на которой два немецких офицера беседуют с пленным, разъяснялось: «Немецкие офицеры беседуют с Яковом Джугашвили. Сын Сталина, Яков Джугашвили, старший лейтенант, командир батареи 14‐го гаубичного артиллерийского полка 14‐й бронетанковой дивизии, сдался в плен к немцам. Если уж такой видный советский офицер и красный командир сдался в плен, то это показывает с очевидностью, что всякое сопротивление Германской армии совершенно бесцельно. Поэтому кончайте все войну и переходите к нам!»

На обороте листовки копия рукописного текста: «Дорогой отец! Я в плену, здоров, скоро буду отправлен в один из офицерских лагерей Германии. Обращение хорошее. Желаю здоровья, привет всем. Яков».

На нижней кромке второй страницы типографским шрифтом комментарий: «Письмо Якова Джугашвили к своему отцу Иосифу Сталину, доставленное ему дипломатическим путем».

Осенью 41‐го Якова перевели в Берлин в распоряжение службы пропаганды Геббельса. Там его с комфортом разместили в отдельном флигеле. Но ни комфорт, ни уговоры, ни шантаж не смогли заставить сына Сталина разговориться. Фашистам удалось немного: допросить его, сделать фотографии и распечатать листовки… Поэтому в начале 1942 года его переводят в офицерский лагерь «Офлаг XIII-Д» в Хаммельбурге, затем весной в «Офлаг» в Любеке. В феврале 1943 года Яков Джугашвили был переведен в концлагерь Заксенхаузен, где находился в особом бараке до момента своей смерти при невыясненных до конца обстоятельствах в апреле 43‐го.

К слову, в отличие от миллионов военнопленных, он не был брошен на произвол судьбы. Известны, как минимум две попытки вызволить его из неволи. Об одном отряде специального назначения упоминается в воспоминаниях Долорес Ибаррури, вышедших отдельной книгой в Барселоне в 1995 году. В составе спецгруппы был испанец Хосе Парро Мойсо с документами на имя офицера франкистской «голубой дивизии». Однако эта попытка вызволить Якова из концлагеря Заксенхаузен не увенчалась успехом – группа погибла.

Неудачной оказалась и вторая попытка. Группа, сформированная из одиннадцати разведчиков, предварительно прошедших специальную подготовку, отработав операцию на макетах, была заброшена в глубокий тыл противника. Но опоздала. Накануне Яков был переведен в другой лагерь. При отходе группа потеряла несколько человек.

А приказ № 270 все же сыграл свою роковую роль… После его выхода жена Якова – Юлия Исааковна Мельцер была арестована. Из куйбышевской тюрьмы она вышла совершенно седой лишь весной 1943 года. Это было не случайное освобождение. Только смерть мужа подарила ей свободу…

Однажды Маршал Советского Союза Г.К. Жуков спросил Сталина:

– Товарищ Сталин, я давно хотел узнать о вашем сыне Якове. Нет ли сведений о его судьбе?

Вождь долго ходил вдоль стола своего кабинета, прежде чем ответил на вопрос каким-то нехарактерным для него приглушенным голосом:

– Не выбраться Якову из плена. Расстреляют его. Душегубы. По наведенным справкам, держат они его изолированным от других военнопленных и агитируют за измену Родине… – немного помолчав, он добавил: – Яков предпочтет смерть измене Родине…

«Сидя за столом, Сталин долго молчал, не притрагиваясь к еде», – вспоминал Жуков.

Информация о сыне поступала к Сталину и в годы войны, и после ее окончания. Так, 5 марта 1945 года нарком внутренних дел докладывал ему:

«Государственный Комитет Обороны

Товарищу Сталину И.В.

В конце января с.г. Первым Белорусским фронтом была освобождена из немецкого лагеря группа югославских офицеров. Среди освобожденных – генерал югославской жандармерии Стефанович, который рассказал следующее.

В лагере “Х-С” г. Любек содержался ст. л-т Джугашвили Яков, а также сын бывшего премьер-министра Франции Леона Блюма – капитан Роберт Блюм. Джугашвили и Блюм содержались в одной камере. Стефанович раз 15 заходил к Джугашвили, предлагал материальную помощь, но тот отказался, вел себя независимо и гордо. Не вставал перед немецкими офицерами, подвергался за это карцеру. Газетные сплетни немцев обо мне – ложь, говорил Джугашвили. Был уверен в победе СССР. Написал мне свой адрес в Москве: ул. Грановского, дом 3, кв. 84.

Берия».

В общем, старший сын Сталина Яков Джугашвили, находясь в плену, вел себя там мужественно, достойно и не пошел на сотрудничество с немцами.

22 апреля 1943 г. Гиммлер направил письмо в нацистское министерство иностранных дел:

«Дорогой Риббентроп!

Посылаю Вам рапорт об обстоятельствах, при которых военнопленный Яков Джугашвили, сын Сталина, был расстрелян при попытке к бегству из особого блока “А” в Заксенхаузене близ Ораниенбурга.

Хайль Гитлер!

Ваш Генрих Гиммлер».

Все справки, письма, протоколы допросов и другие материалы о пребывании в немецком плену и гибели Якова Иосифовича Джугашвили, за период с 1941 по 1945 гг., а также другие материалы, сегодня находятся на хранении в архивном фонде 3‐го Главного управления контрразведки «СМЕРШ» МГБ СССР.

И теперь, казалось бы, все ясно в трагической судьбе сына Сталина, прожившего в немецкой неволе целый год и еще девять месяцев. Однако в нулевые годы появилась новая версия, которая говорит о том, что старший сын Сталина никогда не был в немецком плену в годы войны, а его плен немцы просто инсценировали.

Не думаю, что советские спецслужбы не смогли бы установить обман, если бы он действительно имел место. Для этого у них было достаточно времени и возможностей. Да и кто бы посмел водить за нос Иосифа Виссарионовича!

Лишний раз факт пребывания Якова Джугашвили в плену доказывает следующий документ:

«12 марта 1945 г.

В представительство уполномоченного СНК СССР по репатриации советских граждан в Западной Европе.

г. Париж, 16‐е, ул. Генерала АППЕР, 4.

СПРАВКА

Капитан артиллерии Яков Иосифович ДЖУГАШВИЛИ (сын маршала СССР товарища СТАЛИНА) находился со мной в плену в Южной Баварии, около маленького города Гоммельбурга. Лагерь военнопленных был международного характера, где были заключены в застенки советские, французские, английские и бельгийские офицеры. В этом лагере были заключены 27 советских генералов и много старшего начальствующего состава РККА.

Яков Джугашвили в этом лагере был заключен с апреля месяца 1942 года и был в нем по июнь 1942 года, а после чего был переведен в другой мне известный лагерь. Яшу Джугашвили лично знали многие советские офицеры. За короткий промежуток времени нахождения в Гоммельбургском лагере показал себя стойким, а своим поведением мужественным и непоколебимым советским офицером, достойным сыном Великого отца, Маршала товарища Сталина. Питание он получал такое же, как и остальные советские офицеры, т. е. 150 гр. отварного – “хлеба”, в день один раз брюквенный суп без всякой приправы.

Немцы его использовали на хозяйственных работах внутри лагеря, воспользовавшись его способностями: он работал резчиком по кости. Из лошадиных костей он резал фигуры, шахматы, табачные трубки и т. д.

Ежедневно приезжали к нему фотокорреспонденты фашистских газет с сотрудниками ГЕСТАПО, чтобы принудить Яшу и получить от него им выгодные сведения, на что всегда встречали твердый отказ: “Я люблю свою Родину, я никогда ничего не скажу плохого о моей Родине!” – таков был ответ Яши. Яшу Джугашвили одели немцы в “камуфлет”. На его красноармейском мундире в 12‐ти местах большими буквами разноцветными красками было написано “S.U.”.

Начальник штаба 1‐го Сов. партизанского полка

майор (МИНАСЯН)

12 марта 1945 г…»

В 1945 году в Потсдаме Сталину предложили поехать в Заксенхаузен, посмотреть, где погиб его сын.

– Я приехал сюда не по личным делам, – ответил вождь…

Одной из самых загадочных фигур в истории мирового шпионажа и теперь называют Рудольфа Ресслера. Например, Пауль Карелл (Пауль Шмидт, в годы Второй мировой войны обертштурмбанфюрер и ведущий пресс-секретарь Риббентропа) в одном из своих исследований «Восточный фронт» назвал Ресслера человеком, предопределившем исход многих операций. «Настоящим асом советской военной разведки против Германии, сопоставимым с советской звездой шпионажа доктором Зорге…»

Рудольф Ресслер

Но что известно об этом «наиболее эффективном агенте времен Второй мировой? Рудольф Ресслер (1897–1958) родился в семье католика-чиновника баварского лесного ведомства. Немец. Из служащих. Окончил народную школу и гимназию (1916) в Аугсбурге, близ Мюнхена.

Участник Первой мировой войны в составе германской армии (1916–1918). После войны активно занимался журналистикой и издательской деятельностью. Корреспондент газет «Мюнхен-Аугсбургер-Абендцайтунг» и «Альгемайнен Цайтунг». В 1922 году основал Аугсбургское литературное общество, с 1925-го редактировал журнал «Форм унд Зинн», с 1929-го руководил «Бюнефольксбундом» – Народным театральным союзом в Берлине и издавал журнал «Национальный театр». После прихода нацистов к власти покинул Германию (1934) и поселился в нейтральной Швейцарии.

Основал и возглавил в Люцерне издательство «Вита Нова», которое публиковало классические произведения. Сотрудничал с подразделением швейцарской разведки «БюроХа» (1939–1944), где его очень ценили. Германские источники его чрезвычайно ценной информации остаются неизвестными до сих пор, неизвестен и способ передачи сведений, которые поступали в Швейцарию весьма оперативно.

Летом 1942 года по собственной инициативе через посредников – Кристиана Шнайдера (Тейлор) и Рашель Дюбендорфер (Сиси) – начал передавать свои материалы нелегальной резидентуре Ш. Радо (Дора), а с осени 1942-го уже сотрудничал с ней. Его информация, в частности, способствовала победе под Сталинградом. 22.01.1943 года Центр радировал Радо: «Выразите Люци нашу благодарность за хорошую работу. Сведения вашей группы о Центральном участке фронта весьма существенны». Свою роль его данные сыграли в разгроме фашистов под Курском и в обеспечении дальнейшего наступления Красной армии. Предоставленные сведения касались также, как отмечал Ш. Радо, «политических и дипломатических маневров правителей гитлеровской Германии и ее сателлитов».

Арестован швейцарской контрразведкой в связи с делом Доры в мае 1944-го, но спустя четыре месяца освобожден. В октябре 1945 года военный суд амнистировал его.

Позднее сотрудничал с чехословацкой разведкой (1947–1953), вновь был арестован 09.03.1953-го и предстал перед судом 02.11.1953-го. Приговорен к одному году тюремного заключения. Из-за финансовых трудностей вынужден был расстаться со своим издательством.

«Похоронен на кладбище Криенса, Швейцария», – говорится в «Энциклопедии военной разведки. 1918–1945 гг.».

Любопытные факты о Ресслере приводит в своей статье Георгий Зотов: «– Ресслер – весьма загадочная личность в истории мирового шпионажа, – считает Дитрих Майнц, историк-исследователь из швейцарского города Базель. – С начала вторжения немцев в Европу он, словно помидорами на рынке, торговал секретами для спецслужб Британии, Швейцарии и США, а потом решил помогать и СССР. По его словам, “только Советский Союз способен выиграть войну”. Удивительно, но до мая 1944 года советская разведка даже не знала его настоящего имени! Участник Первой мировой войны, он был знаком с большим количеством высших офицеров Третьего рейха. Предполагается, что у Люци были налажены связи в штабе Гитлера, на него работало около двухсот (!) агентов: Вертер, поставлявший сведения об операциях вермахта, Ольга (в командовании люфтваффе), Анна (в МИД рейха), Тедди и Билл.

И хотя в Москве неоднократно требовали сообщить реальные имена агентов, Рудольф Ресслер наотрез отказывался это сделать. Есть мнение, что он назвал их ГРУ СССР лишь перед своей смертью (11 декабря 1958 года) – правда, наши спецслужбы комментариев по этому поводу не дают. Даже спустя 70 лет после битвы на Курской дуге архивы по работе агента Люци все еще засекречены, и это позволяет строить огромное число предположений: кем именно был агент Вертер, сфотографировавший документы плана “Цитадель” и передавший их в Швейцарию через Ольгу… да и был ли он вообще? Западногерманский журнал “Шпигель” в 1967 году опубликовал расследование, где утверждал: на Ресслера в Берлине работал всего один осведомитель, а остальных он попросту придумал, чтобы подчеркнуть свою значимость и “выбить из русских больше денег”. Писатель Хельмут Ревер в своей книге “Немецкий и советский шпионаж во Второй мировой войне” назвал Ресслера “мистификатором”: мол, Рудольф, одержимый жаждой гонораров, якобы фабриковал донесения в Москву и Лондон из… обычных газетных вырезок. Но ни “Шпигель”, ни Ревер не потрудились объяснить – откуда же “мистификатор” раздобыл чертежи танка “Пантера” и секретный план “Цитадель”? Ведь даже генерал-полковник Альфред Йодль, глава оперативного руководства верховного командования вермахта, заявил на Нюрнбергском процессе: “Сталин получил документы о нашем наступлении под Курском куда раньше, чем они оказались у меня на столе”».

«По слухам, документы операции “Цитадель” обошлись советской разведке в $500 000», – утверждает автор.

Нелегальной резиндентурой в Швейцарии (1939–1943) «Дора» руководил венгерский антифашист Шандор Радо. Перед самым началом Второй мировой войны Разведуправление РККА подчинило ему агентурную группу «Севилья» под руководством журналистки и стенографистки, польской еврейки, Рашель Дюбендорф («Сиси»).

Как пишет В. Лота, «многие источники “Доры”, “Пакбо”, “Сиси” и “Пьера” были связаны с важными политическими и военными деятелями Швейцарии и Германии. Они имели надежных информаторов и в некоторых оккупированных немцами странах. В состав резидентуры входило 77 человек!

В Женеве работали 19 помощников “Доры”. В Берне было 15 его тайных агентов. В Цюрихе – 9. В других городах Швейцарии еще 27 человек. В Германии для Радо добывали информацию 17 человек, в Италии – 2, в Австрии – 3, во Франции – 5. Наиболее крупными агентурными группами были организации “Сиси” – 20 человек и “Пакбо” – 34 агента. В группу “Джима” входили 9 человек. В группу “Пьера” – 4 источника информации.

В состав резидентуры входили австрийцы, англичане, венгры, евреи, немцы, швейцарцы, французы и представители других национальностей. Все они были людьми высокообразованными и достаточно обеспеченными, владели двумя – тремя иностранными языками. Их объединяло твердое намерение не допустить германского мирового господства. В те времена политики были более откровенными и вещи назывались своими именами.

Что же удалось сделать этой резидентуре? Вот некоторые обобщенные данные.

В 1942 году “Дора” направил в Центр 800 шифрованных радиограмм (около 1100 листов). С 1 января по 15 июня 1943 года – 750 телеграмм.

Общий объем представленных швейцарской резидентурой донесений только за 1942–1943 годы составляет более 3 000 листов. Таков вклад резидентуры “Дора” в разгром немецких войск под Сталинградом».

По утверждению доктора исторических наук, именно Р. Дюбендорф привлекла к работе на военную разведку своего знакомого Х. Шнейдера, хорошим знакомым которого и был Рудольф Ресслер: «Скорее всего, Шнейдер сам вышел на Р. Дюбендорфер в поисках контакта с русской разведкой. Это произошло тогда, когда берлинские антифашисты поняли, что информация, которую они передают разведкам США и Великобритании, не попадает в русский Генеральный штаб.

X. Шнейдер знал, каких политических взглядов придерживалась Р. Дюбендорфер. Известно также, что Шнейдер поддерживал деловые связи с Ресслером. Поэтому можно предположить, что когда в сентябре 1942 года гестапо арестовало в Берлине членов организации А. Харнака – X. Шульце-Бойзена, активно работавших на советскую разведку, немецкие антифашисты, занимавшие влиятельные посты в “администрации” Гитлера, стали искать тайные контакты с представителями русской разведки. Видимо, тогда-то Шнейдер и раскрыл свои возможности Рашель Дюбендорфер, полагая, что у нее есть выход на Москву.

Так в середине 1942 года образовался тайный канал поступления важной разведывательной информации из Берлина в советский Генштаб. Она шла по агентурной цепочке: источники в Берлине – Ресслер – Шнейдер – Дюбендорфер – Радо – Разведуправление Генштаба в Москве. Главным условием такого тайного сотрудничества была полная анонимность источников информации в Германии. Это требование было выдвинуто Ресслером. Оно жестко соблюдалось всеми. Все эти источники в переписке Центра с Радо упоминались только под условными именами – “Вертер” (источник в генштабе германской армии), “Ольга” (подполковник в штабе связи между верховным командованием вооруженных сил Германии и одной армейской группой), “Анна” (группа источников в германском министерстве иностранных дел), “Тедди” (офицер при ОКВ) и т. д.».

П.А. Судоплатов в годы войны возглавлял 4‐е (разведывательно-диверсионное) управление НКВД СССР. И как главный «диверсант и террорист» знал много. Так вот он считал, что «на самом деле Ресслер передавал нам информацию, которую получал от англичан. Английская разведка знала о работе группы Радо, поскольку еще накануне войны внедрила своего агента в “Красную капеллу” в Швейцарии. По дипломатическим каналам в Лондоне через английскую миссию связи в Москве англичане не передавали эту информацию, опасаясь, что мы не поверим и потребуем назвать источник. Мы не знали тогда, что у англичан есть аналог немецкой шифровальной машины “Enigma”, которую собрал в 1938 году для британской спецслужбы польский инженер, работавший ранее на немецком секретном предприятии, выпускавшем эти машины. Англичане держали в строжайшем секрете существование “Enigm’ы”, дававшей им возможность дешифровать немецкие радиограммы. Сведения о ней поступили к нам в 1945 году от Филби и Кэрнкросса.

Сталин не доверял англичанам, и для этого были основания. Когда мы сравнивали разведданные от наших агентов из Швейцарии и из Лондона, то видели их разительное совпадение. Однако информация из Лондона от кембриджской группы была более полной, а от группы “Люци” явно отредактированной. Ясно было, что информация “Люци” дозировалась и редактировалась британскими спецслужбами.

Нашей лондонской резидентуре периодически поставлял расшифрованные радиограммы Джон Кэрнкросс, работавший в британском шифровальном центре “Блсчли парк”. Позже, беседуя с моим другом Кукиным – он был резидентом в Лондоне с 1943 по 1947 год и руководил кембриджской группой, – мы признали, что вклад Кэрнкросса в наше общее дело и получаемые от него материалы представляли большую ценность для раскрытия немецких оперативных планов. Дешифрованные материалы, поступавшие от Кэрнкросса, имели не только военную ценность, но и позволили нам проследить проникновение английской спецслужбы в группу Радо.

Весной 1943 года, за несколько недель до начала Курской битвы, наша резидентура в Лондоне получила от кембриджской группы информацию о конкретных целях планировавшегося немецкого наступления под кодовым названием операция “Цитадель”. В этом сообщении указывалось число немецких дивизий, которые предполагалось использовать, и подчеркивалось, что операция “Цитадель” нацелена на Курск, а не на Великие Луки, то есть не к западу, а к юго-западу от Москвы – там мы не ожидали немецкого наступления. НКВД направило эту информацию Советскому Верховному Главнокомандованию 7 мая 1943 года. Сообщение из Лондона содержало более обстоятельные и точные планы немецкого наступления, чем полученные по линии военной разведки от “Люци” из Женевы. Руководителям военной разведки и НКВД стало совершенно ясно, что англичане передают нам дозированную информацию, но в то же время хотят, чтобы мы сорвали немецкое наступление. Из этого мы сделали вывод, что они заинтересованы не столько в нашей победе, сколько в том, чтобы затянуть боевые действия, которые привели бы к истощению сил обеих сторон».

Что касается «Кембриджской пятерки», то не кто иной, как сам бывший директор ЦРУ Аленн Даллес назвал информацию, поступавшую от нее, «пределом мечтаний любой разведки мира».

Первый заместитель начальника ПГУ КГБ СССР (1979–1991) генерал В.А. Кирпиченко утверждал: «Факта, что немцы читали нашу, американскую или английскую переписку, ни в каких документах не зафиксировано… Зато известно достоверно и доподлинно, что англичане читали переписку германского вермахта». Также он подчеркнул, что именно «Джон Кэрнкросс в конце апреля, за два с лишним месяца до начала Курской битвы, передал в Москву полную информацию о том, что немецкое наступление начнется в начале июля. Это была дешифровка телеграммы в Берлин немецкого генерала фон Вейхса, который готовил немецкое наступление на юге от Курска, в районе Белгорода. В телеграмме было совершенно точно указано, какими силами немцы предпримут наступление, когда, какие силы будут действовать от Орла, какие – от Белгорода, какая новая техника будет введена. Было обозначено расположение немецких полевых аэродромов…»

Для несведущих лишь отметим, «Кембриджская пятерка» – ядро сети советских агентов в Великобритании, завербованных в 30‐х годах XX века в Кембриджском университете. Ким Филби – кодовое имя «Stanley», занимал высокие должности в SIS (MI6) и MI5; Дональд Маклин – «Homer», работал в министерстве иностранных дел; Энтони Блант – «Johnson», контрразведка, советник короля Георга VI; Гай Берджес – «Hicks», контрразведка, министерство иностранных дел; Джон Кернкросс – с 1942‐го работал в MИ-6, где имел доступ к шифровальной технике. Предатель Олег Гордиевский в свое время лишь подтвердил слова генералов Судоплатова и Кирпиченко: «Шотландец Джон Кернкросс был в контрразведке и имел много материалов-перехватов немецких сообщений. И хотя англичане сами передавали военную информацию Советскому Союзу, но часть, которую они не хотели передавать, передавали секретно Кернкросс и завербованный им агент в отделе перехвата Лео Лонг».

Впервые в России погон появился на военной одежде при Петре I между 1683 и 1699 годом. Но сначала они были принадлежностью только солдатской формы. С 1843 года погоны становятся знаком различия воинских званий, поначалу только солдат и унтер-офицеров. С 1854 года постепенно вводятся погоны вместо эполет и для офицеров: первоначально только на шинель, в марте 1855 года и на другие виды одежды.

Образцы погон для среднего командного состава

Как известно, после Октябрьской революции погоны были отменены (16 декабря 1917 года). Более того, в советской пропаганде до Великой Отечественной войны они на много лет стали символом контрреволюционного офицерства («золотопогонники»). И вдруг в начале 1943 года (6 января для личного состава Красной армии, а 15 февраля – личного состава ВМФ) Указом Президиума Верховного Совета СССР вводятся погоны. Вот только сама эта идея созревала давно.

Так, важной вехой на пути к погонам, во-первых, стало введение звания Маршал Советского Союза (1935), а во-вторых, введение генеральских и адмиральских званий (1940). Оказывается, образцы новой формы и погон были готовы аж к 1941 году. Была и первая неудавшаяся попытка. Например, осенью 1941 года, когда в Красной армии появились первые гвардейские части, возникла идея ввести для них особую форму. Снова всплыла мысль о погонах. Вот только до воплощения дело не дошло. Лишь в мае 1942‐го одобрение было получено от Главного политического управления РККА. Однако окончательное решение вопроса откладывалось исключительно по политическим соображения. Красной армии нужна была переломная победа, которой стала Сталинградская битва. Только тогда, когда выяснилось, что окруженной армии генерала Паулюса осталось существовать недолго, проект был утвержден Политбюро ЦК ВКП(б) 23 октября.

Как вспоминал бывший начальник Главного управления тыла Красной армии генерал армии Хрулев, «в конце 1942 года мы получили задание Верховного Главнокомандующего подготовить введение погон для всех военнослужащих Красной Армии. Такому решению вопроса способствовала поддержка этой точки зрения многими командующими фронтами и армиями.

Многие командующие говорили, что при существовавших тогда знаках различия трудно отличить солдата от сержанта, сержанта от офицера. Введение погон сразу выделяло командиров, делало их заметными в общей массе. Введение погон, по мнению командующих, будет способствовать поднятию авторитета начальствующего состава, укреплению дисциплины и единоначалия, поднятию ответственности командиров.

Наступил 1943 год. Наша армия успешно громила немцев в междуречье Волги и Дона. У всех было приподнятое настроение.

В первых числах января, приехав по текущим делам в Кремль, я снова стал с настойчивостью просить наркома обороны решить вопрос о погонах.

Я попросил разрешения вызвать главного интенданта генерал-полковника П.И. Драчева. Через пятнадцать минут он был в Кремле. Когда он разложил в приемной все образцы погон, Сталин походил вокруг них, посмотрел и, приказав соединить его с Калининым, попросил его зайти к нему. Минут через десять явился Калинин. Обращаясь к нему, Сталин шутливо сказал:

– Вот, товарищ Хрулев предлагает нам восстановить старый режим, – и попросил рассмотреть представленные образцы погон и одежды.

Михаил Иванович не торопясь, внимательно осмотрел все образцы и сказал:

– Видите ли, Иосиф Виссарионович, старый режим помним мы с вами, а молодежь его не знает и золотые погоны сами по себе ни о чем ей не говорят. Если эта форма, напоминающая нам о старом режиме, нравится молодежи и может принести пользу в войне с фашистами, я считаю, что ее следует принять».

Любопытно, что, согласно докладной записке Особого отдела НКВД Донского фронта «о реагировании военнослужащих на введение новых знаков различия» от 19 января 1943 г., говорилось в том числе и о случаях отрицательных высказываний со стороны отдельных командиров и красноармейцев.

Например, «инженер отдела связи 24-й армии Белкин, беседуя о новых погонах, сказал: “…Мне просто непонятно, почему решили вводить погоны. Было время, когда мы их ненавидели, а теперь решили по образцу старой армии надеть их. Многие не понимают того, что старый офицер русской армии был культурнейший человек, а наши – это просто срамота. Возьмите нашего капитана полка связи. Куда ему эти погоны. Если бы меня уволили из армии, это было бы дороже погонов…”.

Мл. воентехник 437-го отдельного радиодивизиона Рождественский А.В., 1916 г. рождения, беспартийный, в присутствии красноармейцев говорил: “…У меня еще раньше было отвращение к погонам, а теперь обратно возвращается старое, опять будем носить погоны. Я к этому питаю отвращение. Но если будет приказ, то придется все же носить погоны…”».

И все же, как вспоминал Главный маршал артиллерии Н.Н. Воронов, «серьезным поводом, побудившим Советское правительство ввести погоны в Красной Армии, было введение единоначалия. В боевых условиях новыми знаками различия решили поднять и укрепить авторитет командных кадров. Необходимость введения погон диктовалась также предстоящими совместными действиями и тесным взаимодействием на полях сражений с союзными армиями».

Именно с введением погон все чаще и чаще стало употребляться слово «офицер», а термин «командир» забывался быстрее. Но важно даже не это, а то, что в 1943 году мир увидел другую армию, которая значительно отличалась от Красной армии 1941 года. Она изменилась не только внешне, но и качественно.

Это сражение произошло 12 июля 1943 года на южном фасе Курской дуги в полосе Воронежского фронта в районе станции Прохоровка. До сих пор «Прохоровское сражение» считается одним из крупнейших в военной истории сражением с применением бронетехники. Более того, до наших дней победа советских войск у Прохоровки считалась безоговорочной. Лишь в девяностые годы оценка этого сражения стала меняться. Или как пишет участник войны В.М. Сафир, «…по сей день в масштабном полотне одного из величайших сражений мировой истории отчетливо видны “белые пятна” – изъяны в оценке отечественными историками действий 5‐й гвардейской танковой армии генерал-лейтенанта Павла Ротмистрова, с одной стороны, и 2‐го танкового корпуса СС обергруппенфюрера Пауля Хауссера – с другой».

Уже в 1999 году в новой российской Военной энциклопедии (4 том) прежние утверждения о Прохоровском сражении были изъяты, а сам факт победы армии Ротмистрова обойден молчанием. Так, по мнению историка В.Н. Замулина вместо беспристрастного изучения сражения советские историки вплоть до начала 1990‐х годов создавали миф о «крупнейшем танковом сражении в истории войн». В своем исследовании он утверждает, что сражение у Прохоровки немецкое командование спланировало заранее: «4 ТА должна была двигаться от Белгорода не строго на север, а, прорвав две армейских полосы и разгромив 6 гв. А и 1 ТА, развернуться на восток, чтобы на четвертый день операции встретить советские танковые и мехкорпуса в наиболее удобном месте для использования своих танковых дивизий – прохоровском направлении».

По замыслу советской стороны, контрудар 12 июля 1943 года в районе станции Прохоровка должен был окончательно переломить ход оборонительного этапа Курской битвы, однако ожидаемых результатов советская сторона добиться не смогла. Так, В.Н. Замулин подчеркивает, что «главной причиной этого явилось решение о фронтальном ударе корпусами 5 гв. ТА и 5 гв. А не по флангам, а “в лоб” наиболее сильному на тот момент вражескому соединению, которое частью сил перешло к обороне. План контрудара к его началу уже не соответствовал изменившейся оперативной обстановке, район развертывания главной контрударной группировки был неудобным для использования большого числа танков, а возможности 2 тк СС при удержании занятой им 11 июля территории у Прохоровки недооценены».

Советские солдаты осматривают немецкий танк «Пантера», уничтоженный во время боев под Прохоровкой. 1943 г.

Когда 10 июля противник, наступавший с южного фаса Курской дуги, успешно преодолел все оборонительные рубежи советских войск и фактически вышел на оперативный простор, приказом командующего фронтом И.С. Конева в образовавшуюся брешь были брошены 5‐я гвардейская танковая и 5‐я общевойсковая армии. 12 июля армия генерала Ротмистрова вошла в боевое соприкосновение с противником в районе железнодорожной станции Прохоровка. При этом части 5-й гвардейской танковой армии вводились в бой разрозненно…

Любопытно, что еще в 1987 году научный сотрудник Белгородского краеведческого музея Лебедев писал академику А. Самсонову: «5‐я гв. ТА уничтожила за три дня 150 танков противника, а не 400, как это провозглашал командарм 5‐й ТА. Да и эти бои назывались в то время контрударом, а затем начали называть встречным танковым сражением. А ведь до 12 июля каждый день сражения был свирепее Прохоровки… Печать, радио, телевидение и кино фактически свели успех советских войск на Курской дуге к успехам 5‐й гв. ТА у Прохоровки…»

Что же касается количества танков и САУ к началу боевых действий в районе Прохоровки в армии Ротмистрова, то В.М. Сафир обнаружил их отнюдь не в закрытых архивах: «Практически во всех изданиях, в том числе и мемуарных, называется цифра 850. Но, раскрыв фундаментальный труд “Стратегические решения и Вооруженные Силы” (1995, т. 1, с. 307), с удивлением узнаем, что 5‐я гвардейская танковая армия имела “…5 корпусов, до 1100 машин”». С цифрами тяжелейших потерь армии Ротмистрова в боях у Прохоровки примерно то же. В.М. Сафир находит их в мемуарах командующего Степным фронтом И.С. Конева: «“…Эта армия, вновь возвращенная фронту, была уже не той, какой она от нас уходила… в ней насчитывалось только 160 танков и самоходных орудий”. Таким образом, без повреждений в 5‐й гв. ТА осталось (с учетом восстановленных за две недели после окончания боев) порядка 14 % бронированных машин».

О надуманности выигранного сражения говорят и материалы акта специальной комиссии Г.М. Маленкова (август 1943 г.): «Из акта следует, что боевые действия под Прохоровкой 12 июля 1943 г. (день решающих и наиболее ожесточенных танковых боев) “являются образцом неудачно проведенной операции”» (ВИА № 39, с. 108). Соответственно, генерала Ротмистрова в буквальном смысле пришлось спасать от гнева Сталина. По одним данным за него заступился маршал А.М. Василевский, а по другим – сам Н.С. Хрущев.

Что же касается потерь противника, то, как констатирует историк В.Н. Замулин, «2‐й танковый корпус СС в течение 12 июля также понес существенные для него потери (возможно, около 100 танков и самоходных штурмовых орудий уничтоженными и подбитыми). Но большинство немецких танков и самоходных штурмовых орудий имело незначительные повреждения и поломки и за ночь было восстановлено в передвижных войсковых ремонтных подразделениях (которые, располагаясь недалеко от переднего края, своими силами и средствами обычно вводили в строй до 95 процентов подбитой бронетехники), и наутро 13 июля 1943 года во 2‐м танковом корпусе СС в строю находился 251 танк и самоходное штурмовое орудие, то есть на 22 единицы меньше, чем утром 12 июля». Всего же во 2‐м танковом корпусе СС насчитывалось около 500 танков.

Не зря же сам генерал Ротмистров в докладной записке маршалу Г.К. Жукову писал (20 августа 1943 г.): «…при столкновении с… немецкими танковыми частями мы, как общее правило, несем огромные потери в танках и успеха не имеем».

Таким образом, Владимир Михайлович Сафир делает вполне обоснованный вывод: «Результат боев свидетельствует о том, что критические замечания Сталина (“ничего с танковыми армиями не получилось”), сделанные им 3 сентября 1942 г. в связи с неудовлетворительными действиями впервые организованных наших ТА, к июлю 1943 г. были учтены не в полной мере. Этот вывод в достаточной степени согласуется с мнением немецкого генерала Меллентина: “1943 год был для русских все еще периодом учебы. Лишь в 1944 году крупные русские танковые и механизированные соединения приобрели высокую подвижность и мощь и стали весьма грозным оружием в руках смелых и способных командиров”».

Тем не менее многие загадки Прохоровского сражения до сих пор остаются неразгаданными. Сложнейшая историческая тема ждет новых непредвзятых исследователей, способных рассказать всю правду.

16 ноября 1943 года Сталин подписал приказ Народного комиссара обороны № 00142, в котором говорилось:

«1. Приказ командующего 1‐м Прибалтийским фронтом от 29 октября 1943 года… о награждении правительственными наградами работников редакции фронтовой газеты отменить. Выданные ордена и медали – отобрать.

2. Пункт приказа Военного совета 1‐го Прибалтийского фронта от 24 сентября о награждении редактора газеты "Вперед на врага" полковника Кассина как незаконный – отменить. Выданный Кассину орден Отечественной войны отобрать.

3. Разъясняю генералу армии тов. Еременко, что ордена и медали установлены правительством для награждения отличившихся, в борьбе с немецкими захватчиками бойцов и офицеров Красной Армии, а не для огульной раздачи кому попало…

4. Редактора газеты полковника Кассина… снизить в воинском звании до подполковника и назначить на меньшую работу…»

К слову сказать, Статут ордена Отечественной войны II степени (учрежденного 20 мая 1942 года), в котором были конкретизированы подвиги военнослужащих для родов войск в различных видах боевой деятельности, предусматривал двадцать пять различных ситуаций. И в нем действительно нет ничего такого, чтобы можно было бы даже «подогнать» под редактора фронтовой газеты. Не подходил для него и самый простейший на вид пункт: «Кто организовал бесперебойное материально-техническое обеспечение части, соединения, армии и тем самым способствовал успеху части, соединения».

Более того, если отмена пункта приказа о награждении вполне понятна, то совершенно непонятно еще одно наказание редактора газеты «Вперед на врага»: понижении его в воинском звании. В сущности, виноват-то не Кассин, а командующий 1‐м Прибалтийским фронтом генерал армии Еременко, который и наградил полковника. Но здесь уже история поинтересней…

Несколько лет назад с этой историей разбирался В. Мороз. И вот что он пишет: «В июле 1942 года Николая Кассина выдвинули на пост редактора газеты Калининского фронта “Вперед на врага”. С командующими этим фронтом генерал-полковником И.С. Коневым, а затем генерал-полковником М.А. Пуркаевым у ответственного редактора отношения были чисто деловыми, встречи и беседы мимолетными, случайными. А вот член военного совета фронта генерал-лейтенант Д.С. Леонов читал газету от корки до корки и всегда находил упущения, корил даже за орфографию. Те или иные замечания, указания, предложения Кассин принимал почти ежедневно. Правда, они никогда не касались стихов, в которых редактор лично воспевал подвиги бойцов и командиров фронта. По части поэзии, особенно лирики, Дмитрий Сергеевич Леонов экспертом себя не считал.

Н.С. Кассин

Полковник Кассин, думается, с облегчением перевел дыхание, когда в апреле 1943 года в командование фронтом вступил А.И. Еременко. Уж он-то, герой Сталинграда, редактора, с которым начинал войну, в обиду не даст.

И действительно, у Андрея Еременко, получившего в августе 1943 года звание генерала армии, отношения с Николаем Кассиным сложились самые дружеские. Скорее даже не как с редактором печатного органа фронта, а как с поэтом. Дело в том, что Андрей Иванович в госпитале, где лечился после ранения, начал писать поэму “Сталинград” и в полной мере ощутил: подчинять своей воле слова труднее, чем войска. Совершенствуя текст, командующий по вечерам усмирял непослушные рифмы вместе с Кассиным. Д.С. Леонову особые отношения Еременко с ответственным редактором не нравились: Кассин, полагал он, стал меньше заботиться об уровне публикаций в газете.

Когда А.И. Еременко предложил военному совету 1‐го Прибалтийского фронта наградить ответственного редактора газеты и лучших работников редакции орденами и медалями, Д.С. Леонов это предложение не поддержал. Тем не менее награждение состоялось. Два отдельных приказа по этому поводу вместе с А.И. Еременко подписал начальник штаба фронта генерал-лейтенант В.В. Курасов, который знал Кассина со времен 4‐й ударной армии.

Д.С. Леонов обжаловать случившееся перед центром не стал – не в его характере. А вот по линии спецслужб донесение о разногласиях в военном совете, пусть и по частному вопросу, в Москву ушло. Сталин отреагировал на ситуацию эмоциональным приказом № 00142».

В 1943 году у Андрея Ивановича Еременко болезнь сильно обострилась и Ставка отправила его в Цхалтубо. Именно в санатории он и написал за десять дней поэму в стихах «Сталинград» на 150 страницах. Известному тогда на весь Советский Союз писателю К. Симонову довелось слушать ее. Этот факт он зафиксировал в своем дневнике: «Еременко выбрал страницу, с которой решил начать, и, поправив очки, стал читать.

Читал он медленно и выразительно, с тем внутренним чувством ритма, который обличал в нем человека, давно и, наверное, страстно приверженного к громкому чтению стихов.

Прочитав первую страницу, прежде чем перелистнуть ее и перейти к следующей, он сделал большую паузу и внимательно посмотрел на меня. Хотел увидеть, какое это произвело на меня впечатление.

Так повторялось еще несколько раз, иногда при перевертывании, а иногда и посреди страницы, после окончания строфы, которая ему самому особенно нравилась.

Я был в трудном положении и старался подольше ничего не выразить на своем лице, чтобы не помешать ему прочесть столько, сколько захочется. Меня сковывало уважение к этому человеку, и чем дальше, с чем большим внутренним удовлетворением он читал, тем больше меня тревожил проклятый вопрос: что же я ему скажу, когда он в конце концов спросит меня, как мне это понравилось?

В том, что я слушал, не было тех явных погрешностей в ритме и в рифмах, которые отличают совсем уж неумелые стихи, и размер, и рифмы, и строфика были тщательно соблюдены. Однако вся поэма была вполне очевидным и вполне сознательным подражанием пушкинской “Полтаве”, а верней, тому ее месту, где речь идет о Полтавском бое. Подражание было старательным и торжественным, никакого даже самого малейшего намека на что-то свое собственное, ни малейшей крупицы хоть чего-нибудь, выходящего за пределы подражания, в том, что я слушал, не было. Это и предстояло в конце концов сказать сидевшему передо мною и читавшему мне свои стихи человеку, сумевшему остановить немцев в Сталинграде, но неспособному написать в стихах о том, что он сделал в жизни.

Редко когда-либо раньше необходимость рубить правду-матку была для меня так тягостна, как в тот вечер.

– Ну как? Что скажешь? – спросил Еременко, дочитав главу, в которой рассказывалось о пожаре Сталинграда и о первых боях за него. Вложив между страницами футляр для очков, он, кажется, хотел читать дальше, но перед этим желал убедиться в том впечатлении, которое произвело уже прочитанное.

Я было начал издалека, стал обходительно объяснять разницу между поэзией собственной и стихами, написанными в подражание хотя бы и самым прекрасным образцам. Но из моих подготовительных маневров ничего не вышло. Еременко остановил меня с солдатской прямотой:

– Ты мне всего этого не говори. Это мне уже говорили и до тебя, что у меня на Пушкина похоже. Ну и слава богу, если похоже. Ты мне свое мнение скажи: хорошо это, по-твоему, или плохо?

– Плохо, Андрей Иванович, – выдавил я из себя.

– И печатать этого, по-твоему, нельзя?

– По-моему, нельзя, тем более вам».

Вот за эту поэму якобы и отблагодарил будущий маршал своего “поэта-помощника”. Но, как говорится, хотел как лучше, а получилось, как всегда…

На их пути встал грозный член Военного совета фронта генерал Леонов. А Дмитрий Сергеевич был еще тот “товарищ”. Сорок три года. В сорок втором получил звание “генерал-лейтенант”. В 1937‐м с начальника политотдела дивизии взлетел сразу на должность члена Военного совета Забайкальского военного округа, лишь отметившись на должности военного комиссара корпуса. В войну – член Военного совета армии, а затем уже и фронтов. В 1944‐м его назначат заместителем начальник Генерального штаба по политической части, а значит, серьезных покровителей имел товарищ Леонов.

С новым командующим войсками фронта Дмитрий Сергеевич вел себя весьма дипломатично, но всегда подчеркнуто важно. Однажды начальник отдела продснабжения фронта подполковник Ф.С. Саушин пожаловался Леонову на Еременко, когда командующий вычеркнул из проекта приказа все пункты, обязывающие инженерные войска изготовить несколько тысяч бочек и более двухсот дошников для квашения капусты, требование, чтобы автомобильное управление выделило автотранспорт, а части – определенное количество людей. И член Военного совета пошел “в бой”. Он собрал двух генералов, подполковника и повел их к Еременко. Все они долго убеждали командующего в неправильном принятии решения.

– Вы видите, чего он требует? Неужели трудно понять, что фронт не может выделить столько людей и транспорта? – до конца упирался командующий. – В чем вы хотите меня убедить? В том, что это бумажка подготовлена с учетом наших возможностей? Не возражаю: возможно, она составлена и верно, но для идеальных условий… Мы воюем… Впереди жаркие бои, у нас каждый боец на счету…

После долгой паузы и гнетущей тишины слово взял Леонов:

– Я тщательно изучил проект приказа, обстановку на местах, наши возможности, товарищ командующий. Действительно, нелегко выделить столько сил и средств, сколько просит товарищ Саушин. И все-таки придется это сделать. Кто же о нас, о снабжении войск продуктами питания будет заботиться, если не мы сами. Какие бы сражения, бои не предстояли, а бойцов надо кормить. Надо! Если вы не согласны, товарищ командующий, то давайте в таком случае докладывать в Государственный Комитет Обороны, Верховному Главнокомандующему, что фронт заготавливать картофель и овощи не будет. Другого решения, видимо, мы не можем принять…»

Эти последние слова оказали такое воздействие на Еременко, что он молча пододвинул к себе проект приказа и, сам исправив его, вернул в исходное состояние.

Генерал Леонов тогда победил. А побеждал он всегда и всюду. Правда, методы его были разными. Например, командир взвода регулировщиков 66‐го отдельного батальона охраны при управлении штаба фронта, лейтенант Мазаник, вспоминал такой случай:

«Однажды мой регулировщик получил строгое взыскание за… точное исполнение своих обязанностей. Проезжает мимо поста генеральская машина. Регулировщик видит автомобиль члена военного совета Дмитрия Сергеевича Леонова и флажком дает знак, мол, дорога открыта. Вскоре Леонов вызывает к себе коменданта: “Что это за охрана такая? Я беспрепятственно проехал в штаб, меня никто не проверил…” Комендант объявляет выговор мне, я, естественно, – своему солдату. Прошло несколько дней, Леонов вновь возвращается в штаб. На посту стоит тот же регулировщик. Солдат, которому устроили хорошую головомойку, разумеется, начинает действовать по уставу – требует, чтобы машина остановилась. Но она только притормаживает слегка и продолжает двигаться дальше. Постовой снимает с плеча автомат и дает предупредительную очередь в воздух. Никакой реакции. Приходится и дальше подчиняться уставу, и регулировщик стреляет по машине. Та быстро удаляется. Леонов остановился у штаба коменданта и показал ему пулевое отверстие на стекле – это, говорит, твой регулировщик сделал. А если бы он в меня попал? В общем, солдата посадили на пять суток».

Летом 1953‐го Ленова перевели из МВД СССР и назначили членом Коллегии и начальником 3‐го управления (контрразведка в Советской армии и Военно-морском флоте), которое в марте 1954‐го вошло в состав КГБ. «Отсутствие у него высшего образования и специальных знаний, – вспоминал его бывший подчиненный Б. Гераскин, – ставило контрразведчиков в трудное положение. В апреле 1959 года его отправили на пенсию. Он заплакал.

Его заместитель генерал-майор Анатолий Михайлович Гуськов растроганно сказал:

– Дмитрий Сергеевич, сегодня такой необычный и памятный день. Давайте вечером соберемся в ресторане и вас тепло проводим.

Леонов задумался, его лицо приобрело обычный суровый, отрешенный вид. Он ответил:

– Что еще придумали! Толкаете меня на организацию коллективной пьянки. Нет, увольте…»

А тогда осенью 1943‐го генерал Леонов тоже с суровым видом побежал к начальнику УКР СМЕРШ 1‐го Прибалтийского фронта генералу Н.Г. Ханникову и пожаловался на Еременко, Кассина и орден. Старый чекист из дореволюционных матросов и двухклассным образованием тут же доложил наверх самому В.С. Абакумову, и вот тогда-то об этом узнал сам Сталин.

Кстати сказать, в оригинале приказа № 0924 Военного Совета 1‐го Прибалтийского фронта от 24.09.1943 года (ЦАМО.Ф. 33. Оп. 686044. Д. 4258. Л. 87) хорошо заметно, что звание, фамилию, отчество и должность Кассина туда допечатали уже потом, в самый последний момент. В списке на орден Отечественной войны II степени было 9 человек, а редактор стал десятым. Сам номер обведен карандашом, а напротив стоит галочка. Заметная работа генерала Леонова. Почему так произошло. А потому, что в предыдущий приказ от 29 октября Кассина не включили по настоянию именно генерала Леонова. Тогда взбешенный Еременко приказал включить редактора газеты в следующий. Но член Военного совета не сдался и на этот раз.

После случившегося подполковника Кассина отправили на «меньшую работу» – ответственным редактором газеты 40‐й армии «За победу» 2‐го Украинского фронта. Там и встретил Победу Николай Семенович, так и не оправившись от потрясения с орденом, званием и стихами навсегда. Правда, один орден «Красной звезды» у него оставался (приказ Военного Совета Калининского фронта от 22.02.1943 г.). Еще два ему вручили позднее (Отечественной войны I степени – приказ ВС 2‐го Укр. фр. № 54/н от 19.04.1944 г. и орден Красного Знамени – приказ ВС 2‐го Укр. фр. от 11.05.1945 г.).

Вернули Кассину и «полковника», но только 21 февраля 1948 года, когда военное ведомство возглавлял уже Н.А. Булганин.

Маршал Советского Союза В.Г. Куликов по поводу умалчивания масштабов и значения Ржевской битвы в интервью местной газете сказал следующее: «Я прибыл под Ржев летом в 1942‐м. Был старшим лейтенантом, офицером связи 143‐й отдельной танковой бригады. По долгу службы кружил вокруг Ржева все лето и осень того трагического года. Наша бригада воевала в составе 30‐й, 39‐й, 22‐й армий. Вся панорама Ржевской битвы до сих пор стоит у меня перед глазами. Помню сопровождавшееся огромными потерями наступление на деревню Полунино. (…)

Как бывший начальник Генерального штаба я с полной ответственностью заявляю, что роль и место Ржева в истории войны освещается плохо, неверно. Одна из причин в том, что здесь были крайне неудачные операции, хотя ими и руководили выдающиеся полководцы – Жуков, Конев, а на подступах к Ржеву – и Рокоссовский. Другая причина в том, что Институт военной истории во главе с Волкогоновым долгие годы искажал подлинные события войны. А проще говоря, Волкогонов не знал по-настоящему военной истории. И, наконец, третья причина, на мой взгляд, в том, что нынешнее руководство Института военной истории пассивно по отношению к Ржеву, не желает пересматривать прежних позиций.

Я разделяю точку зрения, что на Ржевском плацдарме погибло более миллиона наших воинов. Используя свое служебное положение, буду решительно настаивать на пересмотре оценки значения Ржевской битвы, как одного из величайших сражений Второй мировой войны…»

Минометчики 247-й стрелковой дивизии ведут огонь по противнику в районе Ржева

Было это летом 1998 года, а в мае 2013‐го известный военачальник скончался.

В одной из своих книг «Заслуженный учитель РСФСР» подполковник в отставке П.А. Михин также не забыл про Полунино: «Об ожесточенности боев за Ржев говорит такой факт. Только в одной деревне Полунино, которая стоит в четырех километрах севернее Ржева, в братской могиле захоронено ТРИНАДЦАТЬ ТЫСЯЧ СОВЕТСКИХ ВОИНОВ из СЕМИДЕСЯТИ ТРЕХ ДИВИЗИЙ И БРИГАД, воевавших здесь. (…)

В каждой дивизии насчитывалось двенадцать, а в бригаде – восемь тысяч воинов. Правда, непосредственно в бою от каждой дивизии одновременно участвовало не более двух тысяч, остальные их обслуживали. Можно посчитать, сколько же наших солдат участвовало в боях только в районе деревни Полунино!

Очень правдивую оценку Ржевской военной эпопеи дал Маршал Советского Союза Виктор Куликов. Он участник Ржевской битвы, водил в атаку на немцев взвод и роту. В 1998 году в газете “Ржевские новости” за 27 февраля маршал опубликовал статью “Между Ржевом и Вязьмой”, в которой очень критично рассказал о Ржевской военной эпопее. Приведенными им в статье цифрами воспользовались и мы. К сожалению, как отмечает маршал Куликов, неудачно было организовано командованием Калининского и Западного фронтов и преследование уходившего из Ржева противника, что привело к потере 138 500 человек, в том числе 38 800 убитыми. Зачем было бросать вдогонку немцам эти 140 тысяч жертв?»

А ведь все это называлось операцией «Марс»… Например, генерал армии, президент Академии военных наук М.А. Гареев в статье «Домыслы и факты об истории Великой Отечественной» всех неосведомленных об этой операции людей отсылает к 6‐му тому «Истории Второй мировой войны 1939–1945 гг.», изданному в 1976 году: «(в нем упоминается операция “Марс” и на карте обозначено место ее проведения), к увидевшему свет в 1961 году “Стратегическому очерку Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.”, к воспоминаниям маршалов Жукова, Василевского, Катукова, Бабаджаняна, генералов Белобородова и Галицкого, других военачальников».

Чтобы разобраться в особенностях операции «Марс», генерал Гареев рекомендует обратить внимание на следующие обстоятельства: «Во-первых, является заблуждением и не соответствует действительности мнение, будто операции на южном (Сталинградская – «Уран») и западном («Марс») направлениях – это две самостоятельные стратегические операции. После неудач в летне-осенних кампаниях 1941 и 1942 годов страна, Государственный Комитет Обороны (ГКО) прилагали огромные усилия, чтобы снабдить резервами, оружием, боеприпасами, другими материально-техническими средствами войска, предназначенные для контрнаступления под Сталинградом. Да и там обеспеченность боеприпасами была в 1,5–2 раза ниже, чем в последующих наступательных операциях Великой Отечественной войны.

И тем более не было возможности хотя бы в таком же объеме, как под Сталинградом, дать все, что нужно, войскам на западном направлении. (…)

Учитывая опыт предшествующей кампании первого периода войны, осенью 1942 года Ставка ВГК отказалась от одновременного проведения крупных наступательных операций на нескольких стратегических направлениях. ГКО и Ставка признали необходимым “считать предстоящую операцию в районе Сталинграда главным мероприятием до конца 1942 года на всем советско-германском фронте, сосредоточив на ней основное внимание и усилия партии, правительства и всего советского народа”.

Замысел Ставки ВКГ состоял в том, чтобы “вначале разгромить неприятельскую группировку в междуречье Волги и Дона, а затем нанести удары на Северном Кавказе, Верхнем Дону и под Ленинградом. Чтобы сковать противника и лишить его возможности маневрировать силами, предусматривалось провести также наступательные операции в районах Великих Лук, Ржева и Вязьмы”.

Главная цель операции в районе ржевско-вяземского выступа состояла, таким образом, в том, чтобы не допустить переброски резервов из состава группы армий «Центр» на южное направление, а по возможности и привлечь к себе дополнительные силы противника и тем самым обеспечить успех Сталинградской операции. (…)

Не забудем также, что к моменту проведения операции «Марс» из состава Калининского и Западного фронтов в период с сентября по октябрь 1942 года были выведены 25 соединений (11 стрелковых дивизий, 5 танковых корпусов, 9 отдельных танковых бригад), а включены лишь три механизированных корпуса и несколько отдельных частей. И, конечно, оставшимися силами было невозможно проводить полноценную стратегическую операцию.

Во-вторых, в соответствии с указанием Ставки ВГК Северо-Западный, Калининский и Западный фронты должны были в октябре – ноябре 1942 года провести совместную наступательную операцию («Марс») на московском направлении с целью разгрома противника в районах Ржева и Новосокольников. Первоначальный срок ее готовности был определен 21 октября, а начало действий – 23 октября. С переносом срока начала контрнаступления под Сталинградом (операция «Уран») переносился и срок проведения операции «Марс», что уже само по себе свидетельствует о вспомогательном, подчиненном значении последней.

Естественно, в директивах фронтам не говорилось об отвлекающем характере проводимых ими наступательных операций и даже ставились задачи «разгромить основные силы группы армий «Центр». Но это вполне понятно, ибо войска надо было убедить в серьезности стратегических намерений советского командования на западном направлении.

Хотя командующих фронтами и армиями, возможно, частично посвящали в суть операции. (…)

Если внимательно вглядеться в карту операции «Марс», то нетрудно заметить, что удары наносились на широком фронте, на ряде разобщенных направлений с целью максимально сковать все основные группировки войск группы армий «Центр». При этом армии фронтов переходили в наступление в разные сроки. Так, 24 ноября начала активные действия 3‐я ударная армия на великолукском направлении, на другой день 41, 22, 39‐я армии Калининского и 20‐я армия Западного фронта. 28 ноября началось наступление Северо-Западного фронта против демянской группировки противника.

Стратегическая операция с далеко идущими решительными целями так не проводится, не говоря уже о том, что это не жуковский стиль. Жуков, как известно, всегда добивался максимального сосредоточения сил и средств на решающих направлениях.

В-третьих, Ставка ВГК, лично Сталин, придавая особое значение обеспечению успеха на сталинградском направлении, были настолько преисполнены решимости приковать внимание германского командования к западному направлению, что пошли в этом отношении на самые экстраординарные меры. Кроме реальных наступательных действий были осуществлены различные дезинформационные акции. (…)

Можно спорить о том, насколько все это являлось целесообразным и оправданным, насколько рационально со стратегической точки зрения были организованы операции на западном направлении. Вместе с тем очевидно и то, что в отрыве от всех этих перипетий и обстоятельств нельзя делать однозначных и скоропалительных выводов по такой сложной операции, как «Марс».

В-четвертых, при проведении всех операций на западном стратегическом направлении, в том числе и операции «Марс», над их организаторами и руководителями постоянно довлели и оказывали определяющее влияние военно-политические соображения, связанные с безопасностью и удержанием Москвы. В первой половине войны столица была остовом, основой устойчивости всего советско-германского фронта. Где бы ни наносил главный удар противник и куда бы Ставка ВГК ни направляла основные усилия, на первом плане у нее была Москва. С ее потерей становилась практически безнадежной судьба Ленинграда, других городов и районов СССР. Наступление германских войск на юге в 1942 году показало, что при условии удержания Красной армией Москвы и прилегающих к ней центральных районов даже в случае глубокого продвижения противника на других направлениях и наших тяжелых потерь в результате этого, страна сохраняет шансы для противостояния врагу».

Так-то все так, однако, как вспоминал П.А. Михин, «…главное наше достижение в этих боях состояло в том, что немецкое командование, всполошившись нашей активностью подо Ржевом, отвлеклось от Сталинграда и просмотрело сосредоточение советских войск для наступления под Сталинградом.

Но Ржев-то мы так и не взяли.

В конце концов 2 марта 1943 года немцы сами оставили город. Решающей причиной бегства немцев из Ржева было их поражение под Сталинградом. К тому же войска Калининского и Западного фронтов продвинулись вокруг города так далеко, что оставаться в нем стало бессмысленно».

Когда в феврале 2010 года в Твери состоялась научно-историческая конференция, посвященная 60‐летию освобождения Ржева, то мнения организаторов и их гостей во многом не совпали. Как свидетельствует М. Шандарова, «президент Академии военных наук генерал Махмуд Гареев, который сам воевал под Ржевом и был здесь дважды ранен, предостерег аудиторию от сравнения сражений на Ржевско-Вяземском плацдарме со Сталинградской битвой. По его мнению, ржевские операции носили несамостоятельный характер, имея стратегической целью всего лишь прикрытие Сталинградской операции. Употребление термина “Ржевская битва” генерал Гареев считает недопустимым. По его мнению, не стоит также равнять противника в этих двух боях Великой Отечественной войны, потому что под Сталинградом воевали “слабые” румыны, итальянцы, в то время как Ржевскую оборону держали отборные войска вермахта, в отличие от частей Красной Армии. Их генерал Гареев назвал наспех сколоченными. Наблюдение из его личных воспоминаний боев под Ржевом – очень плохое обеспечение боеприпасами. Нечем было стрелять, а значит, воевали не умением, а числом. В то же время генерал Гареев не поддерживает недавно названные новые цифры потерь под Ржевом. Он убежден, что не соответствует действительности даже не самая большая цифра в полтора миллиона человек убитыми и ранеными. Впрочем, президент Академии военных наук, кажется, вообще не одобряет исследований ржевской темы, как и вообще изучения военной темы нашими современниками. Генерал убежден, что единственная их цель – окончательно опорочить Советскую власть. А Великая Отечественная война, как сказал генерал, это последний плацдарм, удерживаемый ветеранами. Следует, видимо, понимать, от неблагодарных потомков, рискнувших выйти за пределы, очерченные сталинским “Кратким курсом истории ВКП(б)”. (…)

В одном из самых мягких выступлений сторонников идей генерала Гареева прозвучала такая мысль: “Не надо пересматривать историю. Пусть все останется так, как расставили после войны”».

В общем, величайшее Ржевское сражение потому и не называют битвой, так как это была, говоря языком отечественной военной науки, всего лишь «неклассическая стратегическая операция». Ведь, как подчеркивает генерал армии Гареев, «некоторые ее аспекты неоднозначны и сложны для непосредственного восприятия людьми, не знакомыми со спецификой планирования и проведения военных действий подобного рода».

Женщины на войне – это две стороны медали… Ведь были среди них и те, кого на фронте называли не иначе, как «ППЖ» – походно-полевые жены, которые по разным причинам пристраивались на войне как могли, за спинами командиров, начальников и политработников, в тепле, фронтовом уюте и сытости (было и такое). А за это еще и получали государственные награды. Они тоже сделали для победы немало, и потому наград у них было несколько больше, чем у воевавших женщин.

«До сих пор в точности неизвестно, кому принадлежит "гениальная" идея использования на войне женщин, – писал Василь Быков. – Кажется, это чисто советское новшество, в немецкой армии ничего подобного не наблюдалось до конца войны. При очевидной бездефицитности людского (мужского) материала на войне какая надобность была посылать под огонь молодых, мало приспособленных к своеобразию боевой жизни девчат? Какая от них была польза? Разве что в окрашивании досуга и быта старших командиров и политработников, временно лишившихся жен и тыловых подруг. По дороге на фронт многие из них оседали в штабах и тыловых учреждениях в качестве секретарш, медсестер, связисток, под которых обычно маскировали тех, кто на солдатском языке игриво именовался ППЖ. Те же из них, кто добирался до полков и батальонов, не вызывали к себе серьезного отношения – на чисто мужской работе, какой является война, среди мужских масс они сразу обнаруживали всю свою бесполезность. Даже девчата такой категории, как снайперы, что в минуты затишья между боями выдвигались на нейтральную полосу, в непосредственную близость к противнику.

Принято было считать, что каждый снайперский выстрел – это убитый немец, на деле же все обстояло иначе. Ведя огонь, пролежать под носом у противника можно было лишь считанные минуты, и каждый девчачий выстрел – не обязательно попадание в цель. Но когда на фронте не велось активных боевых действий, снайперская активность была единственным показателем боевой активности, и командиры не скупились на цифры в отчетности».

Маршал Советского Союза А.И. Еременко на фронте находил время для ведения дневника. А в 1969 г. он издал книгу «Годы возмездия», которая вышла в свет с купюрами. В 2000 г. газета «Труд» опубликовала вычеркнутые страницы.

Андрей Иванович затронул, на его взгляд, чрезвычайно щекотливую тему: «Это вопрос о сожительствах офицерского состава армии с военнослужащими, вольнонаемными женщинами, а также женщинами из местного гражданского населения».

По мнению маршала, этот вопрос отрицательно влиял на ход боевых действий войск Отдельной Приморской армии в зимних наступательных операциях.

Судьбы женщин на войне складывались по-разному

«Сожительствовали многие офицеры штаба, командиры частей и подразделений, – вспоминал Еременко. – …Сожительницы, как правило, жили вместе с офицерами и генералами, присутствовали при обсуждении оперативных планов, при отдании приказаний старшими и при докладе младшими, они находились в курсе событий, всех дел».

Более того, такие женщины «вели паразитический образ жизни, получали зарплату по какой-нибудь должности, а сами не работали». Всего только в штабе командующего Еременко было зафиксировано 68 таких случаев. Автор приводит некоторые из них:

«Так, например, начальник штаба генерал-майор П.К. жил вместе с младшим лейтенантом медслужбы М., которая нигде не работала. Начальник разведотдела генерал Н.Т. Сожительствовал с гражданкой Л., которая жила в его служебном кабинете, ни за что ни про что получая зарплату по офицерской должности. Подполковник Г.Ж. – начальник отдела кадров армии (!) – сожительствовал с “гражданкой города Краснодара” Л., которая ранее проживала на оккупированной противником территории и вела разгульный образ жизни с немецкими офицерами. Любовницей подполковника П.К., заместителя начальника топографического отдела армии, была хозяйка квартиры гражданка станицы Ахтанизовская В.О., которая во время оккупации имела интимные связи с немецкими офицерами. Она все, что узнавала, разбалтывала “среди гражданского населения станицы”… Подполковник Р. – командир 691‐го стрелкового полка 383‐й стрелковой дивизии состоял в интимной связи на протяжении двух лет с санинструктором Е.Б., которая никакой работы в полку не выполняла. Однако Р. трижды представил ее к правительственным наградам: медалям “За боевые заслуги”, “За отвагу”, ордену Красная Звезда».

К слову, проблемы в Отдельной Приморской армии были не одиноки, так как проблема «ППЖ» вообще существовала во всех частях и штабах многомиллионной Красной армии.

Вот выдержка из докладной записки начальника Особого отдела НКВД Волховского фронта майора госбезопасности Мельникова от 10 марта 1942 г. «О морально-бытовом разложении комполсостава частей и соединений 59‐й армии»: “…Начальник штаба артиллерийского управления 59‐й армии полковник Самойлов увлекся машинисткой артуправления Тугариновой Капиталиной, чем скомпрометировал себя в лице сотрудников управления. В любовной записке на имя Тугариновой Самойлов пишет: “…Капочка! Если ты не хочешь нарушать дружбы, откажись, что ты сказала сегодня – больше кушать со мной не будешь. Я сильно этим огорчен, ты меня обижаешь незаслуженно. Делаю я все для тебя из дружеских и благих намерений. Ты мне нравишься, я к тебе привык, если не сказать большего. Фима”. Эта записка стала достоянием сотрудников артуправления.

Комиссар 430‐го гаубичного артполка Резерва Главного командования батальонный комиссар Фридрик держит у себя в полку в качестве санинструктора днепропетровскую артистку Булдакову, хотя она никакого медицинского образования не имеет. Булдакова проживает в одной машине с Фридрик. Бойцы, командиры и политработники называют Булдакову “личным адъютантом комиссара полка”.

Командир отдельной кабельно-шестовой роты связи лейтенант Плюсин сожительствует с военфельдшером Соней. Военком 129‐й отдельной телеграфно-эксплуатационной роты связи Автухов, сожительствуя с военфельдшером роты Сакисиной Полиной, не отпускает ее в роту для обслуживания бойцов, работающих на линии, вызывая этим смешки и возмущение со стороны личного состава.

Начальник обозно-вещевой службы 1249‐го стрелкового полка 377‐й стрелковой дивизии Ефимов Александр Егорович сожительствует с гражданкой д. Кипрово Михайловой Е.Н. Последняя, по имеющимся данным, во время пребывания немцев в Кипрово сожительствовала с немецкими офицерами.

Комиссар 1240‐го стрелкового полка 372‐й стрелковой дивизии батальонный комиссар Самойлов имеет интимную связь с комсомолкой военфельдшером Петуховой. Используя свое служебное положение, Самойлов взял Петухову к себе на командный пункт из ПМП, в качестве медработника, где и сожительствует с ней. Во избежание, за свои действия Самойлов объявил перед общественностью полка о том, что Петрова является его женой, в то время как у него имеется жена и трое детей. После того как Самойлов связался с Петуховой, в полку значительно ослабла политработа и снизилась дисциплина личного состава.

Комиссар санитарного батальона 372‐й стрелковой дивизии Чернышев сожительствует с подчиненной ему медсестрой Окорядченко, которую без всякого основания пытался представить к правительственной награде. В результате бездеятельности начальника санитарной службы 372‐й стрелковой дивизии Голышева дисциплина среди военнослужащих санчасти ослабла. Работники пьянствуют и в половом отношении развратничают.

Аналогичное положение и в батальоне связи 372‐й стрелковой дивизии, где телефонистки ведут себя распущенно. В результате командиры Смирнов, Норонов и комиссар Ларин сожительствуют с ними без стеснения. Начальник связи штаба 372‐й стрелковой дивизии подполковник Тимошенок, исключенный из ВКП(б), 25 февраля в нетрезвом состоянии, склоняя к сожительству телефонистку Манцеву в присутствии бойцов, приказывал ей лечь с ним спать…»

На фронте многие знали, что женщин, обслуживающих офицеров до полковника включительно, как правило, награждали медалями «За отвагу» или «За боевые заслуги».

Командующие армиями своих «ППЖ» отмечали орденом Красной Звезды. Командующие войсками фронтов – орденом Красного Знамени…

Характерно, что на фронте медаль «За боевые заслуги» в обиходе называли медалью «За половые заслуги», а орден Красной Звезды – «орденом ППЖ». Об этом писал Виктор Некрасов, сам офицер-фронтовик.

В январе 1943 года главный инспектор кавалерии генерал О. Городовиков докладывал наверх о результатах расследования, проведенного в 4‐м гвардейском кавалерийском корпусе: «…установлено, что военфельдшер Бражник О.С. и машинистка Кондрус получили правительственные награды – первая “Орден Ленина” и вторая “Медаль за боевые заслуги”, не имея оснований к этому:

а) …Кондрус награждена медалью “За боевые заслуги” якобы за то, что убила трех немцев в момент нападения на штаб корпуса, в то время как по заявлению очевидцев этого не было. Машинистка Кондрус проживает с начальником штаба корпуса генерал-майором Дуткиным;

б) …Бражник награждена орденом Ленина за вынос 131 человека раненых с оружием… В госпитале не работает (зарплату получает в госпитале), а живет в одной комнате с генерал-лейтенантом Кириченко и занимается его обслуживанием.

Фактом награждения военфельдшера Бражник орденом Ленина в корпусе все возмущены, так как всем известно, что она, будучи в корпусе, участия в боях не принимала и раненых с поля боя не выносила».

Примечательно, что Лидия Романовна Кондрус наградное представление печатала на себя сама. Этот документ, нужно сказать, весьма оригинален: «Казачка КОНДРУС Лидия Романовна, работая машинисткой оперативного отдела штаба корпуса, к служебным обязанностям относится исключительно добросовестно и во всех условиях обстановки работает безотказно. Несмотря на сложные условия боевой обстановки и частые налеты авиации, работает круглыми сутками отлично выполняя все задания командования.

Безусловно заслужила быть награжденной медалью “За боевые заслуги”…»

Под этими словами, без зазрения совести, подписался сам начальник штаба 17‐го кавалерийского корпуса полковник А.И. Дуткин.

Судя по всему, проверка Городовикова не испугала Алексея Ивановича. Не было и никаких для него последствий, ибо уже в следующем месяце сорокалетний гвардии генерал-майор награждает свою двадцатилетнюю «ППЖ» орденом Красной Звезды: «Во время нападения 188 истребительного полка “СС” на командный пункт корпуса, будучи больной, получила указание отойти в укрытие для следования на новое место штаба.

По своей инициативе, вооружившись ручными гранатами, вместе с орудийным расчетом 3 батареи 255 ап ПВО бросилась в атаку на противника, а затем оказывала первую помощь командирам и бойцам, раненным в этом бою. На поле боя находилась до ночи и отходила с последними подразделениями.

За время боя лично уничтожила 3 фашиста эсэсовца, из которых один унтер-офицер. Перевязала и вынесла с поля боя 9 человек, из которых 3 средних командира…»

Вот бы посмотреть на эту картину, рожденную в воображении генерала Дуткина…

После окончания войны Алексей Иванович был назначен на должность начальника кафедры кавалерии Военной академии им. Фрунзе. Машинисткой курса числилась там и гвардии старшина Кондрус Лидия Романовна.

Не пострадал за незаконное награждение и генерал-лейтенант Н.Я. Кириченко. Сняли его с командования корпусом лишь в ноябре, но за другое: «за медлительность, проявленную при штурме Перекопа». И только через год назначили начальником Высшей офицерской кавалерийской школы РККА.

Ему было сорок восемь, а Ольге Самсоновне Бражник – двадцать. Как тут устоять участнику Первой мировой, бывшему командиру кавалерийского эскадрона, ротмистру? Вот и благодарил генерал свою фронтовую любовь наградами.

Гвардии старший лейтенант Бражник была награждена орденами Ленина, Красной Звезды и медалями «За отвагу» и «За оборону Кавказа»… А в 1985 году, к 40‐летию Победы ей вручили еще и орден Отечественной войны 1‐й степени. Вот только рядом не было «благодетеля». Генерал Кириченко умер в 1973 году. Бог им всем судья…

Как известно, начало формирования штрафных батальонов и рот положил приказ наркома обороны СССР И. Сталина № 227 от 28 июля 1942 года. Согласно этому приказу в штрафбаты направляли только средних (младший офицерский состав) и старших (старший офицерский состав) командиров и политработников всех родов войск. А направляли в штрафбаты чаще всего заслуженно. Например, за злоупотребление служебным положением, за утерю оружия, за расхищение государственного имущества, за самовольное оставление поля сражения во время боя, за избиение подчиненного, за хулиганство, за опоздание и пьянку, за утрату секретных документов, за мародерство и т. д. Таким образом, по суду Военного трибунала штрафниками становились командиры взводов, рот, батальонов, начальники служб. В штрафбаты направляли даже начальников штабов дивизий и корпусов. Но вот чтобы туда попадали командиры дивизий, таких примеров в истории Великой Отечественной войны известно как минимум два.

Так командир 9‐й горнострелковой дивизии полковник (1941) Евстигнеев М.В. при взятии станицы Новомышастовская отдал приказ о расстреле без всяких оснований двух ее жителей. За это воинское преступление Михаил Васильевич был отстранен от командования и отдан под суд. С 18 марта по 11 апреля 1943 г. он находился под стражей, а затем приговором Выездной коллегии Верховного суда СССР в открытом судебном заседании был осужден к 10 годам ИТЛ с отсрочкой исполнения приговора до окончания военных действий и направлением на фронт. В этот же день его исключили из партии.

Бойцы штрафного батальона

Вследствие несвоевременного обеспечения 156‐го укрепрайона боеприпасами при переходе противника в наступление в ночь с 1 на 2 апреля его части самовольно отошли с боевых позиций, оставив 9 населенных пунктов и понеся большие потери, за что комендант УРа полковник Гольцов М.И. был снят с должности и отдан под суд. Военный трибунал 1‐го Украинского фронта 26 апреля 1944 г. приговорил его к 8 годам ИТЛ без поражения в правах, с отсрочкой исполнения до окончания военных действий и направлением на фронт.

Осенью 1942‐го сорокалетний подполковник Евстигнеев был отозван из Ирана, где командовал мотострелковым полком и назначен на 392‐ю стрелковую дивизию, формирующуюся в Грузии. Когда соединение было переформировано в национальную грузинскую дивизию, полковника Евстигнеева перевели на должность командира 9‐й горнострелковой дивизии в г. Батуми. С января 1943‐го она участвовала в Северо-Кавказской наступательной операции, в освобождении г. Майкоп. В феврале ее части форсировали р. Кубань, а на станции Белореченская захватили до 500 вагонов с военным снаряжением, оружием и боеприпасами. В ходе Краснодарской наступательной операции дивизия под командованием Евстигнеева освободила пригород Краснодара – Калинино, создав тем самым угрозу флангу противника и способствуя освобождению войсками фронта г. Краснодар.

Стоит отметить, что о комдиве хорошо отзывались многие его подчиненные, в том числе ученый, доктор физико-математических наук А.М. Гусев, который в своих мемуарах написал: «С первых дней пребывания в соединении полковника Евстигнеева мы почувствовали его поддержку. В дальнейшем, вплотную познакомившись с ходом учебы, он стал инициатором многих начинаний, связанных не только с практическими занятиями, но и с изучением гор в районе дислокации дивизии». Михаил Васильевич не чурался проверять лично скальную подготовку, стрельбы и маскировку бойцов в наступлении. Все же это была горнострелковая дивизия…

От немцев станица Новомышастовская была освобождена 18–19 февраля 1943 года. И черт дернул тогда комдива отдать приказ на расстрел двух жителей станицы, не разобравшись. Дело в том, что станица была не такая уж и простая. Еще в 1931 году там был организован колхоз имени Московской пролетарской стрелковой дивизии и МТС, которой принадлежало 30 тракторов, 5 комбайнов и 2 автомашины. Позже в Новомышастовской был образован колхоз «Красный великан», разделенный аж на 10 хозяйств.

Полковник (1938) Гольцов М.И. в начале войны был назначен комендантом 36‐го УРа МВО. Осенью сорок первого участвовал с ним в боях под Можайском, затем возглавлял отдел боевой подготовки Московской зоны обороны и командовал 256‐й отдельной стрелковой бригадой. Весной 1942‐го Михаила Ивановича снова назначили комендантом УРа, но только 156‐го. С ним он убыл под Сталинград и в составе 62‐й армии участвовал в Сталинградской битве. Имел два боевых ордена (Красного Знамени и Красной Звезды). И вдруг такое…

2 апреля перед его укрепрайоном немцы с 4 до 6 часов утра вели силовую разведку переднего края, а в 6.45 начали наступление. Из одного района наступала рота автоматчиков, из второго до 300 человек и из третьего – до 200 человек пехоты. Уже к 9 часам два гарнизона были окружены, а к 13.00 противник овладел двумя населенными пунктами. К утру 3 апреля два пулеметно-артиллерийских батальона и одна рота отошли со своего рубежа. Крайним признали коменданта УРа, то есть командира.

На время отбывания наказания полковник получал новое звание – рядовой штрафного батальона. Однако, как утверждали очевидцы, в штрафбатах форма обращения была самой разной: от «товарищ бывший полковник» (исключительно с издевкой) до «товарищ временный боец» (по уставу). Перед направлением в штрафбат и Евстигнееву и Гольцову перед строем части должны были зачитать приказ и разъяснить сущность и тяжесть совершенного ими преступления. После чего забирали награды. В батальон полковники приезжали сами, с документами и приговором трибунала. При приеме снимали с себя хромовые сапоги, портупею, командирское обмундирование и становились обычными солдатами на установленный судом срок.

Штатная структура отдельного штрафного батальона обычно включала: командира, двух его заместителей, интенданта, писаря, начальника штаба, его заместителя, его помощника, начальника медицинской части, начальника связи, двух писарей, три роты (рота – три взвода).

В ходе боевых действий штрафные батальоны выполняли следующие задачи: проведение разведки боем, прорыв линий обороны противника для овладения и удержания заданных рубежей, штурм линий обороны противника с целью совершения отвлекающих маневров, ведение «беспокоящих» позиционных боев, выполнение боевых задач в составе арьергарда. Только поэтому штрафники несли потери в 3–6 раз больше, чем обычные стрелковые части.

Полковник Евстигнеев свое наказание отбывал в 7‐м отдельном штрафном батальоне Северо-Кавказского фронта с 18 апреля по 17 июля 1943 года. Сначала рядовым, затем командиром взвода и начальником штаба батальона. За героизм и мужество, проявленные в боях, 12 августа 1943 г. судимость с него была снята. Он снова стал полковником и получил назначение заместителем командира 383‐й стрелковой дивизии.

Полковник Гольцов в штрафбат был направлен приказом по войскам фронта от 30 апреля 1944 г. на три месяца, а 28 августа 1944‐го был освобожден от наказания. В сентябре его допустили к исполнению должности заместителя командира 304‐й стрелковой дивизии.

Впоследствии полковник Евстигнеев был назначен командиром 318‐й стрелковой дивизии, а при освобождении Новороссийска тяжело ранен. В мае 1944 г. он принял под командование 309‐ю стрелковую дивизию и участвовал в Львовско-Сандомирской операции. Однако в августе его отстранили от должности и в очередной раз назначили заместителем командира дивизии. В общем, генералом он так и не стал. Не густо было и с наградами: в ноябре 1944 г. Евстигнеева наградили орденом Отечественной войны 1‐й степени и в феврале 1945 г. – орденом Красного Знамени.

Гольцову повезло несколько больше. Он тоже не стал генералом, однако в ноябре 1944‐го принял под командование 148‐ю стрелковую дивизию и до конца войны воевал с ней в составе 60‐й армии. Известно, что это соединение успешно действовало в ходе Висло-Одерской, Сандамирско-Силезской, Верхнесилезской, Моравска-Остравской и Пражской наступательных операциях. В июне 1945 г. Гольцова наградили орденом Богдана Хмельницкого 2‐й степени, а в июле 1945 г. – орденом Суворова 2‐й степени.

К слову сказать, оба полковника вышли в отставку в 1954 году и дальнейшая судьба их неизвестна.

Генеральские звания в Советском Союзе были введены Указом Президиума Верховного Совета СССР от 7 мая 1940 года. И если до начала войны генералов было 994, то к середине мая 1944 года их насчитывалось уже более 2950. Такая цифра не могла не вызвать беспокойство у начальника Главного управления кадров НКО СССР генерал-полковника Ф.И. Голикова, который 18 мая направил Сталину соответствующий доклад. В нем и была изложена суть вопроса: «Уже сейчас мы имеем почти 3 тыс. генералов (2952 чел.). Это очень серьезная цифра. В сравнении с другими армиями она будет выглядеть так: США – 1065 генералов, сухопутная армия Англии – 517 генералов, Германия – 2198 генералов (без санитарной и ветеринарной службы), Япония – 1209 генералов (данные разведывательного Управления от 25 января 1944 года). Требования на присвоение новых и новых генеральских званий не прекращаются и не ослабевают. Особенно они велики по линии службы тыла Красной Армии (в то же время они наиболее сдержанны из действующей армии и по общевойсковой линии). С точки зрения штатной нам могут предъявить требования еще на присвоение 6 тыс. генеральских званий. Это вытекает из того, что в действующих сейчас штатах военного ведомства установлено 9007 должностей, которые должны и могут замещаться лицами генеральского состава. Эта цифра в 3 раза больше количества уже имеющихся генералов. Кроме того, нужно учесть, что в целом ряде случаев центральные управления стремятся добиться генеральского звания даже тем лицам, должностное положение которых определяется категорией “Подполковник-полковник”».

Примечательно, что в штабах и тылах Красной армии генералов оказалось значительно больше, чем непосредственно в войсках. Кроме того, Голиков особо отмечал тенденцию к росту числа не соприкасающихся с фронтом генералов: «Из 2952 генералов Красной Армии – 1569 чел. (или 57,5 %) находятся в органах управления, из них 395 чел. – в Центральном аппарате НКО, 1174 – во фронтовом, окружном и армейском аппарате. В войсках же (в корпусах, дивизиях, бригадах, училищах, академиях и научно-исследовательских институтах) находится 1256 генералов (или 42,5 %). При всем значении органов управления все же необходимо установить более правильное распределение генеральского состава между аппаратом управления и между войсками. Сейчас у нас в звании “полковник” находится 276 командиров дивизий, 74 командира бригады и 67 начальников училищ. По мере их роста они войдут в состав генералов. Но даже при полной заполненности штатных должностей генералами в войсках количество генералов в управленческом аппарате остается очень большим; еще больше оно по штату».

К середине мая 1944 г. генералов насчитывалось уже более 2950

Немалую обеспокоенность у главного кадровика вызывала и слабая военная подготовка советских генералов: «Очень велика цифра генералов, не имеющих никакого военного образования, – 142 чел. (4,8 % к всему составу генералов). Также очень велика цифра генералов, имеющих военное образование всего лишь в объеме военного училища (443 чел.) и курсов (769 чел.), что составляет 41,05 % (по обеим цифрам). К генеральскому составу необходимо предъявить серьезные требования в отношении собственного военного образования. В первую очередь нужно потребовать от лиц, вовсе не имеющих военного образования, подготовиться и сдать за военное училище. Для генералов, окончивших лишь военные училища и курсы, установить определенный план получения академического образования, хотя бы по сокращенной программе (в соответствии со специальностью), – для одних путем пропуска через академические курсы, для других путем самостоятельной работы над собой, для третьих – путем широкой организации в Красной Армии заочного и вечернего обучения».

Разрешить проблему с генералами Голиков предлагал довольно просто. Во-первых, «установить ориентировочную численность генералов для вооруженных сил Советского Союза, чтобы ее придерживаться». Во-вторых, основательно сократить штатно-должностное количество генералов, установленное сейчас, тем более что излишне большая численность генеральского состава отрицательно скажется на авторитете генералов. И в-третьих, «установление жесткого контроля над присвоением генеральских званий»: «Для более правильного подхода и в целях усиления контроля необходимо установить, чтобы представления к генеральским званиям шли только через Главное Управление Кадров НКО и им докладывались. Конечно, могут быть исключения, но и тогда начальник любого центрального Управления, лично докладывающий вопрос о присвоении генеральского звания, должен иметь на материале мнение Главного Управления Кадров НКО».

Однако Сталин не принял предложений Филиппа Ивановича Голикова, видимо считая широкое присвоение генеральских званий средством приближения победы над врагом, поэтому к концу войны число генералов увеличилось до 5625.

В январе 1944 года помощника командира 9‐го гвардейского истребительного авиаполка (асов) по воздушно-стрелковой службе, Героя Советского Союза гвардии капитана Ковачевича вызвали с фронта в Москву к главкому. С Центрального аэродрома Аркадий Федорович прямиком направился в Штаб. Но, как оказалось, маршал авиации Новиков находился на Ленинградском фронте, на боевой операции по снятию блокады. Порученец доложил главкому о прибытии офицера, но тот приказал ждать. На это время молодого летчика разместили в одноместном номере гостиницы Центрального дома Красной армии. Белая постель, тишина и покой. Но самое главное – полная свобода до возвращения маршала!

После фронта, после воздушных боев с 1941 года – эта командировка напоминала что-то волшебное и невероятное. Почти мирная Москва, обычная столичная сутолока…

С кремлевских стен смывают маскировку, начисто протирают песочком все государственные здания в центре. На афишах гастроли, премьеры, концерты, лекции. У театров очереди. И весь день падает густой белый снег. Тепло. Осыпанные снегом, снуют москвичи и москвички. А он с каким-то удивлением смотрит на всю эту совсем мирную, далекую от фронта жизнь, и не перестает удивляться. Боже, как ему повезло оказаться здесь и сейчас!

На капитане шапка-ушанка из серого меха цигейковой овчины, двубортная шинель из шинельного сукна темно-серого цвета, а на ногах сапоги… Он молод, высок, красив. Вот только шинель скрывает боевые награды. Но это поправимо.

Это было даже не везение, а счастье! Еще весной и летом 1943‐го из эвакуации вернулись столичные театры и сразу начали работать. На афишах огромный выбор: гастроли эквилибристов Буслаевых, премьера в Государственном еврейском театре, в Малом «Пигмалион», во МХАТе «Царь Федор». В московских кинотеатрах шли американские фильмы: «Полярная звезда», «Джордж из Динки-джаза», «Серенада солнечной долины», «Сестра его дворецкого».

Приехать с фронта на считаные дни и ничего этого не увидеть? И Аркадий Федорович рьяно взялся за дело. Каждый день он ходил в театры, посетил цирк и оперетту.

В Штабе ВВС ему выдали специальные талоны на питание в ресторане гостиницы «Москва». И каждый божий день приходилось ездить туда в одно и то же время: на завтрак, обед и ужин. Правда, от ужина летчик-истребитель чаще отказывался из-за посещения театра, но несколько раз приходил.

Как мне рассказывал сам Аркадий Федорович, питались там в основном работники Госплана, который находился напротив. Кормили хорошо, по заказу. Единственное неудобство – приходилось приезжать туда пораньше, чтобы скорее добраться до своей гостиницы до наступления комендантского часа. Ужин по талонам заканчивался в 21.00.

Буквально в первый же день капитан Ковачевич попал на ужин. Летчик-ас одет в шерстяную гимнастерку защитного цвета. На груди с левой стороны Золотая Звезда и чуть ниже ордена Ленина и два Красного Знамени, медаль «За оборону Сталинграда», справа орден Красной Звезды и знак Гвардия. Одним словом, настоящий герой! Тут же подбегает официант и услужливо спрашивает:

– Товарищ капитан, вас куда?

– Мне куда-нибудь за столик, чтоб я тут не светился.

– Все будет в ажуре, не переживайте, – и официант проводит его до нужного места, где принимает заказ.

Когда он уходит, за столик вдруг подсаживается неизвестный пехотный капитан и сразу же спрашивает:

– Можно с вами?

– Пожалуйста, – отвечает Ковачевич и смотрит на него с явным подозрением.

Москва в 1944 г.

– Вот, возьмите, – пехотный капитан протягивает удостоверение оперуполномоченного Смерша.

– А почему не на фронте? – следует закономерный вопрос.

– Я после ранения возвращаюсь. И сейчас, пока мне место ищут, попросили взять под контроль этот объект.

За ужином два капитана разговорились. Аркадий Федорович говорил неохотно, но разговор поддержал. Зато смершевец, явно скучавший по общению с фронтовиками, говорил не умолкая:

– С началом войны все рестораны в Москве, кроме тех, что были при гостиницах высшего разряда – «Гранд-Отель», «Националь» и «Москва», – закрыли. Например, в «Астории» организовали столовую для работников Моссовета, райкома партии и других важных учреждений. Теперь с этого месяца в Москве работают коммерческие рестораны. Цены, сами понимаете, в них чудовищные, но столичная жизнь бурлит. Ту же «Асторию» облюбовали, так скажем, генералы блатного мира. Все при деньгах. Там же трутся иностранцы из военных миссий Польши и Франции. А еще английские журналисты.

Но вот на часах уже около 21.00, ужин по талонам заканчивается и Ковачевич прощается со смершевцем:

– Спасибо за компанию, а мне пора возвращаться в гостиницу.

– Ну, подождите, – уговаривает тот, – посидите со мной, пожалуйста, я вам покажу такое зрелище, которое вы никогда не видели и никогда не увидите!

– Но поймите же, скоро начнется комендантский час и у меня будут проблемы, – возражает Ковачевич.

– Не переживайте, мы все решим!

И Аркадий Федорович, озадаченный неизвестным действом, остался.

Дальше, как в сказке: уходят люди, и происходит смена декораций. Через минут десять зажигаются люстры, а был полумрак, и открывается на всю ширь сцена. Появляются новые люди, в основном молодежь, и играет оркестр. Какая-то певичка поет знаменитое танго Оскара Строка «Скажите, почему?» Ресторан уже забит золотой молодежью столицы. Ковачевич внимательно слушает комментарии смершевца:

– Вот это сын… а это сын… Все имеют бронь, а должны быть на фронте.

В гостиницу Аркадий Федорович вернулся до полуночи. Офицер Смерша, как и обещал, выписал ему пропуск. Добирался на попутках. А потом долго думал об этом московском вечере.

«Когда я летел обратно на фронт, – вспоминал Аркадий Федорович, – я думал о том, что я буду рассказывать своим друзьям?»

И там, на фронте, в своем гвардейском полку асов, он не рассказал эту историю. Почему? А вы подумайте…

29 мая 1942 года уполномоченный Особого отдела НКВД лейтенант госбезопасности Васильев вызвал на беседу командира 5‐й пулеметной роты 1196‐го стрелкового полка старшего лейтенанта Таврина. Поговорив с ним на отвлеченные темы, офицер контрразведки неожиданно спросил:

– Скажите, Петр Иванович, а зачем вы поменяли свою подлинную фамилию Шило на Таврин?

А рано утром 30 мая старший лейтенант Таврин в составе группы вышел в разведку. Выбрав позицию, которая не была замечена товарищами, ползком с листовкой в кармане ушел за линию фронта.

Пройдет всего два года, и имя Таврина попадет на страницы двух весьма серьезных документов. Документ первый – это «Спецсообщение», подписанное заместителем начальника Управления НКВД Смоленской области, начальником отдела по борьбе с бандитизмом УНКВД Смоленской области. В нем говорится следующее:

«5 сентября с.г. в 6 часов утра начальником Кармановского РО НКВД – ст. лейтенантом милиции ВЕТРОВЫМ в пос. Карманово задержаны агенты немецкой разведки:

1. ТАВРИН Петр Иванович.

2. ШИЛОВА Лидия Яковлевна.

Задержание произведено при следующих обстоятельствах:

В 1 час 50 мин ночи 5 сентября Начальнику Гжатского РОНКВД – капитану госбезопасности тов. ИВАНОВУ по телефону с поста службы ВНОС было сообщено, что в направлении гор. Можайска на высоте 2500 метров появился вражеский самолет.

В 3 часа утра с поста по наблюдению за воздухом вторично по телефону было сообщено, что самолет противника после обстрела на ст. Кубинка, Можайск – Уваровка Московской обл. возвращался обратно и стал приземляться с загоревшимся мотором в р-не дер. Яковлево – Завражье Кармановского р-на Смоленской обл.

Об этом Нач. Гжатского РО НКВД информировал Кармановское РО НКВД и к указанному месту падения самолета направил опергруппу.

В 4 часа утра командир Запрудковской группы охраны порядка тов. АЛМАЗОВ по телефону сообщил, что вражеский самолет приземлился между дер. Завражье и Яковлево. От самолета на мотоцикле немецкой марки выехали мужчина и женщина в форме военнослужащих, которые остановились в дер. Яковлево, спрашивали дорогу на гор. Ржев и интересовались расположением ближайших районных центров. Учительница АЛМАЗОВА, проживающая в дер. Алмазово, указала им дорогу в районный центр Карманово, и они уехали по направлению дер. Самуйлово.

На задержание 2 военнослужащих, выехавших от самолета, Начальник Гжатского РО НКВД кроме высланной опергруппы информировал группы охраны порядка при с/советах и сообщил Начальнику Кармановского РО НКВД.

Получив сообщение от Начальника Гжатского РО НКВД, начальник Кармановского РО – ст. лейтенант милиции т. ВЕТРОВ с группой работников в 5 человек выехали для задержания указанных лиц.

В 2 километрах от пос. Карманово в направлении дер. Самуйлово нач. РО НКВД тов. ВЕТРОВ заметил мотоцикл, движущийся в пос. Карманово, и по приметам определил, что ехавшие на мотоцикле являются те лица, которые выехали от приземлившегося самолета, стал на велосипеде преследовать их и настиг в пос. Карманово.

Ехавшие на мотоцикле оказались: мужчина в кожаном летнем пальто, с погонами майора, имел четыре ордена и Золотую Звезду Героя Советского Союза.

Женщина в шинели с погонами младшего лейтенанта.

Остановив мотоцикл и отрекомендовав себя начальником РО НКВД, тов. ВЕТРОВ потребовал документ у ехавшего на мотоцикле майора, который предъявил удостоверение личности на имя ТАВРИНА Петра Ивановича. – Зам. Нач. ОКР Смерш 39‐й армии 1‐го Прибалтийского фронта.

Петр Таврин и Георг Грейфе

На предложение тов. ВЕТРОВА следовать в РО НКВД, ТАВРИН категорически отказался, мотивируя тем, что ему, как прибывшему по срочному вызову с фронта, каждая минута дорога.

Лишь при помощи прибывших работников РО УНКВД ТАВРИНА удалось доставить в РО НКВД.

В Райотделении НКВД ТАВРИН предъявил удостоверение за № 1284 от 5ЛХ-44 г. со штампом начальника п.п. 26224, что он командируется в гор. Москву, Главное управление НКО Смерш и телеграмму Главного Управления КРО Смерш НКО СССР № 01024 и такого же содержания командировочное удостоверение.

После проверки документов через Начальника Гжатского РО НКВД тов. ИВАНОВА была запрошена Москва и установлено, что ТАВРИН в Главное Управление КРО Смерш НКО не вызывался и таковой на работе в КРО Смерш 39-й армии не значится, он был обезоружен и сознался, что он переброшен на самолете немецкой разведкой для диверсий и террора.

При личном обыске и в мотоцикле, на котором следовал ТАВРИН, обнаружено 3 чемодана с разными вещами, 4 орденских книжки, 5 орденов, 2 медали, Золотая Звезда Героя Советского Союза и гвардейский значок, ряд документов на имя ТАВРИНА, денег совзнаками 428 400 руб., 116 мастичных печатей, 7 пистолетов, 2 охотничьих ружья центрального боя, 5 гранат, 1 мина и много боепатронов…»

Документ второй – это «Докладная записка», прежде всего товарищу Сталину И.В. из НКГБ СССР, датированная 30 сентября 1942 года. В ней уже немного другое содержание:

«5 сентября с.г. близ районного центра Смоленской области – с. Карманово сотрудники НКВД – НКГБ задержали показавшегося подозрительным неизвестного в форме майора Красной Армии. Он следовал на мотоцикле с коляской по дороге на Ржев и предъявил документы на имя Героя Советского Союза Таврина Петра Ивановича. Вместе с ним была задержана женщина, следовавшая в коляске мотоцикла, назвавшаяся женой Таврина – Шиловой Лидией Петровной. При обыске задержанных изъято:

а) специальный аппарат “панцеркнаке” с 9 зарядами. При исследовании установлено, что снаряд “панцеркнаке” калибр 30 мм, длиной 170 мм, весом 235 граммов является бронебойно-фугасной гранатой кумулятивного действия с бронепробиваемостью стрельбы до 300 метров. Аппарат соединен тонким проводом с электрической батареей и приводится в действие нажатием кнопки…

С сентября 1943 года по август 1944 года включительно (Таврин) сначала в Пскове, а затем в Риге и Берлине под руководством начальника Восточного отдела СД Грейфе, сотрудника СД (принимавшего участие в похищении Муссолини) Скорцепи и начальника рижского СД майора СС Крауса проходил в индивидуальном порядке особую подготовку как террорист для совершения террористических актов против руководителей СССР.

Кроме того, обработку Таврина на протяжении длительного времени вел находящийся в Германии изменник Родины – бывший секретарь Ростокинского райкома ВКП(б) г. Москвы Г.Н. Жиленков.

В ночь с 4 на 5 сентября с.г. он был переброшен через линию фронта с Рижского аэродрома на четырехмоторном транспортном немецком самолете, оборудованном для посадки на неприспособленных площадках, и высажен вместе с мотоциклом в районе с. Карманово. Переброску организовал германский разведывательный орган СД в Риге, условно именуемый “Цеппелин”.

Цель переброски – организовать и осуществить террористический акт против т. Сталина, а при удобном случае также и других членов правительства – Берии, Кагановича и Молотова. Прилагается альбом вещественных доказательств по делу.

Для выявления дальнейших намерений германской разведки по делу Таврина начата радиоигра с немцами. 25 октября с.г. радиоцентром противника установлена двусторонняя связь. В качестве радистки используется жена Таврина – Шилова Лидия Яковлевна (арестована), которая прошла у немцев курс радиодела и была выброшена в тыл вместе с Тавриным…»

В Москве Таврина допрашивали представители сразу трех спецслужб: начальник отдела НКВД СССР по борьбе с бандитизмом – комиссар госбезопасности 3‐го ранга Леонтьев, заместитель начальника 2‐го управления НКГБ СССР комиссар госбезопасности Райхман и начальник отдела ГУКР Смерш НКО полковник Барышников. То есть и от Берии, и от Меркулова, и от Абакумова. Так уж получилось. Но, кроме того, что им пришлось выяснить (весьма обширные знания агента как германских разведывательных органов, их задач, форм и методов работы, так и их руководителей), Таврин оказался очень любопытным экземпляром.

В Центральном архиве ФСБ хранятся три пухлые папки уголовного дела о подготовке покушения на И.В. Сталина. При этом полтома его показаний перечеркнуто жирной красной чертой – «липа». То есть Таврин и советской контрразведке врал, как прирожденный Хлестаков. Прямо, как гоголевский знаменитый персонаж, он так входил в роль, что в конце концов мог себе позволить чуть ли не свысока разговаривать с чиновниками. Однако это был такой же трусливый, робкий и лживый человек.

В нем где-то глубоко было заложено желание перестать быть тем ничтожеством, что он собой представлял. Он безумно хотел хотя бы с помощью фантазии подняться выше, блеснуть, пустить пыль в глаза собеседнику. Но все так же врал, врал вдохновенно, не задумываясь над сказанным. И чем больше ему верят, тем больше он распыляется. Но на Лубянке «Хлестакова» быстро прижали и узнали о нем такое!

«В 1931 году, работая в Глуховском районе Черниговской области уполномоченным в отделе труда, который занимался вербовкой рабочей силы для строительства промышленных предприятий, Петр Шило проиграл в карты 5000 казенных денег. Попытался скрыться, но в Саратове был арестовал.

Сидеть в камере не входило в его планы. Взломав вместе с находившимися с ним уголовниками кирпичную стену тюремной бани, Шило бежал.

Скрывался в Иркутске, потом в Воронежской области. Воспользовавшись пожаром в квартире, обжег верх своего паспорта и получил новый на фамилию своей жены – стал Гавриным. Позже переправил букву Г на Т, получилось – Таврин. Под этой фамилией устроился на учебу в Воронежский юридический институт. После окончания первого курса был принят на должность старшего следователя в Воронежскую прокуратуру. За самовольное оставление работы был вновь арестован, однако наказания избежал. В сороковом году уехал в Свердловск, где по подложному паспорту устроился на работу в трест “Урал-золото”, откуда 14 июня 1941 года и был призван в Красную Армию. Воевал, и даже неплохо», – пишет А. Михайлов.

«Вранье и авантюризм были натурой этого человека. Одна женщина, знавшая его по Свердловску, рассказывала, что знакомым женщинам Таврин представлялся сотрудником НКВД.

“Меня, правда, удивляло, – добавляла она, – что такой ответственный товарищ не упускал случая слямзитъ что-нибудь по мелочам. Пользуясь моим отсутствием, унес мою кожаную куртку, кое-что из белья. Хозяйка квартиры лично приготовила ему из моей муки на дорогу булочки”».

Самое интересное, что один из ветеранов контрразведки, имеющий отношение к задержанию и допросам Таврина, рассказывал, «что ему показалось, что тот был не способен ни заложить бомбу в месте, куда приедет Сталин, ни стрелять из компактного фаустпатрона по машине вождя».

«Не тот он был человек, – говорил ветеран. – Не того склада. Согласиться мог, тренироваться мог, а пожертвовать собой – нет» (Е. Жирнов).

«При аресте Шило-Таврина и его спутницы в руки контрразведчиков попали шифры, кодировочные таблицы и специально оговоренные на случай провала способы оповещения. Шифровальный “лозунг” радистки – “Привет от дамы”. Шилова также была проинструктирована в “Цеппелине”: если работают под контролем, то в конце радиограммы будет подпись “Л. Ш.”, а при самостоятельной работе – “Л. П.”. Но это были не все меры предосторожности, которые предусмотрели в “Цеппелине”…

Позже в ходе следствия удалось также установить, что “Цеппелином” разработана еще одна предосторожность на случай провала, о которой знал только Таврин. Перед заброской в советский тыл Шило-Таврин согласовал с немецким командованием условный сигнал, который он должен был применить в случае своего ареста советской разведкой. Его жена, заброшенная вместе с ним в качестве радистки, не знала о наличии этого условного сигнала.

Принцип шифровки условного сигнала состоял в следующем: берется слово, в котором имеются две одинаковые буквы рядом, например, “русский”, “коммуна” и т. п. Для подачи сигнала немцам о работе под диктовку Таврин должен был внести в текст радиограммы два слова, начинающиеся с этих букв, например, “милая мама”, “сильный снегопад”, и вставить их в определенное место радиограммы. Однако более подробно и конкретно объяснить способ кодировки условного сигнала Таврин на следствии отказался», – рассказывают В. Макаров и А. Тюрин.

После задержания Таврина и его жены следствие по делу оказалось в ведении НКВД – НКГБ, а «радиоигра» – с противником в Смерше.

Радиостанции был присвоен псевдоним «Туман» (прежде – «Семейка»). В историю отечественной контрразведки она и вошла именно с этим названием. Цель заключалась в вызове на советскую сторону германской агентуры и ее последующем аресте.

Последнее сообщение, отправленное Шиловой, ушло в «Цеппелин» 9 апреля 1945 года, но ответа уже не было.

Расстреляют «семейку» только в 1952 году. Его 28 марта, а ее 2 апреля. Таврина за что, понятно. А вот ее? В своем последнем заявлении Шилова писала: «Все эти годы оккупации я мечтала о родной земле и родных людях. Я не жалею о том, что прилетела. Если нужно будет умереть, умру, но зато буду знать, где умерла и за что. Прошу об одном: предоставить мне возможность разделить судьбу с мужем, какова бы она ни была. Я верю в то, что с момента вступления на родную землю он ничего бы не сделал против Родины».

Что ж, она говорила правду. Таврин-Шило действительно не собирался работать на немцев на советской территории. Он действительно хотел затеряться и порвать с немцами всякую связь.

Но ошибся лишь в одном – уж слишком высоко забрался. Переиграв «Цеппелин», он уже никак не мог переиграть советские спецслужбы. Такова истина.

Имя Вольфа Григорьевича (Гершковича) Мессинга (1899–1974) и сегодня известно многим. Советский эстрадный артист польского происхождения, выступавший в СССР с психологическими опытами «по чтению мыслей» зрителей, заслуженный артист РСФСР (1971). В 1939 году после начала Второй мировой войны он бежал в Советский Союз, где начал выступать с «чтением мыслей», сначала в составе агитбригад, затем с индивидуальными концертами от Госконцерта. В годы войны, как пишет Л. Любимский, «перед артистом встали вопросы: чем помочь своей новой Отчизне? Нужны ли людям в эту тяжкую пору его выступления с «психологическими опытами»? Оказалось, нужны. Его эвакуировали в Новосибирск, и вскоре он начал выступать в воинских частях, домах офицеров, клубах, госпиталях, цехах оборонных заводов, силой своего дарования внушая зрителям уверенность в разгроме фашизма, в победе. Как и многие советские люди, отсылал заработанные средства в фонд обороны».

И действительно, во время войны на средства артиста были построены два истребителя. Первый – Як-7, построенный в Новосибирске, был приобретен Мессингом в 1944 году специально для старшего лейтенанта Константина Ковалева после того, как он прочитал Указ о присвоении летчику-асу звания Героя Советского Союза. На фюзеляже самолета была сделана надпись: «Подарок от советского патриота В.Г. Мессинга Герою Советского Союза летчику Балтики К.Ф. Ковалеву».

Благое дело, не иначе. Однако по прошествии лет выясняется, что это была не личная инициатива артиста. Его просто попросили это сделать…

Андрей Петрович Фролов в Смерше руководил 5‐м отделом. В 1944 году он был проездом в Новосибирске с проверкой. Здесь его и застал звонок начальника Главного управления контрразведки Смерш В.С. Абакумова:

– Ты Мессинга знаешь? – спросил Виктор Семенович.

– Гипнотизера, что ли? – уточнил Фролов.

– Да. Он за время войны на своих сеансах уже два миллиона рублей заработал. Неплохо бы ему намекнуть, чтобы поддержал нашу армию на фронте, а то сам никак не догадается. Например, построил бы на свои деньги истребитель.

– Вас понял. Все сделаю.

– Только ты с ним помягче, – уточнил задачу Абакумов, – постарайся добром убедить. Он немного упертый, с ним уже говорили люди из обкома партии, так он ни в какую, не то что отказывается, а рака за камень заводит, не дает, короче, денег, ты поговори, это личное указание товарища Сталина.

«И вот ординарец привел Мессинга, – вспоминал генерал А.П. Фролов. – Боже, до чего маленький, плюгавенький, худенький, лысенький. Но взгляд такой пронизывающий и даже что-то сатанинское есть, вот кому бы у нас следователем работать. Я приветливо шагнул навстречу, широко улыбнулся и протянул руку: “Подполковник Фролов, Андрей Петрович” и показал ординарцу знаком оставить нас вдоем. В ответ Мессинг вяло пожал мою руку: “Я Вольф Мессинг, надеюсь, вы меня знаете, зачем меня сюда привезли?” – сказал он с очень сильным местечковым акцентом.

– Я всегда восхищался вами! А, скажите, вы, правда, заперли в своей камере шесть гестаповцев?

– Так ви миня пригласили, чтобы только об этом спросить? – Он был явно не в духе.

Видя его раздражение, я решил начать издалека:

– Товарищ Мессинг, вот вы, понимаете ли, нашли у нас спасение от немцев. Мы, так сказать, даем вам возможность спокойно жить и дышать. Я даже не понимаю, почему бы вам не построить истребитель для нашей армии, которая за вас же и кровь проливает? С вами ведь уже был разговор на эту тему в Обкоме партии?

Лицо гипнотизера приняло еще более сварливый вид:

– А почему я обязан отдавать свои деньги? Я разве член вашей партии? Вы что, думаете, мне деньги даром даются? Вот вы попробуйте хоть лягушку загипнотизировать. Сможете? А мне приходится десятки здоровенных мужиков за вечер гипнотизировать, вы знаете, сколько на это уходит здоровья? А ведь нервные клетки не восстанавливаются. Вы знаете, сколько килограммов я теряю за один сеанс? Я уже почти все свое здоровье потратил на службе советсткому народу, а ведь я даже не гражданин вашей Родины – говорит, а сам таращится на меня своими огромными, излучающими какую-то бешеную энергию глазищами.

Вольф Мессинг

Меня этот его нахальненький, прикрывающий обыкновенное жлобство тон серьезно раздражать начал, тем более что мы к дисскусиям не особенно приспособлены. Упрашивать и скакать на задних лапках перед доставленными в наше заведение нас не учили.

Я привстал и посмотрел на него с некоторой строгостью:

– Вы что себе позволяете?! Вы где находитесь?! Вам здесь не гестапо, понимаете! Здесь ваши штучки не пройдут! Люди за вас на фронте кровь проливают, а вы мне тут голову своими потерями в весе морочите? Да у нас подростки в ночные смены в цехах в три раза больше вашего в весе теряют и не жалуются, а кое-как только на хлеб зарабатывают! Это до чего же обнаглеть, чтобы на Советскую власть жаловаться, которая вас спасла и пригрела, можно сказать, на своей груди! – И тут я, не сдержав темперамента, саданул кулаком по столу.

А когда перевел взгляд на Мессинга, то с ужасом обнаружил, что гипнотизер исчез, и я кричу в пустоту. Мессинг растворился, как будто его и не было. Я вмиг похолодел, значит, тот случай с гестаповцами – правда, и есть чудеса на свете. Поди, загипнотизировал меня, закрыл в кабинете, как тех гестаповцев, и был таков. Я внутренне похолодел, мурашки поползли по спине, ведь вопрос у Сталина на контроле, это ж надо так опростоволоситься. Тут дверь открывается и входит полковник Щербанов:

– А почему товарищ Мессинг на полу?! Вы что, его били!? Кто вам разрешил?! Вы за это ответите! – и он бросился к моему столу. И только тут я заметил за дальним углом моего стола что-то блестящее – это отсвечивала лысина лежащего на боку мастера гипноза, и я с облегчением понял, что чудес все-таки не бывает, что Мессинг просто на пол со страха упал, он же у нас никогда не был, а я о такой его слабохарактерности и думать после всех этих газетных статей не мог.

– Я его бью?! Да я его пальцем не тронул, я просто пристыдил его, почему он не хочет помочь нашей Красной Армии? Я только кулаком по столу и стукнул, да и то несильно. Откуда я мог знать, что он такой слабый? И вообще я выполняю указание Сталина поговорить с товарищем Мессингом по душам. – Тут полковник помог мне поднять гипнотизера и водворить его на прежнее место.

Я крикнул ординарца:

– Чаю, ну что встал? Живо! – и, заботливо поддерживая за плечи открывшего глаза гипнотизера, спросил:

– Как вы, товарищ Мессинг, что с вами, вы больны?

Он, бледный, посмотрел на меня как-то безжизненно и сказал:

– Давайте заявление, я все подпишу, все берите, только не бейте меня, я старый, больной человек, я готов помочь нашей героической Красной Армии.

– Ну что вы! Да вас здесь никто и пальцем не тронет, вы ж среди своих, не в гестапо находитесь! Весь наш народ вас любит и обожает. Пейте чай, вот бутербродики, что вы, товарищ Мессинг, мы вас очень ценим, вот вам бумага и проект вашего заявления, чтоб было проще писать.

Куда девалась вся эта мощная излучающая энергия из его глаз, теперь он смотрел как-то неподвижно и пришибленно хлопал своими длинными и густыми, как у женщины, ресницами. Я стал смотреть на него внимательно и ритмично произносить про себя: «Расслабьтесь, успокойтесь, враг далеко, вы среди своих, подпишите, подпишите, подпишите…»

Он подписал. Потом молча поднялся и, не сказав ни слова, медленно вышел, словно на ватных ногах, с видом, будто бы вновь потерял свои дежурные три килограмма.

Я, очень довольный выполнением задания Абакумова, тут же побежал в кабинет местного врача взвешаться, ведь мне только что удалось внушить самому Мессингу, может, и я смогу когда-нибудь давать сеансы гипноза? Однако никаких изменений в моем весе не обнаружилось, все те же восемьдесят пять, что при росте метр восемьдесят два вполне нормально».

В нашей истории немало загадок ухода из жизни многих известных личностей. Одной из таких до сих пор считается гибель известного советского военачальника, генерала армии Н.Ф. Ватутина. Осенью 1943‐го он был назначен командующим войсками 1‐го Украинского фронта, освободил Киев. А в феврале следующего года попал в засаду, получил тяжелое ранение и вскоре умер. К трагическим обстоятельствам гибели полководца не однажды обращались видные военачальники, очевидцы, историки, писатели и журналисты. Однако до сих пор убедительной версии гибели Ватутина представлено не было…

В докладной записке начальника Управления контрразведки НКО «Смерш» 1‐го Украинского фронта генерал-майора Н.А. Осетрова достаточно подробно изложены все обстоятельства нападения украинских националистов на командующего войсками 1‐го Украинского фронта (от 6 марта): «Расследованием обстоятельств, при которых было совершено нападение на Командующего фронтом генерала армии т. ВАТУТИНА, установлено:

29 февраля 1944 г. примерно в 19.00 в населенном пункте Милятын Острогского района бандгруппа численностью в 100–200 человек обстреляла машину командующего Первым Украинским фронтом генерала армии т. ВАТУТИНА и машины его сопровождавшие, вследствие чего тяжело ранен в ногу генерал армии т. ВАТУТИН.

29 февраля 1944 г., закончив работу в штабе 13‐й армии, в 16.30 т. ВАТУТИН выехал в район расположения штаба 60‐й армии в г. Славута.

Перед отъездом генерала армии т. ВАТУТИНА и других командующий 13‐й армией Пухов предложил ехать в Славуту через Новоград – Волынский.

Член Военного совета армии КОЗЛОВ предложил ехать также через Новоград – Волынский или же по маршруту: Ровно – Гоща – Милятын (по которому ехал т. Ватутин в 13‐ю армию), с чем т. ВАТУТИН и согласился.

Несмотря на позднее время и наличие по маршруту Гоща – Милятын – Славута вооруженных банд, что Военному Совету 13‐й армии было известно из сообщений Отдела “Смерш” той же армии. Генерал-лейтенанта ПУХОВ и генерал-майор КОЗЛОВ для сопровождения командующего фронтом т. ВАТУТИНА не направили дополнительной охраны и не предложили бронированных средств передвижения, полковник СЕМИКОВ, зная, что часть охраны Военного совета фронта направлена по другому маршруту, также не предложил Военному Совету 13‐й армии усилить имевшуюся охрану.

Похороны командующего 1-м Украинским фронтом генерала армии Николая Федоровича Ватутина.17 апреля 1944 г.

Кроме этого Военный совет 13‐й армии о передвижении командующего фронтом из г. Ровно в г. Славута не поставил в известность отдел контрразведки “Смерш”.

В результате беспечности в охране командующего фронтом т. ВАТУТИНА, его и вместе с ним следовавшие машины, не подозревая о наличии вооруженной банды, въехали в с. Милятын, где и был произведен обстрел и ранение т. ВАТУТИНА.

Необходимо отметить, что Военный совет фронта также систематически был информирован о наличии активно действующих бандгрупп на участке 13‐й армии, и члены Военного Совета фронта лично были предупреждены о принятии мер предосторожности при поездках в части 13‐й армии.

По показаниям помощника начальника оперотдела штаба фронта майора БЕЛОШИЦКОГО, сопровождавшего Военный совет, установлено, что во время вынужденной остановки машин Военного Совета в 3‐х километрах от с. Милятын майор БЕЛОШИЦКИЙ услышал впереди пулеметную стрельбу, однако об этом никому не доложил, а лишь предупредил личную охрану командующего о готовности.

По его же показаниям, при въезде машин на окраину с. Милятын БЕЛОШИЦКИЙ на расстоянии 800–900 метров заметил большую группу людей, но продолжал ехать, не доложив об этом командующему и сблизившись, таким образом, с бандой на расстояние 150–200 метров.

Следует отметить, что сопровождавшая командующего личная охрана и шоферы вели себя достойно и мужественно, за исключением МОНОСЕЛИДЗЕ – шофера члена Военного совета т. КРАЙНЮКОВА, который во время обстрела проявил трусость, угнал машину и сам участия в отражении нападения не принимал.

МОНОСЕЛИДЗЕ задержан, и в отношении его ведется следствие…»

Руководил расследованием лично заместитель начальника УКР «Смерш» 1‐го Украинского фронта генерал-майор Александр Михайлович Белянов, достаточно опытный сотрудник. Именно он и назвал главную версию обстрела и ранения Ватутина (1 марта): беспечность в охране командующего фронтом. Другие же обвинения, например, в адрес генерала Пухова или майора Белошицкого, можно считать необоснованными. Например, Герой Советского Союза генерал-полковник Н.П. Пухов, в незавершенном варианте своих воспоминаний, написал о командующем следующее: «В день смертельного ранения он приезжал в 13‐ю армию в город Ровно для утверждения плана следующей операции. Окончив работу со мной, Ватутин поспешил к генералу Черняховскому. А через три часа нам стало известно о постигшей его беде».

В общем, виновным Пухов себя не считал. А что можно было требовать от майора Павла Николаевича Белошицкого, если его должность называлась всего лишь «помощник начальника Оперативного отдела Оперативного управления штаба 1‐го Украинского фронта».

Зато сам командующий фронтом однозначно нарушил директиву Ставки ВГК № 30239 от 7 ноября 1943 года, в которой черным по белому говорилось: «…Несмотря на неоднократные указания в течение последних двух недель имели место позорные случаи захвата противником наших высших командиров, выезжавших без должных мер предосторожности и охраны в передовую линию войск и потерявших ориентировку. (…)

Ставка Верховного Главнокомандования приказывает:

1. Запретить выезд командующих армиями, командиров корпусов и лиц высшего командного состава им соответствующих в передовую линию войск без организованной по пути движения разведки и охраны в 2–3 бронемашины или танка.

2. При выезде в войска, от штаба корпуса и ниже, не брать с собой никаких оперативных документов, за исключением чистой карты района поездки.

3. Беспрекословно выполнять все требования регулировщиков.

4. Запретить высшему начальствующему составу личное управление автомашинами.

5. Возложить ответственность за точное выполнение настоящей директивы лично на командующих фронтами и отдельными армиями. В случае нарушения настоящей директивы командующий фронтом лично будет привлечен к ответственности».

1 марта 1944 года член Военного совета 1‐го Украинского фронта генерал К.В. Крайнюков докладывал в Ставку: «При перестрелке тов. Ватутин был ранен. Все меры по вывозу раненого тов. Ватутина из района нападения приняты.

Характер ранения: сквозное пулевое правого бедра с переломом кости.

По предварительному заключению хирурга 13‐й армии, ранение относится к категории тяжелых, требуется лечение минимум два месяца.

К оказанию мед. помощи привлечены все лучшие силы. На 3.00 1.3.44 года состояние здоровья тов. Ватутина удовлетворительное.

Находится в 506‐м армейском госпитале в г. Ровно. Врачи настаивают в течение суток не трогать, а 2.3.44 года обязательно эвакуировать самолетом “Дуглас” в Москву».

Как подчеркивает Н. Ларинский, уже «1 марта 1944‐го в Ровно прибыли начальник санитарного управления фронта генерал-майор медслужбы (м/сл) Семека, главный хирург фронта полковник м/сл Гуревич, главный хирург Киевского военного округа генерал-майор м/сл, заслуженный деятель науки Ищенко. На следующий день самолетом из столицы прибыли заместитель главного хирурга Красной Армии генерал-лейтенант м/сл, заслуженный деятель науки В.Н. Шамов и ведущий хирург московского госпиталя септических инфекций майор Кокин. Было обнаружено сквозное пулевое ранение с входным отверстием в правой ягодичной области, косым переломом кости и выходом пули на наружно-передней поверхности бедра. Отмечалось, что подобного типа ранения квалифицируются как тяжелые, влекущие свыше 25 % смертности раненых. В доантибиотическую эпоху врачи очень не любили ранения нижней конечности, которые часто осложнялись газовой гангреной и огнестрельным остеомиелитом».

6 марта первый секретарь ЦК КП (У) и член Военного совета 1‐го Украинского фронта Н.С. Хрущев доложил Сталину о том, что у Ватутина температура 38, самочувствие плохое: «Ухудшилось оно при переезде из ровно в Киев. В связи с этим он не хотел бы ехать сейчас в Москву, а остаться в Киеве и выждать, пока наступит улучшение». Далее Хрущев просил согласия вождя на оставление Ватутина в Киеве, которое было получено.

О том, как проходило лечение командующего фронтом, достаточно обстоятельно рассказал в своей статье Н. Ларинский: «7 марта Н.Ф. Ватутину провели хирургическую обработку раны, сняли гипс, причинявший дискомфорт страдавшему избыточным весом больному. Врачи отметили, что вздутие живота осложняло сердечную деятельность пациента. На 19‐е сутки отмечалось удовлетворительное состояние больного, температура вечером – 38 °C. Однако 23 марта наступило резкое ухудшение. Температура утром достигла критических 40,2 градуса (были даже подозрения на рецидив малярии, которой вроде бы страдал Ватутин). “Врачи до сих пор не могут точно установить диагноз болезни”, – сообщал Сталину Хрущев. Из Москвы дополнительно прибыл главный терапевт Красной Армии, профессор, генерал-майор м/с М.С. Вовси. Врачи подозревали, что ранение стало причиной сепсиса. 31 марта профессор В.Н. Шамов провел операцию по удалению гнойных очагов в области раны, о чем уже через 20 минут сообщили И.В. Сталину. На следующий день Н. Хрущев навестил Н.Ф. Ватутина, найдя его “бодрым и с хорошим аппетитом”. Ватутин “охотно выпил вина и даже попросил водки”. Однако 2 апреля В.Н. Шамов сообщил – результаты анализов свидетельствуют о “быстро назревающей катастрофе”, сепсис несомненен (газовый сепсис?). В отчете “Развитие заболевания у раненого тов. Николаева (псевдоним Н.Ф. Ватутина. – Н.Л.)” отмечалось, что имеет место “тяжелое поражение организма, с септическим процессом раневого происхождения, приведшее к значительному угнетению и без того ослабленных функций организма”. Отмечалась “слабая сопротивляемость организма” 43‐летнего больного, продолжающееся образование возбудителями газовой инфекции в ране, что породило реальную угрозу для жизни больного. На 23 день лечения произошла вспышка септического процесса от инфекционного процесса в костно-мозговом канале верхнего отрезка бедренной кости. К лечению дополнительно привлекли профильных специалистов: доктора медицинских наук, бактериолога Покровского, специалиста по применению бактериофагов, доктора медицинских наук Кокина, зав. отделом гематологии Института академика А.А.Богомольца, профессора С.С. Юдина. Мнения хирургов разделились: профессора Гуревич и Ищенко считали ампутацию конечности бесперспективной, “и вообще положение безнадежным”, профессор В.Н. Шамов видел шанс на спасение в ампутации. Прилетевший в Киев главный хирург Красной Армии, генерал-полковник м/с, знаменитый профессор Н.Н. Бурденко положил конец дискуссиям: “выход из создавшегося положения вижу только в неотложной высокой ампутации правой ноги, несмотря на всю опасность этой операции”. Вмешательство решили провести в течение двух суток, без всякой гарантии дальнейшего нераспространения инфекции. К 4 апреля состояние больного оценивалось как “весьма тяжелое”, температура колебалась от 38,2 до 40,20 ^оС, нарастала сердечная слабость. Вечером 4 апреля Н. Хрущев испросил разрешения на рискованную операцию у И. Сталина. В известность поставили и супругу раненого Татьяну Романовну. Она просила Хрущева сделать все возможное для спасения мужа, не останавливаясь даже перед операцией, раз она может дать некоторые шансы. Н. Хрущев сообщил И. Сталину: “В 14.00 была произведена высокая ампутация бедра. Операцию больной перенес удовлетворительно. К концу дня больной постепенно выходит из состояния послеоперационного шока. Пульс колеблется в пределах 120–140, наполнение его улучшилось, синюхи нет, температура 37,6, появился аппетит, и больной поел”»…

Несмотря на операцию, сепсис продолжался. В области локтевых суставов появились новые гнойные очаги. 13 апреля Н. Бурденко принял решение хирургически вскрывать гнойники. На некоторое время раненому стало лучше. 14 апреля генерал армии Николай Ватутин написал последний свой в своей жизни документ, карандашную записку И. Сталину на бланке Председателя Совета Народных Комиссаров УССР: “Дела идут очень плохи. Бурденко меры принимает. Прошу кое-кого подстегнуть. Ватутин”.Что имел в виду Ватутин, мы не знаем, видимо, до последнего надеялся, что административное воздействие Сталина спасет ему жизнь. В этот день врачи констатировали: “Состояние больного прогрессивно ухудшается”, идет общая тяжелая интоксикация организма. В 1 час 40 минут 15 апреля группа медиков во главе с Н.Н. Бурденко письменно доложила Н. Хрущеву: “В 1.30 15 04 с.г. т. Ватутин скончался при явлениях нарастающей сердечной слабости и отека легких”…»

Словом, никаких тайн и загадок в смерти генерала армии Ватутина не может быть по определению. К его лечению были привлечены лучшие врачи того времени. Учитывая условия войны, все было организовано тогда достаточно оперативно. А значит, и обвинения Н.С. Хрущева в смерти полководца просто не выдерживают никакой критики.

Если оглянуться на самолетный парк советских истребителей сорок первого, то И-16 и И-15 назвать иначе, как изжившими «старцами», невозможно. На них воевали, но многие летчики после боя не возвращались. Як-1 имел слабое вооружение. МиГ-3 в конце 1941‐го вообще был снят с производства. И хотя он был хорош на высоте от 4500, однако слабый двигатель подводил летчиков часто. ЛаГГ-3 вообще называли «гробом» из-за слабого двигателя, слабого вооружения и тяжелой конструкции. К множеству его недостатков добавлялось сваливание в штопор, из которого он выходил с большим трудом.

По оценке противника, «…к лету 1942 г. русские истребители, имея на вооружении современные типы самолетов, стали более уверенными в бою и соответственно менялась их тактика». И еще: «Слабое владение американскими и британскими самолетами не позволяло советским летчикам выжимать из них максимальные характеристики. Однако авиачасти, оснащенные истребителями Р-39 “Аэрокобра”, были серьезными противниками».

«Аэрокобра» появилась на фронте в мае 1942‐го. Всего их было поставлено по ленд-лизу из США более 5000. Воевать они начали в Заполярье, а затем уже на Кубани. Как подчеркивает Ю. Веселовский, «Главным недостатком “кобры”, была ее беззаветная любовь к штопору. А плоский штопор она полюбила настолько, что не желала из него выходить. Главная причина аварийности “кобр” в ВВС РККА был этот самый штопор. И еще, “кобра” не любила, когда пилот покидал ее с парашютом. Часто, при прыжке из машины, пилот попадал под удар стабилизатора и или травмировался, или погибал. Так получили травмы ног Герой Советского Союза Н.М. Искрин (май 1943) и Борис Глинка (июль 1944).

При перегрузках получало деформации и само хвостовое оперение».

Осенью 1942‐го на фронте появился Ла-5. Причем это был все тот же ЛаГГ-3, но уже с облегченной конструкцией, переделанным моторным отсеком и двумя пушками. Со слов Ю. Веселовского, «немцы, встретив его, окрестили “новой крысой”, за сходство с И-16. Они еще помнили, как И-16 горели в начале 1941 года. Асы Геринга расслабились, а послушный, легкий в управлении Ла-5 оказался опасным врагом. Мало того, что, как и ЛаГГ-3, он имел крепкую конструкцию и не разваливался после десятков прямых попаданий, так еще и маневренность вкупе со скоростью была высокая. Время виража 16,5—19 секунд, скорость перевалила за отметку 600. Да и зубастой оказалась русская крыса – две 20‐мм пушки ШВАК.

Як-9 по праву считался одним из лучших советских истребителей

Герой Советского Союза С. Горелов однажды после тяжелого боя вернулся на аэродром. После посадки, техники, осмотрев машину, вынесли вердикт: “Ремонту не подлежит”.

Еще одним главным достоинством Ла-5 во время пилотажа стало то, что он, как дисциплинированный солдат, не выполнял фигуру пилотажа “штопор” без прямого приказа пилота. А если уж штопорил, то выходил из него по первой команде. Теперь, с помощью “штопора”, можно было и уйти из-под огня.

Шок у люфтваффе после встреч с “новыми крысами” был настолько силен, что секретная директива Геринга запрещает атаковать Ла-5 без численного превосходства.

С тех пор эфир начали засорять непонятные слова: “Ахтунг! Ахтунг! Ин люфт ла-фюнф!!!”

(Внимание! Внимание! В воздухе ла-пять!!!)».

В 1942‐м на вооружение советских ВВС поступил Як-9, став закономерным продолжением истребителей Як-1 и Як-7. А с конструктивной точки зрения представлял собой дальнейшее развитие Як-7. «За основу был взят Як-7Б, который в 1942 г. по пилотажным качествам и в целом по комплексу боевых возможностей являлся лучшим в отечественных ВВС. Кардинальным изменениям подверглось его крыло, в конструкции которого применили металлический лонжерон, благодаря чему получили не только существенный выигрыш в весе, но и возможность увеличить объем топливных баков. Для большего облегчения самолета с него сняли один из двух (правый) крупнокалиберных пулеметов БС. При близкой к исходному варианту заправке топлива снижение взлетной массы достигло 175 кг. К тому моменту появилась новая модификация мотора – М-105ПФ, обладавшая большей мощностью по сравнению с М-105П, который устанавливали на ранние “Яки” и ЛаГГ-3. Опытный истребитель получил обозначение Як-7ДИ и 26 июня 1942 г. был передан на заводские испытания.

Благодаря возросшему запасу топлива, дальность полета Як-7ДИ оказалась почти вдвое больше, чем у Як-7Б, и при этом сохранились близкие скоростные и маневренные качества. При равном с предшественником запасе топлива Як-7ДИ обладал заметным превосходством в летных данных, в первую очередь в маневренности и скороподъемности. Благодаря пониженному гаргроту и новому фонарю кабины, на Як-7ДИ был обеспечен гораздо лучший обзор вверх-назад. Техника пилотирования нового истребителя стала даже чуть проще, чем Як-7Б. Оставшийся в наследство от двухместного Як-7УТИ свободный отсек за кабиной давал возможность переоборудовать истребитель в фоторазведчик. Самолет обладал еще одним важным достоинством – технологической преемственностью с серийным Як-7Б, что позволяло быстро наладить его массовый выпуск.

Государственные испытания Як-7ДИ были проведены всего за 18 календарных дней и завершились 5 августа 1942 г. Они прошли без каких-либо осложнений и серьезных замечаний со стороны военных, которые отметили, что «возможность использования Як-7ДИ в том или ином варианте и наличие превосходных летных данных выдвигают его на первое место среди отечественных серийных самолетов… Необходимо рекомендовать его к немедленному запуску в серийное производство», – рассказывает К. Косминков.

Добавим лишь, Як-9 производился с октября 1942 г. по декабрь 1948 г., а всего было построено 16 769 самолетов. Только в середине 1944 года истребителей Як-9, Як-9Т и Як-9Д в сумме было больше всех других находившихся на вооружении истребителей, вместе взятых. Самолет был предельно прост по конструкции и приспособлен для производства в условиях военного времени. Он имел 22 основные модификации, из которых 15 строились серийно. На нем устанавливались пять различных новых и модифицированных типов двигателей, шесть вариантов числа и объема бензобаков, семь вариантов вооружения и два варианта спецоборудования. Помимо всего прочего, Як-9 имел две значительно отличавшихся разновидности крыла: смешанной и цельнометаллической конструкций.

В 1943 году был создан Як-3. От Як-1 он отличался укороченным крылом (его площадь 14,85 квадратных метров вместо 17,15). 20 мм пушка устанавливалась между блоками цилиндров и стреляла сквозь втулку воздушного винта. С целью улучшения аэродинамических свойств в Як-3 изменился масляный радиатор, лобовое стекло состояло теперь из одного куска, что значительно повысило обзорность. Боевое крещение он прошел в июне 1944 года.

Если Як-9 сражался с «мессерами» на равных, имея преимущество в ближнем бою на малых высотах и уступая на средних, то Як-3, Ла-5 и Ла-7 превосходили Як-9 на малых и средних. При этом нельзя забывать, что Як-9 лучше других истребителей подходил для сопровождения ударных самолетов.

Однако исход воздушного боя решался «не столько качествами самолета, сколько умением их использовать, т. е. тактикой, – говорилось в «Тактике истребительной авиации», изданной в 1943 году. – При этом летчик-истребитель должен уметь получить от самолета максимальную скороподъемность, максимальную скорость полета, максимум набора высоты на «горке» и минимальное время виража».

Помню, как в одной из многочисленных бесед с Героем Советского Союза генерал-лейтенантом авиации А.Ф. Ковачевичем я спросил аса:

– Скажите, а какой, по вашему мнению, был лучший истребитель из тех, на которых вы летали?

– Лa-7, – не раздумывая, отвечает он.

– То есть «Аэрокобра» была хуже, – уточняю я.

– В «Аэрокобре» много было недостатков. Я американцам говорил. Они обиделись и спросили: чем вам «кобра» не нравится? Нет, она хорошая, она интеллигентная. Но, конечно, Ла-7 лучше. Последнее, на чем я воевал. Я год на ней провоевал. Какими недостатками она обладала?

Во-первых, двигатель очень слабый, то есть энерговооруженность слабая. Во-вторых, у нее передовое колесо было сделано как-то по-деревенски. Фюзеляж… А вот тут торчит такая (показывает) хреновина. Для нас вот это шасси – передняя нога – была боль. Сами американцы и англичане, когда приехали к нам в полк и увидели, как мы взлетаем с картофельного поля, пришли в ужас. Там провели железные рельсы, и нас посадили. Ну а там же ямы. Нам дают приказ взлетать на задание, а тут как раз французская делегация. Сели также. Когда зарулили, они говорят: «Им же нужны полосы». Полосы металлические, которые вы нам даете, они уже у нас триста километров сзади. Их же надо разобрать, складировать и привезти. А нам вперед и вперед. Вот мы и садимся на «гуляйполе».

Кстати сказать, в исследовании среднего срока службы советских самолетов, проведенном в послевоенное время почему-то без учета Лa-7, отмечалось, что по сроку службы в днях ведущее место занимал ЛаГГ-3 (158 дней), второе Як-1 (145 дней) и третье «аэрокобра» (139 дней). Зато по сроку службы в часах ведущее место занимала «аэрокобра» (78,2 часа), и по налету в часах в день также она (0,56). По этим критериям ЛаГГ-3 занимал второе место (62 и 0,39), а Як-1 третье (55,6 и 0,38).

Например, И.Н. Кожедуб на Ла-5, построенном на деньги колхозника-пчеловода В.В. Конева, сбил 7 самолетов противника (май – июнь 1944), а на Ла-7, на котором и закончил войну, сбил еще 14 немецких самолетов. Другой результативный ас – К.А. Евстигнеев только на Ла-5 ФН с бортовым номером 95 сбил 36 самолетов противника. Д.Б. Глинка лично сбил 50 самолетов противника, причем 9 на Як-1, а остальные на «Аэрокобре». Будущий главком ПВО А.И. Колдунов воевал на «яках». Свою первую победу одержал уже в третьем боевом вылете летом 1943 года. Осенью в одном из боев он сбил сразу три самолета противника. В конце лета 1944‐го ему передали именной Як-3 с надписью «От колхозника Богаченко Г.А.». На ней он воевал до конца войны и только зимой 1944–1945 гг., за три месяца боевой работы, сбил над Венгрией 15 самолетов.

Маршал авиации Е.Я. Савицкий, летавший на ЛаГГ-3, Ла-5, Як-1, Як-9, Як-3 и Ла-7 и сбивший более двадцати самолетов, считал истребители Яковлева лучшими. Такого же мнения придерживался даже известный немецкий ас, командир 52‐й истребительной эскадры Г. Баркгорн, который подчеркнул: «Я сражался против всех типов советских самолетов, в том числе полученных по ленд-лизу. Лучшим истребителем считаю Як-9».

В общем, спор о лучшем истребителе Великой Отечественной войны можно было бы продолжить, если бы не одно «но». Для каждого летчика-истребителя лучшей была та машина, на которой он дошел до Победы.

Повесть Василя Быкова «Мертвым не больно» была опубликована редактором журнала «Маладосць» П. Панченко в 1965 году. А в следующем году появилась в переводе на русский в журнале «Новый мир». После публикации у Твардовского и широкомасштабной травли в советской печати повесть долгие годы была запрещена: на белорусском языке она не печаталась 17 лет, на русском – 23 года.

Словом, после публикации повести Василь Быков снова оказался на войне. На 260 ее страницах цензоры сделали более 200 правок, порой вырезая целые страницы и главы. «Огонек» и другие журналы напечатали разгромные статьи, а самого писателя неоднократно вызывали на «ковер» в обком партии и в КГБ. Суть обвинений была одна: повесть «заполнена желчными описаниями беззаконий» и «призывает к отмщению особистам».

Едва ли не на следующий день после публикации повести в окнах квартиры писателя в Гродно били стекла, а его жену – учительницу – закидали помидорами и вызвали на «собеседование» в местное отделение КГБ. Вчерашние знакомые перестали здороваться, а «Правда» разразилась «разоблачительной статьей». «Ринулись в атаку» и заведующий отделом пропаганды ЦК КПСС В. Степаков и заведующий Отделом культуры и агитации ЦК КПСС В. Шауро. «В повести самыми мрачными красками злобно нарисованы образы советских офицеров, – докладывали они наверх. – Нет ни одного командира, хоть сколько-нибудь достойного, – все они тупые карьеристы и самодуры. Командир батальона – “обормот с лакейской мордой”, который “тянется перед начальством”; ротный Сарафанов – “набитый дурак и горлопан”; капитан тыловой службы – “чокнутый”, “дурака кусок”, “тыловик проклятый” и т. д. Эти характеристики командиров автор подтверждает изображением того, как они действуют на практике – без проблеска мысли и разума. Сюжетная основа повести – рассказ о том, как группа раненых советских офицеров и командиров зимой 1944 года пыталась в районе Кировограда уйти от преследования врага. Трагическая судьба этой группы обрисована на фоне хаоса и сумятицы в наших частях и усугублена преступными действиями руководившего группой капитана “особиста” Сахно. Он наделен в повести чертами злодея, убийцы. Сахно творит суд и расправу над солдатами и офицерами, пристреливает наших раненых. Наши офицеры и солдаты без конца стреляют друг в друга. Рядовой стреляет в старшину, ранит его, а затем старшина убивает солдата и т. д.

Повесть призывает к отмщению подобным “особистам”. Перенося действие в наше время, в день празднования 20‐летия победы над гитлеровской Германией, автор изображает своеобразного двойника Сахно – бывшего председателя Военного трибунала Горбатюка. Горбатюк оправдывает чудовищные жестокости Сахно, который пристреливал раненых советских бойцов, ссылкой на якобы отданный во время войны соответствующий приказ Сталина».

В армию Василь Быков был призван в 1942 году. Окончил Саратовское пехотное училище. Осенью 1943‐го в звании младшего лейтенанта попал на фронт. Участвовал в боях за Кривой Рог, Александрию, Знаменку. Во время Кировоградской операции его ранили в ногу и живот. Именно события, происшедшие после ранения, послужили основой повести «Мертвым не больно»…

И все-таки автобиографическая повесть – произведение художественное, а в реальной жизни все было несколько иначе: «В хате, где разместили раненых, оказался среди них мой однокашник по училищу. Мы договорились утром выбираться отсюда вместе. Ухаживала за ранеными молодая санинструкторша, боевитая деваха вроде моей Кати. Ночью мы даже выпили немного: нашлось у кого-то. Нашлась и закуска – хлопцы обнаружили в подпечке кроликов и стали их резать. Хоть и раненые, а есть хочется. Ближе к ночи у меня разболелась нога, и я прилег на лавке, так что кроликов без меня резали. Только уснул – кто-то меня будит, – открыл глаза и вижу, что это наш комбат капитан Смирнов. Спрашивает: “Ты ранен? Ходить можешь?” Говорю: “Нет”. Хотя кое-как шкандыбать мог. Он вздохнул: “Вот, собираю батальон…” Закурил, погрелся немного и ушел. Я опять задремал и проснулся от того, что все ходуном ходит, страшный обстрел. По селу бьют минометы, слышно, что и танковые орудия тоже стреляют, – звук отрывистый, короткий. Я испугался: прикрытия у нас никакого, мы же в своем тылу. Выходит, прорвались немцы!… Раненые встревожились, стали по одному выползать на улицу. А там мчатся повозки, кони несутся вскачь, ржут – обозчики удирают. Мой однокашник, младший лейтенант, говорит: “Давай к церкви поедем, за ней – через поле – наши”.

Повесть Василя Быкова «Мертвым не больно»

Как-то выбрались мы с ним из хаты, но до церкви не дошли, нас сразу же обстреляли. Я говорю: “Там мы не пройдем”. И вернулся в хату, младшой пошел один. А минут через пять дверь открывается, и однокашник мой появляется на пороге. Кровавая пена изо рта, на горле – две раны. Хрипит, что-то хочет мне сказать – и падает. Через минуту умер у меня на руках.

Прошел, наверно, час, и в хате остались только те, кто не мог ходить, остальные поразбегались. Я понял, что немецкие танки вошли в село, что мне тут не отсидеться. А нога распухла и болит еще больше, чем прежде. Не ступить. Что делать? Что ж, пополз. Выполз во двор, а во дворе погреб был, и вижу, какой-то пожилой боец подает мне из погреба, в котором прятался, пачку автоматных патронов и комулятивную гранату, такую же, какую я недавно бросил в танк, за что он меня чуть не раздавил. Патроны я не взял, в пистолете у меня была полная обойма и одна в запасе. А гранату взял. Проверил, есть ли в ней взрыватель? Есть… Подумал, что эта граната вряд ли меня спасет, что мне конец… И выполз на улицу. А там – никого. Должно быть, наши оставили село. Но танки на другом конце села все стреляют и стреляют. И вдруг появляется на улице пароконная повозка с пятью солдатами. Мчится во весь опор. Оперся на левую руку, приподнялся, правой размахиваю гранатой, кричу, чтобы остановились. Если не остановятся, думаю, швырну в них гранату!.. Черта с два они остановились – пронеслись мимо. А бросить в них гранату я не решился. Но внезапно повозка все же остановилась – метрах в пятидесяти от меня. Нашлась среди тех пятерых солдат добрая душа. Боец в полушубке спрыгнул с повозки, побежал ко мне, подбежав, схватил под мышки и потащил к повозке. И вот я в ней. И понеслись кони!..

Из-под носа у танков вырвались мы из села в поле. Но танки и не спешили нас догонять, – стреляют из пушек по тем, кто драпал далеко впереди. Танковые снаряды шуршали над нашими головами. Я обеими руками держался за борт повозки и смотрел назад, на село. Церковь… Наша санчасть неподалеку от нее… Один из танков вдруг останавливается и с улицы бьет по мазанке санчасти из пушки. Дважды бабахает пушка. И мазанка исчезает в облаке дыма и пыли. Очевидно, те, кто оставался в санчасти, обстреляли танк или бросили в него гранату. Вот он с ними и расправился. По всей видимости, эту картину наблюдал откуда-то мой комбат Смирнов, который ночью приходил в санчасть в поисках тех раненых, которые могут вернуться в строй. Должно быть, комбат решил, что я погиб в той мазанке, ведь ночью я сказал ему, что не могу ходить. И на меня оформили “похоронку”. Тем более что в тот полк, в свой батальон я не вернулся».

Про похоронку в повести нет ни слова, а в реальной жизни она действительно была:

«Быков Василий Владимирович 1924 года рождения (Ушачский РВК, Белорусская ССР, Витебская обл., Ушачский район) 399 сп 111 сд, лейтенант, убит 10 января 1944 года. Первичное место захоронения: Украинская ССР, Кировоградская обл., Кировоградский р-н, с. Большая Северинка, площадь центра села».

Из списков живых лейтенант Быков был исключен 7 марта 1943 года, который был отменен только в 1950 году (ГУК № 0456).

Позднее у писателя появилась еще одна версия происхождения «похоронки»: «Дело в том, что на то поле разгромленный наш полк не возвратился, ушел по приказу командования в другом направлении. Тела убитых остались в степи, их замело снегом. Весной, когда снег стал таять, крестьяне Большой Северинки подобрали и свезли трупы в село, чтобы похоронить в братской могиле. И, очевидно, возле одного из трупов была найдена моя полевая сумка с документами. Вот и решили, что “подснежник”, возле которого валялась сумка, – Василий Быков.

Позже на братской могиле в Северинке поставили обелиск, начертали на нем ряд фамилий убитых, тех, при ком нашлись документы. В том ряду была и моя фамилия».

И действительно, мертвым не больно, а больно живым!

Звание Маршал Советского Союза было введено 22 сентября 1935 года постановлением Центрального Исполнительного Комитета и Совета Народных Комиссаров СССР «О введении персональных военных званий начальствующего состава РККА», вводящим для личного состава Рабоче-крестьянской Красной армии (РККА) и Рабоче-крестьянского Красного флота (РККФ) персональные военные звания.

21 ноября 1935 г. это высшее военное звание было присвоено военачальникам, проявившим себя в Гражданской войне: К.Е. Ворошилову (народному комиссару обороны СССР), А.И. Егорову (начальнику Генерального штаба РККА), М.Н. Тухачевскому (заместителю наркома обороны СССР), В.К. Блюхеру (командующему Особой Краснознаменной Дальневосточной армией) и С.М. Буденному (инспектору кавалерии РККА).

До войны звание маршала также было присвоено: С.К. Тимошенко (наркому обороны СССР), Г.И. Кулику (заместителю наркома обороны СССР) и Б.М. Шапошникову (начальнику Генштаба РККА).

Судя по фактам, этим званием «не разбрасывались» и в годы Великой Отечественной войны. Например, самое первое присвоение этого звания зафиксировано только 18 января 1943 года Г.К. Жукову. Как известно, в ходе войны Георгий Константинович последовательно занимал должности начальника Генерального штаба, командующего фронтом, члена Ставки Верховного Главнокомандования, заместителя Верховного Главнокомандующего. В течение 1943‐го Жуков координировал действия фронтов в операции «Искра» при прорыве Ленинградской блокады.

Вторым маршалом Победы стал Александр Михайлович Василевский (16 февраля 1943 г.). Войну генерал-майор Василевский встретил в должности заместителя начальника Генерального штаба – начальника Оперативного управления. В самые критические дни под Москвой, с 16 октября до конца ноября, когда Генштаб был эвакуирован, он возглавлял в Москве оперативную группу для обслуживания Ставки. Не раз исполнял обязанности начальника Генштаба Б.М. Шапошникова в связи с его болезнью. Однако именно большой вклад в развитие советского военного искусства (планирование и подготовка контрнаступления под Сталинградом) стали главной причиной присвоения маршальского звания. И это притом, что всего 29 дней назад Василевскому было присвоено звание генерала армии.

И.В. Сталин стал третьим Маршалом Советского Союза периода войны (6 марта 1943 г.).

Маршалы Победы

Далее идут имена командующих фронтами…

Иван Степанович Конев – командующий войсками 2‐го Украинского фронта – в октябре – декабре 1943 года провел Пятихатскую и Знаменскую операции, а в январе 1944 года – Кировоградскую операцию. Грандиозным успехом Конева как полководца стала Корсунь-Шевченковская операция, где впервые после Сталинграда была окружена и разгромлена крупная вражеская группировка. Звание маршала присвоено 20 февраля 1944 года.

Леонид Александрович Говоров – командующий войсками Ленинградского фронта 18 января 1943 года осуществил прорыв блокады Ленинграда, выполнив встречную атаку под Шлиссельбургом. Спустя год сумел нанести еще один удар, который уничтожил немецкий «Северный вал», тем самым сняв полную блокаду с Ленинграда. А в начале лета 1944‐го осуществил Выборгскую операцию, тем самым прорвав «линию Маннергейма». Звание маршала присвоено 18 июня.

Константин Константинович Рокоссовский – командующий войсками 1‐го Белорусского фронта в рамках Белорусской операции успешно провел Бобруйскую, Минскую и Люблин-Брестскую операции. При этом успех операции заметно превзошел все ожидания. В результате двухмесячного наступления была полностью освобождена Белоруссия, отбита часть Прибалтики, освобождены восточные районы Польши. Практически полностью была разгромлена немецкая группа армий «Центр». Кроме того, операция поставила под угрозу группу армий «Север» в Прибалтике. 29 июня 1944 года генералу армии К.К. Рокоссовскому была вручена бриллиантовая звезда Маршала Советского Союза.

Последними маршалами Победы стали Родион Яковлевич Малиновский и Федор Иванович Толбухин. 24 августа 1944 года Маршал Советского Союза Тимошенко направил Сталину телеграмму следующего содержания: «Сегодняшний день является днем разгрома немецко-румынских войск в Бессарабии и на территории Румынии западнее реки Прут.

Первая, основная задача, поставленная Вами 2‐му и 3‐му Украинским фронтам, – выполнена ими. Немецко-румынские войска разбиты, их остатки в беспорядке бегут за реку Серет.

Главная немецкая кишиневская группировка окружена и уничтожается. Наблюдая искусное руководство войсками в широком масштабе со стороны МАЛИНОВСКОГО и ТОЛБУХИНА, их непреклонную волю в проведении в жизнь Вашего приказа, считаю своим долгом просить Вашего ходатайства перед Президиумом Верховного Совета СССР о присвоении военного звания “МАРШАЛ СОВЕТСКОГО СОЮЗА” генералам армии Малиновскому и Толбухину.

Думаю, что это мероприятие правительства придаст им такую силу, которую не удержат никакие Фокшанские ворота».

При рассмотрении этого вопроса И.В. Сталин сказал, что Р.Я. Малиновский и Ф.И. Толбухин достойны высшего воинского звания – Маршал Советского Союза. К тому же при восстановлении государственной границы СССР командующим фронтами это звание нужно присваивать.

К слову сказать, звание Маршал Советского Союза было присвоено 41 раз, из них 36 – профессиональным военным, 5 – политическим деятелям. В последний раз это звание было присвоено 28 апреля 1990 г. Д.Т. Язову.

В советской военно-исторической и мемуарной литературе о Великой Отечественной войне о начальниках штабов армий и фронтов было написано крайне мало. Будучи первыми заместителем командующих на войне, они так и остались в их тени после ее окончания. Но именно тогда «начальнику штаба фронта (армии) стала принадлежать основная роль в планировании операции, согласовании использования сил, средств войск, организации всестороннего оперативного обеспечения и управления войсками, его деятельность стала более широкой и многогранной. Начальник штаба являлся главнейшим лицом, обеспечивающим управление войсками фронта (армии).

Подобрать кандидата на эту должность в годы войны было так же нелегко, как и командующего, поскольку количество фронтов постоянно увеличивалось, а дефицит подготовленных для штабной работы генералов существовал с довоенных лет», – авторитетно заявляет генерал Е.И. Малашенко. Далее он подчеркивает: «Мало написано об их роли и деятельности штабов при подготовке и проведении операции и управлении войсками. А именно в штабах рождались смелые новаторские замыслы, разрабатывались соответствующие планы, здесь осуществлялись организация всестороннего обеспечения операции и управления войсками».

Командование 3-го Белорусского фронта в штабе. Слева направо – начальник штаба А.П. Покровский, командующий фронтом И.Д. Черняховский, член Военного совета В.Е. Макаров

В своих мемуарах маршал артиллерии В.И. Казаков убежденно писал: «Пусть никто не думает, что работа штабных офицеров – чисто бумажное дело. Всякие нелестные эпитеты, как-то: “канцелярская крыса”, “бумажная душа” и т. п., которыми не раз награждались офицеры штабов в мирное время, а иногда и на фронте, не только оскорбительны, но и несправедливы… Если говорить о бумажной стороне дела, надо сказать, что штабные документы, особенно оперативные, могут разрабатывать только офицеры, обладающие солидными знаниями, большим боевым опытом и необходимыми навыками».

По подсчетам генерала Малашенко, «все начальники штабов фронтов (90 %) имели высшее военное образование, в том числе 15 человек окончили Академию Генерального штаба, 5 – различные курсы усовершенствования высшего командного состава, некоторые перед своим назначением прошли большую школу работы в Генеральном штабе.

Многие начальники штабов фронтов имели значительный опыт работы и находились на занимаемых должностях продолжительное время – от года до двух лет».

Достаточно сказать, что в годы войны некоторые начальники штабов были выдвинуты на должности командующих и проявили себя там с самой лучшей стороны. Например, в июле 1942 года по решению Ставки ВГК был создан Воронежский фронт, в командование которым вступил генерал Н.Ф. Ватутин. При этом заместитель начальника Генштаба сам предложил себя в качестве командующего вновь создаваемого фронта.

Маршал Советского Союза Ф.И. Толбухин после отстранения от должности начальника штаба Крымского фронта был назначен сначала заместителем командующего войсками Сталинградского военного округа, затем командующим 57‐й и 68‐й армий, а уже потом последовательно командовал войсками Южного, 3‐го Украинского и 4‐го Украинского фронтов.

Маршал Советского Союза И.Х. Баграмян также с должности начальника штаба Юго-Западного фронта был назначен командующим 16‐й армией, преобразованной за успешные боевые действия в 11‐ю гвардейскую. Впоследствии он успешно командовал войсками 1‐го Прибалтийского и 3‐го Белорусского фронтов.

Одним из наиболее способных начальников штабов в годы войны считался генерал Л.М. Сандалов. К началу войны он был уже достаточно опытным штабным работником. В июле 1941‐го, после ареста генерала А.А. Коробкова, вступил в командование 4‐й армией. В ноябре его назначают начальником штаба, создававшейся на базе оперативной группы полковника А.И. Лизюкова, 20‐й армии. А так как назначенный командующим генерал А.А. Власов был болен, Леонид Михайлович фактически работал и за него и за себя: вся тяжесть работы по формированию армии, а в дальнейшем и по управлению боевыми действиями легла на его плечи. Стоит подчеркнуть, что генерал Сандалов за период войны занимал последовательно должности начальника штаба двух армий и пяти фронтов. Случай в военной истории поистине уникальный!

Другой бывший штабной работник со стажем, Маршал Советского Союза К.А. Мерецков признавался, что служить с ним «штабистам» было нелегко: «Вообще ни один из начальников штабов не служил больше года ни в отдельных армиях, ни на фронтах, которыми я командовал». Просто Кирилл Афанасьевич слишком хорошо знал специфику штабной работы.

Генерал Малашенко, по поводу методов и стиля работы начальников штабов фронтов, разделил их: на спокойных, рассудительных – и на горячих, энергичных и импульсивных. По его вполне справедливому мнению, одни предпочитали в основном работу в штабах, другие – организаторскую деятельность в войсках.

По-разному к деятельности штабов относились и командующие фронтами. Так, по свидетельству генерала А.П.Покровского, у маршала С.К. Тимошенко «было очень своеобразное отношение к штабу. Он имел с собою – видимо, он выговорил себе такое право, – имел с собою так называемую группу Тимошенко. Он не доверял нам, людям, работавшим в штабе юго-западного направления. И в то же время он нас не снимал. Мы продолжали работать на своих местах, но к каждому из нас был назначен своего рода дублер. То есть целая группа генералов, полковников, приехавшая с Тимошенко, докладывала ему. Находилась при соответствующих отделах штаба, при начальнике штаба, оперативном отделе, разведывательном и так далее и докладывала ему свое мнение, свою точку зрения на события. Получались двойные донесения, двойная информация. Это, разумеется, создавало ненормальную обстановку в работе. Чувствовалось, что Тимошенко доверяет людям из своей группы, хочет в каждом случае перепроверить те данные, которые дают работники штаба». А ведь такое дублирование создавало ненормальные условия для работы.

Маршал Г.К. Жуков, по мнению генерала Покровского, «ценил штаб, понимал его значение в работе командующего, не мыслил свою работу в отрыве от работы штаба. И штаб при нем работал спокойно и регулярно…

Работникам штаба Жуков доверял. Доверял их донесениям, суждениям. И, пока он доверял, работать с ним было хорошо. Но с людьми, раз выходившими у него из доверия, он бывал крут, и, если учесть огромные полномочия, которые он имел, огромные права, – это грозило, могло грозить тяжелыми последствиями».

Зато стиль разговоров с командующими армиями в штабе фронта под командованием Г.К. Жукова всегда был грубый: «Неправильно, на мой взгляд. И Жуков, и Булганин, и Соколовский, начальник штаба, были грубы с командармами и по телефону в случае или неполного успеха, словом, всего того, где проходившее не соответствовало первоначальным планам, – по телефонам шла грубая ругань, и иногда можно было услышать больше разговоров о том, что снимут голову, чем разговоров о том, как поправить дело. А ведь умение руководить и умение снимать голову – это разные умения».

Надо сказать, что генерал Покровский в годы войны был начальником штаба Резервной группы войск, Юго-Западного фронта, 60‐й, 3‐й ударной и 33‐й армий, начальником штаба Западного и 3‐го Белорусских фронтов. Считался одним из самых опытных и талантливых штабистов. В своей беседе с К. Симоновым о роли начальника штаба фронта он сказал следующее: «На плечах начальника штаба фронта лежит необходимость все увязать, все сомкнуть. Хотя начальники родов войск, командующие артиллерией, бронетанковыми войсками, командующие воздушной армией – люди, не подчиненные начальнику штаба, а подчиненные командующему фронтом; хотя они в некоторых случаях даже сами члены Военного совета фронта, но они связаны со штабом. Вот сомкнуть, увязать деятельность всех этих служб, всех родов войск – это должен штаб. Поэтому при подготовке любой операции, после выработки плана, директивы, все службы идут в штаб, все идут к тебе, все один за другим приходят, решают вместе с тобой и со штабом все необходимые вопросы, которые требуют уточнения, доработки и увязки».

Не зря дважды Герой Советского Союза, генерал армии П.И. Батов начальника штаба называл «математиком операции», а Маршал Советского Союза С.С. Бирюзов, в годы войны начальник штаба ряда армий и фронтов, штаб сравнивал с центральной нервной системой человека.

Только вдумайтесь: за три года войны органами НКВД на территории Советского Союза было изъято дезертиров из Красной армии – 1 210 224, а еще 456 667 – уклонившихся от службы в армии. За это же время, при проведении операций по изъятию бандитов, дезертиров и уклонистов потери только убитыми составили – 1470 человек. В том числе оперативных работников – 226 и офицеров и бойцов войск НКВД – 1085.

Например, в 1942 г. органами НКВД было задержано 140 912 дезертиров и 76 192 уклонившихся от мобилизации. По количеству задержанных, лидирующими областями оказались Московская (11 434), Горьковская (7661), Воронежская (7530) и Тамбовская (6099). Из республик – Азербайджанская ССР (7741).

Для сравнения с начала Великой Отечественной войны и до конца 1941 года территориальными, транспортными и особыми органами НКВД было задержано 710 755 дезертиров и 71 541 уклонившихся от мобилизации. А всего – 782 296 человек.

Основная масса дезертиров (469 887) была задержана Особыми отделами НКВД во фронтовых районах. Например, на железнодорожном и водном транспорте органами НКВД было задержано 32 0526 дезертиров и 7497 уклонившихся от мобилизации. По количеству задержанных дезертиров оказались следующие районы: Ленинградская область – 83 536, Украинская ССР – 41 119, Московская область – 25 522, Воронежская область – 18 366, Орловская область – 14 286, Северный Кавказ – 13 458, Курская область – 11 505.

В 1943 г. было задержано 191 028 дезертиров и 172 452 уклонившихся. А с 1 января по 1 июля 1944 г. было задержано 158 011 дезертиров.

И это несмотря на высшую меру (ст. 193, п. 7—10 УК РСФСР), которая предусматривалась за дезертирство. Но ни угроза расстрела с конфискацией имущества, ни другие жесткие меры власти так и не смогли воздействовать на преступающих закон в военное время.

Примечательно, что органами НКВД задерживалось и значительное количество дезертиров из числа офицерского состава. Так, за 4 месяца 1944 года было задержано 1015 офицеров. В связи с чем в докладе начальника отдела по борьбе с бандитизмом НКВД СССР А.М. Леонтьевым говорилось: «Преобладающее большинство из них скрывалось по фиктивным документам. Некоторые после дезертирства занимались преступной деятельностью, при задержании оказывали вооруженное сопротивление.

Среди задержанных дезертиров офицеров имелись лица с уголовным прошлым.

У НКВД по Орловской области 19.02.1944 задержан дезертир из Красной Армии – гвардии майор Шепилов, пом. нач. штаба 125-го стрелкового корпуса по оперативной части.

Расстрел дезертиров

Шепилов скрывался по подложным документам у своих родственников.

При задержании у него обнаружены: гербовая печать военного прокурора 125-го стрелкового корпуса, 12 чистых бланков с печатью и штампами штаба 125-го стрелкового корпуса, удостоверение личности на имя военного прокурора 125-го стрелкового корпуса Шепилова и многие другие фиктивные документы.

Расследованием установлено, что Шепилов является уголовником-рецидивистом. Он судим 6 раз; в 1943 г. военным трибуналом Елецкого гарнизона был осужден по ст. 193—3 “в” УК РСФСР к 10 годам лишения свободы с отсрочкой исполнения приговора и отправкой на фронт.

В феврале 1944 г. Никологорским РО УНКВД по Ивановской области задержан дезертировавший из 165-го авиаполка 17-й армии старший лейтенант Гавриченков Ф.С., похитивший мастичную гербовую печать воинской части № 15959 и два штампа воинских частей № 15959 и 4030.

Связавшись с преступным элементом, Гавриченков добывал различные бланки и, используя похищенные штампы и печати, занимался изготовлением фиктивных документов.

Арестованный в апреле 1944 г. НКВД Азербайджанской ССР – майор медслужбы Гаджиев Нунай Гасанович дезертировал в сентябре 1943 г. из 39-го офицерского полка 2-го Украинского фронта. Будучи начальником санитарной службы, выписал себе историю болезни с освобождением на 6 месяцев. В гор. Баку лично изготовил штамп о взятии на учет в Управлении военного коменданта и продолжал скрываться до задержания.

В феврале 1944 г. Железноводским горотделом УНКВД по Ставропольскому краю арестован капитан Бережной М.Г. – нач. штаба 25-й воздушно-десантной дивизии, скрывавшийся по поддельным документам.

В марте 1944 г. на Ташкентской железной дороге в поезде задержан бывший помощник командира 136-го отдельного полка связи по технической части Мирошниченко, дезертировавший в январе 1943 г. и скрывавшийся по поддельным документам.

Обыском у него обнаружено большое количество фиктивных документов, печать 84-го отдельного полка связи, оттиски других печатей, два пистолета “ТТ” и 103 000 рублей. Мирошниченко с сожительницей Акоповой разъезжали по городам СССР и занимались спекуляцией.

В ночь на 01.04.1944 в гор. Батуми был установлен дезертир из Красной Армии Шилин – помощник начальника штаба полка в/ч п/я 21242. При задержании оказал вооруженное сопротивление и был убит.

В мае с.г. Бородинским РО НКВД, УССР задержан гвардии майор Алексеев, пом. командира 640-го армейско-истребительного противотанкового полка по строевой части и ст. сержант 47-го стрелкового корпуса Кидяев.

Следствием установлено, что 28 апреля с.г. Алексеев выехал с Кидяевым из гор. Тернополь в гор. Киев. Пользуясь своим служебным положением, Алексеев заготовил бланки путевых листов, справку о закреплении автомашины за шофером и подделал паспорт на нее. Прибыв в гор. Киев, Алексеев и Кидяев похитили возле городского театра легковую автомашину “М-1”, принадлежащую начальнику военно-воздушных сил Киевского военного округа.

Следственный материал направлен прокурору Первого Украинского фронта.

В мае с.г. в гор. Ленинграде ликвидирована группа из дезертиров офицеров, занимавшаяся квартирными кражами. В состав группы входили офицеры 136-го офицерского полка – капитан Семенов, лейтенанты Феликсов и Дормачев».

Только в одной из масштабных операций по задержанию дезертиров и уклонистов, которая проводилась в июле – сентябре 1944 года, было отловлено 87 923 дезертиров и 82 834 уклонившихся от службы. Из общего числа задержанных 170 757 человек были арестованы НКВД, НКГБ, Смерш и прокуратурой – 33 954 человека. При оказании сопротивления 181 человек был убит.

«За весь период войны из рядов Красной Армии, по разным оценкам, убежали 1,7–2,5 миллиона человек, включая перебежчиков к противнику. При этом по статье “за дезертирство” были осуждены только 376,3 тысячи человек, а 212,4 тысячи из числа дезертиров, объявленных в розыск, найти и наказать так и не удалось», – в своей статье отмечает Е. Жирнов.

Что же заставляло советских людей дезертировать и уклоняться от призыва в армию? Среди таких причин называют и раскол в обществе (порожденный революцией и Гражданской войной), и тяжелую обстановку в тылу, и бюрократические злоупотребления, и религиозные мотивы. И все же самой главной причиной была обыкновенная трусость или животный страх за собственную жизнь перед возможной смертью.

В апреле 1965 года Маршал Советского Союза Г.К. Жуков написал Маршалу Советского Союза К.К. Рокоссовскому письмо, в котором упрекнул боевого товарища в «желании пококетничать перед зеркалом истории», а также в «украшательстве своей личности и искажении фактов». Одним из примеров в этом послании стала подготовка операции «Багратион». «Белорусская операция проводилась четырьмя фронтами по тщательно разработанному Ставкой стратегическому плану.

Как Вам известно, координацию действий 1‐го и 2‐го Белорусских фронтов с начала и до конца осуществлял я, а потому во всех деталях ее знаю и помню хорошо.

Вы сейчас критикуете Верховного, отстаивая идею “двух главных ударов”.

Прежде всего, из двух наносимых фронтом ударов не могут быть оба главных. (В крайнем случае их можно назвать мощными ударами).

Это азы стратегии. Но не в этом суть вопроса.

Вольно или невольно Вы выпятили себя и унизили роль Верховного главнокомандования и большого коллектива Генерального штаба, которые проделали гигантскую работу, прежде чем вызвать командующих в Ставку.

В своей газетной статье, посвященной Белорусской операции, Вы писали об эксцессе, происшедшем с Вами в Ставке, когда якобы были выдворены из кабинета Сталина.

Маршал Г.К. Жуков, генерал-полковник П.И. Батов и маршал К.К. Рокоссовский на командном пункте. 1944 г.

Вы не правы. Это было в ноябре 1944 года, когда мы вместе с Вами докладывали Сталину о необходимости прекратить бессмысленную операцию 47‐й Армии между Варшавой и Модлиным, и о необходимости перехода к обороне всего фронта. Этот факт Вы почему-то пристегнули к Белорусской операции.

Может быть, случайно?» (РГВА.Ф. 41107. Оп. 2. Д. 13. Л. 29–32).

Известно, что маршал К.К. Рокоссовский был вынужден подписать свои мемуары в печать, хотя из них были исключены не только отдельные абзацы, но и многие страницы. Но что оставалось делать Константину Константиновичу, если он тяжело болел? Однако когда они вышли в 1968 году, глава «Оба удара – главные» оказалась почти нетронутой. То есть то, в чем Жуков уличал Рокоссовского, осталось в первозданном виде: «Мы готовились к боям тщательно. Составлению плана предшествовала большая работа на местности, в особенности на переднем крае. Приходилось в буквальном смысле слова ползать на животе. Изучение местности и состояния вражеской обороны убедило в том, что на правом крыле фронта целесообразно нанести два удара с разных участков: один – силами 3‐й и 48‐й армий из района Рогачева на Бобруйск, Осиповичи, другой – силами 65‐й и 28‐й армий из района нижнее течение Березины, Озаричи в общем направлении на Слуцк. Причем оба удара должны быть главными. Это шло вразрез с установившимся взглядом, согласно которому при наступлении наносится один главный удар, для чего и сосредоточиваются основные силы и средства. Принимая несколько необычное решение, мы шли на известное распыление сил, но в болотах Полесья другого выхода, а вернее сказать – другого пути к успеху операции у нас не было.

Дело в том, что местность на направлении Рогачев, Бобруйск позволяла сосредоточить там в начале наступления силы только 3‐й армии и лишь частично 48‐й. Если этой группировке не помочь ударом на другом участке, противник мог бы не допустить здесь прорыва его обороны, у него осталась бы возможность перебросить сюда силы с не атакованных нами рубежей. Два же главных удара решали все проблемы: в сражение одновременно вводилась основная группировка войск правого крыла фронта, что было недостижимо на одном участке из-за его сравнительной ограниченности; противник терял реальные возможности маневра; успех, достигнутый пусть даже сначала на одном из этих участков, ставил немецкие войска в тяжелое положение, а нашему фронту обеспечивал энергичное развитие наступления.

Окончательно план наступления отрабатывался в Ставке 22 и 23 мая. Наши соображения о наступлении войск левого крыла фронта на люблинском направлении были одобрены, а вот решение о двух ударах на правом крыле подверглось критике. Верховный Главнокомандующий и его заместители настаивали на том, чтобы нанести один главный удар – с плацдарма на Днепре (район Рогачева), находившегося в руках 3‐й армии. Дважды мне предлагали выйти в соседнюю комнату, чтобы продумать предложение Ставки. После каждого такого “продумывания” приходилось с новой силой отстаивать свое решение. Убедившись, что я твердо настаиваю на нашей точке зрения, Сталин утвердил план операции в том виде, как мы его представили.

– Настойчивость командующего фронтом, – сказал он, – доказывает, что организация наступления тщательно продумана. А это надежная гарантия успеха».

Выход в свет в 1969 году объемного тома мемуаров Г.К. Жукова стало целым событием в стране. Но и там Георгий Константинович не забыл про «два удара»: «Существующая в некоторых военных кругах версия о «двух главных ударах» на белорусском направлении силами 1‐го Белорусского фронта, на которых якобы настаивал К.К. Рокоссовский перед Верховным, лишена основания. Оба эти удара, проектируемые фронтом, были предварительно утверждены И.В. Сталиным еще 20 мая по проекту Генштаба, то есть до приезда командующего 1‐м Белорусским фронтом в Ставку».

Кроме того, в 10‐м номере «Военно-исторического журнала» за 1969 год вышла рецензия на мемуары К.К. Рокоссовского (маршал умер 3 августа 1968 года), в которой ее автор М.М. Кирьян (в то время – начальник кафедры Военной академии им. М.В. Фрунзе) отмечал: «Высоко отзываясь в целом о деятельности Ставки, К.К. Рокоссовский высказывает некоторые критические замечания по ее адресу. В первую очередь это относится к планированию операции “Багратион” весной 1944 года. Автор утверждает, что Ставка намечала 1‐м Белорусским фронтом нанести один главный удар и только по его настоянию было нанесено два удара… Такие замечания по адресу Ставки нельзя в полной мере признать справедливыми. Документы, в частности “Записка по проведению операции “Багратион”, разработанная Генеральным штабом и согласованная с Г.К. Жуковым, А.М. Василевским, а затем и с И.В. Сталиным, подтверждают, что Ставка с самого начала планирования операции предусматривала нанесение под Бобруйском двух ударов – одного из района севернее Рогачева, другого – с фронта Мормаль, Озаричи».

Тем не менее в 1970 году выходит третий фильм киноэпопеи Ю. Озерова «Освобождение» (киноэпопея из пяти фильмов) – «Направление главного удара». А начинался он с рассказа о решающих и драматических событиях 1944 года, о Белорусской наступательной операции «Багратион» и полном освобождении территории СССР. И зрители хорошо запомнили именно этот эпизод: «Непохоже, что вы все продумали, – говорит Сталин Рокоссовскому 23 мая 1944 года в Ставке после доклада последнего о том, где и как надо нанести “трудный, но обещающий успех” главный удар. – Выйдете в соседнюю комнату. Продумайте еще раз ваше предложение».

Впрочем, понятно, что сцена для фильма была взята из книги Рокоссовского «Солдатский долг». А как же все было в действительности?

«План операции “Багратион”» впервые был представлен Верховному Главнокомандующему в докладе заместителя начальника Генерального штаба генерала армии А.И. Антонова 20 мая 1944 года. В 5‐м пункте этого документа, «Задачи фронтов», говорилось:

«1‐й Прибалтийский фронт прорывает оборону противника северо-западнее Витебска, форсирует реку Западная Двина и, прикрываясь со стороны Полоцка, наносит главный удар в общем направлении Лепель, Докшицы, Молодечно. Частью сил ударом на Сенно во взаимодействии с 3‐м Белорусским фронтом уничтожает витебскую группировку противника…

3‐й Белорусский фронт прорывает оборону противника юго-восточнее Витебска и наносит главный удар в общем направлении Сенно, Борисов, Минск…

2‐й Белорусский фронт прорывает оборону противника северо-западнее Нового Быхова и наносит главный удар вдоль западного берега р. Днепр на Могилев. В дальнейшем развивает наступление в направлении Березино, Минск. Вспомогательный удар наносится из района севернее Чаус на Могилев…

1‐й Белорусский фронт прорывает оборону противника на двух участках – севернее Рогачева и на фронте Мормаль, Озаричи, нанося удар в общем направлении на Бобруйск. В дальнейшем развивает наступление в обход Минска с юга и частью сил на Слуцк…» (ЦАМО.Ф. 96а. Оп. 1711. Д. 7а. Л. 258–261).

Примечательно, что данный вариант плана Белорусской стратегической наступательной операции в последующем был уточнен, а сам План был утвержден Ставкой ВГК лишь 30 мая 1944 года. Это во-первых. Во-вторых, по утверждению обозревателя НВО И. Плугатарева, «Нигде в доступных источниках – “НВО” проверило это – и впрямь нет сведений о том, что Главковерх “гонял” Рокоссовского из зала заседаний Ставки в отдельный кабинет. Но, с другой стороны, а почему они должны быть? Ведь Верховный “предлагал подумать” одному командующему 1‐м Белорусским, поскольку при определенной рискованности выработанного плана операции именно на него ложилась наибольшая ответственность за его воплощение в непроходимых болотах Полесья. Оттого, возможно, это Рокоссовскому и запомнилось больше, чем другим командующим, войска которых участвовали в “Багратионе”».

К слову сказать, Константин Константинович Рокоссовский не отличался умением лгать. Видимо, только поэтому, несмотря на все попытки уличить его во лжи относительно «двух ударов», он продолжал стоять на своем. Вот и Маршал Советского Союза А.М. Василевский писал: «К разработке конкретного оперативного плана проведения Белорусской операции и плана летней кампании 1944 года в целом Генеральный штаб вплотную приступил с апреля. В основу плана был положен замысел Верховного Главнокомандования, которым предусматривалось мощными сходящимися ударами по флангам белорусского выступа – с севера от Витебска через Борисов на Минск и с юга через Бобруйск также на Минск – разгромить главные силы немецкой группы армий “Центр”. Находившиеся в середине выступа восточнее Минска». Но, как оказывается, еще в марте Верховный Главнокомандующий пригласил Рокоссовского к аппарату ВЧ и в общих чертах ориентировал относительно планируемой крупной операции и той роли, которую предстояло играть в ней 1‐му Белорусскому фронту. А затем Сталин поинтересовался мнением Константина Константиновича. Не отсюда ли родились «два удара»?

«Почему я так настойчиво защищал решение о двух удаpax? – будет написано маршалом в восстановленной части главы «Оба удара – главные». – Дело в том, что местность на направлении Рогачев – Бобруйск позволяла в начальный период наступления сосредоточить там лишь силы 3‐й и частично 48‐й армий. Если этой группировке наших войск не оказать помощь на другом участке, противник будет в состоянии не допустить здесь прорыва своей обороны. В случае необходимости он для парирования угрозы имел бы возможность перебросить сюда силы с неатакованных участков.

К этому необходимо добавить, что правый фланг 3‐й армии упирался в район, занимаемый противником не только по западному, но и по восточному берегу Днепра. Это вынуждало нас принять надлежащие меры для обеспечения правого фланга армии и фронта. Удар 65‐й и 28‐й армий по левому берегу Березины в направлении Бобруйск – Осиповичи лишал противника возможности перебросить свои силы с этого участка против 3‐й армии, и наоборот. Ударами на двух направлениях вводилась в сражение одновременно основная группировка сил правого крыла фронта, чего нельзя было достигнуть ударом на одном участке из-за его сравнительной ограниченности. Кроме того, успех, достигнутый на любом из этих участков, ставил противника в тяжелое положение, а войскам фронта обеспечивал успешное развитие операции.

На совещании в Ставке для каждого фронта были установлены сроки наступления, определены силы и средства, а также время их поступления. Большое значение придавалось организации тесного взаимодействия между фронтами, в особенности между 3‐м (командующий генерал-полковник И.Д. Черняховский) и 1‐м Белорусским, на которые Ставка возлагала основные задачи. Войска этих фронтов должны были быстро продвинуться на запад и сомкнуться своими флангами западнее Минска, чтобы затем уничтожить окруженную вражескую группировку».

И все же главная причина такой убежденности Рокоссовского в своей правоте, по всей видимости, заключается в нежелании отдавать лавры «двух ударов» Генеральному штабу и Ставке ВГК. Ведь изначально план наступательной операции 1‐го Белорусского фронта разрабатывался командованием фронта с привлечением всего коллектива руководящих работников управления и штаба. Вот только окончательный план наступления отрабатывался в Ставке 26–27 мая (согласно журнала записей лиц, принятых И.В. Сталиным), а не 22 и 23‐го, как указал Константин Константинович в своих мемуарах.

23 июня 1941 года постановлением Совета Народных Комиссаров СССР и ЦК ВКП(б) № 825 была создана Ставка Главного Командования. 10 июля, в связи с образованием Главных командований направлений, ее преобразовали в Ставку Верховного Командования (председатель И. Сталин). А 8 августа Ставку Верховного Командования переименовали в Ставку Верховного Главного Командования.

Тогда же стали закладываться основы представительства высших органов руководства СССР и его вооруженных сил в действующей армии. Уже в самые первые дни войны ряд должностных лиц был направлен на фронты, где им поручалось на месте выяснить обстановку, принять неотложные меры по ее стабилизации, оказать помощь командованию фронтов в организации отпора агрессии противника.

«Направление своих представителей в войска действующей армии Ставка ВГК практиковала и в последующие месяцы войны. Однако до конца 1941 г. и в первой половине 1942 г. ее представительство носило не системный, а эпизодический характер. Пребывание на фронтах представителей Верховного главнокомандования в то время чаще всего было непродолжительным, документов, определявших их права и обязанности, разработано еще не было. Поэтому цель деятельности таких должностных лиц обычно ограничивалась либо информационно-аналитическими потребностями, либо увязывалась с острой необходимостью решить какие-либо конкретные организационные или оперативные вопросы. (…)

Представитель Ставки ВГК А.М. Василевский и командующий войсками 3-го Белорусского фронта И.Д. Черняховский допрашивают пленных немецких генералов Гольвинцера и Зитгера. Район Витебска, 1944 г.

Опыт первых месяцев войны показал, что представлять Ставку ВГК в войсках действующей армии было чрезвычайно ответственной обязанностью. Однако не все направляемые ею высокопоставленные должностные лица смогли достойно выполнить возложенные на них функции. Это было связано с тем, что подбор кандидатов для выполнения функций представителей Ставки ВГК в войсках действующей армии в 1941 г. осуществлялся, исходя из занимаемого служебного положения и общественного авторитета того или иного должностного лица в предвоенные годы, а уровень их оперативно-стратегического профессионализма учитывался недостаточно» (Великая Отечественная война 1941–1945 годов. В 12 т. Т. 11. Политика и стратегия Победы: стратегическое руководство страной и Вооруженными силами СССР в годы войны).

Согласно официальной точке зрения, «начиная с контрнаступления под Сталинградом представительство Ставки ВГК в войсках действующей армии получило еще более широкое распространение. К нему в это время, по сути, перешли функции упраздненных главных командований войск направлений. Выйдя на качественно новый уровень развития в общей системе оперативно-стратегического руководства вооруженными силами, институт представителей Ставки ВГК завершил свое организационное оформление, а предусмотренный постановлением СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 23 июня 1941 г. институт постоянных советников Ставки фактически утратил свою значимость. Зародившись в начале Великой Отечественной войны, без предварительного и глубокого теоретического обоснования, представительство Ставки ВГК практически до конца войны являлось наиболее устойчивой, гибкой и результативной формой управления войсками одного или нескольких фронтов. В издаваемых Ставкой ВГК директивах ее представителям стали определяться конкретные обязанности и ответственность за исход военных действий. Их деятельность непосредственно в действующей армии стала регулярной, более продолжительной и конкретной. Представителями Ставки ВГК назначались не просто ответственные должностные лица в структуре вооруженных сил, но преимущественно имеющие высокие военно-профессиональные качества, боевой и управленческий опыт, пользующиеся признанием и авторитетом среди командного состава действующей армии. В большинстве случаев эту роль выполняли члены Ставки ВГК или начальники главных управлений Наркомата обороны – заместители наркома обороны, обладавшие широкими полномочиями и возможностями для оперативного реагирования на возникавшие проблемы при реализации замыслов Ставки ВГК в конкретных условиях обстановки» (там же).

Маршал Советского Союза Г.К. Жуков о своей работе представителя Ставки написал в мемуарах: «Лично мне за годы войны пришлось выезжать в действующую армию в качестве представителя Ставки не менее 15 раз.

Так же много бывал на фронтах и Александр Михайлович Василевский. Нам не раз приходилось вместе выезжать в район боевых действий и участвовать в разработке и проведении таких крупных операций, как Сталинградская, битва на Курской дуге, наступление на Правобережной Украине и освобождение Белоруссии. Все, кому приходилось работать с Александром Михайловичем, отмечают его глубокие знания, четкость и ясность мышления. А.М. Василевский не терпел недоработок и догадок на “авось”, а всегда требовал от лиц, готовивших операцию, твердых, точных данных и обоснованных прогнозов. С большим удовлетворением я всегда вспоминаю нашу дружную работу по организации и проведению операций.

Представители Ставки не командовали фронтами. Эта функция оставалась в руках командующих. Но наделенные большими полномочиями, они могли влиять на ход сражений, в районе которых находились, вовремя исправить ошибки фронтового или армейского командования, конкретно помочь им в получении материально-технических средств из центра. Я не помню случая невыполнения рекомендаций представителя Ставки.

Конечно, следует сказать, что далеко не все они в полной мере обладали одинаковыми возможностями. У многих представителей Ставки не было той власти, которая была, например, у нас с А.М. Василевским: они не имели непосредственного общения с Верховным Главнокомандующим, не располагали необходимым штабным аппаратом и средствами связи и т. д. Это вынуждало их использовать работников и средства связи фронта или армии, которые и без того были перегружены».

Маршал Советского Союза К.К. Рокоссовский на счет представителей Ставки имел свое собственное мнение. И надо сказать, оно значительно отличалось от иных. При этом в компетентности этого полководца и его честности сомневаться не приходится: «Уже после окончания войны во время неоднократных встреч со Сталиным доводилось от него слышать: “А помните, когда Генеральный штаб представлял собой комиссар штаба Боков?…” При этом он обычно смеялся. Да, к сожалению, так бывало. Вместо того чтобы управлять вооруженными силами, находясь в центре, куда стекаются все данные о событиях на театрах войны и где сосредоточены все нервы управления, представители Верховного Главнокомандующего отправлялись в войска. Там они, попадая под влияние “местных условий”, отрывались от общей обстановки, способствовали принятию Ставкой ошибочных решений и своими попытками подменять командующих только мешали им».

Что касается роли Г.К. Жукова и А.М. Василевского под Сталинградом в конце сентября 1942 года, то она бывшему командующему фронтами представлялась вообще непонятной. Вспоминая те дни, маршал Рокоссовский писал: «Жуков с Маленковым сделали доброе дело: не задерживаясь долго, улетели туда, где именно им и следовало тогда находиться.

А вот пребывание начальника Генерального штаба под Сталинградом и его роль в мероприятиях, связанных с происходившими там событиями, вызывают недоумение.

По предложению А.М. Василевского был создан Юго-Восточный фронт, в состав которого вошли войска левого крыла Сталинградского фронта. Происходило это в самый разгар боев. Если такая мера была вызвана предвидением невозможности воспрепятствовать выходу противника к Волге, то она понятна. Командующим Юго-Восточным фронтом назначается генерал А.И. Еременко, а в качестве управления и штаба этого фронта используется штаб 1‐й гвардейской армии. Но буквально через несколько дней (только началось оформление) Василевский, находясь у Еременко, подчиняет ему командующего Сталинградским фронтом Гордова. Нужно к этому добавить, что штаб Сталинградского фронта создавался на основе управленческого аппарата КОВО. Так что он представлял собой, можно сказать, старый сколоченный штаб. И, несмотря на это, его подчиняют другому – слабенькому, только формирующемуся. Вероятно, такое волевое решение родилось лишь потому, что начальник Генерального штаба лично находился в войсках, в данном случае у Еременко.

Вообще случай подчинения одного фронта другому беспрецедентен. А при условии предвидения возможного выхода врага к Волге вообще непонятен. Вот к чему приводит нахождение начальника Генерального штаба не там, где ему следовало быть».

И еще один красноречивый факт, в свое время изъятый из мемуаров Константина Константиновича: «О предстоящем контрнаступлении мы узнали уже в октябре от прибывшего снова заместителя ВГК Г.К. Жукова. В общих чертах он ознакомил нас, командующих Донским и Сталинградским фронтами, с намечаемым планом. Все мероприятия проводились под видом усиления обороны. В период 3–4 ноября в районе 21‐й армии Г.К. Жуков провел совещание с командующими армиями и командирами дивизий, предназначенных для наступления на направлении главного удара. Здесь же отрабатывались вопросы взаимодействия Донского фронта с Юго-Западным на стыках. Подобное мероприятие было проведено и с командным составом Сталинградского фронта.

Меня несколько удивило то обстоятельство, что совещание носило характер отработки с командирами соединений вопросов, которые входили в компетенцию командующего фронтом, а не представителя Ставки.

Другое дело – увязка взаимодействий между фронтами. Здесь могут возникнуть вопросы, которые легче решить представителю Ставки тут же, на месте.

Для увязки некоторых вопросов взаимодействия мне еще пришлось побывать на командном пункте командующего Юго-Западным фронтом генерала Ватутина, где находился и начальник Генерального штаба Василевский. Мне показалось странным поведение обоих. Создавалось впечатление, что в роли командующего фронтом находится Василевский, который решал ряд серьезных вопросов, связанных с предстоящими действиями войск этого фронта, часто не советуясь с командующим. Ватутин же фактически выполнял роль даже не начальника штаба: ходил на телеграф, вел переговоры по телеграфу и телефону, собирал сводки, докладывал о них Василевскому. Все те вопросы, которые я намеревался обсудить с Ватутиным, пришлось обговаривать с Василевским».

В 1968 году в личной беседе писатель К. Симонов спросил бывшего начальника штаба Западного и Третьего Белорусских фронтов генерал-полковника А.П. Покровского о том, что он думает по поводу института представителей Ставки. Ответ оказался для военачальника непростым: «– Вы задаете вопрос, по которому – вы это сами прекрасно знаете – существуют разные точки зрения, существует немало споров. Рокоссовский выступал в печати, критиковал этот институт, отрицательно отзывался о нем. Основное направление его мысли было критическое. Выступали другие военные деятели – Василевский, например, и из их выступлений в печати, статей можно создать себе представление, что институт представителей Ставки играл положительную роль.

Ну прежде всего надо анализировать все в целом. Обычно, когда останавливаются на роли представителей Ставки, то берут только наступательные и удачные операции, как правило, и на их фоне рассматривают роль представителей Ставки. Но представители Ставки были в разных операциях. Представители Ставки были во время Керченской операции. Представители Ставки были и в Крыму в период падения Крыма. Принимали они участие и в целом ряде других операций, оборонительных в том числе, и их деятельность в этих операциях освещена в литературе очень мало. И надо сказать, что я не помню такого случая, чтобы они существенно исправили положение во время этих неудачных для нас операций.

Я, конечно, не претендую на то, что мое мнение объективно. У разных людей разное складывается мнение по этому поводу, подчеркиваю это. Этот вопрос вообще заслуживает гораздо более обширного исследования, которое еще, по существу, не предпринято. Но мое личное мнение, что институт представителей Ставки мало оправдывал себя. Кроме того, надо проанализировать, в каких случаях были представители Ставки, в каких нет. Здесь проявлялся субъективный момент, связанный с дроблением фронтов. На мой взгляд, мы занимались неоправданным дроблением фронтов. Ну, например, перед Белорусской операцией, почему был разделен устоявшийся, сложившийся Третий Белорусский фронт на два фронта – на Третий и Второй? Задача была общая. Полоса наступления не разделена была никакими естественными преградами. Пришлось формировать новое управление фронта Второго Белорусского. На какой базе? На базе корпусного управления, что, разумеется, не могло дать сразу сильного штаба фронта. Развертывать штаб фронта из корпусного управления – должно быть ясно, что это не наилучший вариант развертывания.

Фронт переставал быть фронтом, превращался иногда, в сущности, в усиленные армии. А армии, входившие в состав этого фронта, соответствовали примерно немецким армейским корпусам. В таких условиях человек, который координирует действия двух соседних фронтов, по существу, командовал одним раздробленным на две части фронтом. А в Белорусской операции вышло так, что сначала Третий Белорусский фронт разделили на два – на Третий и Второй. А потом, когда производилась координация, то получилось, что эти разделенные фронты попали к разным координаторам, потому что Вторым Белорусским фронтом и Первым Белорусским фронтом, левее него, занимался как координатор Жуков, а Третьим Белорусским фронтом и Первым Прибалтийским, правее него, занимался как координатор Василевский. (…)

Да и не случайно, конечно, что когда действовали большие фронты, во главе которых стоял Конев, стоял Жуков, то никакой речи о координации действий, о том, чтобы назначить к ним координатора, не было. У них не было координаторов, они действовали самостоятельно. Их действия координировала Ставка, что и было вполне правильно.

В итоге выходит, что это не было принципиальным решением, – координация действий нескольких фронтов, это было решением, во-первых, спорадическим, временным, во время той или иной операции, а во-вторых, это правило, которое существовало не для всех. К одним командующим фронтами назначали координаторов, а к другим нет. Да и координаторы были разные, игравшие более реальную роль и менее реальную роль. Этому тоже есть ряд примеров. Есть и примеры, по существу, формальной координации действий. Такие примеры были.

Проблема дробления фронтов и связанная с нею проблема представителей Ставки для координации действий фронтов как одна альтернатива, и проблема направлений, постоянно объединяющих действия нескольких фронтов, как другая альтернатива – это вопрос, еще недостаточно освещенный в нашей военной истории, но существующий.

И надо добавить, что при дроблении фронтов, при наличии малых фронтов руководство ими со стороны Ставки приобретало слишком оперативный и даже тактический характер, что тоже сказывалось отрицательно.

Донесения, которые шли в Ставку, часто бывали, на мой взгляд, слишком детализированы. Нужно было доносить о каждой детали, о каждом взятом населенном пункте. Вряд ли в этом существовала действительная необходимость. Общее стратегическое руководство такой меры подробности донесений не требует. (…)

Какая отрицательная черта в работе представителей Ставки на фронте? Представитель Ставки едет, конечно, не один. Он едет со своим собственным аппаратом. В этом аппарате у него представители разных родов войск, люди, которые в состоянии контролировать, входить в курс той или иной отрасли деятельности штаба фронта, который координирует координатор. Раз представитель едет со своим аппаратом, то начинается и дублирование. Его сотрудники идут в штаб, один дублирует начальника штаба, другой – связь, третий – разведку, четвертый – оперативное управление, и поскольку они заняты этой деятельностью и должны информировать представителя Ставки обо всем, что они знают, то возникает на фронте получение двойных сведений. Сначала запрашивает сведения штаб. соответствующие отделы, а потом запрашивают те же самые сведения у тех же самых людей, в тех же самых войсках работники аппарата представителя Ставки, В войска следуют двойные запросы, от войск следуют двойные донесения, которые часто не совпадают. Не совпадают, потому что, во-первых, донесение может быть по-разному прочтено и понято, – уже одно несовпадение; во-вторых, одно донесение от другого или одно полученное сведение от другого отделяют час или два: за это время положение уже в чем-то переменилось в ту или иную сторону – снова несовпадение. А в итоге бывают случаи, когда представитель Ставки начинает стыдить тебя в роли начальника штаба фронта: как же, вот вы сообщаете то-то и то-то, а дело обстоит так-то и так-то, ваш штаб плохо работает, что это за штаб!

Надо отметить одно важное обстоятельство. Сталин, назначая своих представителей Ставки для координации фронтов, в то же время не выпускал из виду командующих. Не отпускал командующих с провода, разговаривал не только с представителями Ставки, но и с командующими фронтами. И командующий фронтом имел возможность непосредственно донести ему по любому вопросу, по которому считал это нужным. Это, конечно, облегчало положение командующего фронтом и было правильно при той сложившейся практике, которая была.

А в общем, по моему ощущению, и командующий фронтом, и штаб, и начальник штаба, как правило, вздыхали свободно, когда с фронта отбывал представитель Ставки».

23 июня 1944 года войска 3‐го Белорусского фронта перешли в наступление по плану операции «Багратион», нанося одновременно два мощнейших удара: в направлении Богушевска и Орши. И если первый был освобожден 25 июня, то второй, прикрывавший пути от «Смоленских ворот» на Минск, оказался крепким орешком.

Во-первых, здесь держал оборону самый боеспособный гарнизон противника, который поддерживали полсотни самоходных орудий. Во-вторых, важнейший узел немецкой обороны имел несколько оборонительных полос общей глубиной до 30 километров. Оршу опоясывали оборонительные сооружения внешнего обвода, имевшего до трех линий траншей. В-третьих, позиции севернее города занимала одна из сильнейших немецких дивизий под командованием генерал-лейтенанта Траута. Как вспоминал военный переводчик С.М. Верников, «о Гансе Трауте в гитлеровской армии говорили, что он “мастер обороны”, “железный генерал”. А сам Траут хвастливо заявлял: “Пока я под Оршей – Германия может быть спокойна”. В траншеях 78‐й штурмовой висели таблички: “Где стоит Траут – русские не пройдут”».

К слову сказать, дивизия Траута была сформирована в августе 1939 года в Штутгарте, участвовала во вторжении во Францию и с лета 1940‐го находилась на оккупированных территориях. Весной 41‐го ее перебросили на Восточный фронт в состав группы армий «Центр», где она благополучно продвигалась к Москве, пока не была остановлена 3 декабря. В начале января ее отбросили к Гжатску, и в дальнейшем она сражалась на линии Ржев – Вязьма, где понесла весьма тяжелые потери. В начале 1943‐го ее переименовали в штурмовую дивизию и именно тогда на ее эмблеме появился стальной кулак вместо Ульмского собора (первыми солдатами были жители Баден-Вюртемберга). До Орши дивизия Траута сменила несколько армий, принимала участие в Курской битве и отступала…

22 июня началась мощная артиллерийская подготовка, которая продолжалась 140 минут. Затем грянул залп «катюш», и 26‐я гвардейская стрелковая дивизия 11‐й гвардейской армии перешла в наступление. Однако за два дня кровопролитных боев успеха не было. Непроходимые болота, минные поля и бесконечные траншеи с проволочными заграждениями стали поистине непреодолимой преградой. Что и говорить, если сам Гитлер называл эти оборонительные линии «неприступным гарнизоном». Вот тогда и встал вопрос об организации танкового десанта с задачей атаковать оборону противника во фланг и тыл, овладеть деревней Шалашино и перерезать шоссе Минск – Москва.

В штурмовую группу пехоты 77‐го гвардейского полка брали только добровольцев. Так в строю десантников оказался восемнадцатилетний паренек Юра Смирнов с вполне обычной биографией. Родился 2 сентября 1925 года в Костромской области. До призыва окончил школу и ремесленное училище, работал сварщиком на автозаводе в Горьком. Осенью 1942 года под Сталинградом погибает отец Юрия – красноармеец Василий Аверьянович Смирнов, а в 1943‐м на фронт уходит и он сам: запасной стрелковый полк, звание младшего сержанта, участие в боях, ранение, госпиталь и снова бои…

В ночь с 24‐го на 25‐е июня десантники, обвешанные патронными сумками и гранатами, заняли свое место на броне и двинулись вперед. Под прикрытием артиллерии и темноты тридцатьчетверки, преодолев болотистую местность, смяли несколько пулеметных точек и противотанковых пушек врага и устремились к магистрали Москва – Минск. Здесь у шоссе возле деревни Шалашино Юрий Смирнов и пропал… Только позднее выяснилось: сбитый шальной пулей с брони, он упал на опушке рощи около деревни Шалашино…

Вместе с первыми бойцами, прорвавшими оборону противника в районе деревни Шалашино, оказался комсорг батальона 79‐го гвардейского стрелкового полка старший лейтенант Петр Кустов. Вот его свидетельство: «Я, находясь в боевых нарядах своего полка, прорвавшего оборону немцев вблизи деревни Шалашино Дубровинского района Витебской области, проходя через немецкие позиции, зашел в один из немецких блиндажей. Блиндаж представлял собой просторное помещение, стены его были обиты струганными досками, посередине стоял большой стол, стены были увешаны плакатами, среди них два портрета Гитлера. Взглянув на правую стену, я увидел прислоненного, как мне показалось, человека, обнаженного, с раскинутыми в сторону руками. Подойдя ближе, я разглядел, что человек этот прибит гвоздями к доскам блиндажа. Тело его было распято на специальной крестовине из досок, одна доска проходила вдоль спины, а вторая поперек, на высоте плеч. Так что получился крест. Руки человека были прибиты к этому кресту гвоздями. Гвозди были большие и загнаны по самые шляпки.

Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении Ю.В. Смирнову звания Героя Советского Союза. 6 октября 1944 г.

Два гвоздя торчали во лбу, представляя собой костыли без шляпок. Они пронизывали голову насквозь, повыше глаз. Ноги распятого были пробиты гвоздями со шляпками в подъеме. Ноги были в носках, а весь труп раздет и почернел видимо от ударов. На груди виднелись разрезы и ножевые раны. Лицо распухло. Оно было обезображено ударами холодного оружия. Оглядев помещение внимательней, я увидел на столе красноармейскую книжку и раскрытый комсомольский билет. Я прочитал эти документы и установил, что они принадлежат гвардии рядовому Ю.В. Смирнову 1-го батальона 77-го гвардейского стрелкового полка….»

25 июня 1944 года подвиг Смирнова был зафиксирован документально: «Мы, нижеподписавшиеся, комсорг полка гвардии старший лейтенант Соколов Семен Герасимович; комсорг 2‐го батальона гвардии старший лейтенант Кустов; старший лейтенант Ахмеджанов Карим; гвардии капитан Климов Иван Иванович; гвардии рядовые Конев и Кшоркин, составили настоящий акт о нижеследующем.

В 4.00 25 июня во время наступления на деревню Шалашино Оршанского района наш 1‐й стрелковый батальон участвовал в десанте по занятию деревни. Гвардии рядовой Юрий Васильевич Смирнов упал с танка, будучи ранен, и был захвачен немцами.

Немцы учинили ему допрос с пытками. И когда комсомолец Смирнов, выполняя присягу, ничего не сказал, немцы распяли его на стене блиндажа. Гитлеровцы забили два гвоздя в ладони рук, вытянув руки в горизонтальное положение, по одному гвоздю в каждую ладонь, а также было забито в подъемы ног по одному гвоздю. Кроме того, два гвоздя были забиты в голову. Смирнову нанесены четыре кинжальных ранения в грудь и два в спину. Голова и лицо побиты холодным оружием…»

Оршу освободили 27 июня, а 6 октября 1944‐го Юрию Васильевичу Смирнову посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза (прежде солдата наградили орденом Отечественной войны 1‐й степени – приказ 8 гв. СК № 59/н от 05.08.1944). При этом в наградном представлении, подписанном командиром полка 21 августа 1944 г., по какому-то недоразумению воинское звание Смирнова было указано неверно: «гв. красноармеец». Ошибку исправили только тридцать четыре года спустя.

Не секрет, что поражение немецких войск в Белоруссии летом 1944 года оказалось самым тяжелым за всю войну. 17 июля в Москве состоялся показательный марш немецких пленных. По Садовому кольцу и другим улицам Москвы прошли около 57 600 немецких солдат и офицеров. Эту серо-зеленую, грязную массу возглавляли 19 немецких генералов. С тростью и плащом шел среди них и генерал-лейтенант Ганс Траут. Командира 78‐й штурмовой дивизии взяли в плен в деревне Смеловичи 6 июля. На допросе он показал:

«…Моя дивизия занимала оборону южнее Орши, западнее села Шалашино. Перед полуночью мне доложили о прорвавшейся группе советских танков. Я немедленно выслал несколько групп автоматчиков с приказом взять пленного. Через некоторое время в мой штабной блиндаж доставили десантника, он был ранен.

Вопрос: Этим десантником был гвардии рядовой Юрий Смирнов?

Ответ: Да, его фамилия была Смирнов.

Вопрос: Сколько времени продолжался допрос?

Ответ: До утра. До того времени, когда мне доложили, что танковый десант перерезал шоссе Минск – Москва, командир 256-й пехотной дивизии барон Вьюстенгаген убит, его дивизия разбита, а остатки сдаются в плен.

Вопрос: Что вы узнали из допроса?

Ответ: Ничего. Русский солдат ничего не сказал. Мы возлагали на допрос большие надежды, если бы узнали, куда идут танки и сколько их, мы бы организовали отпор. Мы бы спасли важную стратегическую магистраль Орша – Минск, и кто знает, как бы повернулась Оршанская операция, во всяком случае, я не был бы военнопленным.

Вопрос: Что стало с Юрием Смирновым?

Ответ: Во время допроса он умер.

Вопрос: Какими методами пользовались вы при допросе?

Ответ: Я отказываюсь отвечать на этот вопрос».

Осенью 1947 года Ганс Эмиль Юлиус Людвиг Карл Траут предстал перед военным трибуналом Белорусского военного округа в Бобруйске, где был осужден за военные преступления и приговорен к 25 годам исправительно-трудовых лагерей. Но ему повезло, в октябре 1955‐го его освободили и передали ФРГ.

Умер генерал Траут в декабре 1974 года в возрасте 79 лет. Но до сих пор так никто и не ответил на вопрос, почему гвардии младшего сержанта Смирнова пытали распятием? Всем известно, как немцы расстреливали, вешали, жестоко пытали советских военнопленных, партизан и граждан, но чтобы вот так… Однако не спешите с выводами.

«Христиане осеняют себя крестным знаменем, когда молятся, когда вспоминают о Боге…, – рассказывает нам писатель, богослов, философ А.В. Кураев. – Но крестное знамя стало для нас привычным: мы часто осеняем себя этим спасительным знаком, забывая о том, что за ним стоит. Когда мы говорим о том, что Христос спас нас через свой крест… все-таки за словом “распятье” мы почти разучились слышать тот ужас, который за ним стоит…» И это действительно так, но продолжим: «Цицерон, античный ритор, писатель, неслучайно говорил, что распятье – это самая страшная из казней, которую выдумало человечество за всю свою историю. Когда христианство стало господствующей религией в Римской империи в IV веке, людей перестали распинать. Это было первое непосредственное влияние христианства на общество – эта казнь ушла в прошлое.

XX век – век, который слишком во многих отношениях вновь вернул нас в дохристианское варварство. Он напомнил людям и о том, что значит распятье. Распинали людей в нацистских лагерях, немецких. И, поскольку немцы – педанты, они не просто распинали людей – они вели медицинские журналы: книги, которые показывали, что происходит с человеком, что он чувствует, когда его распинают».

А.И. Ракитин в «Загадочных преступлениях прошлого» особо подчеркивает, что римляне широко использовали распятие как средство казни мятежников. А уж они знали, «что делали. Они вполне могли отрубить пленникам головы или, скажем, повесить их. Но они предпочитали распятие всем другим видам казни прежде всего из-за огромной силы его психовизуального воздействия. Раб, увидевший другого раба на кресте, уже никогда не поднимет восстания…»

Известно, что фашисты в годы войны казнили на кресте партизан и евреев. Но в случае с Юрием Смирновым это был заключительный этап войны, когда немецкие войска отступали по всем фронтам. Проигрывая, они зверели, словно в агонии. Отсюда и родилось предпочтение распятия «всем другим видам казни» уже к советскому солдату. И ведь действительно: «прежде всего из-за огромной силы его психовизуального воздействия».

Белорусская стратегическая наступательная операция («Багратион»), проводившаяся войсками четырех фронтов (1‐го Прибалтийского, 3, 2 и 1‐го Белорусских) с 23 июня по 29 августа 1944 г. при участии Днепровской военной флотилии стала одной из крупнейших операций Красной армии на завершающем этапе войны. Достаточно сказать, что за 68 суток на фронте боевых действий в 1100 км и глубине продвижения в 550–600 км войска четырех фронтов разгромили группу армий «Центр». 17 ее дивизий и три бригады были уничтожены полностью, а 50 дивизий потеряли более половины своего состава. Также советские войска освободили Белорусскую ССР, часть Литовской и Латвийской ССР, вступили на территории Польши и выдвинулись к границам Восточной Пруссии.

Нормандская стратегическая операция («Оверлорд») союзников по высадке войск в Нормандии, проводившаяся с 6 июня по 31 августа 1944 г., стала крупнейшей десантной операцией в истории человечества. В ней приняли участие более 3 миллионов человек, которые пересекли пролив Ла-Манш из Англии во Францию. Так был открыт Второй фронт. Битва же за Нормандию, продолжавшаяся более двух месяцев, закончилась освобождением Парижа. Наступление союзников вызвало крушение всего германского Западного фронта. А затем в течение осени они вышли к западной границе Германии по всей ее протяженности.

К сожалению, сегодня мало кто знает, что эти две операции были связаны между собой договоренностями, достигнутыми в ходе Тегеранской конференции (29 ноября – 1 декабря 1943 г.) между лидерами СССР, США и Великобритании. В решениях этой конференции, например, говорилось: «военные штабы трех держав должны отныне держать тесный контакт друг с другом в отношении предстоящей операции в Европе» и согласовать «план мистификации и обмана противника в отношении этих операций». Реализация этих решений началась в самом начале 1944 года.

Танки союзников движутся по улице французского города Кан в Нижней Нормандии. Июль 1944 г.

Любопытно, что в воспоминаниях американского генерала армии Д. Эйзенхауэра, руководившего высадкой союзнических войск в Нормандии, упоминание об участии советского Генерального штаба в разработке и реализации плана стратегической дезинформации отсутствует. Нет упоминаний о военных решениях Тегеранской конференции и причастности Генштаба Красной армии к разработке советской части плана этой операции и во многих научных и научно-популярных работах американских и британских историков. До недавнего времени молчала и отечественная военно-историческая литература. Первопроходцем в раскрытии этой темы стал доктор исторических наук В.И. Лота (Неизвестный «Багратион»).

«Весной 1944 года на Западном и Восточном фронтах совместными усилиями генеральных штабов армий Великобритании, СССР и США проводились тайные мероприятия специального назначения, – рассказывает Владимир Иванович. – Они должны были дезинформировать германскую разведку и ввести высшее командование вермахта в заблуждение относительно начала наступления союзников и советских войск в ходе летней кампании. Все мероприятия дезинформационного характера осуществлялись в соответствии с планом операции, которая получила кодовое название “Бодигард”. (…)

В разработке плана операции и его реализации принимали участие британский и советский генеральные штабы, а также Объединенный англо-американский штаб. Цель проведения операции “Бодигард” – скрыть от противника реальное место проведения десантной операции союзников, время начала форсирования пролива Ла-Манш и состав сил, которые должны были принять участие в открытии второго фронта. Форсирование Ла-Манша и последующие действия войск союзников на континентальной части Европы должны были осуществляться в рамках операции “Оверлорд”.

Проект плана операции “Бодигард” был разработан в Лондоне, одобрен Черчиллем и после этого в марте 1944 года предложен руководству советского Генерального штаба для согласования и разработки дополнительных мероприятий, которые должны были реализовываться на советско-германском фронте.

Британский вариант плана операции “Бодигард” предусматривал проведение одновременно до 35 дезинформационных операций оперативно-тактического уровня. Главной из них являлась операция “Фортитюд” (“стойкость”), которая, в свою очередь, состояла из двух самостоятельных частей: первая – “Фортитюд – Север”, вторая – “Фортитюд – Юг”.

Замысел операции “Фортитюд” состоял в том, чтобы убедить противника, что переброска войск союзников через Ла-Манш в Нормандию, о подготовке к которой, как предполагали в Лондоне, могла знать немецкая разведка, является лишь одной из многих других операций, связанных с вторжением в Западную Европу летом 1944 года.

На оперативно-тактическом уровне реализация замысла плана операции “Фортитюд” обеспечивала достижение трех важных целей.

Первая. Заставить германское высшее командование поверить в то, что высадка англо-американских войск на побережье Нормандии является лишь начальной стадией вторжения и проводится незначительным количеством союзных войск.

Вторая. Убедить противника в том, что основное вторжение в Нормандию будет проводиться англо-американскими войсками в районе пролива Па-де-Кале или в Норвегии, а сосредоточение войск союзников в Южной Англии является лишь отвлекающим маневром.

И третья. Летом 1944 года союзники намерены нанести решительный удар на Балканском направлении.

Еще одной особенностью плана распространения дезинформационных сведений являлось дифференцированное распространение информации о количестве войск, которые сосредотачивались в Шотландии, в районе Па-де-Кале и на юге Англии. Планировалось завышать количество войск, сосредоточенных в Шотландии или в районе пролива Па-де-Кале, и занижать количество войск в формируемой группировке на юге Англии. В результате британские разведчики должны были заставить высшее руководство германской разведки принять ошибочное решение. Немцы должны были решить, что главный удар англо-американцы готовятся нанести в районе пролива Па-де-Кале, а основные боевые действия развернут в Бельгии и Норвегии.

Контроль за реализацией плана операции “Бодигард” осуществлял начальник штаба британской армии фельдмаршал А. Брук.

Первые сведения о плане “Бодигард” поступили в Генштаб Красной Армии 8 февраля 1944 года. Именно тогда начальник Управления специальных заданий Генерального штаба генерал-майор Н.В. Славин получил письмо от ответственного сотрудника посольства Великобритании в Москве Джона Бальфура, в котором было изложено обращение британской стороны к советскому командованию принять участие в разработке окончательного варианта плана операции “Бодигард”». (…)

Для доклада наркому иностранных дел СССР В.М. Молотову была подготовлена «Объяснительная записка к плану «Бодигард». В ней на 11 листах излагалось содержание плана обмана противника, цели и задачи операции и предложение союзников.

1 марта 1944 года представителями советского и англо-американского командований был подписан протокол «Об утверждении плана “Бодигард”. После подписания этого протокола Молотов доложил Сталину о подключении Генерального штаба Красной Армии к реализации замысла «мистификации и обмана противника…»

«В марте 1944 года были разработаны проекты первых планов участия советского Генштаба в операции “Бодигард”. 26 марта 1944 года начальник РУ Генштаба Ф.Ф. Кузнецов получил письмо от начальника Разведуправления ВМФ контр-адмирала М.А. Воронцова, в котором сообщалось: “По приказанию начальника Главного морского штаба контр-адмирала Степанова направляю на утверждение перечень мероприятий по операции “Бодигард”. Перечни просмотрены и одобрены народным комиссаром ВМФ адмиралом Кузнецовым. Перечни представляю в рукописном виде в единственном экземпляре согласно договоренности с генерал-майором Оняновым. По утверждению Генеральным штабом наших мероприятий прошу прислать для Главморштаба один экземпляр посылаемых вам перечней в отпечатанном виде (на машинке) для реализации”.

К письму контр-адмирала М.А. Воронцова прилагались два перечня. В первом из них были изложены мероприятия, которые планировалось провести силами Черноморского флота, во втором – перечислены усилия Северного флота. Документы имели гриф “Совершенно секретно” и были исполнены от руки, чтобы избежать случайной утечки информации об этом плане. В перечнях нашли отражение замыслы последовательного проведения дезинформационных мероприятий, которые предлагалось осуществить в апреле – мае 1944 года для введения противника в заблуждение на северном и южном флангах советско-германского фронта».

Окончательный вариант «Плана советского командования по введению в заблуждение противника в отношении начала операций “Оверлорд” и “Энвил” англо-американцами» 17 апреля был доложен заместителю начальника Генштаба генералу А.И. Антонову. А после утверждения И. Сталиным «Мероприятий советского командования к плану “Бодигард”», в Разведуправлении Генштаба началась подготовка указаний: «Командующему Карельским фронтом, в частности, были направлены указания следующего характера: “В соответствии с пунктом 12 (а) плана “Бодигард” необходимо создать версию, которая должна дойти до противника и убедить его в том, что летнее генеральное наступление Красной Армии начнется не ранее конца июня месяца 1944 года.

Указанная версия может быть распространена путем:

1. Передачи необходимых сообщений через агентов противника, находящихся в распоряжении “Смерш”.

2. Распространением слухов и “утерей” документов партизанами.

Перечень документов для подобных сообщений прилагается в Приложениях № 1, 2, 3, 4, 5».

Командующим Карельским фронтом и Северным флотом также были направлены дополнительные указания, в которых, в частности, говорилось, что в соответствии с пунктом 12 (в) плана «Бодигард» необходимо заставить противника поверить в предполагаемое наступление» Красной Армии на Северную Финляндию или Норвегию во взаимодействии с англо-американскими войсками, группирующимися с такими же задачами в Шотландии, Северной Ирландии и Исландии.

Далее сообщалось, что англо-американцы, выполняя свою часть операции «Бодигард», демонстрируют «сосредоточение войск в Шотландии и Северной Ирландии – до шести дивизий, в Шотландии – одну дивизию и пять десантных батальонов».

Командующие Северным флотом и Карельским фронтом информировались о том, что войска союзников готовят нападение «на Нарвик из Исландии силами одной дивизии, из Шотландии – силами одной дивизии, на Ставангер – силами пяти дивизий из Шотландии».

Информируя командование Северного флота и Карельского фронта, начальник РУ Генштаба далее писал: «Во взаимодействии с англо-американцами Генеральный штаб Красной Армии намечает в качестве объектов нападения: Петсамо, Киркенес и Берлевог. Окончательная подготовка к нападению на указанные объекты – 1 мая 1944 года». Звучало реально, обоснованно и свидетельствовало о согласовании усилий советского и совместного англо-американского командований в предстоящей операции против Северной Норвегии.

Далее перечислялись семь направлений, на которых должны были сосредоточиться усилия фронта и флота. Впервые в тексте этого документа было названо кодовое название предстоящей операции – «Нападение»».

«Начиная с первых чисел мая 1944 года, реализация согласованных в Москве и Лондоне мероприятий по введению противника в заблуждение, предусмотренных планом «Бодигард», интенсивно осуществлялась как на северном, так и на южном флангах советско-германского фронта. (…)

29 апреля 1944 года вице-адмирал Г.А. Степанов сообщал генералу армии А.И. Антонову: «Докладываю о мероприятиях, проведенных Северным флотом по операции “Бодигард”.

1. Авиация флота 26–28 апреля непрерывно наносила бомбоштурмовые удары по району Берлевог с задачей подавления и разрушения батарей, огневых точек и оборонительных сооружений. Нанесено в разное время 7 бомбо-штурмовых ударов. В налетах участвовало 28 бомбардировщиков “Киттихок”, 16 штурмовиков и 50 истребителей.

Кроме того, нанесен удар по Кибергнес четырьмя Ил-2 и двенадцатью истребителями. Противник, противодействуя работе нашей авиации, возобновил удары по аэродрому Пумманка. В результате налетов противника 9 самолетов получили незначительные повреждения осколками. Непрерывно не менее двух раз в сутки ведется воздушная разведка, фотографирование района Вардэ – Берлевог». (…)

9 мая вице-адмирал Г.А. Степанов прислал генералу армии А.И. Антонову очередное донесение о проведении мероприятий по дезинформации противника. Авиация флота нанесла еще 7 бомбовых ударов по району Берлевог, воздушная разведка продолжала полеты над территорией противника, фотографируя его укрепления и военные объекты. Была проведена дополнительная подготовка сухопутных частей Карельского фронта к участию в десантной операции, производились тренировочные посадки трех батальонов 14‐й армии на транспортные средства с выходом кораблей в море, выделен корабельный состав флота для участия в операции, завершено оборудование трех транспортов для перевозки войск и грузов, причалы и понтонные средства сосредоточены в порту Владимир и в бухтах Кольского залива».

Завершая донесение генералу армии А.И. Антонову, вице-адмирал Г.А. Степанов писал: «Докладываю о проделанных мероприятиях, прошу указаний о необходимости проведения дальнейшей подготовки и на какой срок необходимо задержать оборудование под военные перевозки и транспортные средства Морского флота».

Из Генштаба поступило указание: «Демонстративные мероприятия продолжить до особого указания».

«В начале мая 1944 года осуществлялись мероприятия дезинформационного характера и по дипломатической линии. Они были одобрены Наркоматом иностранных дел СССР и британским внешнеполитическим ведомством. Шведскому министерству иностранных дел были направлены ноты, в которых предлагалось предоставить право заправки горючим самолетов союзников, которые могли сделать вынужденную посадку на шведской территории. Английское внешнеполитическое ведомство просило у шведского правительства разрешения завезти на территорию Швеции необходимое количество авиационного горючего.

Шведам также предлагалось предоставить право экипажам британских военных самолетов, которые могли совершить вынужденную посадку на шведские военные или гражданские аэродромы, осуществлять мелкий ремонт своих боевых машин. Выдвигались и другие требования. (…)

В период проведения дезинформационных мероприятий весной 1944 года на побережье Норвегии активно действовали от четырех до пяти разведывательных и разведывательно-диверсионных групп разведотдела штаба Северного флота, которые охватывали наблюдением пространство от полуострова Варангер до Тромсе.

Такая боевая активность сил Северного флота и Карельского фронта являлась реальным подтверждением подготовки советским командованием совместной с британскими войсками операции вторжения в Северную Норвегию в мае – июне 1944 года.

7 июля 1944 года генерал-лейтенант Ф.Ф. Кузнецов через посредство генерал-майора Н.В. Славина сообщил в британский генеральный штаб: «Советское командование считает необходимым довести до Вашего сведения информацию о выполнении пункта 6 (в) плана “Бодигард”, касающуюся демонстрации подготовки наступления на Скандинавский полуостров во взаимодействии с англо-американскими войсками.

Основываясь на донесениях непосредственных исполнителей ложного наступления, можно с удовлетворением констатировать, что проводимые мероприятия советским командованием свидетельствуют об эффективном воздействии на противника»».

В своем послании от 6 июня 1944 года Сталин информировал Черчилля: «Ваше сообщение об успехе начала операции “Оверлорд” получил. Оно радует всех нас и обнадеживает относительно дальнейших успехов.

Летнее наступление советских войск, организованное согласно уговору на Тегеранской конференции, начнется к середине июня на одном из важных участков фронта. Общее наступление советских войск будет развертываться этапами путем последовательного ввода армий в наступательные операции. В конце июня и в течение июля наступательные операции превратятся в общее наступление советских войск.

Обязуюсь своевременно информировать Вас о ходе наступательных операций…»

В тот же день Сталин проинформировал о планах советского командования и Рузвельта. Все шло по плану. А разведка Германии так и не получила «достоверных сведений о замыслах событий, которые назревали летом на Западном и Восточном театре».

30 августа 1943 года во время просмотра рисунков ордена «Победа» Сталин неожиданно спросил генерала Хрулева:

– Что, у нас воюют только генералы? Воюют солдаты, а мы награждаем одних генералов. Это неправильно. Нужно подумать над наградой для солдат. Называться она будет, предположим, именем Героя Отечественной войны 1812 года Багратиона. Лишь после нее мы рассмотрим проект награды для генералов.

Так, согласно решению Наркома обороны, была утверждена группа по созданию солдатской награды. В нее вошли: художник Н. Москалев, архитекторы Военпроекта И. Телятников и Б. Бархин, художник-график Ф. Малиновский и другие. За один месяц они изготовили 26 эскизов, проявив достаточно смелую фантазию.

После обсуждения всех рисунков ордена Багратиона для показа Сталину 8 октября Хрулев отобрал всего четыре.

Иосиф Виссарионович выделил только проект Москалева.

– Мы говорили и об ордене «Победа», – сказал Сталин, подводя итог обсуждению. – Ну а победа не может быть без славы… Так и назовем этот орден.

В середине октября Хрулев предоставил Сталину новые рисунки с учетом всех замечаний.

– Это не годится, – показал вождь на свой барельеф, – убрать. У нас есть Спасская башня. Это символ и Москвы, и всей страны. Вот ее и надо поместить.

Кроме того, Сталин предложил поместить надпись «Слава» на красно-эмалевой ленточке и установить всего три степени.

Орден Славы трех степеней учредили вместе с высшим орденом «Победа» 8 ноября 1943 года.

Орден Славы трех степеней

Им награждались лица рядового и сержантского состава Красной армии, а в авиации и лица, имеющие звание младшего лейтенанта, проявившие в боях за Советскую Родину славные подвиги храбрости, мужества и бесстрашия.

Статут ордена предусматривал 32 пункта различных боевых ситуаций.

Кавалерами ордена Славы III степени стали более 995 000 человек, II степени – более 46 000, а I степени – более 2600. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 22 июля 1944 г. орденом Славы I степени были награждены ефрейтор М.Т. Питенин и старший сержант К.К. Шевченко. Однако из-за того, что первая партия орденов первой степени была направлена на Ленинградский фронт, орден за № 1 был вручен старшему сержанту Н.А. Залетову, командиру отделения 63‐й гвардейской стрелковой дивизии (Указ ПВС СССР от 5 октября 1944 г.), а Шевченко получил знак ордена за номером 21. Знак ордена Славы I степени № 2 был вручен старшине В.С. Иванову, награжденному Указом Президиума Верховного Совета СССР от 24 марта 1945 года.

Из-за того, что первая партия орденов третьей степени была отправлена на 2‐й Украинский фронт, знак ордена III степени за номером 1 получил бронебойщик 2‐го Украинского фронта старший сержант И. Харин.

Первыми кавалерами ордена Славы II степени стали саперы 10‐й армии Западного (1‐го Белорусского) фронта рядовые С.И. Баранов и А.Г. Власов (приказ № 634 по войскам 10‐й армии от 10 декабря 1943 г.).

К слову, орден Славы был единственным орденом в СССР, который получали только за личные заслуги, им не награждали воинские части, предприятия и организации. Кроме того, статут ордена предусматривал повышение его кавалеров всех трех степеней в воинском звании, что являлось для советской наградной системы исключением.

В постановлении Государственного Комитета обороны № 5689сс от 20 апреля 1944 г. «О недостатках в работе командования 2‐го Прибалтийского фронта» говорилось:

«2‐й Прибалтийский фронт под командованием генерала армии Попова М.М. за полгода своего существования с 12 октября 1943 года по 12 апреля 1944 года провел 14 армейских и фронтовых операций.

Все проведенные за эти полгода операции, несмотря на превосходство в силах над противником и затрату на них большого количества боеприпасов, существенных результатов не дали и 2‐й Прибалтийский фронт задач, поставленных перед ним Ставкой Верховного Главнокомандования, не выполнил.

Операция по преследованию противника, отходившего со Старо-Русского направления, в результате успешного наступления войск соседнего Ленинградского фронта, также была проведена неудовлетворительно. Отход противника своевременно обнаружен не был, соприкосновение с ним было утеряно, преследование велось вяло и медленно, что дало противнику возможность отходить планомерно, вывести свою технику, живую силу и закрепиться на заранее подготовленном рубеже.

Такое положение на 2‐м Прибалтийском фронте явилось результатом неудовлетворительного руководства фронтом со стороны командующего фронтом генерала армии Попова и Члена Военного Совета фронта генерал-лейтенанта Булганина.

Генерал армии Попов и генерал-лейтенант Булганин не справились с руководством фронтом. (…)

Командование фронтом критики не терпит. Указания представителей Ставки и Генштаба на недостатки в работе командования фронтом встречает в штыки.

Исходя из вышеуказанного Государственный Комитет Обороны ПОСТАНОВЛЯЕТ:

1. Генерала армии Попова М.М. снять с должности командующего 2‐м Прибалтийским фронтом, как не справившегося с командованием фронтом, и снизить его в звании до генерал-полковника.

2. Генерал-лейтенанта Булганина отстранить от должности Члена Военного Совета 2‐го Прибалтийского фронта как не справившегося со своими обязанностями…»

Главный маршал артиллерии Н.Н. Воронов был представителем Ставки на 2‐м Прибалтийском фронте, и вот что он пишет в своих мемуарах: «Мы понимали, почему враг здесь сопротивляется с отчаянным упорством: отсюда ближе всего к фашистской столице. Но этого никак не хотел учитывать Сталин. Он требовал и требовал продвижения вперед и в то же время более чем скромно помогал этим трудным фронтам. Все силы направлялись на южные фронты, гигантскими шагами продвигавшиеся на запад, и под Ленинград, где готовился сокрушительный удар по фашистским войскам – первый из серии сталинских ударов 1944 года.

Генерал М.М. Попов

Во время Городокской операции развернул активные действия и 2‐й Прибалтийский фронт под командованием генерала М.М. Попова. К 7 января 1944 года его войска, развивая наступление, достигли очередного оборонительного рубежа противника, расположенного южнее железной дороги Новосокольники – Идрица. Однако все попытки преодолеть это новое препятствие были безуспешны. Продвижением в западном направлении фронт, безусловно, оказал немалую помощь своему левому соседу и в то же время отвлек внимание противника от Ленинградского и Волховского фронтов, где шла деятельная подготовка к наступательной операции, которая должна была снять блокаду с города Ленина и освободить от немецко-фашистских захватчиков Ленинградскую и Новгородскую области.

Ставка поставила перед командованием 2‐го Прибалтийского фронта новую задачу: 12 января двумя армиями – 3‐й ударной и 10‐й гвардейской – прорвать оборону противника западнее Новосокольников, а 14 января начать наступление войсками 22‐й армии севернее этого населенного пункта. Операция, развернувшаяся за двое суток до начала наступления под Ленинградом, имела главной целью отвлечь на себя основные силы 16‐й немецкой армии и не допустить их переброски в район Ленинградского и Волховского фронтов.

Несмотря на то что командование фронта проявило много изобретательности в подготовке и проведении операции, противник все же сумел своей упорной обороной свести наше наступление к затяжным боям. Войскам 2‐го Прибалтийского фронта удалось лишь овладеть станцией Насва и перерезать железную дорогу Новосоколышки – Дно. Враг вынужден был перебросить сюда дополнительно три свои дивизии, и только это позволило ему остановить продвижение наших войск.

Активные действия 2‐го Прибалтийского фронта не только ввели в заблуждение противника, но и заставили его расходовать свои резервы на данном направлении. Таким образом, войска фронта оказали большое содействие успеху соседей справа».

В общем, даже представитель Ставки на 2‐м Прибалтийском фронте главный маршал артиллерии Н.И. Воронов каких-либо ошибок не увидел. Тогда в чем же дело?

Бывший начальник штаба 2‐го Прибалтийского фронта генерал Л.М. Сандалов в своих мемуарах называет одну из причин неудачных действий своего фронта: «Должен сказать, что разведка нашего фронта вскрыла отход вражеских войск с запозданием. Это явилось одной из причин, помешавших нашему фронту воспрепятствовать организованному отходу противника на заранее созданные оборонительные рубежи. Анализируя допущенный просчет, я пришел к выводу, что разведуправление фронта и штаб в целом за массой мероприятий по организации в войсках тактической разведки ослабили внимание к вопросам разведки в оперативном масштабе, что не позволило точно и своевременно раскрыть замысел вражеского командования о таком маневре, как отход крупной группировки. Это было тяжелым уроком, который все мы, генералы и офицеры штаба фронта, глубоко прочувствовали. Особенно сильно переживал неудачу начальник разведуправления полковник Маслов. К чести Михаила Степановича следует подчеркнуть, что позже в его служебной деятельности подобных ошибок не было».

У злосчастного постановления ГКО, в сущности, было два автора. Один – Сталин, а второй – генерал армии Антонов.

Что и греха таить, именно А.И. Антонов, будучи начальником Оперативного управления, начиная с весенне-летней кампании 1943 года принимал участие в разработке всех важных кампаний и стратегических операций Вооруженных Сил. А с мая 1943 года под его непосредственным руководством, уже как 1‐го заместителя начальника Генерального штаба, велась разработка летней кампании 1944 года.

Именно по плану Генштаба, а значит плану Антонова, войскам 2‐го Прибалтийского фронта предстояло сковать силы 16‐й армии группы армий «Север» и не допустить переброски ее частей под Ленинград и Новгород. Далее фронту следовало нанести лобовой удар по Идрице, с выходом на Ригу. Однако М.М. Попов был категорически против сосредоточения усилий на Идрицком направлении. И трудно не согласиться с А.А. Поповым, двоюродным братом командующего фронтом, который разговаривал на эту тему с Маркианом Михайловичем, а потом написал: «Там были очень плотная оборона, подвижность резервов. Выполняя первую задачу, предложили, во избежание громадных потерь, менее глубокий удар на Новоржев, где можно было объединить усилия нескольких армий. И.В. Сталин с этим тогда согласился. Соединения фронта атаковали врага юго-западнее и севернее города Новосокольники. Девять дней и ночей не затихали бои, в результате которых захвачена была станция Насва, перерезана железнодорожная линия Новосокольники – Дно, и 18‐я армия, блокировавшая Ленинград, не только лишилась помощи со стороны 16‐й армии, но по этой дороге не могли поступать и подкрепления из резерва группы армий “Север”.

Эти успехи способствовали наступательным действиям Ленинградского и Волховского фронтов, начатые 14 января, которые привели к ликвидации блокады города на Неве, и их войска, ломая сопротивление, устремились к Луге, а затем к Псковско-Островскому укрепленному району и Нарве.

29 января войска 2‐го Прибалтийского фронта овладели крупным железнодорожным узлом и городом Новосокольники и продолжали бои в направлении Идрицы, однако в глубокий прорыв они не переросли, но создали реальную угрозу окружения левого крыла 16‐й армии, где южнее Старой Руссы перешла в наступление и 1‐я ударная армия фронта. Поэтому германское командование предприняло отход на широком фронте своевременно, незамеченное частью войск 2‐го Прибалтийского фронта. Запоздалое продвижение за отходящим врагом помешало энергичному преследованию и позволило ему занять заранее подготовленные рубежи.

В то же время по предложению первого заместителя начальника Генерального штаба генерала А.И. Антонова, Ставка предписала командованию фронта вернуться к ранее отвергнутому плану нанесения главного удара на Идрицу, с привлечением к этому уже и правого крыла 1‐го Прибалтийского фронта и вспомогательных ударов на Новоржев, Опочку и Остров.

После такого решения командующий фронтом М.М. Попов уже не находил взаимопонимания с Генеральным штабом /с Антоновым/ и обязан был выполнить волю Ставки, хотя и отчетливо представлял себе, чего будут стоить эти бои. Они принесут ничем не оправданную гибель множества людей! Но не выполнить эту волю Ставки он не мог. Приказ – есть приказ!»

Летом 1944 года под Нарвой Маркиан Михайлович, еще по свежим следам, поведает своим родственникам историю своего смещения. Описывая ее, Антонин Александрович Попов вспомнит все до деталей: «Маркиан Михайлович целенаправленно акцентировал внимание на таких фактах и частностях, когда менялся взгляд на всю ситуацию. Это прежде всего относится к характеристике генерала А.И. Антонова. По его словам, это очень умный, крайне осторожный человек, обладающий эрудицией и высокой общей и военной культурой, с сильно развитым самолюбием; недопускающий критику в адрес Генштаба. Сказал о близости его к Сталину – почти то же самое, что позднее скажет выдающийся авиаконструктор, Герой Советского Союза генерал-полковник А.С. Яковлев, хорошо знавший “кухню” правительственного олимпа. “Антонов был очень близок к Сталину, который считался с его мнением, питал к нему явную симпатию и доверие, проводил вдвоем с ним долгие часы, обсуждая положение на фронтах, планировал будущие операции”.

Отсюда становится ясным, почему Антонов “переиграл” (по выражению Маркиана) план Военного Совета фронта, в свое время одобренного Сталиным. И далее. Оказывается, Попов после начавшего малорезультативного апрельского наступления имел крупный разговор с Антоновым: “Я сказал ему, что успеха можно добиться только при обходном, севернее Идрицы, наступлении, при одновременной поддержке с юга армий Баграмяна и действий Говорова на Псковско-Островском направлении”. Это было уже принципиальное расхождение, порочащее замысел Генштаба и диктовавшее новый подход к решению проблемы освобождения Прибалтики. Позднее стало известно, что Генштаб работал над этой проблемой, исправляя допущенную ошибку, 18 апреля создал 3‐й Прибалтийский фронт. Нелады с Антоновым и предвзятые высказывания члена Военного Совета Булганина, бывшего председателя Совнаркома РСФСР, подлили масла в огонь! “Не виноват, – продолжал он, – а в вину ставят мне ошибки другого. Отход части армий противника на участке 1‐й ударной армии генерала Короткова не был замечен его разведкой, утверждают же – войсками 2‐го Прибалтийского фронта. – Тень… на весь фронт, значит, виноват Попов! Хотя в условиях лесисто-болотистой местности концентрация их в армейских подвижных группах была более чем разумным актом. Мне-то эти места с детства знакомы.

Антонов обвинил меня в том, что, якобы обладая превосходством в силах над противником, я не выполнил задач, поставленных Ставкой. В действительности только одну: не захватил Идрицу, но в этом повинен Генштаб, сам Антонов. В дивизиях тогда едва насчитывалось по 2–3 тысячи человек – какое уж тут превосходство!»

В конце разговора, поясняя причины неудачи на Идрицком направлении, Маркиан Михайлович сказал: «Я захватил Новоржев, в районе Пундровки, помните такую деревеньку по дороге на Пушкинские горы, немцы меня остановили. Правда, пожертвовав двумя-тремя дивизиями, можно было их оборону прорвать, но на эти жертвы я не пошел».

Осенью 1942 года в Берлинском лагере для военнопленных всех национальностей на Шлиффенуфер, 7, в форме батальонного комиссара появлялся человек, называвший себя Зыковым. Всякий раз, посещая новую камеру, Милетий Александрович (именно так он себя называл) всегда рассказывал одну и ту же историю, а через день – два буквально исчезал.

«Появился он у нас при обстоятельствах несколько таинственных, – вспоминал член НТС А.С. Казанцев. – Его привезли с передовой линии фронта откуда-то из-под Ростова, на самолете. Перешел он к немцам добровольно и назвал себя комиссаром батальона. Потом, гораздо позднее, рассказывал мне, что был на самом деле комиссаром дивизии и чуть ли даже не корпуса. Я не уверен, что и это было точно, но во всяком случае во всем знакомом мне подсоветском мире, оказавшемся с этой стороны, я не встречал человека такого масштаба, таких способностей, каким был он. Общее убеждение было, не знаю, насколько оно верно, что он был евреем. Может быть, это, в конце концов, послужило причиной его гибели.

На следующий день после приезда он решил написать брошюру о советской экономике, что и было им сделано в течение нескольких дней. Написана она была так, как мог написать только очень крупный специалист по этим вопросам. Прогнозы его потом не оправдались (брошюра называлась «Неминуемый крах советской экономики») только потому, что он не смог предвидеть размеров американской помощи Советскому Союзу. Я часто заходил к нему во время работы, он писал ее до последней буквы без единой строчки пособий, без справочника. От первого до последнего слова по памяти.

Милетий Зыков (второй справа) среди сослуживцев-власовцев

Брошюра была закончена в несколько дней. Написана она была блестяще. О сложной технологии производства цветных металлов, о возможностях десятков, незнакомых многим и советским гражданам даже по имени, фабрик и заводов Зыков писал как крупный специалист. О распределении сырья, о способах его переработки писал как геолог. О работе транспорта, об использовании каналов и железных дорог – как путеец. Специалисты по всем этим вопросам могли соглашаться или не соглашаться с его выводами, но что работа была написана с большим знанием дела – признавали все.

Как журналист он поразил меня еще больше. Ничего подобного я не видел в жизни».

Другой очевидец, главный летописец и архивариус «власовского движения» В. Поздняков, так описал прибытие Зыкова в лагерь: «Прежде всего следует отметить, что военнопленный носил знаки различия “батальонного комиссара” и красная звезда политработника не была спорота. Обмундирование выглядело непоношенным и даже не помятым. Офицерские хромовые сапоги были начищены. Военнопленный был побрит и не был истощен, следовательно, в плену находился недолго. Никаких вещей у него не было, даже шинели. На вид ему можно было дать не более 35 лет…

Твердая походка, но без особой военной выправки, показывала, что З. не был кадровым командиром…

Батальонный комиссар представился нам как Мелетий Александрович Зыков. Он сказал, что только несколько дней тому назад попал в плен на ростовском направлении и прибыл сегодня в Берлин на самолете. Ни в каких лагерях военнопленных он не был. Привезли его в Берлин по распоряжению Геббельса и завтра он должен быть у него. Зачем его вызвал Геббельс – он не знает.

О своем прошлом 3. тогда рассказал очень немного. Упомянул, что работал в редакции газеты “Известия”, в 1937 г. был арестован и сослан. В 1941 г. реабилитирован, восстановлен в партии, аттестован на звание “батальонного комиссара” и назначен заместителем военного комиссара стрелковой дивизии, в качестве какового и попал в плен…

На другой день майор А. рассказал мне про уход З. Рано утром, когда мы еще спали, пришел немецкий фельдфебель и, подойдя к койке З., начал его будить. Тот спросонок вскочил и на своем ломаном немецком языке стал объяснять фельдфебелю, что он не пленный, а перебежчик и имеет соответствующий “аусвайс”. Через минуту, придя в себя, З. оделся и спокойно прошел через комнату майора А. вслед за фельдфебелем. Больше мы З… не видели».

Не менее любопытно свидетельство батальонного комиссара Чугунова Якова Абрамовича в «Объяснительной записке о пребывании в плену», датированной 29 июля 1943 года: «16.7. я был доставлен в Берлин в гестапо. При обыске в комендатуре у меня обнаружили орденскую книжку, за что после избиения посадили в одиночную камеру. Через месяц в мою камеру привели ст. политрука Зыкова Милетия Александровича, который, по его словам, якобы сдался в плен сам. Зыков рассказал мне свое прошлое, что он как будто шурин Бубнова и в одно время работал зам. редактора газеты “Известия”, а затем якобы 5 лет находился в ссылке как оппозиционер. Последнее время он будто бы работал директором одной из текстильных фабрик и в марте 1942 г. был призван на фронт… Этот Зыков стал предлагать мне работать в газете для военнопленных, которую, по его словам, ему должны были на днях поручить редактировать.

Когда я отказался сотрудничать в газете и изменять своей родине, Зыков пытался запугать меня будущим, стремился доказать, что он мне делает услугу и т. д. Через два дня я снова остался один».

Бывший инженер и сын владельца большого предприятия Риги С. Фрелих работал у А.А. Власова офицером связи (между штабами СА и РОА). Зыкова он запомнил, как сотрудника штаба Власова еще на Викториа штрассе, 10: «Вскоре по прибытии в специальный лагерь Зыков разработал план мобилизации русского народа на борьбу со сталинским режимом, который во многом совпадал с соображениями немецких офицеров Отделения WPr.IV.

Зыков предложил также поручить руководство этим антисоветским движением какому-нибудь популярному генералу Красной армии. Постепенно Зыков превратился в одного из самых значительных идеологов власовского штаба. Он стал редактором двух издаваемых Отделом восточной пропаганды газет – “Добровольца” и “Зари”. Первая была предназначена для отрядов добровольцев и “хиви” и вначале имела тираж в 20 000 экземпляров, а с осени 1944 года – уже в 60 000. “Заря” выходила тиражом в 100 000 номеров и предназначалась для остарбайтеров и военнопленных».

При этом Фрелих отмечает, что «Зыков был в состоянии и отступать. В присутствии Штрикфельдта однажды я поспорил с ним относительно принципа прибавочной стоимости. Тема эта рассматривается в “Капитале” Карла Маркса на примере одной фарфоровой фабрики. Под прибавочной стоимостью Маркс понимал разницу между себестоимостью и продажной ценой. Я задал Зыкову вопрос: “Как вы объясните факт, когда две одинаковых фабрики с одинаковой программой производства, одинаковым расходом сырья и одним и тем же рабочим персоналом целиком отличаются, одна преуспевает и добивается прибыли, другая же приходит к банкротству?” Зыков задумался и признался, что не знает ответа».

А ведь Зыков считался одной из центральных фигур в «Русском освободительном движении» («власовском движении»). В.К. Штрик-Штрикфельдт называл его «самой значительной личностью». В своей книге «Против Сталина и Гитлера» он, в частности, вспоминает такой эпизод: «Однажды Власов спросил меня – сумеем ли мы сохранить Зыкова в штабе, поскольку он, видимо, еврей? Я ответил, что за безопасность Зыкова поручился Гроте, которому подчинялся “штаб русских сотрудников”. Но когда будет сформировано наше собственное русское воинское соединение и начальником станет он, Власов, то нам с ним вместе придется отстаивать Зыкова.

На это Власов заметил, что он считает сотрудничество Зыкова крайне ценным, что ему нужны люди крупного формата:

– Зыков единственный такой из всех, встреченных здесь мною до сих пор; второго Зыкова мы так легко не найдем. Да и в Советском Союзе мало людей такого калибра – всех их отправил на тот свет товарищ Сталин».

Опасения Власова оказались не напрасными, летом 1944 года Зыков был похищен в маленьком пригороде Берлина Рангсдорфе и, по всей видимости, убит. «Маленького, плотного человека, с ярко выраженной еврейско-арабской головой, толстыми губами, низким лбом и очень подвижными глазами», убрал кто-то из чинов политической полиции (Гестапо).

С тех пор прошло более пятидесяти лет, прежде чем Милетий Зыков был идентифицирован. Как пишет К. Александров (Семейные письма 1924–1925 годов журналиста Николая Ярко (Милетия Зыкова): «Первый шаг к разгадке сделал петербургский исследователь Михаил Герасимов, который зимой 1992/93 годов нашел в фондах Российской национальной библиотеки ряд изданий, принадлежащих перу Милетия Зыкова… В 1997 году журналистка “Известий” Элла Максимова фактически опровергла идентификацию Зыкова с Вольпе и сделала обоснованный вывод о том, что Зыков в годы войны в Германии скрывался “за своей фамилией”…

Решающий вклад в реконструкцию биографии Милетия Зыкова внесли несколько лет назад исследователи из Германии Игорь Петров и Габриэль Суперфин…»

Итак, Милетий Зыков – Эмиль Ярхо родился в Екатеринославе (Днепропетровск) 14 (26) февраля 1898 года в семье Израиля Зимелева Ярхо и его жены Ханы (по мужу и отчиму Зыкова – Анна Иосифовна Аптекман). В ноябре 1910 года крещен с наречением имени «Мелетий». В 1915‐м после учебы в реальном училище Мелетий Ярхо поступил на электромеханическое отделение Петроградского Политехнического института, а летом 1917‐го был призван на военную службу.

А. Чернявский в своей статье «Дорога на Голгофу» сообщает: «Согласно анкете в архиве ТАСС, Зыков… служил в РККА с 1918 по 1920 год, причем сначала участвовал в боях на Южном фронте (Екатеринослав, Симферополь), а в 1919–1920‐м был в подполье в Крыму… Был арестован врангелевцами, осужден к каторге и освобожден из тюрьмы Красной армией».

Зыков умело скрывал свое происхождение, место и дату рождения. В 1920‐м он – Николай Михайлович Ярко-Аптекман. В 1925‐м – Николай Ярко. В 1933‐м – Милетий Александрович Зыков-Ярко. В 1942‐м – Милетий Александрович Зыков.

Зыков работал в газетах Крыма: «Феодосийский рабочий» и «Красный Крым». Весной 1925 года через несколько месяцев после приезда жены из Ростова уехал из Симферополя в Казань и в очередной раз сменил фамилию, имя и отчество. А вначале тридцатых во второй раз женился на москвичке. Дважды исключался из партии и высылался из Москвы, много ездил по Советскому Союзу, был журналистом ряда газет. Например, репортером работал в Казани («Красная Татария» и «Новая деревня»), в 1927–1928 гг. в Казахстане («Советская Степь»), в 1928–1930 гг. в Воронеже («Коммуна»), в 1930–1931 гг. в Хабаровске («Тихоокеанская звезда»), в 1931–1932 гг. в Москве, в редакции газеты «Социалистическое земледелие», в 1932–1933 гг. затем в ТАСС и в 1935 г. в «Омской правде».

В 1935–1936 гг. Милетий Зыков проживает в Остяко-Вогульске (Тюменская область) и занимает должность ответственного секретаря местной газеты «Хантэ-Манси Шоп». С 1936 года достоверных сведений о биографии Зыкова нет до сих пор. Существуют лишь его личные рассказы, по которым сложно установить истину (был в тюрьме, ссылке, преподавал литературу в педагогическом институте).

По данным Центрального архива Министерства обороны, он значится как: «Зыков Милетий Александрович, 1901 года рождения. Днепропетровск. Призван 27 марта 1942 года Фрунзенским РВК г. Москва. Рядовой 535‐го гвардейского полка, 3‐й батальон, 7‐я рота. Пропал без вести в октябре 1942 г.».

Стрелковый полк, где служил рядовой Зыков, входил в состав 2‐й гвардейской Таманской Краснознаменной стрелковой дивизии. В январе 1942 г. дивизию после пополнения перебросили в район Ростова-на-Дону, и до декабря 1942 г. она участвовала в оборонительных операциях в ходе битвы за Кавказ…

Помню, как в 90‐е открыл для себя новое имя советского аса Ивана Евграфовича Федорова (1914–2011). Следил за каждой новой публикацией о нем и буквально зачитывался новыми и неизвестными фактами из истории ВВС.

В 1999‐м вышла книга летчика-истребителя Л. Вяткина, который, как оказалось, слышал о Федорове еще в 50‐е годы: «Еще в 50‐е годы в авиационном полку, базировавшемся близ Севастополя на аэродроме Бельбек, я слышал от старых летчиков-фронтовиков, что помимо прославленных асов Второй мировой войны Александра Покрышкина и Ивана Кожедуба, сбивших, как известно, наибольшее количество самолетов противника, был и еще один ас – Иван Федоров, сбивший более сотни “супостатов”. Но о нем официальная пресса молчит по каким-то особым причинам. Наш командир эскадрильи майор Н. Мусатов, прошедший всю войну, однажды поведал нам, что Федоров не миф: он видел этого летчика и даже беседовал с ним.

– Встретился я с ним в 1944 году на аэродроме на Калининском фронте… Здоровяк-крепыш, высокого роста, улыбчивый и умеет рассмешить кого угодно. Командовал он воздушной авиадивизией в третьей воздушной армии, любил летать на “свободную охоту”, и летчики у него были под стать ему – асы. А физическая сила, по слухам, была у этого Федорова такая, что ударом кулака быка мог убить!

Мы, летчики-лейтенанты, недавно пришедшие в полк из летных училищ, естественно, были заинтригованы, однако недоумевали – почему о нем ничего не известно, на что наш бывалый комэска, загадочно усмехаясь, сказал:

– Говорят, у него были большие “нелады” с НКВД и КГБ, которые и держали его славу в секрете. Власть у них безграничная. Видимо, не трогали Федорова только потому, что не имели на то разрешения товарища Сталина…» (Трагедии воздушного океана).

Лев Вяткин встретился с Федоровым в 1996 году и назвал его «Авиационным Маринеско»…

Об Иване Евграфовиче начали снимать фильмы и писать книги. Однако в один прекрасный день наступила кульминация, когда Герои Советского Союза, заслуженные летчики-испытатели СССР, генерал-лейтенант авиации С.А. Микоян и полковник А.А. Щербаков, опубликовали свое открытое письмо, расставив все точки над «и»: «В преддверии Дня Победы, на телеэкране, по Первому каналу в документальном фильме “Воздушный штрафбат” (режиссер Михаил Калмыков, сценарий В.Володченко и М.Калмыкова) мы увидели человека со звездой Героя Советского Союза и многими орденами на груди. Это был Иван Евграфович Федоров. То, что он говорил с экрана, вызвало, мягко говоря, удивление. Это были выдумки, одна нелепее другой. Если опровергать все сказанное им, это займет несколько страниц. И ранее, в течение многих лет, то и дело появлялись статьи в газетах о летчике-испытателе И.Е. Федорове, в которых в разных вариантах были подобные рассказы.

Мы знаем этого человека и его биографию более чем 50 лет. Справедливости ради надо отметить, что И.Е. Федоров – действительно заслуженный летчик. Он воевал в Испании в 1937—38 гг., с июля 1942 года – воевал на фронтах Великой Отечественной войны, а в 1946—49 гг. был летчиком-испытателем в ОКБ С.А. Лавочкина, где первым в стране достиг скорости 1000 км/ч и затем на пикировании достиг скорости звука. Когда в 1948 году Правительством было принято решение о присвоении звания Героя Советского Союза летчикам-испытателям, испытывавшим первые советские реактивные самолеты, от ОКБ Лавочкина это звание получил И.Е. Федоров (от ОКБ Микояна – И.Т. Иващенко, от ОКБ Яковлева – М.И. Иванов, и от военных – П.М. Стефановский).

Однако его рассказы являются выдумкой, часто нелепостью, и ничем не подтверждаются. В частности, число сбитых им в Испании и в Великой Отечественной войне самолетов противника преувеличено им более чем в десять раз. Причем с годами число "сбитых" им самолетов в рассказах постепенно увеличивалось.

И.Е. Федоров говорит, что он два раза сбивал самого результативного немецкого летчика Э. Хартманна, но оба раза "он уходил к своим". Если он уходил, то как Федоров узнал, что он сбивал именно Хартманна? Тем более что Хартманн воевал не на Калининском фронте, где был Федоров, а на Южном.

По данным личного дела И.Е. Федорова, в Испании он сбил два самолета, а в Великой Отечественной войне совершил 114 боевых вылетов, провел 15 воздушных боев и сбил одиннадцать самолетов лично и один в группе. Таранов самолетов противника он не совершал, тем более шести, о которых он говорит. Метод тарана выпущенными колесами шасси может вызвать только ироническую улыбку.

Летчик-ас И.Е. Федоров

Выдумкой является и рассказ его о полетах в Германии (на самом деле в составе советской делегации в Германии был Герой Советского Союза С.П. Супрун, летчик-испытатель НИИ ВВС, который летал там на истребителе "Хейнкель"). И, конечно, ни Гитлер, ни Геринг при полетах не присутствовали, вопреки рассказу Федорова. И Железным крестом никто его не награждал.

Что касается войны в Испании, то, в частности, можно отметить, что в книге воспоминаний генерала Бориса Смирнова, получившего звание Героя Советского Союза за войну в Испании, "Испанский ветер" упоминается много летчиков, отличившихся там в боях, но фамилия Федорова не упомянута. Очевидно, его успехи не были выдающимися. А в корейской войне, о чем Федоров рассказывает, он вообще не участвовал и американские самолеты не сбивал. И, конечно, не возил в Корею Л.П. Берию (члены высшего руководства СССР летали на транспортных самолетах и с летчиками особой летной бригады ВВС).

Для того чтобы убедиться в том, что рассказы И.Е.Федорова не соответствуют действительности, достаточно ознакомиться с его личным делом, хранящимся в Центральном архиве Министерства обороны РФ. В документах, в том числе и в написанной им самим автобиографии, ничего не говорится ни о таранах, ни о многих десятках сбитых самолетов, ни о поездке в Германию.

Федоров рассказывает о том, что будто бы Курчатов попросил его сбросить первую атомную бомбу. Это абсолютная нелепость – просить сбросить бомбу летчика, не летавшего на бомбардировщиках и не входившего в число людей, допущенных к этой секретной работе. На самом деле бомбу с самолета Ту-4 сбрасывал экипаж специального Испытательного Центра, который длительно к этому готовился. (Кстати, Федоров, не будучи знаком с этими самолетами, назвал потолок самолета в полтора раза больший действительного. Да еще сказал, что будто бы облачный столб после взрыва поднимался вверх со сверхзвуковой скоростью!)

Надо отметить, что испытателем у Лавочкина Федоров работал недолго – уже в 1949 году он перешел на менее ответственную работу – испытания авиационного оборудования. На такую работу летчики добровольно не уходят. Видимо, С.А. Лавочкин был им не очень доволен. А в 1954 году Федоров вообще ушел с летной работы и вышел на пенсию, хотя ему был всего 41 год.

Два очень известных летчика-испытателя старшего поколения – М.Л. Галлай и Г.А. Седов, а также один из авторов этого письма, А.А. Щербаков, знавшие И.Е. Федорова с первых послевоенных лет, рассказывали, что у него всегда была “слава” неистощимого фантазера, если не сказать более резко, но летчики относились к этому снисходительно. Иногда возникало желание разоблачить его рассказы, но “не хотелось обижать старика”. Однако в последние 15 лет он начал излагать свои фантазии журналистам газет и журналов. И теперь, когда его “история” выходит на высокий и даже официальный уровень, мы не считаем возможным промолчать.

Мы считаем, что журналисты, а теперь и ТВ, распространяющие рассказы И.Е. Федорова, делают на самом деле для него недоброе дело. Его действительных заслуг достаточно для уважения, а неправда, которая неминуемо откроется, только бросит на него, а также на журналистов и на руководителей, которые поверят в его россказни, нехорошую тень. Говорят, что есть намерение отметить его званием Героя Российской Федерации. Такое решение будет просто позорным.

Самое прискорбное, что все это чистая правда. Как выяснится позднее, еще в довоенных характеристиках на летчика Федорова командиры отмечали его высокий профессионализм и отличную технику пилотирования самолета, но вместе с тем подчеркивали его болезненное тщеславие, тягу к наградам, склонность к самовозвеличиванию. Были в жизни Ивана Евграфовича и совсем некрасивые истории. Например, история о том, как инструктор Качинского военного авиационного училища Федоров пришел в одну из средних школ города Симферополя и, объявив себя участником Челюскинской эпопеи, выступил перед учениками и был принят ими в почетные пионеры. Когда это дошло до командования, Федорову объявили строгий выговор с занесением в личное дело.

Словом, всю жизнь пытаясь снискать славу летчика-аса, Иван Евграфович снискал репутацию «Барона Мюнгхаузена советских ВВС».

В годы Великой Отечественной войны был только один-единственный случай, когда орденами наградили весь личный состав батальона…

Речь идет о 1‐м батальоне 215‐го гвардейского стрелкового полка 77‐й гвардейской стрелковой дивизии, который, получив задачу провести разведку боем, с ходу прорвал первую линию обороны противника и вел бой в глубине позиций.

14 января 1945 года через 25 минут после начала мощнейшей артподготовки батальон гвардии майора Б. Емельянова в 8.55 перешел в атаку, а уже в 9.00 взводный М. Гурьев доложил: овладел первой линией. В 9.25 захвачена 2‐я линия траншей врага. В 10.30 – 3‐я. В 11.00 – батальон достиг отметки 162,8. В 13.15 закрепились согласно приказу командира дивизии. В 20.00 подсчитали потери: убито и ранено 71 человек. Еще позже в журнале боевых действий полка появится запись: «Энергично развивая наступление и неотступно преследуя разбитого противника, подразделения полка к исходу дня истребили до 80 солдат и офицеров, захвачены трофеи – орудия разного калибра 50; пулеметов 8; винтовок 20». В общем, удар батальона на Пуловском плацдарме за Вислой способствовал успешному вводу в прорыв основных сил дивизии.

Как свидетельствует участник войны и автор статьи «Первый наш стрелковый батальон» В. Шляхтерман, «редкий случай: еще не закончилась операция, а командир 77‐й гвардейской дивизии генерал Василий Аскалепов представляет 215‐й полк к награждению орденом Красного Знамени. Читаю строчки из наградного листа: с 14‐го по 27 января уничтожено до 450 вражеских солдат и офицеров, взяты в плен 900 человек, захвачены 11 складов, 72 орудия, 10 минометов, 66 пулеметов, 600 винтовок, 88 автомашин, освобождены сотни населенных пунктов. В тот же день командир 25‐го стрелкового корпуса генерал Баринов ставит на представлении резолюцию: 215‐й гвардейский стрелковый полк достоин правительственной награды. 19 февраля Президиум Верховного Совета СССР наградил полк орденом Красного Знамени. А командир полка гвардии полковник Николай Быков стал Героем Советского Союза.

Военный Совет 69‐й армии обсуждал итоги Висло-Одерской операции. И принял уникальное решение: наградить весь личный состав батальона – а это 350 человек! – орденами Славы III степени; всех командиров рот – орденами Красного Знамени; а всех командиров взводов – орденами Александра Невского. И впредь именовать это подразделение “Батальон Славы”. И хотя нет такого названия в Красной армии, но нигде и не говорится, что подобное возбраняется. В ходе оформления документов выяснилось, что кто-то уже был удостоен ордена Славы третьей, а то и второй степени. Их наградили орденами второй и первой степеней. Так в батальоне появились три полных кавалера ордена Славы – стрелок Р. Авезмуратов, сапер С. Власов, артиллерист И. Яновский. Военный совет армии направил в Президиум Верховного Совета СССР представление на присвоение звания Героя Советского Союза комбату Борису Емельянову и командиру взвода Михаилу Гурьеву. В документе на последнего говорилось, что он был ранен 12 раз и всегда возвращался в свою часть. Всего за войну Михаил получил 17 (!) ранений, не оставил военную службу и после Победы и уволился в запас подполковником.

Гвардии майор Б.Н. Емельянов

Как ни странно, в архивах штаба 69‐й армии о “Батальоне Славы” нашлось очень мало документов. Мне, например, не удалось узнать, кто был награжден посмертно, получили ли ордена родные награжденных. (Именно ордена Славы погибших и умерших разрешалось хранить в семьях.) Как было с теми, кто выбыл по ранению? И много ли таких? То ли не до архива было тогда…»

Из книги В. Карпова «Генерал армии Черняховский»:

«Поскребышев вошел в кабинет Верховного, как обычно, он нес какие-то бумаги на подпись:

– Товарищ Сталин, по вашему указанию подготовлено постановление о присвоении Черняховскому звания Маршала Советского Союза.

Сталин взял бумагу, положил ее на письменный стол перед собой. Долго смотрел на нее, не читая, и тихо сказал:

– Опоздали… Черняховский погиб 18 февраля. А мы хотели опубликовать это постановление 19 февраля. Вот здесь напечатана именно эта дата… Если бы он прожил хотя бы один день, постановление было бы опубликовано. И он стал бы маршалом. Заслуженно. Он настоящий, подлинный маршал.

Сталин помолчал. Поскребышев слушал, стоя перед ним, тоже молча.

– Опоздали, – повторил Сталин с явным сожалением. – Теперь это публиковать нельзя. Звание маршала еще никому посмертно не присваивали. Это уже стало традицией, товарищ Поскребышев. И мы традицию нарушать не имеем права. Положите этот документ в мой личный архив…»

Дважды Герой Советского Союза, генерал армии И.Д. Черняховский был тяжело ранен осколками артиллерийского снаряда на окраине города Мельзак в Восточной Пруссии (ныне Пененжно, Польша) 18 февраля 1945 года и в тот же день скончался. Был похоронен в Вильнюсе на одной из центральных площадей. Все это общеизвестно. Однако спустя годы стали появляться все новые и новые версии гибели прославленного советского военачальника. И прямо скажем, одна криминальней другой, но суть одна: экипаж танка выстрелил по удаляющейся машине командующего войсками фронта, отомстив за расстрелянного без суда и следствия командира. Шокирующая история!

«18 февраля 1945 года. Восточная Пруссия. Юго-западнее города Мельзак (ныне Пененжно, Польша), – рассказывает Ю. Грозмани (сопоставляя архивные документы, мемуарную литературу полководцев с воспоминаниями простых участников войны). – …В сторону фронта по дороге мчались две штабные машины – “Эмка” и следом за ней открытый “Виллис”. Машины, не сбавляя скорости, объезжали рытвины и воронки от бомб и снарядов. При этом непрерывно гудели и мигали фарами. Принуждая водителей встречных грузовиков прижиматься к обочинам. А как же? По всему видно – высокое начальство. А с ним – шутки плохи.

Впереди показалась танковая колонна. “Тридцатьчетверки” растянулись километра на полтора. “Эмка” с “Виллисом” берут левее и с ходу начинают обгон. Но сигнал клаксона тает в реве мощных танковых моторов и лязганье гусениц. Механики, сидящие за рычагами, в своих кожаных шлемофонах обгоняющих машин не видят.

Колонна занимала львиную часть дорожного полотна. Поэтому машинам приходилось ехать по самой обочине.

Один из танков, шедших в колонне, неожиданно резко взял влево. Водитель “Эмки”, чтобы избежать столкновения, круто перекладывает руль. Но машина все равно цепляет за гусеницу танка крылом. “Эмку” отбрасывает в сторону, она съезжает в кювет и заваливается на бок…

Генерал И.Д. Черняховский погиб 18 февраля 1945 г.

“Виллис” успевает затормозить. Из него выскакивают люди в форме офицеров НКВД. Трое бегут к опрокинувшейся машине. Четвертый стреляет из ракетницы и останавливает танковую колонну. Танкистам приказывают выйти из боевых машин и построиться на шоссе в одну шеренгу. Никто ничего не понимает. К чему такой сыр-бор? Ну, упала машина в кювет. Ну и что здесь такого? На фронте и не такое бывает. Чай, не трагедия…

…Оказалось, что трагедия. Из перевернувшейся машины выбирается генерал. Это генерал Черняховский – командующий 3‐м Белорусским фронтом. Он рвет и мечет. Танкисты цепляют тросом “Эмку” и вытаскивают ее на шоссе. Машина вроде бы в порядке. Ехать дальше может.

Тем временем капитан-энкавэдэшник выводит в поле командира экипажа танка Т-34. Того самого, что скинул в кювет “Эмку”. Говорит про измену, про работу на немцев, про шпионаж. В довершение всего обвиняет в попытке убить генерала. После этого достает свой ТТ и на глазах ничего не понимающего экипажа танка расстреливает командира боевой машины…

“Эмка” уже на ходу. Офицеры рассаживаются по местам. Кто в “Эмку”. Кто в “Виллис”. Но генерал продолжает материться. Он орет на водителя. Потом выгоняет его взашей из машины, обозвав “хреновым выродком, не видящим, куда едет…” И сам садится за руль. Водитель устраивается сзади с адъютантом. Машины резко берут с места и исчезают за поворотом.

Танкисты стоят ошеломленные. Не в силах произнести ни слова. Потом занимают свои места в боевых машинах. Взревают двигатели, и колонна начинает движение. Неожиданно башня одного из танков приходит в движение и поворачивается в ту сторону, куда дорога делает поворот. И где только что скрылись легковушки. Ствол изменяет угол и… пушка стреляет. Колонна как ни в чем не бывало продолжает движение…

…От места аварии “Эмка” уже отъехала довольно далеко. Неожиданно раздался свистящий звук.

– Артобстрел! – кричит адъютант. – Товарищ генерал! Берите вправо!

Взрыв. Земля дрогнула. Один из осколков пробивает заднюю стенку машины, прошивает спинку сиденья, сидящего за рулем генерала и застревает в приборном щитке.

Генерал нажимает на тормоза и со стоном падает грудью на руль…»

Но могло ли такое быть в действительности? Все же генерал армии и командующий войсками 3‐го Белорусского фронта не абы какой генерал. Тут же и СМЕРШ и военная прокуратура взялись за свою работу. А потом Ставка все на контроле держит. Да и слухи на фронте распространялись со скоростью, не меньшей, чем у истребителя. Такую правду утаить было просто невозможно и тогда, и после… Поработал и я с архивными документами. Скажу откровенно, ничего там криминального мне найти не удалось. Смерть на войне – обычный случай, что и подтвердили очевидцы того трагического происшествия.

Например, Антон Степанович Дуб (друг детства генерала Черняховского) лично разговаривал с шофером Ивана Даниловича. И вот что поведал ему старшина 268‐го отдельного автомобильного батальона полевого управления фронта Виноградов Борис Иванович (1919 г.р.) в марте 1946 года: «Мы уже объехали участок фронта. Он, Иван Данилович, был таким, что залезет в каждый окоп, в каждый блиндаж. Мы возвращались к машине. Иван Данилович сам сел за руль, а меня посадил в сторону. Когда мы ехали, противник сделал огневой налет. Снаряд упал около машины. Осколком пробил Ивану Даниловичу левую часть груди навылет. Адъютанты положили его сзади в машину. Он сказал тогда, когда был ранен и упал на руль: «Николай, спаси меня. Я еще для Родины пригожусь». Я сел за руль и быстро приехал машиной до санбата». (С таким командиром не пропадешь.) К слову сказать, согласно директиве Ставки от 7 ноября 1943 года № 30 239, высшему начсоставу личное управление автомашинами было запрещено.

Оставил свои воспоминания и бывший офицер для поручений командующего войсками 3‐го Белорусского фронта полковник Комаров Алексей Иванович (1912 г.р.): «Утром 18 февраля 1945 года генерал И.Д. Черняховский выехал в боевые порядки 3‐й армии, которой командовал генерал А.В. Горбатов. Перед этим я позвонил командиру корпуса, где мы должны были быть, и попросил, чтобы он выслал навстречу офицера связи.

Это была обычная поездка командующего фронтом. Он бывал в войсках очень часто, а перед каждым наступлением считал нужным собственными глазами увидеть состояние частей и соединений, проверить их готовность к выполнению боевой задачи.

Рискованными ли были эти поездки Ивана Даниловича? Конечно, рискованными. (…)

Вернусь, однако, к роковому дню 18 февраля. На окраине города Мельзак нас встретил майор из корпуса. Время от времени то там, то здесь рвались вражеские снаряды. Фашисты часто обстреливали командный пункт корпуса. Мы следовали за корпусной машиной. И вдруг сзади с грохотом разорвался снаряд. Один из осколков повредил руку водителя Б.И. Виноградова. А Черняховский сказал, обращаясь ко мне: “Алеша, я ранен. В левую лопатку…”

Я бросился перевязывать командующего. Иван Данилович скрипел зубами, полузакрыл глаза. Рана была большая. Радист стал связываться со штабом фронта. И тут я услышал последние слова И.Д. Черняховского: “Душа Алеша, я умираю…”

Приехал командующий армией генерал А.В. Горбатов. Черняховского доставили в ближайший медсанбат».

Герой Советского Союза, генерал армии Александр Васильевич Горбатов у Черняховского командовал армией. Человек резкий и прямолинейный, он значительно выделялся среди советских военачальников, а потому его свидетельство заслуживает нашего внимания, как одно из самых авторитетных: «Утром 17 февраля генерал армии Черняховский вызвал меня к телефону, поздравил с успехом, ознакомился с обстановкой и спросил, не отстают ли командиры дивизий и корпусов от боевых порядков и где находится штаб армии. Ответив на его вопросы, я добавил:

– Только что вернулся от Урбановича, он находится от противника в полутора километрах. Из-за систематического артобстрела я с трудом выбрался от него. Остальные командиры корпусов в таком же положении.

– Через два часа я буду у вас, – сказал Черняховский.

Учитывая, что он поедет с востока, я предупредил его, что шоссе здесь просматривается противником, обстреливается артогнем, но Черняховский не стал слушать и положил трубку.

Имея в своем распоряжении два часа, я решил съездить к командиру 35‐го корпуса Никитину – его НП находился в одном километре севернее города и на таком же расстоянии от противника. Подходы просматривались и обстреливались, поэтому я был вынужден оставить свою машину на северной окраине города и пойти пешком между железной и шоссейной дорогами.

У 290‐й дивизии и 35‐го корпуса наблюдательный пункт был совместный. Моему появлению командиры нисколько не удивились – такие посещения были делом обычным. Они доложили обстановку и свои намерения. После этого я отправился тем же путем обратно.

Проехав город, я, чтобы не опоздать, поспешил к развилке шоссе в семистах метрах восточное городской окраины. Не доехав туда метров полтораста, я увидел подъезжавший “виллис” и услыхал один выстрел со стороны противника. Как только “виллис” командующего очутился на развилке, раздался единственный разрыв снаряда. Но он был роковым.

Еще не рассеялись дым и пыль после разрыва, как я уже был около остановившейся машины. В ней сидело пять человек: командующий фронтом, его адъютант, шофер и два солдата. Генерал сидел рядом с шофером, он склонился к стеклу и несколько раз повторил: “Ранен смертельно, умираю”.

Я знал, что в трех километрах находится медсанбат. Через пять минут генерала смотрели врачи. Он был еще жив и, когда приходил в себя, повторял: “Умираю, умираю”. Рана от осколка в груди была действительно смертельной. Вскоре он скончался. Его тело увезли в деревню Хаинрикау. Никто из четверых не был ранен, не была повреждена и машина.

Из штаба 41‐го корпуса я донес о случившейся беде в штаб фронта и в Москву. В тот же день к нам прибыл член Военного совета фронта, а на другой день приехали представители следственных властей. Потом тело генерала Черняховского увезли».

Еще один очевидец бывший разведчик взвода пешей разведки 233‐го стрелкового полка 97‐й стрелковой дивизии Северный Евгений Васильевич перед своей смертью рассказал близким, что генерал Черняховский погиб от залпа немецкого реактивного миномета. У него была своя особенность: последние два снаряда отставали от остальных. Под их разрывы и попал молодой командующий фронтом. Он тоже попал под этот залп, но только в передней части разрывов основной группы, и остался жив.

А история с расстрелом танкиста и местью экипажа вполне могла быть, но только в другое время и с другим генералом.

Советский художественный фильм «И ты увидишь небо» был снят режиссером Г. Кузнецовым в 1978 году…

В 1978 году в своем дневнике генерал-лейтенант авиации в отставке Н.П. Каманин скромно запишет: «4 января. Звонил Безуглов – сценарист кинофильма об Аркадии “Отец и сын”. Он сказал, что фильм готов, и просил приехать завтра на его просмотр».

На следующий день: «Были с Колей в Комитете кинематографии РСФСР на просмотре нового художественного фильма “Отец и сын” (в прокате фильм шел под названием “И ты увидишь небо”. – Ред.). Пока я не готов сделать подробный анализ этой кинокартины, могу лишь сказать, что она лучше, чем я ожидал». 6 января 1978‐го: «Сегодня звонил Безуглов и просил “по секрету” высказать ему мою оценку фильма, снятого по его сценарию. Я сказал, что кинофильм вполне удовлетворительный и его главное достоинство в том, что фигура отца не заслонила образ сына. Правда, образ Аркадия ограничен его увлеченностью полетами, и это несколько обедняет его, а ведь он был еще и большим любителем музыки, литературы, спорта, и главное – он был примерным сыном. Жаль также, что из всех подразделений авиакорпуса в фильме показана только эскадрилья связи, а большая боевая работа штурмовиков и истребителей не чувствуется даже за кадром».

Аркадий Каманин в кабине самолета

Но как говорится, фильм – фильмом, а как же было в реальности?

В реальности все было несколько прозаичнее…

Аркадий родился 2 ноября 1928 года в семье двадцатилетнего Николая Петровича Каманина, который в этом году окончил Ленинградскую военно-теоретическую летную школу ВВС РККА, а в следующем – 2‐ю военную школу летчиков в Борисоглебске. С декабря 1929‐го Н.П. Каманин проходил службу в 40‐й авиаэскадрилье ОКДВА. С июля 1933‐го командовал авиаотрядом 28‐й авиаэскадрильи ОКДВА. А феврале следующего года его назначили командиром смешанного отряда самолетов для спасения экипажа и пассажиров парохода «Челюскин».

В девяти полетах на льдину на двухместном самолете Р-5 отец Аркадия вывез из ледового лагеря 34 полярника, приспособив для размещения пассажиров подвешенные под крыльями парашютные ящики. За мужество и героизм, проявленные при спасении челюскинцев, Н.П. Каманину 20 апреля 1934 года присвоено звание Героя Советского Союза № 2.

До начала Великой Отечественной войны отец Аркадия успел окончить академию, покомандовать авиабригадой в советско-финляндской войне. 22 июня встретил в должности командира 4‐й авиабригады, которая в августе 1941 г. участвовала во вступлении советских войск в Северный Иран.

Только летом 1942 года Каманин сумел «вырваться» на фронт. В июле 1942 г. он назначен командиром 292‐й штурмовой авиадивизии, а в феврале 1943 г. – командиром авиакорпуса. Звание генерал-майора ему было присвоено 17 марта 1943 года.

Собственно, отсюда и начинается все самое интересное…

Типичное детство сына военного летчика: дальние гарнизоны, тяжелая повседневная служба. И все это на глазах мальчишки не без талантов.

С малых лет в центре его внимания были аэродромы, где он провожал и встречал самолеты. Отсюда родилась и любовь к небу. Но прежде пришлось поучиться работе авиационного механика. Сначала на аэродроме, а затем несколько месяцев на авиазаводе в Москве.

Когда отец Аркадия стал командиром авиакорпуса (8‐й смешанный авиационный корпус был сформирован 15 марта 1943 г.; в действующей армии с 9 июля 1943 года по 21 июля 1943 года, всего 13 дней; решением НКО СССР 21 июля 1943 года преобразован в 5‐й штурмовой авиационный корпус), семья переехала к нему из Ташкента. Благо, советским генералам такое позволялось. Свою супругу генерал Каманин устроил при штабе, а сына оформил механиком по спецоборудованию отдельной авиаэскадрильи связи, находящейся при штабе корпуса. Тогда же четырнадцатилетний мальчишка приступил и к летной практике на У-2, одном из самых массовых самолетов в мире, созданном под руководством Н.Н. Поликарпова. После сдачи экзаменов на допуск к полетам (своему отцу), согласно документам, в первый самостоятельный полет Аркадия выпустили в июле 1943 года.

«Бесстрашие Аркадия Каманина поражало даже видавших виды летчиков, – пишет А. Сидорчик. – Однажды У-2 Аркадия возвращался в штаб. Летчик обратил внимание, что на нейтральной полосе лежит на брюхе подбитый Ил-2, совершивший вынужденную посадку. Кабина была закрыта, а значит, пилот, скорее всего, ранен.

Аркадий, не раздумывая, сажает свой У-2 рядом, посреди нейтральной полосы. Гитлеровцы в любой момент могли атаковать, и нельзя было терять ни минуты.

В кабине Ила лежал раненый лейтенант Бердников, сбитый при возвращении из разведывательного полета. Аркадий снял фотоаппарат с пленкой, а затем погрузил раненого в свой самолет.

Как 14‐летний подросток сумел в этой ситуации справиться с перемещением раненого взрослого мужчины, загадка, но Аркадий это сделал.

За происходящим внимательно наблюдали советские солдаты и гитлеровцы. Немцы готовили вылазку, намереваясь взять в плен летчиков, однако советские пехотинцы прикрыли Аркадия огнем. Его У-2 взлетел с нейтральной полосы, доставив в штаб ценные сведения и спасенного пилота».

«В начале 1945 года молодой пилот доставил в партизанский отряд под чешским Брно питание для рации и секретный пакет, совершив полуторачасовой полет за линию фронта по неизученному маршруту в горной местности со сложным рельефом. За этот полет старшина Каманин был награжден орденом Красного Знамени», – еще один пример из статьи А. Сидорчика.

И наконец, последний. Однажды один из отрядов бандеровцев совершил нападение на штаб фронта. Охрана штаба вступила в бой. Как вдруг под огнем украинских повстанцев в небо поднялся самолет связи. Летчик умело развернул машину, прошел над атакующими и забросал их ручными гранатами, после чего вызвал подкрепление. В общем, атака была отбита, а Аркадия Каманина, проявившего мужество и высокое мастерство, будто бы представили к ордену.

Однако наградные представления на старшего сержанта Каманина вышеупомянутые подвиги не подтверждают. Например, уже в самом первом наградном листе сын генерала Каманина представлен к ордену Красного Знамени. Там говорится лишь о том, что Аркадий «за весь период своей службы в аэ произвел более 400 вылетов на задание по маршруту, причем часть из них производилась в сложных метеоусловиях в непосредственной близости от линии фронта». Подписал документ заместитель командира отдельной авиационной эскадрильи связи капитан Роман Канатьев, сам, кстати, награжденный за всю войну боевой медалью и двумя орденами, а отец Аркадия лишь согласился. Перед его подписью аккуратно отпечатано: «Достоин награждения орденом “Красное Знамя”». Но против оказался сам командующий 2‐й Воздушной армией генерал-полковник С.А. Красовский. Ниже он начертал: «Наградить орденом Красной Звезды».

Второй наградной лист, а это представление к ордену Отечественной войны 2‐й степени, вообще вызывает недоумение. После получения первого ордена прошло всего пять месяцев (19 июля 1944 – декабрь 1944), а написанный текст все о том же: «За это время ст. сержант Каманин произвел более 380 вылетов на связь с частями корпуса и на ВПУ. Большинство вылетов им произведены в сложных метеоусловиях и непосредственной близости к линии фронта». Генерал Каманин, как всегда, согласился с наградой, а вышестоящий начальник, видимо, нет. В итоге Аркадий был награжден вместо ордена Отечественной войны снова орденом Красной Звезды. Правда, в документе, подписанном командиром отдельной авиаэскадрильи связи майором Трофимовым, подсчет вылетов оказался точен, как в бухгалтерии: вместо «более 400» – всего «более 380».

Что касается третьего ордена, все-таки Красного Знамени, самой уважаемой в то время награды, то Аркадия наградили им весной 1945‐го. Правда, в наградном представлении речи о подвигах почему-то нет: «За это время произвел более 650 вылетов на связь с частями корпуса и с ВПУ и налетал 283 часа. Своей самоотверженной и напряженной работой тов. Каманин обеспечивает связью управление корпуса и частей, своевременно доставляя приказы и распоряжения частям корпуса».

Безусловно, все это не умаляет заслуг самого юного летчика Великой Отечественной войны. Ведь 650 вылетов на У-2 и 283 часа налета – это есть его самый главный подвиг, который никто и никогда не повторил. А ведь тогда ему не было и 16…

После войны старшина А. Каманин был зачислен на подготовительные курсы Академии имени Жуковского, а в апреле 1947‐го скоропостижно умер от менингита.

В день начала Курской битвы один из офицеров штаба тыла Красной армии полковник Н.С. Неелов показал начальнику Техкома С.В. Агинскому эскиз ордена «За Верность Родине». На рисунке была изображена золотая звезда, под ней другая, красной эмали (рубиновой), развернутой так, что ее лучи тянулись между лучами первой, создавая десятилучевую красочную композицию. В центре находился медальон с барельефами Ленина и Сталина. Орден предполагался как высшая награда для командующих фронтами. После доклада Агинского начальнику Главного управления тыла РККА генералу А.В. Хрулеву состоялось совещание, на которое прибыли сам автор эскиза и главный художник Техкома Л.И. Кузнецов.

Эскиз полковника в общем понравился, однако были и замечания. В результате Кузнецову поручили разработать еще несколько эскизов ордена соответствующей композиции, с тем же названием. Всего за два дня художник нарисовал несколько новых эскизов с включением в композицию драгоценных камней.

30 августа 1943 г. Хрулев показал эти рисунки Сталину и получил согласие на разработку нового ордена. Вот только изображение двух вождей в центре Сталин приказал убрать, а название изменить на орден «Победа». И еще он распорядился предусмотреть украшение драгоценными камнями.

19 октября Сталину показали образец. Вместо Ленина и Сталина он предложил поместить в центре круга либо герб СССР, либо Спасскую башню с фрагментом Кремлевской стены. 23 октября из семи эскизов вождь отобрал один – пятнадцатый вариант с надписью «Победа». При этом он пожелал увеличить в размерах башню и стены и наложить их на голубом фоне, а штралы между лучами пятиконечной звезды уменьшить.

Доработанный Кузнецовым эскиз передали ювелирно-часовой фабрике. Руководство фабрики получило задание в кратчайший срок изготовить пробный экземпляр ордена из платины, бриллиантов и рубинов.

7 ноября окончательные эскизы и представленный образец были одобрены вместе со статутом. Переливающийся бриллиантами орден настолько понравился Сталину, что он оставил его у себя и приказал изготовить 30 экземпляров. Заказ на изготовление получила Московская ювелирная фабрика.

«По расчетам специалистов, на каждый орден требовалось 180 бриллиантов (на сам орден нужно было 170, брали с запасом на всякий случай), 50 розочек и 300 граммов платины. По распоряжению Совнаркома Главювелирторгу (подрядчику) было отпущено 5400 бриллиантов, 1500 розочек и 9 кг чистой платины. Общий вес бриллиантов на ордене составлял 16 каратов. Выдачу ценностей из Гохрана – карат в карат, грамм в грамм, – контролировали особоуполномоченные НКВД».

Мастер П.К. Казеннов вспоминал:

«С меня, собственно, и начиналось изготовление ордена. Я делал заготовки. Сначала из листовой платины надо было вырезать основную звезду и ту, из которой потом получались штралы. Маленькой ручной, самодельной дрелью высверливал и затем отбивал гнезда под бриллианты и рубины. Далее заготовка попадала в шлифовку. Под каждый камень шлифовальщик готовил место, делал “зеркало”. Вот такие “зеркала” шлифовал Я.И. Батин под бриллианты к “Победе”. Потом звезды поступали в закрепку, где работали мастера А.О. Государев, П.М. Максимов, М.И. Филинов. Целыми днями корпели они над верстаками, как бы вживляя в металл сотни и сотни камушков. В последнюю очередь закрепщики наносили на контуры звезды и штралов “гризант” – украшения из мелких поперечных бугорков и углублений».

Орден «Победа»

Высший военный орден СССР – «Победа» – был учрежден указом Президиума Верховного Совета СССР от 8 ноября 1943 года. И сегодня он производит впечатление своей величавостью и дорогой красотой. Это выпуклая пятиконечная рубиновая звезда, окаймленная бриллиантами. «В промежутках между концами звезды расходящиеся лучи, усеянные бриллиантами. Середина звезды представляет собой круг, покрытый голубой эмалью, окаймленный лаврово-дубовым венком. В центре круга золотое изображение кремлевской стены с мавзолеем Ленина и Спасской башней в центре. Над изображением надпись белыми эмалевыми буквами “СССР”. В нижней части круга на красной эмалевой ленточке надпись белыми эмалевыми буквами “ПОБЕДА”.

Знак ордена изготавливается из платины. В украшении ордена использованы платина, золото, серебро, эмаль, пять искусственных рубинов в лучах звезды и 174 мелких бриллианта.

Размер звезды между противолежащими вершинами 72 мм. Диаметр круга с изображением Спасской башни – 31 мм. Общий вес ордена – 78 г. Содержание платины в ордене – 47 г, золота – 2 г, серебра – 19 г. Вес каждого из пяти рубинов – 5 карат. Общий вес бриллиантов на знаке – 16 карат».

А широкая орденская шелковая муаровая лента (46 мм) не просто разноцветная лента, а лента, сочетающая в себе шесть цветов других советских орденов, которые разделены белыми промежутками шириной в полмиллиметра: оранжевый с черным (орден Славы), голубой (орден Богдана Хмельницкого), темно-красный (бордо) (орден Александра Невского), темно-синий (орден Кутузова), зеленый (орден Суворова) и центральная секция – красный (орден Ленина).

Среди награжденных орденом «Победа» есть не только советские полководцы, но и военачальники союзных войск и даже один король:

1. Маршал Советского Союза Г.К. Жуков (дважды – 10 апреля 1944 г. и 30 марта 1945 г.);

2. Маршал Советского Союза А.М. Василевский (дважды – 10 апреля 1944 г. и 19 апреля 1945 г.);

3. Генералиссимус Советского Союза И.В. Сталин (дважды – 29 июля 1944 г. и 26 июня 1945 г.);

4. Маршал Советского Союза И.С. Конев (30 марта 1945 г.);

5. Маршал Советского Союза К.К. Рокоссовский (30 марта 1945 г.);

6. Маршал Советского Союза Р.Я. Малиновский (26 апреля 1945 г.);

7. Маршал Советского Союза Ф.И. Толбухин (26 апреля 1945 г.);

8. Маршал Советского Союза Л.А. Говоров (31 мая 1945 г.);

9. Маршал Советского Союза С.К. Тимошенко (4 июня 1945 г.);

10. Генерал армии А.И. Антонов (4 июня 1945 г.);

11. Генерал армии Дуайт Эйзенхауэр (5 июня 1945 г.);

12. Фельдмаршал Монтгомери (5 июня 1945 г.);

13. Король Румынии Михай I (6 июня 1945 г.);

14. Маршал Польши Михаил Роля-Жимерский (9 августа 1945 г.);

15. Маршал Советского Союза К.А. Мерецков (8 сентября 1945 г.);

16. Маршал Югославии Иосип Броз Тито (9 сентября 1945 г.).

К слову сказать, все ордена, врученные советским военачальникам, а также маршалу Польши М. Роля-Жимерскому, находятся в России. В Центральном музее Вооруженных Сил представлены только пять орденов «Победа»: два Жукова, два Василевского и один Малиновского. Однако в зале Победы этого музея выставлены только копии орденов, сами же награды находятся в запасниках. Экземпляры ордена «Победа» других кавалеров находятся в Гохране, а ордена К.К. Рокоссовского и М. Роля-Жимерского – в Алмазном фонде.

Что касается иностранных кавалеров, то награда генерала Эйзенхауэра находится в Мемориальной библиотеке 34‐го Президента США в его родном городе Абилин (штат Канзас). Орден маршала Тито экспонируется в музее «25 мая» в Белграде (Сербия). Награда фельдмаршала Монтгомери экспонируется в Имперском военном музее в Лондоне. Орден «Победа» короля Михая I, по официальной версии, находится в его имении в местечке Версуа, в Швейцарии.

В декабре 2015 года центральные газеты сообщили печальную новость: в Петербурге умер Н.М. Беляев – последний остававшийся в живых участник штурма Рейхстага. Ему было 93 года.

Он родился в 1922 году. После окончания восьми классов работал в газете. В 1941‐м добровольцем ушел на фронт. Свою службу начал подносчиком в третьей минометной роте 58‐го стрелкового полка 52‐й стрелковой дивизии. В 1945‐м, во время штурма Рейхстага, комсорг 756‐го стрелкового полка 150‐й Идрицкой стрелковой дивизии лейтенант Беляев был в группе прикрытия, следовавшей за знаменной группой. После капитуляции гарнизона он оставил на стене Рейхстага надпись «Наша Лиза» в память о Лизе Чайкиной, расстрелянной фашистами в годы войны.

В дальнейшем Н.М. Беляев служил на Тихоокеанском флоте, а после увольнения еще 40 лет работал в Ленинграде на фабрике «Красное знамя». На пенсии возглавлял спортивно-технический клуб, неоднократно бывал в Берлине в дни празднования годовщин Победы и все свободное время посвящал историко-патриотической работе с молодежью. В день своего 90‐летнего юбилея он совершил полуденный выстрел из пушки Петропавловской крепости.

И вот его не стало! Не стало последнего остававшегося в живых участника штурма Рейхстага! Однако через некоторое время в редакции «Московского комсомольца» раздался телефонный звонок:

– Сказали, что Беляев был последним, а как же я? Ведь я тоже участвовал в этом знаменитом бою!

Звонившим оказался Лев Юрьевич Зубилевич. Он тоже родился в 1922 году. Окончил среднюю школу. Увлекался радио. На Всесоюзном конкурсе радиолюбителей занял 1‐место. Работал на районном радиоузле.

В августе 1941‐го его призвали в армию и направили в Ульяновское училище связи, где обучался до осени 1942 года. На фронт Лев Юрьевич попал зимой 1943 года, а в первый бой вступил 23 февраля. Весной 1945‐го Зубилевич – лейтенант, командир взвода радиосвязи 674‐го стрелкового полка 150‐й стрелковой Идрицкой дивизии. Вот что он рассказал А. Добровольскому о том времени: «– Вместе с другими частями 1‐го Белорусского мы в середине апреля 1945 года перешли в решительное наступление. Перед началом его на левом берегу Одера имелся лишь один советский плацдарм – Кюстринский. Иза три дня до начала операции вся наша 3‐я ударная армия втиснулась на этот «пятачок». Там буквально ступить было некуда. Переправлялись через Одер по понтонной переправе, которую немцы все время обстреливали.

Лев Зубилевич в июне 1945 г.

В наступательных действиях принимали участие все девять дивизий армии. Основные сражения завязались южнее нас – в районе Зееловских высот. А у нас бои были не сказать что очень ожесточенные – немцы здесь не так сильно сопротивлялись. Поэтому мы без особых проблем достигли северных пригородов Берлина. Не пытаясь отвоевывать кварталы немецкой столицы, прошли еще дальше на запад, там развернулись и двинули в противоположном направлении – на восток. То есть наступали на Берлин как бы с тыла, двигаясь навстречу другим советским войскам. Неприятель предполагал, что наше наступление на Рейхстаг будет с востока и, конечно, большинство своих сил сосредоточил именно с той стороны. А против нас с запада таких мощных оборонительных рубежей не было.

“Главное здание Третьего рейха” брали два полка 150-й дивизии – наш 674‐й и 756‐й. У меня сохранилось несколько фотографий, на которых запечатлены офицеры, руководившие этим штурмом и участвовавшие в нем.

Вот лейтенант Сорокин – командир разведвзвода. Он со своими лихими ребятами еще днем 30 апреля повесил на скульптурной группе над входом в Рейхстаг штурмовое красное знамя 674‐го полка…

Давыдов, комбат. Насколько я помню, он до 28 апреля находился в офицерском резерве. А 28‐го немцы неожиданно напали на штаб нашего полка. Командир в это время проводил совещание: как будем завтра брать Рейхстаг. В числе других офицеров присутствовал и командир 1‐го батальона Твердохлеб. Штаб находился в подвале одного из берлинских домов. А немцы вдруг сумели оказаться на верхних этажах и оттуда стали бросать гранаты. Твердохлеб говорит: я сейчас свой батальон приведу, чтобы немцев отогнать подальше. Только вышел из подвала на улицу – и тут же упал, сраженный осколком прямо в дверях! После этого из резерва взяли Давыдова и назначили комбатом. Под его командованием батальон назавтра участвовал в штурме Рейхстага – так Давыдов буквально за два дня боев прославился, попал в историю войны.

Тут надо уточнить, что на самом деле в штурме Рейхстага участвовало не два полка, а фактически два батальона. Поскольку еще с рубежа Одера – с самого начала наступления – полки дивизии не получали пополнения, то в результате больших потерь каждый полк мог выставить для штурма Рейхстага лишь один полноценный батальон, в который и были сведены остатки всех обескровленных батальонов. Так что в обоих полках на тот момент было по одному командиру и одному комбату.

– А вы где находились во время этих решающих событий?

– При штурме Рейхстага моей задачей было обеспечивать радиосвязь «сверху – вниз» – от командира полка к командиру батальона. Еще дней за пять до того случился у нас бой с немцами, неожиданно напавшими на полковой штаб. Во время него был убит начштаба, а кроме того, пострадала в основном наша рота связи, из офицеров-связистов в строю остался я один, остальные погибли или были ранены.

Мне там, в Берлине 1945‐го, судьба не раз улыбалась – отводила смерть. Хорошо помню один из случаев. Накануне штурма приехал в полк начсвязи дивизии. Мы с ним обсуждаем, как будем организовывать связь при штурме Рейхстага, – вдруг рядом взрывается немецкая граната, и ему осколок попадает в бедро, перебивает артерию. Медсестра так и не смогла остановить кровотечение…

Когда брали Рейхстаг, мы были совсем неподалеку, в подвале “дома Гиммлера” – здания рейхсканцелярии, где находился наблюдательный пункт командира полка. Вот тут командир полка подполковник Плеходанов сидит, тут рация для связи с батальоном Давыдова, при ней радист Михаил Мишин и я рядом. Главная моя задача: в случае если возникала какая-то неполадка в работе рации, я как специалист должен разобраться и быстренько исправить. А то ведь в связисты набрали ребят, которые и паяльника-то в руках не держали, не знали, что такое радиолампа, что такое сопротивление… Приходилось всю технику во взводе самому ремонтировать.

В самый глухой час ночи с 1 на 2 мая вдруг принимаем по нашей полковой радиосвязи сообщение от какого-то “чужака”. Как выяснилось, это вклинились в эфир немцы. Они сообщили о том, что берлинский гарнизон – а его зона боевых действий к тому времени уже ужалась до «пятачка» вокруг Рейхстага – готов обсудить условия капитуляции.

– Но почему немецкое командование обратилось с этим к простому командиру полка?

– Дело в том, что в зоне возле Рейхстага действовали две частотные сети – 674‐го и 756‐го полков. Возможно, слышимость по нашей полковой радиосети была лучше, поэтому немцы и “влезли” со своим обращением именно в нее… При этом их “диктор” говорил на чистейшем русском языке, без акцента. Так что радист Миша и я, первыми услышавшие это обращение, быстро поняли, что происходит. Конечно, сразу переключили рацию на режим громкой связи. Плеходанов находился в двух шагах от нас. Подполковник тут же проинформировал о немецком заявлении командира дивизии, оттуда эта информация ушла еще выше…

– А кто же «с той стороны» говорил по радио?

– Я не знаю, кто конкретно из гитлеровцев озвучил через нашу сеть готовность капитулировать. У нас в полку вообще никто этого не знал… Ответ советского командования на полученное обращение был передан уже не через нас, а с армейской штабной радиостанции. Немцам предложили, чтобы в 6 утра перед главным входом в Рейхстаг построились все их части, сложив предварительно свое оружие в определенном месте. Как и многие другие офицеры нашего полка, я присутствовал утром 2 мая при этой капитуляции. В общей сложности сдались менее 2 тысяч гитлеровцев – все, кто еще уцелел к тому времени в здании Рейхстага и соседних с ним домах.

Уже вечером того же дня мы получили приказ передислоцироваться из центра Берлина в район Моабит. Для охраны и, как сейчас говорят, “зачистки” Рейхстага был оставлен соседний 756‐йполк, командира которого, полковника Зинченко, назначили комендантом этого разгромленного “логова врага”».

И сегодня некоторые историки спорят по поводу роли военно-экономических поставок со стороны наших западных союзников в годы войны, оценивая ее по-разному.

Когда Анастаса Ивановича Микояна спросили: «А как Вы оцениваете ленд-лиз, его роль в вооруженной борьбе Советского Союза в годы Великой Отечественной войны?», он ответил: «Военно-экономические поставки нам со стороны наших западных союзников, главным образом американские поставки по ленд-лизу, я оцениваю очень высоко. Хотя и не в такой степени, как некоторые западные авторы.

Представьте, например, армию, оснащенную всем необходимым вооружением, хорошо обученную, но воины которой недостаточно накормлены или того хуже. Какие это будут вояки? И вот когда к нам стали поступать американская тушенка, комбижир, яичный порошок, мука, другие продукты, какие сразу весомые дополнительные калории получили наши солдаты! И не только солдаты: кое-что перепадало и тылу. (…)

Да-а… Без ленд-лиза мы бы наверняка еще год-полтора лишних провоевали».

Осенью 1940 г. юрисконсульты Министерства финансов США Э. Фоли и О. Кокс обнаружили в государственном архиве закон 1892 г., принятый при президенте Бенджамине Гаррисоне, в котором прочитали: военный министр Соединенных Штатов, «когда по его усмотрению это будет в интересах государства, может сдавать в аренду на срок не более пяти лет собственность армии, если в ней не нуждается страна».

Вскоре они подготовили соответствующий законопроект о ленд-лизе (ЛЕНД – давать взаймы и ЛИЗ – сдавать в аренду, внаем), который в январе 1941 г. был внесен в Конгресс США. Палата представителей и Сенат его утвердили, а 11 марта 1941 г. его подписал президент Ф. Рузвельт. Так идея ленд-лиза из законопроекта превратилась в закон.

Порядок расчета по ленд-лизу был следующим:

«– материалы, уничтоженные или утраченные во время войны, а также ставшие непригодными для дальнейшего употребления, оплате не подлежали;

– материалы, оказавшиеся после войны пригодными для гражданских потребностей, оплачивались полностью или на условиях долгосрочного кредита;

– недополученные до конца войны материалы страна-заказчик могла приобрести, и щедрое американское правительство обещало кредитовать оплату.

Единственное, что хоть как-то оправдывало американцев, так это предусмотренное “Законом о ленд-лизе” право истребовать уцелевшие военные материалы назад. Но правительство США клялось, что не воспользуется этим правом…»

Погрузка танков «Матильда», предназначенных для СССР, в одном из британских портов. 1941 г.

В конце июля 1941 г. Сталин дважды инструктирует генерал-лейтенанта Ф.И. Голикова относительно задач и характера военной миссии в Великобритании и США.

По прибытии в Великобританию миссия занималась решением организации поставок в Советский Союз вооружения и стратегических материалов и согласованием вопроса об открытии второго фронта.

При этом, несмотря на проблемы в отношениях с рядом должностных лиц Лондона и Вашингтона, миссии Голикова удалось сделать немало по организации транспортировки в СССР вооружения.

Уже 16 августа 1941 г. было подписано советско-английское соглашение о товарообороте, кредите и клиринге, предусматривавшее предоставление Советскому Союзу кредита в сумме 10 млн ф. ст. Но это было только начало.

29 сентября 1941 г. Московская конференция представителей СССР, Великобритании и США на самом высоком уровне обсудила вопрос о военных поставках, и 7 ноября 1941 г. Ф. Рузвельт распространил действие «Закона о ленд-лизе» на СССР. Притом, что Америка тогда еще не вступила в войну.

Тогда же США из средств, ассигнованных на ленд-лиз, предоставили Советскому Союзу беспроцентный заем на сумму 1 млрд долларов, а в феврале 1942 г. – еще один такой же кредит.

31 августа 1941 г. из Англии прибыл первый союзный конвой со стратегическими грузами и военной техникой для Красной армии. Конвой имел зашифрованное название «Дервиш». Он состоял из 6 транспортных судов и судов охранения: 2 крейсеров, 2 эсминцев, 3 тральщиков, 4 корветов, 1 авианосца. Среди грузов англичане доставили 10 тонн каучука, 16 истребителей вместе с летным составом, стрелковое оружие, продовольствие и медикаменты.

До зимы 1942 г. порт Архангельска принял семь конвоев общим составом 53 транспорта и 49 кораблей эскорта. Только потом суда стали разгружаться в незамерзающем Мурманском порту.

Всего же за войну англо-американские союзники отправили в СССР 42 конвоя и 36 обратно. Из 813 транспортов, следовавших в Советский Союз, немцы потопили 58, а 33, получив повреждения, вернулись в свои базы.

Из Мурманска и Архангельска вышло 717 транспортов, из них 27 погибли, а 8 вернулись обратно. При этом, по мнению первого морского лорда-адмирала Паунда, арктические конвои становились для них камнем на шее. «Все это – самая ненадежная операция, в которой опасность подстерегает нас на каждом шагу», – писал он американскому коллеге в мае 1942 года. «Конвой в Россию остается сейчас и всегда был неоправданной военной операцией», – заявлял контр-адмирал Гамильтон.

Достаточно сказать, что разгром каравана «PQ-16» стал первой серьезной неудачей союзников.

Он вышел из Рейкьявика 20 мая 1942 г., имея в своем составе 34 транспорта, 15 кораблей охранения и две подводные лодки.

Если первые двое суток корабли спасал туман, то на третьи немецкие торпедоносцы и пикирующие бомбардировщики обнаружили их и атаковали. Только 27 мая в небе насчитывалось 108 фашистских самолетов. И все же «PQ-16» дошел до места назначения, потеряв 7 транспортов.

Больше не повезло следующему конвою. «PQ-17» вышел из Исландии 27 июня 1942 года.

Он состоял из 37 транспортов, в том числе 2 советских, и эскорта, в который входило 25 боевых кораблей. Кроме того, в группу дальнего прикрытия входило 2 линкора, 4 крейсера, 12 эсминцев, 9 подводных лодок и 1 авианосец.

В зоне ответственности Северного флота к прикрытию были готовы 287 самолетов, а также подводные лодки, тральщики и эсминцы. Однако еще до того, когда угроза нападения на конвой тяжелых немецких кораблей миновала, адмирал Паунд, не желая рисковать силами прикрытия, отправил радиограмму, в сущности, предопределившую трагедию: «Крейсерам на полной скорости отойти назад. Ввиду угрозы надводных кораблей конвою рассеяться и следовать в русские порты».

Таким образом, беззащитные транспорты и стали легкой добычей бомбардировщиков и подводных лодок противника. Из 37 транспортов 23 было потоплено, а вместе с ними ушли на дно 3350 автомобилей, 430 танков, 210 самолетов, около 100 тысяч тонн других стратегических грузов.

За годы войны немецкие подлодки и самолеты-торпедоносцы потопили 80 судов. ВМС США и Великобритании потеряли в северных водах 19 кораблей, а из 17 500 000 тонн стратегических материалов, отправленных к нам через северную Атлантику, не дошло 1 300 000.

Не менее опасной преградой конвоям часто становился тяжелый паковый лед. Из 23 судов конвоя «PQ-14» только одно было потоплено, а 14 повернули назад в Исландию, наткнувшись на льды. Например, общее число поставленных в Советский Союз по ленд-лизу автомобилей составило 477 785 штук (по советским данным – 312 600). И это не считая запчастей, которых хватило бы для сборки не одной тысячи машин.

Автомобили поступали к нам 50 моделей – 26 американских, канадских и английских фирм. Только американских грузовиков US 6, выпущенных двумя фирмами «Студебеккер» и «РЕО», наша страна получила около 152 000 экземпляров. В каждой кабине новенького «студебеккера» водителя ждала новенькая хрустящая кожанка и белые бекеши, которые изымались тут же, по прибытию, в пользу высшего офицерского состава.

Командирских автомобилей «виллис» и «форд» мы получили 44 000. Так как никаких эмблем на них не было, все их и называли «виллисами».

Более того, у американцев советские представители просили всего лишь мотоциклетные коляски. Однако именно госсекретарь США Эдвард Р. Стеттиниус в январе 1942‐го посоветовал послу Литвинову «джипы», которыми уже успешно пользовалась американская армия.

«Ленд-лизовские грузы шли в порты северной оконечности Персидского залива: Басра, Хорремшехр, Абадан и Бандар-Шахпур (…)

Сухопутный путь из этого района был в то время один – из Бандар-Шахпура по Транссибирской железнодорожной магистрали через Ахваз и Кум до Тегерана. Мало-мальски развитой транспортной сети между пограничными портами Ирака и Ирана не существовало. (…)

Автомобильная техника прибывала в виде сборочных комплектов – в ящиках, и машины собирали прямо на берегу. В порту Хорремшехр выросли авиа- и автосборочный заводы, в порту Бушир – автосборочный завод (как раз там собирали «виллисы», «доджи», «студебеккеры» и «джи-эм-Си»), в Басре автосборочный завод.(…)

Из Бушира первые 50 грузовиков Dodge отправились в СССР 23 февраля 1942 года. Путь оттуда был намного длиннее, чем из северных портов Персидского залива. Через Ширайзский проход в горах Загрос и город Исфахан колонна двинулась на дальний северо-запад страны, в Иранский Азербайджан. На отрезке Миане-Тебриз прошла высокогорные перевалы и прибыла на территорию СССР через советскую и иранскую Джульфу – пункт на границе Ирана и Нахичеванской АССР.

Перегон автомобилей более чем на 2000 км через горы и перевалы, по дорогам и без них оказался делом чрезвычайно сложным. В пути происходила обкатка, а машины шли гружеными до предела – везли запчасти, оружие, продукты, медикаменты (…)».

Пока в Персидском заливе хозяйничали англичане, в СССР приходило 2000 автомобилей в месяц, хотя был установлен план – сдавать в день 120 машин.

В марте 1943 г. надзор за Трансиранской железной дорогой и портами Персидского залива взяли на себя американцы. С середины года заработали сборочные предприятия в местечках Эш-Шуайба (на юго-западе от Басры, Ирак) и Андимешк, что на Трансиранской железнодорожной магистрали. Сразу поток увеличился – с юга стало поступать до 10 000 автомобилей в месяц. Только автосборочный завод в Андимешке отправил в СССР около 78 000 машин…», – пишут А. Митяев и Д. Орлов в замечательной статье об автомобильных поставках союзников.

Помимо поставок, на территории СССР сборкой американских автомобилей занимались Горьковский автозавод (с ноября 1941 г.) и Минский автозавод (с октября 1944 г.).

Сборкой «ленд-лиза» занимались также московские ЗИС и КИМ, а также множество мелких предприятий.

Советские источники утверждают, что по ленд-лизу союзники нам поставили 18 300 самолетов. Пути доставки их были самыми различными.

Один из них пролегал от портов западного побережья Америки, через Тихий и Индийские океаны, Аравийское море и Персидский залив в иракский порт Басра. Более двух месяцев шли суда с самолетами по этому пути.

Для морских перевозок машины приходилось разбирать, паковать в ящики. Но на судне их можно было разместить лишь небольшое количество. Из Басры они следовали в СССР через Иран по железной дороге, и только часть шла своим ходом.

Другую часть самолетов американцы доставляли в Иран по воздуху через Южную Америку, Атлантику и Африку.

Второй морской путь доставки военных грузов и самолетов пролегал от восточного побережья Америки до Мурманска или Архангельска. Он пересекал в северных широтах Атлантический океан, с заходом в Исландию, Северное, Норвежское моря и часть Баренцева.

Нашелся и еще один путь.

Красноярская воздушная трасса (из США в СССР через Аляску по центральной части северо-востока Советского Союза) согласно Постановлению ГКО № 739 с от 9 октября 1941 г., была оборудована к 1 октября 1942 г. Именно на ней впервые в истории развития авиации были созданы условия для практического осуществления перегонки боевых самолетов в крупных масштабах на расстояния свыше 14 тыс. км над малонаселенными районами нескольких стран в условиях самых низких температур (до -73 градусов) и вечной мерзлоты.

Уже 6 октября 1942 г. по авиатрассе началась перегонка боевых самолетов с Аляски. Темпы же перегонки были следующими: 1942 г. – 114 шт., 1943 г. – 2456 шт., 1944 г. – 3033 шт., 1945 г. – 2482 шт. (9 месяцев).

Всего за годы войны по воздушной трассе Красноярск – Уэлькаль было перегнано из США и сдано в Красноярске 8094 самолета. Ими были оснащены более 250 боевых полков.

По ленд-лизу мы еще получили: танков и самоходных артиллерийских установок – 12 480, орудий и минометов – 9400, кораблей и судов – 521, стрелкового оружия – 151 700.

А еще нам поставляли обычные металлические пуговицы со звездой, серпом и молотом. Миллионы пар обуви, изготовленных специально по советскому крою, чтобы удобно было надевать на солдатские обмотки.

Для обеспечения поставок продовольствия по ленд-лизу американцы построили дополнительно несколько заводов, которые выпускали консервированные продукты: тушенку, сухое молоко, яичный порошок…

Из США для советских разведчиков и десантников присылали калорийные рационы. Из Канады – торпедные катера, вагоны, рельсы, теплую одежду, оружие. Немало было пожертвований и от простых жителей той же Британии. Так, в их танках лежали «посылочки» для их будущих экипажей: шерстяные носки, варежки, коробки с печеньем… А в дула пушек бронированных машин они упаковывали бутылки виски и снаружи затыкали их ветошью.

Более того, Англия вынуждена была делиться с русскими даже той техникой, которая предназначалась самой британской армии (легкие вездеходы, которых было очень мало).

Не менее интересно и то, что многого в Красной армии до ленд-лиза просто не существовало: разведывательных и грузовых автомобилей-амфибий, тяжелых тягачей с прицепами для перевозки танков и бронетранспортеров.

Общий объем поставок союзников для СССР составил 140 млрд долларов в современном масштабе цен.

Долг же США за поставки по ленд-лизу Советский Союз прекратил выплачивать только в 1973 г.

Его остаток составлял 674 млн долларов.

В первые месяцы 1945 года войска 1‐го Белорусского и 1‐го Украинского фронтов в ходе нескольких стратегических наступательных операций вышли на рубеж рек Одер и Нейсе. До Берлина оставалось всего 60 километров. Наиболее успешно развивалось наступление войск маршала И.С. Конева.

16 апреля в 6 часов 55 минут, после 40‐минутной артиллерийской обработки переднего края обороны противника усиленные батальоны дивизий первого эшелона приступили к форсированию Нейсе. За две недели до этого в директиве Ставки ВГК № 11060 войскам 1‐го Украинского фронта говорилось: «Для обеспечения главной группировки фронта с юга силами 2‐й польской армии и частью сил 52‐й армии нанести вспомогательный удар из района Кольфурта в общем направлении Бауцен, Дрезден». В связи с чем 2‐я польская армия должна была, форсировав реку Нейсе, прорвать оборону противника на участке Ротенбург, фл. Обер-Форверк и развивать удар в общем направлении на Дрезден. А 52‐я армия – форсировать реку Нейсе, развивая удар в общем направлении на Баутцен. Однако именно на дрезденском направлении, в районе Герлица, были сконцентрированы крупные подвижные резервы группы армий «Центр», командование которой решило, что советские войска попытаются рассечь Германию пополам и ударом через Саксонию соединиться с союзниками.

К исходу первого дня наступления 2‐я польская армия и правофланговые дивизии 52‐й армии прорвали главную полосу обороны немцев на глубину до 10 км. Затем в прорыв был введен 7‐й гвардейский механизированный корпус. На следующий день, когда он с огромным напряжением взломал тыловой оборонительный рубеж, противник нанес неожиданный фланговый контрудар из района Герлица. Отражать его пришлось частям 52‐й армии, из-за чего движение стрелковых дивизий было остановлено. Тем временем 7‐й гв. мехкорпус продолжал развивать наступление, ворвавшись в Буххольц и завязав бой на окраине Вайсенберга, пока его передовые отряды практически вплотную не подошли к Баутцену.

19‐го части 7‐го гв. мехкорпуса и 254‐й стрелковой дивизии, охватив Баутцен с северо-запада, востока и юга, начали штурм города, а 20‐го его окружение было завершено. В этот момент противник наносит еще один контрудар по соединениям ударной группировки 52‐й армии в районе Кодерсдорфа. В результате которого были отрезаны 294‐я и 254‐я сд вместе с 7‐м гв. мехкорпусом и фактически окружены основные силы 2‐й армии Войска Польского.

Танк «Пантера», подбитый польскими войсками. Район Баутцена, апрель 1945 г.

В сложившемся положении маршалу И.С. Коневу пришлось развернуть на 180 градусов часть сил 7‐го гв. мехкорпуса, чтобы во взаимодействии с 1‐м танковым корпусом Войска Польского нанести контрудар по флангам вклинившейся группировки противника. Навстречу танковым частям должны были наступать три стрелковых дивизии 52‐й армии.

Для действий в районе Вайсенберга командиром 7‐го гв. мехкорпуса генералом И.П. Корчагиным был собран отряд под командованием своего заместителя. Однако вместо пробивания коридора на восток отряду генерала Максимова пришлось отражать удары противника на восточной и северо-восточной окраинах Вайсенберга. Не удалось отработать взаимодействие и с поляками. По приказу своего командующего польский танковый корпус продолжал наступать на Дрезден и только в полдень 22‐го, осознав грозящую катастрофу, отдал распоряжение об отходе.

23 апреля в результате удара немецкого танкового корпуса с двух направлений в районе Вайсенберга, 48‐й стрелковый корпус был сбит с занимаемого рубежа и расчленен. Еще накануне командир корпуса генерал-майор З.З. Рогозный отдал приказ командиру 294‐й стрелковой дивизии частью сил оборонять Вайсенберг, а частью сил пробиваться на Баутцен для соединения с частями 254‐й стрелковой дивизии. Для выполнения поставленной задачи командир 294-й сд выделил 859‐й полк, который сумел пройти только половину пути до Баутцена, но был отрезан в результате немецкого контрудара. Под сильным огневым воздействием пехоты, артиллерии, танков и авиации противника тылы 294-й сд с большими потерями отошли на Баутцен.

7‐й же гв. мехкорпус, удерживая Баутцен, Вайсенберг и выдвинув два передовых отряда на Дрезден, уже не мог отражать удары противника. В это время 2‐я польская армия силами трех пехотных дивизий продолжала двигаться на запад. И только две ее дивизии были по-прежнему отсечены от прорвавшихся на запад соединений.

Утром 24‐го отряд генерала Максимова, не рассчитывая на помощь, начал прорыв через Дизу на Енкендорф, но был окружен. Пошла на прорыв из Вайсенберга и 294‐я сд. Ей удалось выйти к своим в полосе 116‐й сд. Потери дивизии за 4 дня составили 1358 человек (в т. ч. 105 убитыми, 215 ранеными и 1038 пропавшими без вести). В ходе порыва погиб командир 857‐го сп 294‐й сд подполковник Б.М. Франкель.

В тот же день дивизия «Герман Геринг» начала штурм Баутцена. Советским войскам пришлось организовать круговую оборону центра города, а к 21.00 отойти на север. Теперь маршал И.С. Конев был вынужден остановить наступление поляков, чтобы вернуть их назад в район севернее Баутцена для прорыва окружения.

Только утром 25‐го частям 7 гв. мехкорпуса удалось вырваться из Баутцена и соединиться с основными силами 52‐й армии.

26‐го была выведена из Баутцена 254‐я сд. Ее 929‐й стрелковый полк, отрезанный ударом 24‐го, почти полностью погиб.

З.Я. Иоффе, тогда майор юстиции, вспоминал: «В Германии, в районе города Баутцен, наша 254‐я СД под командованием одного из самых молодых генералов в Красной армии, тридцатидвухлетнего Героя Советского Союза Путейко, вырвалась вперед. Там произошло одно ЧП, и я, по поручению прокурора армии, прибыл в дивизию. Поговорил с дивизионным прокурором майором Березиным, сел в машину и поехал назад, в штаб армии. У меня пистолет ТТ, у водителя только автомат ППШ. Вернулись, и оказывается, меня разыскивает член ВС генерал-майор Бобров, мне передают, что я, по возвращении, должен к нему явиться немедленно. Бобров меня увидел – “Иоффе, ты живой?! А я думал, что тебя убили”. Оказывается, что немцы нанесли контрудар, прошлись по нашим тылам, окружили дивизию от других частей, а 373‐я сд вовремя не заняла указанный рубеж, и немцы наступлением с фланга просто “срезали выступ” с 254‐й сд.

Наша машина была последней, которая спокойно проехала к штабу армии с участка дивизии. Командарм, генерал-полковник Коротеев, бросил войска на выручку, и на второй день остатки 254‐й сд были деблокированы и мне приказали туда выехать. Уже по дороге я встретил бойцов, прорвавшихся из кольца, и они рассказали мне о героизме и самопожертвовании ротного командира ГСС капитана Тарасова, который, будучи раненным в обе ноги, чтобы не быть обузой при прорыве, застрелился, а свою Звезду Героя перед смертью отдал своим бойцам для передачи в штаб…

Прибыл на место, где был штаб дивизии, там полный разгром, трупы наши и немецкие, все в дыму. Начштаба дивизии мне говорит – “У нас горе. Во время боя пропало знамя дивизии…” Иду дальше, а на земле лежит совсем без сил, в окровавленном и обгоревшем обмундировании дивизионный прокурор майор Березин. Он увидел меня и прохрипел – “Гимнастерку сними с меня!” А под гимнастеркой у него на тело намотано знамя дивизии. В критический момент боя, когда в месте дислокации штаба уже шел рукопашный бой, Березин увидел знамя возле двух погибших солдат из знаменной группы, сорвал его с древка и намотал на себя, надеясь, что наши найдут стяг на его трупе, когда прорвутся на помощь… Командир дивизии представил Березина к ордену Ленина, но в итоге дивизионный прокурор был награжден орденом БКЗ (Боевого Красного Знамени)».

В ходе апрельских боев погибли: заместитель командира 7 гв. мехкорпуса Герой Советского Союза гвардии генерал-майор В.К. Максимов, командир 25‐й гв. мехбригады Герой Советского Союза гвардии полковник Л.М. Дудка, начальник оперативного отдела штаба 7 гв. мехкорпуса гвардии майор И.Г. Удовицкий, начальник штаба 57‐й гв. танковой бригады гвардии майор В.И. Шестаков, заместитель начальника политотдела корпуса гвардии подполковник С.В. Савинов и многие другие.

Потери 7 гв. мехкорпуса в ходе прорыва составили: 983 человека, 10 танков Т-34, 1 ИС-2, 6 ИСУ-122, 3 СУ-85, 3 БА-64, 6 бронетранспортеров, 20 орудий и 12 минометов. Польские части потеряли 4902 человека убитыми, 10 532 ранеными и 2798 пропавшими без вести. Также ими было потеряно 205 танков и САУ.

С утра 26 апреля немецкие дивизии продолжили свое контрнаступление, но были остановлены частями 33‐го гвардейского стрелкового и 4‐го гвардейского танкового корпусов (И.С. Конев. Сорок пятый; А. Исаев. Берлин 45‐го. Сражения в логове зверя).

Три года спустя (29 января 1948 года) в районе Вайсвассер (районный центр, расположенный в земле Саксония, подчиненный административному округу Дрезден и входящий в состав района Герлиц) группой советских офицеров во время охоты в лесном массиве между селами Трена – Низа были обнаружены трупы солдат и офицеров, подбитые танки и пушки. Картина оказалась жуткой:

«а/ Останков от трупов солдат и офицеров около двадцати. Этим числом счет далеко не заканчивается. При осмотре мест обнаружены гвардейские значки, ремни офицерского снаряжения, останки шоферских документов и кандидатская карточка на имя ГАВРИЛЕНКО ИВАНА МИХАЙЛОВИЧА.

б/ Разбитые автомашины более 3‐х штук.

в/ Подорванные и разбитые танки 3–4 штуки.

г/ Пушки 3 штуки, другого оружия не обнаружено.

д/ Кроме того, имеются разбросанные снаряды, корпуса аппаратов, радиосвязи и др. мелкое войсковое имущество. Предположительно в указанном участке занимала оборону танковая воинская часть…» (ГАРФ.Ф. 7212. Оп. 1. Д. 82. Л. 308.)

К слову сказать, в указанном лесном массиве позднее обнаружат 74 воина, а при вскрытии 7 могил еще 26. Все они будут перезахоронены на мемориале г. Ниски в одну братскую могилу. Вечная им память!

В октябре 1944 года И. Сталин, выступая на торжественном заседании Моссовета, посвященном 27‐й годовщине Октябрьской революции, впервые высказал идею водружения Знамени Победы: «…и теперь перед Красной Армией остается ее последняя, заключительная миссия: довершить вместе с армиями наших союзников дело разгрома немецко-фашистской армии, добить фашистского зверя в его собственном логове и водрузить над Берлином Знамя Победы».

Некоторое время спустя на Московской фабрике строчно-вышивальных изделий № 7 был изготовлен флаг из красного знаменного бархата. Однако этот флаг, предназначенный для водружения в качестве Знамени Победы, по каким-то причинам так и не был отправлен на фронт.

В апреле 1945‐го на совещании начальников политотделов армий 1‐го Белорусского фронта было дано указание о том, чтобы в каждой наступающей на Берлин армии были изготовлены красные флаги, которые могли бы быть водружены над Рейхстагом. После этого в 3‐й ударной армии, оказавшейся первой в центре Берлина, из простого красного материала по приказу командующего генерала В. Кузнецова было изготовлено 9 штурмовых флагов (по количеству дивизий, которые входили в состав армии). Флаги были изготовлены по образцу государственного флага СССР в армейском доме Красной армии под руководством его начальника майора Г.Н. Голикова. На Знамена пошел немецкий материал, взятый в одной из лавок Берлина. «Женщины взяли ножницы, иголки с нитками, шили и кроили. Слез не скрывали. Пожалуй, в этот момент многие из нас поняли, как близок конец этой бесчеловечной войны», – вспоминал начальник политотдела армии Ф.Я. Лисицин. Звезда, серп и молот наносились художником Василием Бунтовым от руки и через трафарет. Древки из распиленной доски к штурмовым флагам изготовил киномеханик старший сержант А.Т. Габов. А уже в ночь на 22 апреля штурмовые флаги были вручены от имени Военного совета 3‐й ударной армии представителям стрелковых дивизий (в том числе штурмовой флаг номер № 5).

Первая попытка штурма Рейхстага, начатая утром 30 апреля силами двух (171‐й полковника Негоды А.И. и 150‐й генерал-майора Шатилова В.М.) стрелковых дивизий, была отражена сильным огнем обороняющихся. Второй штурм начался после сильной артиллерийской подготовки в 13.30. А 30 апреля по всесоюзному радио прошло не соответствующее действительности сообщение, что в 14 часов 25 минут над Рейхстагом водружено Знамя Победы. Как выяснилось, основанием для этого стали донесения командиров частей, штурмовавших рейхстаг. Так в донесении начальника штаба 150‐й стрелковой дивизии полковника Дьячкова начальнику штаба 79‐го стрелкового корпуса указывалось: «Доношу, в 14.25 30.4.45 г., сломив сопротивление противника в кварталах северо-западнее здания Рейхстага, 1 сб 756 сп и 1 сб 674 сп штурмом овладели зданием Рейхстага и водрузили на южной его части Красное знамя…» В действительности к этому моменту Рейхстаг не был захвачен полностью. Однако именно этот документ стал причиной того, что в течение долгого времени история водружения Знамени Победы была значительно искажена.

Советские солдаты водружают Знамя Победы над Рейхстагом

По утверждению А. Садчикова, «появление этого радиосообщения объясняется вовсе не идеологическими или политическими мотивами. Ошибку совершило командование той же 150‐й стрелковой дивизии, которое поторопилось и преждевременно доложило наверх о своем „успехе“. Когда военачальники разобрались в ситуации, изменить что-либо было уже невозможно. Новость стала жить своей жизнью».

В своих воспоминаниях командир 756‐го стрелкового полка Герой Советского Союза Ф.М. Зинченко свидетельствует: «Всему виной поспешные, непроверенные донесения. Возможность их появления была не исключена. Бойцы подразделений, залегших перед Рейхстагом, несколько раз поднимались в атаку, пробивались вперед в одиночку и группами, вокруг все ревело и грохотало. Кому-то из командиров могло показаться, что его бойцы если и не достигли, то вот-вот достигнут заветной цели».

И только третий штурм Рейхстага увенчался успехом, бой в котором продолжался до позднего вечера…

Самое первое знамя было водружено над парадным входом западной части Рейхстага вечером 30 апреля 1945 года в 22 часа 40 минут. Штурмовой группой в составе старших сержантов Г.К. Загитова, А.Ф. Лисименко, М.П. Минина и сержанта А.П. Боброва командовал гвардии капитан Маков Владимир Николаевич – офицер связи командования 79‐го стрелкового корпуса. Именно он доложил об этом майору Бондарю, а тот, поднявшись к первым знаменосцам с сопровождавшим его бойцом с еще одним красным флагом, закрепил последний чуть ниже первого.

В ночь на 1 мая на Рейхстаг успела подняться и группа лейтенанта Сорокина Семена Егоровича – командира взвода 674‐го стрелкового полка 150‐й стрелковой дивизии. В группу вошли: старший сержант В.Н. Правоторов (парторг), старший сержант И.Н. Лысенко, рядовые Г.П. Булатов, С.Г. Орешко, П.Д. Брюховецкий, М.А. Пачковский, М.С. Габидуллин, Н. Санкин и П. Долгих.

Как известно, первыми к Рейхстагу подошли части 674‐го (А.Д. Плеходанов) и 756‐го (Ф.М. Зинченко) стрелковых полков 150‐й стрелковой дивизии. Однако к концу дня 29 апреля, после переправы через Шпрее и ожесточенных боев по захвату «дома Гиммлера», полк Зинченко понес большие потери. Именно поэтому командир дивизии генерал Шатилов основную задачу по штурму Рейхстага возложил на полк Плеходанова. В свою очередь командир 674‐го стрелкового полка приказал лейтенанту Сорокину отобрать группу бойцов, которые пойдут в передовой цепи атакующих. При этом в связи с тем, что Знамя Военного Совета оставалось в штабе 756‐го полка, было принято решение изготовить самодельное: красный флаг сделали из кусков перины, обнаруженной в подвалах «дома Гиммлера». Его и водрузила группа лейтенанта Сорокина, закрепив также наверху крыши Рейхстага, на западной стороне. 2 мая по просьбе корреспондентов они повторят свой путь к Рейхстагу уже для кинохроники Романа Кармена, кадры которой облетят весь мир.

Следующее и четвертое по счету Знамя Победы было закреплено около трех часов утра 1 мая на восточной части крыши Рейхстага над дипломатическим подъездом группой (младший сержант М.В. Кантария, красноармеец М.А. Егоров при поддержке автоматчиков под командованием старшего сержанта И.Я. Сьянова) лейтенанта Береста Алексея Прокопьевича – заместителя командира батальона по политической части 756‐го стрелкового полка 150‐й стрелковой дивизии.

Командир батальона С.А. Неустроев свидетельствовал, что после полуночи (по берлинскому времени) командир полка полковник Зинченко приказал М. Егорову и М. Кантария немедленно идти на крышу Рейхстага и на высоком месте установить штурмовой флаг. Замполиту батальона лейтенанту А. Бересту было приказано возглавить выполнение боевой задачи по установке флага. Первоначально – около трех часов ночи – Знамя было установлено на фронтоне главного входа Рейхстага – на восточной части здания – и прикреплено к конной скульптуре Вильгельма I. А на купол Рейхстага Знамя будет перенесено только во второй половине дня 2 мая.

«Вызвал Егорова и Кантарию, и мы отправились наверх… – вспоминал командир 756‐го стрелкового полка Ф.М. Зинченко. – Когда я взобрался на крышу, передо мной открылась довольно широкая панорама Берлина. Обошли медленно купол и на восточной стороне (то есть тыльной относительно парадного входа) обнаружили исковерканную разрывом снаряда лестницу, ведущую на самый его верх.

– Ну что же, товарищи дорогие, – обратился я к своим спутникам. – Тридцатого апреля вы не полностью выполнили мой приказ. Знамя-то установили не на куполе. Довыполнить!…

– Есть, товарищ полковник, довыполнить приказ, – бодро ответили Егоров и Кантария. И через несколько минут Знамя уже развевалось над куполом…»

Таким образом, предназначенный для водружения над Рейхстагом штурмовой флаг 150‐й стрелковой дивизии стал четвертым по счету знаменем из установленных на крыше здания. Первые же три знамени были уничтожены в результате ночного дальнобойного немецкого артобстрела крыши Рейхстага. А Знамя Победы, закрепленное Берестом, Егоровым и Кантария на восточной крыше, артиллерия противника уничтожить не смогла.

«В ноябре 1961 года на закрытом совещании в Институте марксизма-ленинизма бывший член Военного совета 1‐го Белорусского фронта генерал-лейтенант К. Телегин с горечью констатировал, что ситуация, связанная со Знаменем Победы, “приняла уродливый характер”. В чем же дело?

Попробуем разобраться, тем более что некоторые документы и свидетельства позволяют это сделать, – пишет В. Яременко. – Перед тем, как идти в последнюю атаку на Рейхстаг, солдаты разрывали наволочки немецких перин, оконные шторы и все остальное, сделанное из красной ткани. Кому досталось с метр и больше, кому – с носовой платок. С этими “флажками и флагами” они и устремились к Рейхстагу. Солдаты разных полков и даже дивизий ставили свои флажки всюду – в окнах, на колоннах, в центре зала. Соответственно оформлялись и представления на звание Героев за водружение Знамени Победы.

Это было 30 апреля – штурм, бой, кровь и гибель. А через день – наступила тишина: Берлин капитулировал. В Рейхстаг валом повалил народ – артиллеристы, танкисты, связисты, медики, повара… Приходили пешком, приезжали на лошадях и автомашинах… Всем хотелось посмотреть Рейхстаг, расписаться на его стенах. Многие приносили с собой красные флаги и флажки и укрепляли их по всему зданию, многие фотографировались… Приехали корреспонденты и фоторепортеры. Снимки попадали в газеты, и те, кто позировал, требовали потом себе звания Героя.

Целый год понадобился для разбирательства политотделу 3‐й ударной армии и политуправлению 1‐го Белорусского фронта. Только официально и только в первые майские победные дни к званию Героя Советского Союза за водружение Знамени Победы были представлены более ста человек. Со временем цифра увеличивалась. Лишь 8 мая 1946 года появился Указ Президиума Верховного Совета СССР “О присвоении звания Героя Советского Союза офицерскому и сержантскому составу Вооруженных сил СССР, водрузившему Знамя Победы над Рейхстагом в Берлине” – 1. Капитану Давыдову В.И. 2. Сержанту Егорову М.А. 3. Младшему сержанту Кантария М.В. 4. Капитану Неустроеву С.А. 5. Старшему лейтенанту Самсонову Н.Я.

Лейтенант Алексей Прокофьевич Берест также был представлен к званию Героя. Но вместо Золотой Звезды получил орден Красного Знамени. Вычеркнул из списка лично тов. Жуков – не любил политработников».

Любопытен ответ Института военной истории Министерства обороны РФ на запрос о том, кто первым водрузил знамя над Рейхстагом (2005 г.): «…Красные знамена, флаги и флажки имелись во всех штурмовых группах, которые шли в бой с главной задачей – прорваться в Рейхстаг и установить их на здании. Всего над Рейхстагом было поднято около 40 флагов. В связи с этим, и по ряду других причин, вопрос о том, кто первым совершил этот подвиг, до сих пор остается дискуссионным».

Знамя Победы, или штурмовой флаг 150‐й ордена Кутузова II степени Идрицкой стрелковой дивизии, вскоре после Победы, в связи с передислокацией, с купола Рейхстага было снято и в дальнейшем хранилось в штабе 756‐го стрелкового полка и в политотделе 150‐й стрелковой дивизии. 19 июня 1945 г. по распоряжению начальника политотдела дивизии на его полотнище была сделана следующая надпись: «150 стр. ордена Кутузова II ст. Идриц. Див.». Тогда же были сделаны надписи: «79 Ск» и «3 УА 1 БФ», после того как маршал Жуков распорядился о доставке Знамени в Москву.

На следующий день проводы Знамени Победы состоялись на аэродроме «Темпельхоф». На Центральном аэродроме им. Фрунзе в Москве Знамя было встречено помощником коменданта Москвы. Роту почетного караула возглавил капитан В.И. Варенников. Знаменную группу составили три Героя Советского Союза – знаменосец гвардии старший сержант Ф.А. Шкирев, ассистенты гвардии старшина И.П. Папышев и гвардии старший сержант П.С. Маштаков. Знамя Победы должны были пронести по Красной площади на Параде Победы. Для этой цели специально тренировался расчет знаменщиков в составе знаменосца Неустроева и его ассистентов – Егорова, Кантария и Береста. Однако у предполагаемого знаменосца Неустроева к 22 годам было пять ранений. Словом, участниками расчета был продемонстрирован недостаточный уровень строевой подготовки, а назначать других знаменосцев не представлялось. Поэтому маршал Г.К. Жуков принял решение – Знамя не выносить.

По утверждению главного хранителя Знамени Победы А.Н. Дементьева, оно ни разу не участвовало в парадах Победы. Только в 2000 году подлинное знамя вывозили в Белоруссию на пять дней, на Украину на пять дней и в Санкт-Петербург на десять.

Фронтовой дневник – явление уникальное. Как известно, в Красной армии ведение дневников и записных книжек было строжайше запрещено. Не дай Бог его авторам пришлось бы нарваться на бдительное око особиста, а там по законам военного времени под трибунал и в штрафную…. Тем не менее некоторые бойцы и командиры умудрялись делать откровенные записи даже на передовой. Одним словом, это было простая человеческая исповедь с соответствующей хронологией и географией. Такие дневники имеют особую ценность, как редкие источники, содержащие уникальнейшую информацию о повседневной жизни фронтовиков и об их эмоциональном мире. Не менее любопытны дневниковые записи о последних, майских днях войны, когда до Великой Победы оставалось всего ничего… Так что же там писали?

Например, в своем дневнике командир эскадрильи 90‐го гвардейского штурмового авиаполка, Герой Советского Союза, гвардии капитан Тимофей Сергеевич Лядский (1913 г.р.) в мае 1945‐го сделал всего одну запись:

«8.05.45 г. Атаковали вдогонку автотранспорт северо-западнее г. Знаймо: уходил на запад. Но, честно говоря, уже было не до атаки. На подлете к цели с командного пункта передали: “Лядский, завтра война окончится!” Вернулся из полета и начал делиться со всеми этой радостной новостью».

Старшина роты автоматчиков 1107‐го стрелкового полка 325‐й стрелковой дивизии старшина Виктор Викторович Оленев (1920 г.р.) в дневнике писал:

«3 мая…

Прорыв 12 немецких танков, кошмарная ночь. Сейчас утро, приходят немцы с белыми флагами – сдаются, часть прорвалась к союзникам.

Известие о смерти Гитлера – 11.35 дня.

Больше тысячи немцев захватили сейчас в плен. Длиннейший строй по четыре человека, раненых тут же перевязывают немецкие санитары, попадаются женщины. Большинство пленных с мешками, многие без шапок. Шагают мимо, понурив головы, грязные, небритые, побежденные победители мира. Сейчас приехали на легковой автомашине парламентеры – майор и капитан с предложением сдать в плен больше тысячи солдат.

Военные дневники имеют особую ценность, как редкие источники, содержащие уникальнейшую информацию о повседневной жизни фронтовиков

4 мая…

Немцы ходят по всем дорогам и ищут, кому бы сдаться. Никто их не сопровождает. Одни идут из Берлина, другие в Берлин. Вот и сейчас мимо проходит колонна, усталые, голодные, понурили головы. Впереди несут на палке белую тряпку – знак сдачи. Тут же и офицеры и солдаты идут сами, организованно, молча, даже жалко делается, когда они смотрят голодными глазами в окна домов, их родных домов, где расположились мы. Идут озябшие, небритые, никому не нужные и сдаются, а брать никто не берет. Наши солдаты проходят мимо.

9 мая…

Сегодня ночью проснулся от громких криков "ура! " Оказывается, это замкомандира полка по политчасти, майор Завдеев, ст. лейтенант Корлицкий и капитан Федоров узнали об официальном объявлении конца войны и пришли нам сказать. Утром митинг. Потом ездил в Бранденбург на автомашине за 40 км. По дорогам непрерывной вереницей двигаются французы, итальянцы, испанцы, поляки, русские со скарбом на повозках, с детьми».

Из пожелтевшего трофейного блокнота командира орудия 1‐го танкового батальона 3‐й гвардейской танковой бригады гвардии сержанта Ивана Сергеевича Панарина (1918 г.р.):

«1 мая. После обеда мы догнали своих. В честь праздника нам дали бутылку рому, хороший обед. Мы выпили, закусили. Наши машины, оставшиеся в 3‐м батальоне, передали 2‐му батальону. Заправив машину, мы поехали вперед. 18‐я бригада шла впереди, мы ехали по шоссе, навстречу нам тянулись большие колонны немецких солдат с белыми повязками на левых рукавах, их даже никто и не конвоировал, они сами искали, кому сдаться в плен. Также много тянулось гражданских повозок, которые удирали на запад, а их догнали наши танки, и теперь они возвращались домой, положение у них было безвыходное. Они хотели сдаться в плен англичанам или американцам, они были так напуганы своей пропагандой, что русские не люди, а звери с хвостом и рогами, все черные, подобно чертям, говорить не умеют, кушают овес, как кони, и т. д. Немцы все были в панике, не знали, чьи войска, спрашивают у нас: “Американ? Англис?”. Мы отвечаем: “Никс, руссиш!”. Они недоумевают, почему же у нас нет рогов и хвостов и говорим, даже некоторые по-ихнему, и зубы белые, а не черные. Поняв, что русские такие же люди, они стали веселей – и выражение лиц, и поведение. Они понимали, что мы пришли только потому, что они сами в 1941 году нарушили наш покой, и они все обиды и вообще все принесенные нами страдания признавали должными. Может быть, это внешне, но это так. В небольшом селе мы остановились ночевать, расположились в саду. Кругом цвели яблони, вишни, разные цветы, всевозможные ягоды. Настроение было чертовски хорошее, я что-то предчувствовал, было очень тихо, даже ни одного выстрела не было слышно.

2 мая. Утром нам дан приказ: “Вперед! И занять город Росток”. Мы ехали по шоссе. Изредка встанем, сделаем два-три выстрела по дому, стоящему справа или слева от шоссе за несколько сотен метров, – и дальше. Скоро показался город Росток. Мы видим, как на станцию прибывают эшелоны и со станции отходят наши ИС и Т-34. Стали обстреливать станцию, она скоро загорелась. Мы вошли в Росток. Ехали около станции: горели постройки, вагоны, и вдруг раздался взрыв – это взорвался эшелон, груженный бомбами, осколки прилетели даже на трансмиссию нашей машины, и овеяло таким дымом и пылью, что ничего не было видно. Мы ехали по улице, Федя дал больше хода. На улицах Ростока висели на каждом доме белые и красные флаги. Население забило все улицы, нам на машину бросали сигары, сигареты, конфеты, печенье. Мы проскочили на окраину Ростока и встали в оборону. Постояли немного: нас, две машины, послали километров за десять в город Кляйнхац, где мы встали в оборону на окраине города. Наших войск еще не было, мы вошли первые. Город тоже был полон немецких граждан и увешан нашими флагами и немецкими без свастики. Нам надавали вина, пива, сигар, печенья. Мы встали недалеко от моря, возле одного дома в порту. На море дымили немецкие пароходы, их было много. Они по нам не стреляли, и мы по ним тоже. В доме находилась одна старушка немка да русский парень с женой, они поженились в Германии. Они калининские, она, кажется, белоруска, интересная молодая женщина с ребенком, ей было лет двадцать, и ребенку два года, очень он был забавен. Она нам приготовила ужин. Муж ее, Гришка, залез в танк Петрова, наслаждался там водкой с экипажем. Мы все были навеселе, Федя тоже, кажется, выпивал с Семеновым, а Гришка ушел искать фрау. Я остался один с этой женщиной, звали ее Валя. Она ушла в другую комнату, где спал ее сын, и пригласила меня под предлогом, что она боится. Я зашел с ней туда, она меня спрашивала: что теперь наши сделают с ней в России, что сделают с мужем? Я ее успокаивал, что ничего: мужа могут не отпустить, взять в армию, а вас отправят домой и т. д. Гришки не было долго, потом они пришли. Как она говорила, муж ее ревнив, но он был пьян, и мы пошли – он, Семенов и я – по домам, достали кое-что. Немцев, бедных, перепугали, они нас в каждом доме угощали вином. Было уже час ночи или больше, а потом мы пошли в гостиницу, где, оказывается, находился и Гришка, но мы его не нашли, он пировал с русскими девчатами. В гостинице много было всевозможных закусок и выпивок, во всех комнатах горели электролампочки. Мы по ним стреляли из пистолетов. Семенов нашел в одной из комнат немку и остался с ней ночевать, а я пошел к машинам. Возле машин не было никого: все были пьяные.

3 мая. Утром похмелились, ребята разошлись кто куда. Я остался с Валей, она просила, чтобы я не уходил. Ребята понапивались, отобрали легковые машины у немцев и катались по городу с немками и русскими девчатами. Под вечер ребята собрались. Мы с Гришкой пошли в одно имение к помещику, отобрали двое часов, штук сто (целую корзину) яиц и направились к машинам. Но вдруг нам навстречу попадается один старшина с отарой русских девчат, все пьяные, они его вели, чтобы он при них застрелил того помещика, у которого они работали, за то, что тот над ними издевался. У них было вино, нас угостили изрядно, и мы пошли с ними. Старшина хотел застрелить помещика в доме, но я предложил увести, чтобы семья не видела. Захватив этого кабана с собой, пришли в барак, где жили его рабочие. Они нас обступили – русские, поляки, французы, чехи, итальянцы, бельгийцы, – и каждый жаловался на плохое отношение к ним. Старшина сделал выстрел, но легко ранил, помещик только крикнул и продолжал стоять. Я из пистолета произвел выстрел в большой его живот, и он упал, как сноп, продолжая ворошиться. Гришка очередью из автомата добил его. Скоро мы увидали, как по шоссе пошли наши танки. Я понял, что машина наша ушла на другое место, все мы пошли к машине, но ее уже там не было. Я пошел искать. В городе были самоходки, а наших танков не было, я ночевал с артиллеристами.

5 мая. Прибыли американские и английские войска с фотоаппаратами. Нас сфотографировали. По-русски не знают. Накручивая усы себе, кричат: “Шталин! Шталин!” Был парад, то есть митинг, а после угощенье в честь соединения с союзниками. Относились друг к другу очень дружелюбно.

6 мая. Я поехал на попутной машине искать свою часть по указкам, приехал в тылы 3‐го батальона. Оттуда Пихтин направлялся в батальон, он почему-то остался в тылах: кажется, било масло на танке. Много было отставших танкистов, которые ехали в батальон, я поехал с ними. Проехав километров десять, остановились ночевать в городе Гюстров. Расположились в доме, где проживали шесть немок. Мы натащили курей, сготовили ужин, а после ночевали ночь.

9 мая. Узнали о капитуляции Германии утром, был митинг. Мы сделали артиллерийский салют, а в обед состоялся праздничный стол. С тем и началась мирная жизнь».

О том, как произошло пленение Власова, достаточно подробно изложено в секретной справке начальника 4 отдела (работа на стороне противника для выявления агентов, забрасываемых в части Красной армии) ГУКР «СМЕРШ» НКО СССР генерал-майора Г.В.Утехина (1906–1987): «Командующий 1‐м Украинским фронтом Маршал Советского Союза Конев и члены Военного совета фронта Крайнюков и Петров № 13857/ш от 15.5.45 г. донесли Верховному Главнокомандующему Маршалу Советского Союза тов. Сталину следующие обстоятельства захвата изменника Родины Власова.

12.5 с/г командир мотострелкового б-на 162 т. бр. 25 т. к. капитан Якушов Михаил Иванович получил приказ командира бригады полковника Мищенко задержать части власовской дивизии генерала Буняченко, которые, по данным разведки, находились в районе Катовицы, в 40 км ю-в г. Пильзен и стремились выйти в расположение американских войск.

Выполняя это задание, капитан Якушов привлек на свою сторону командира б-на капитана Кучинского Петра Николаевича. Кучинский указал, где находился штаб Буняченко, и предупредил, что там Власов.

Вместе с Кучинским (…) капитан Якушов обогнал штаб Буняченко, поставил поперек дороги машину, задержал движение этого штаба и быстро один отыскал машину, в которой был Власов, накрытый одеялом.

Власов сопротивлялся и пытался из машины уйти, но с помощью его же шофера Комзолова Ильи Никитовича был водворен в машину, и на ней Власова вывезли из общей колонны.

Основным и непосредственным исполнителем захвата Власова был командир батальона 162 т. бр. 25 т. к. капитан Якушов.

По представлению командира 162 бр. и командира 25 т. к. содействовали оперуполномоченный отдела Смерш 162 т. бр. ст. лейтенант Игнашкин Илья Петрович и начальник отдела Смерш 162 т. бр. майор Виноградов Пахом Тимофеевич.

Вся работа по ликвидации и пленению власовцев проводилась под личным руководством командира 162 т. бр. полковника Мищенко. Общее руководство по ликвидации власовцев в расположении 25 т. к. осуществлял командир 25 т. к. генерал-майор Фоминых.

Из власовцев пленению Власова особо активно содействовал капитан Кучинский и помогал шофер Кучинского – Довгас Александр, шофер машины Власова – Комзолов. Комзолов и Довгас находятся в 25 т. к., а Кучинский вместе с колонной сдавшихся власовцев из расположения 25 т. к. убыл, и место его нахождения уточняется.

Тов. Конев просит наградить:

1) Якушова Михаила Ивановича,

2) ст. лейтенанта Игнашкина Илью Петровича,

3) майора Виноградова Пахома Тимофеевича,

4) полковника Мищенко Ивана Петровича,

5) генерал-майора танковых войск Фоминых Е.И.».

Интересен рассказ о пленении Власова и самого непосредственного его участника капитана Якушова, который записал П. Аптекарь: «Утром 15 мая 1945 г. я – командир батальона автоматчиков 162‐й танковой бригады – выехал на разведку в зону, контролировавшуюся на тот момент американскими войсками. Дело происходило в Чехословакии, недалеко от деревни Брежи. В американской зоне сосредоточились крупные силы власовцев, и всю предыдущую ночь наш командир бригады полковник Мищенко вел с ними безрезультатные переговоры о сдаче.

Американцы тогда относились к нам хорошо, нашу машину пропустили без особых расспросов. Проезжая мимо леса, я заметил группу людей в немецкой форме. Несмотря на предостережения моего шофера Андреева, подошел к ним. Со мной заговорил офицер, оказавшийся командиром батальона 1‐й дивизии власовцев капитаном Кучинским. Я стал агитировать его не сдаваться американцам, а переходить на нашу сторону.

После короткого совещания со своими офицерами Кучинский построил батальон и приказал двигаться на территорию, занятую Красной армией. Чуть позже мы узнали, что вслед для сдачи в плен двинулись артиллерийский полк и саперный батальон той же дивизии. Тем временем мы с Кучинским заметили небольшую колонну легковых автомашин, двигавшихся на запад в сопровождении двух американских «виллисов». Я спросил: кто это? Кучинский ответил, что это штаб дивизии.

Обогнать колонну мы смогли лишь минут через сорок: у власовцев машины были помощнее наших. Развернулись поперек дороги и вынудили их остановиться. Из одной машины вылез печально известный генерал Буняченко, командир 1‐й дивизии власовцев. Увидев Кучинского, обложил его матом и сказал: “Подлец, уже переметнулся…”

Кучинский подсказал мне, что вместе со штабом 1‐й дивизии часто ездит сам генерал Власов. Я несколько раз прошелся вдоль колонны, агитируя водителей ехать сдаваться Красной армии. Один из них посоветовал обратить внимание на громадную черную “шкоду”. Подойдя к ней, я увидел в салоне, не считая водителя, одну женщину и двух мужчин. Про женщину я позднее узнал, что она была “фронтовой женой” генерала Власова, а мужчины оказались начальником контрразведки 1‐й дивизии власовцев Михальчуком и личным переводчиком Власова Росслером.

Я открыл заднюю боковую дверь и вывел переводчика из машины, намереваясь осмотреть салон. В этот момент из-под груды одеял высунулся человек в очках, без погон. На вопрос, кто он такой, ответил: “Генерал Власов”. От неожиданности я обратился к нему “товарищ генерал”, хотя какой он товарищ…

Власов тоже явно оторопел. Однако вскоре пришел в себя, вылез из автомобиля и, игнорируя меня, направился к американцам – просить их связаться по рации со штабом армии. Вскоре к нашей колонне подъехал еще один «виллис», где сидели американские офицеры. Я сказал им то же самое, что сказал бы и сейчас кому угодно: генерал Власов нарушил воинскую присягу, поэтому он должен предстать перед нашим судом.

На мое счастье, американцы оказались общевойсковыми офицерами, а не офицерами контрразведки – иначе история могла бы получить совсем иное развитие. Видя, что со стороны американцев сопротивления не будет, я сделал вид, что еду вместе с Власовым назад – в штаб американской дивизии. Сев позади Власова в его “шкоду”, я приказал водителю разворачиваться и гнать вперед. Пока разворачивались остальные машины колонны, мы успели отъехать довольно далеко.

Генерал-лейтенант А.А. Власов, будущий глава Русской освободительной армии, на допросе у генерал-полковника Линдемана после сдачи в немецкий плен. Август 1942 г.

Власов пытался приказывать водителю, куда ехать, но водитель, смекнув что к чему, уже его не слушал. Генерал почувствовал неладное и на берегу красивого озера, где машина немного сбавила скорость, попытался выпрыгнуть на ходу. Однако я успел схватить его за воротник и, приставив пистолет к виску, сказал: “Еще одно движение – и я вас застрелю”. После этого он вел себя спокойно.

Двигаясь без карты, мы вскоре заблудились. К счастью, наткнулись на американский пост. Долго не могли понять друг друга: так получилось, что рядом не было ни одного переводчика. В конце концов начальник поста нашел солдата, поляка по происхождению, от которого мы не без труда узнали, где находятся части Красной армии… В 8 часов вечера я сдал Власова командиру 25‐го танкового корпуса генерал-майору Фоминых. Больше я Власова не видел.

Насколько мне известно, Кучинского и двух помогавших нам шоферов-власовцев (Довгаса и Комзолова) позднее освободили от уголовной ответственности и даже наградили орденами Отечественной войны. Мне вручили орден Суворова второй степени. Тем же орденом наградили наших командиров бригады и корпуса. Кроме того, награды получили начальник контрразведки “Смерш” и оперуполномоченный, которых при задержании Власова и близко не было».

До сих пор бытует мнение о том, что капитан Якушов пленил Власова в одиночку и никакие контразведчики к этому делу причастны не были. Однако с этими утверждениями стоит не согласиться. Во-первых, в справке генерала Утехина указано точно: основной непосредственный исполнитель захвата – командир батальона Якушов. Ему особо активно содействовал капитан Кучинский. Помогали шофер машины Кучинского – Довгас и шофер машины Власова – Комзолов.

Понятное дело, что руководил пленением власовцев командир танковой бригады Мищенко, а общее руководство осуществлял генерал Фоминых.

Во-вторых, начальник отдела «Смерш» по работе на стороне противника не случайно указал сотрудников отдела «Смерш» все той же танковой бригады, которые «содействовали».

К слову сказать, майор Виноградов П.Т.(1914) родом из Смоленска, воевал с 41‐го, оперуполномоченным ОО НКВД, лейтенантом ГБ. На Закавказском фронте, Московском фронте ПВО, Воронежском фронте и Юго-Западном. Имел два ранения и одну контузию. Был награжден медалью «За отвагу» и орденами Красной Звезды и Отечественной войны 2‐й степени. Оперуполномоченный старший лейтенант Игнашкин Илья Петрович (1920) был родом из Хабаровского края. Сотрудник молодой. По всей видимости, в «Смерш» попал из армии. О нем известно очень мало. Но то, что оба этих сотрудника действительно «содействовали» захвату Власова, сомневаться не приходится. У них была своя работа, о которой никто не собирался распространяться. Поэтому многим и теперь кажется, что они попали в список награжденных «случайно». Это не так.

По делу Власова Кучинский будет проходить свидетелем. Вот его показания, данные им в декабре 1945 года: «…Я продолжительное время служил в так называемой Русской освободительной армии, сформированной Власовым при помощи германского военного командования из числа бывших военнослужащих Красной армии, находящихся в плену у немцев, и изменников Родины. Эта РОА, командующим которой немцами был назначен изменник Советской Родины Власов, предназначалась и вела совместно с германскими войсками вооруженную борьбу против Красной армии. Я, в составе РОА, находился в первой ее русской дивизии в должности командира батальона 3‐го стрелкового полка, звание имел капитана…

Незадолго до капитуляции Германии командовавший РОА бывший генерал Власов созвал весь командный состав первой русской дивизии, где присутствовал и я, и всем нам объявил, что он на сторону Красной армии переходить не собирается и со своим штабом ведет переговоры с командованием американской армии о переводе на сторону последней всех частей РОА. 10 мая 1945 года первая русская дивизия РОА перешла на сторону американской армии, сосредоточилась у д. Розенталь (Чехия) и разоружилась, а 11 мая 1945 года, когда поступил приказ Власова углубиться на территорию, занятую американскими войсками, стала выходить на марш…

К этому времени к месту сосредоточения дивизии прибыли представители от советских частей и стали предлагать нам – командирам РОА – переводить свои части и подразделения на сторону Красной армии. Я, повстречавшись с командиром батальона автоматчиков капитаном Якушевым и переговорив с ним об этом, отдал приказ своему батальону следовать на сторону Красной армии, а сам с Якушевым занялся переводом на сторону советских войск других подразделений и своего полка первой дивизии РОА.

Когда это было сделано и части дивизии РОА стали в большинстве своем двигаться в сторону Красной армии, мы с капитаном Якушевым приехали в расположение штаба 162‐й танковой бригады доложить о проделанной работе… Поскольку я был одет в одежду немецкого офицера, майор контрразведки Виноградов, узнав, кто я такой, дал мне задание – разыскать, задержать и доставить ему командира первой русской дивизии РОА. Одновременно он, майор Виноградов, попросил меня постараться узнать местопребывание командующего РОА Власова. Я, согласившись с этим, с капитаном Якушевым на автомашине выехал выполнять задание на территорию, занятую американскими войсками.

На одной из развилок нас задержали американские солдаты-танкисты и дальше вглубь своей территории не пустили. Пока мы с ними на ломаном немецком языке объяснялись, мимо нас вглубь американской территории проследовала танкетка, а вслед за нею – семь легковых автомашин, в числе которых мною была опознана автомашина командира первой русской дивизии РОА…

Увидев это, я вопреки протестам американских солдат-танкистов, не пускавших нас вглубь территории своих войск, вместе с капитаном Якушевым поехал догонять американскую танкетку. Догнав ее и выскочив вперед, я свою машину развернул и поставил поперек дороги, в результате чего танкетка и следовавшие за ней машины остановились.

Просмотрев эти машины, мы с Якушевым обнаружили в них все командование первой дивизии РОА и в одной из машин закрытого (замаскированного) одеялами и плащ-палатками командующего РОА Власова, в одной машине с которым находился и его первый адъютант Антонов. Вначале мы всех указанных лиц высадили, а потом, закончив просмотр машин и развернувшись, стали следовать в составе всех семи автомашин на сторону войск Красной армии».

Как известно, Берлинская стратегическая наступательная операция (16 апреля – 8 мая 1945 г.) проводилась войсками 1‐го и 2‐го Белорусских, 1‐го Украинского фронтов в целях овладения Берлином и выхода на Эльбу для соединения с войсками союзников. В этой операции также участвовали Днепровская военная флотилия, часть сил Балтийского флота, 1‐я и 2‐я армии Войска Польского. Кроме того, дополнительно были введены еще две армии (28‐я и 31‐я).

Продолжительность Берлинской операции составила 23 суток, ширина фронта – 300 км, а среднесуточные темпы наступления – 5—10 км. Не считая армий Войска Польского, в операции принимали участие 161 дивизия, 20 корпусов, 15 бригад, 2 укрепрайона общей численностью – 1 906 200. При этом людские потери в ней составили: всего – 352 475 чел., безвозвратные – 78 291 чел., а среднесуточные – 15 325.

Для сравнения, в период контрнаступления под Москвой среднесуточные потери составили – 10 910, в период Сталинградской наступательной операции – 6392, в период Курской оборонительной операции – 9360, а в период Орловской наступательной операции – 11 313. Даже в Белорусской наступательной операции среднесуточные потери не превысили – 11 262. А тут 15 325 (!). Сражение действительно было самым крупным в истории, когда с обеих сторон в нем участвовало около 3,5 миллиона человек, 52 тысячи орудий и минометов, 7750 танков, почти 11 тысяч самолетов.

Сражение на улицах Берлина. 1945 г.

«С начала операции обозначился разный подход командующих фронтами к выполнению задачи, – пишет В. Росс. – Так, на направлении главного удара в полосе фронта у Жукова артподготовка продолжалась только 30 мин., у Конева – 145 мин., у Рокоссовского – 60 мин. Огневой вал не применялся. Танки Жуков ввел в бой во второй половине первого дня наступления, до прорыва полосы обороны. Командующий явно недооценил противника. У него было 280 орудий на 1 км фронта, но при такой насыщенности артиллерией он установил и сверхвысокую линейную плотность пехоты – 1282 человека.

Тем не менее, не обеспечив подавления огневых средств противника, в течение 16, 17 и 18 апреля Жуков гнал войска вперед, часто отдавая приказы командирам соединений через головы их начальников. Например: “18 апреля 1945 г. 24.00. Командиру 9‐го танкового корпуса: 9 гв. тк действует очень плохо и нерешительно. За плохие действия объявляю Вам выговор. К исходу дня 19 апреля любой ценой корпусу под Вашу ответственность выйти в район Фройденбурга. Исполнение донести лично мне. Жуков”.

Телеграмма командиру 11 гв. тк: “18 апреля 1945. 24.00. Я очень строго предупреждаю Вас о неполном служебном соответствии и требую более смелых и решительных действий. Любой ценой 19.4. выйти в район Вердер, Беторсхаген. Жуков”. Везде – “любой ценой”.

Началась гонка наперегонки за овладение Берлином. Приказ И. Конева командующим танковыми армиями: “Войска Маршала Жукова в 10 км от восточной окраины Берлина. Приказываю обязательно сегодня ночью ворваться в Берлин первыми. Исполнение донести”.

Приказ Г. Жукова командующему 2‐й гв. ТА: “2‐й гв. ТА поручается историческая задача: первой… не позднее 4 часов утра 21‐го любой ценой прорваться на окраину Берлина и немедля донести для доклада т. Сталину и объявления в прессе”. Командующий 1‐й ТА получил такой же приказ.

При этом Сталин был против гонки за взятие Берлина и Рейхстага. Вечером 30 апреля Жуков позвонил Сталину и заявил: “Мы подготовили подарок нашему народу, хотим порадовать его к пролетарскому празднику”. – “Какой подарок?” – “Наши войска ворвались в Рейхстаг”. – “Не подгоняйте штурм к празднику. День и час для нас не играет роли, вопрос решен”.

Зависть командующих фронтами к успехам друг друга стала одним из принципов руководства боевыми действиями. Войскам, окружавшим Берлин, ставились задачи любой ценой овладеть тем или иным населенным пунктом до подхода войск соседнего фронта».

Надо сказать, что тогда происходило много из ряда вон выходящих событий. Например, один только перевод маршала К.К. Рокоссовского с 1‐го Белорусского на 2‐й чего стоит! В своем дневнике генерал И.А. Серов по этому поводу сделает такую запись: Жуков «рассказал, что в ГОКО обсуждался вопрос о том, кто должен брать Берлин. Сталин настоял, чтобы командующие были русские, а не поляки или украинцы. И сам назвал Жукова и Конева. Координацию 1‐го и 2‐го Белорусских и 1‐го Украинских фронтов Сталин взял на себя».

Но пройдет 20 лет, и дважды Герой Советского Союза Маршал Советского Союза В.И. Чуйков, командовавший в той операции 8‐й гвардейской армией, выступит с воспоминаниями в журнале «Октябрь» (№ 3 и 4, 1964) с утверждением о том, что Берлин можно и нужно было взять не в мае, а еще в феврале, сразу же после успешного завершения Висло-Одерской операции.

Первым, кто аргументированно выступил против такой точки зрения, был Маршал Советского Союза Г.К. Жуков. В своей статье «На Берлинском направлении», опубликованной в «Военно-историческом журнале» (№ 6, 1965), опальный полководец дал всестороннюю оценку военно-стратегического положения на берлинском направлении к началу 1945 года и в канун заключительной операции всей войны. «Выдающаяся победа наших Вооруженных Сил в Висло-Одерской операции приблизила наши войска к Берлину (выход на р. Одер по прямой – 60 км до вражеской столицы), но эта победа далась нелегко: войска прошли с боями более 500 км, устали, понесли значительные потери, на исходе были запасы горючего, боеприпасов, продовольствия».

«Опыт истории учит, – писал Г. Жуков, – что рисковать следует, но нельзя зарываться». И далее: «…В феврале 1945 года ни 1‐й Украинский, ни 1‐й Белорусский фронты проводить Берлинскую операцию не могли. Преувеличивать возможность своих войск, как и недооценивать силу и способности врага, одинаково опасно». При отсутствии необходимых условий и серьезной материально-технической подготовки предпринимать такую крупную, сложную операцию, по мнению Г. Жукова, было бы чистейшей авантюрой (В. Рябов).

Но даже и после выступления Г.К. Жукова В.И. Чуйков не изменил своего мнения. Тогда за дело берется Главное политическое Управление СА и ВМФ под руководством генерала А.А. Епишева, назначив на 17 января 1966 года специальную беседу, на которую пригласили «военачальников и политработников». Любопытно, что Г.К. Жуков на нее не пришел, хотя его ждали. И тогда присутствующие маршалы Советского Союза И. Баграмян, М. Захаров, И. Конев, К. Рокоссовский, В. Соколовский, К. Москаленко, В. Чуйков, главный маршал бронетанковых войск П. Ротмистров, руководящие работники Генштаба, ГлавПУРа, военные историки, главные редакторы центральных военных газет и журналов начали без него.

А Василий Иванович продолжал стоять на своем: «Первой форсировала Одер и заняла на ее западном берегу плацдарм 5‐я ударная армия генерала Берзарина. 1‐я танковая армия наступала с 8‐й гвардейской армией и вышла на Кюстринский плацдарм. Группа “Висла” начала формироваться 26 января 1945 г…

… советские войска прошли 500 км, до Берлина оставалось в феврале 60 км, и мы остановились, не пошли дальше.

…Я кропотливо изучил многие документы. Тов. Штеменко пишет, что темпы развития операции 1945 года превзошли все ожидания. Казалось бы, что операция идет по другому руслу. Противника не было. Генштабу нужно было видеть изменявшуюся обстановку. Против сильной Восточно-Прусской группировки немцев, состоявшей из 26 дивизий, было сосредоточено 15 армий. Зачем надо было двигать войска 2‐го Белорусского фронта на северо-восток? И только потом начали присоединять левый фланг этого фронта к действиям 1‐го Белорусского фронта. Генштаб неверно оценил обстановку в январе, можно было свободно бить на Померанию. Там никого не было.

Был просчет в материально-техническом обеспечении 1‐го Белорусского фронта. Главный удар фронт наносил левым крылом. Основные коммуникации надо было строить за главной группировкой, а начали их в другом месте – севернее. Мост у Демблина не строился. Подвоз затормозился…

Удары 1‐го Украинского и 1‐го Белорусского фронтов разгромили армии противника в Польше, и мы шли “руки в карманы”, преследовали противника. Рубежей обороны у немцев было построено много, но они нас не задержали. Мы их прошли легко и с ходу форсировали Одер. Одна дивизия была у противника свежая, мы ее разгромили. Неверно, что противник остановил нас у Одера».

Любопытно, что Маршал Советского Союза К.К. Рокоссовский в той беседе не согласился с Чуйковым: «Тов. Чуйков в своем выступлении пытался доказать, что у немцев в феврале 1945 г. не было достаточно войск. А почему же 1‐й Белорусский фронт долго топтался на берлинском направлении, если сил у противника не было? Нет, у немцев было много сил, потому-то они и оказали серьезное сопротивление.

Если бы мы в феврале 1945 года повели наступление на Берлин, оно могло бы сорваться, и неизвестно еще, какие отношения сложились бы у нас с союзниками.

Мы напрасно сейчас деремся».

Позднее, в своих воспоминаниях Константин Константинович скажет несколько иначе: «Восточно-Померанская операция для войск 2‐го Белорусского фронта являлась продолжением начавшегося 14 января наступления трех фронтов на западном направлении, а не вытекающей из Восточно-Прусской операции, как утверждают некоторые историки и мемуаристы… На мой взгляд, когда Восточная Пруссия окончательно была изолирована с запада, можно было бы и повременить с ликвидацией окруженной там группировки немецко-фашистских войск, а путем усиления ослабленного 2‐го Белорусского фронта ускорить развязку на берлинском направлении. Падение Берлина произошло бы значительно раньше. А получилось, что 10 армий в решающий момент были задействованы против восточнопрусской группировки (с передачей в состав 3‐го Белорусского фронта четырех армий 2‐го Белорусского фронта в его составе оказалось 10 армий), а ослабленные войска 2‐го Белорусского фронта не в состоянии были выполнить своей задачи…» (К.К. Рокоссовский. Солдатский долг.)

Один лишь Г.К. Жуков ошибок признавать не хотел. В своих мемуарах он говорит об оплошности. Но как: «Ошибок не было. Однако следует признать, что нами была допущена оплошность, которая затянула сражение при прорыве тактической зоны на один-два дня».

Никогда не забуду той июньской экскурсии 1978 года, когда нас, учеников 93‐й средней школы Виттштокского гарнизона, повезли в Берлин. Всего-то сотня километров, и мы уже в столице Восточной Германии.

Много в тот день было впечатлений. Побывали мы и на вытянутой в небо уникальной телебашне (368 метров). Чем-то сказочным оказался немецкий зоопарк, наполненный красками и невообразимой свободой. Издалека показали нам и Бранденбургские ворота и Рейхстаг (только спустя еще 36 лет мне доведется уже пройтись через эти ворота и посетить Бунденстаг самостоятельно). Но самое огромное впечатление лично на меня произвел памятник Воину-освободителю, расположенному в Трептов-парке…

Изначально там планировали поставить изваяние Сталина с глобусом в руках. Однако скульптор Евгений Вучетич ((1908–1974) академик АХ СССР, народный художник СССР, Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской премии (1970) и пяти Сталинских премий (1946, 1947, 1948, 1949, 1950)), догадываясь о вкусах вождя, подстраховался и на всякий случай сделал второй вариант – с солдатом Красной армии, держащим на руках немецкую девочку.

В 1945‐м старшине В.М. Гуназе было всего двадцать лет. На фронте с сентября 1943 года. Войну начал с освобождения Украины, а затем освобождал уже и Румынию, Болгарию, Венгрию и Австрию. Первый раз был ранен в декабре 43‐го в Запорожье, затем в январе 44‐го на Днепропетровщине. Дважды был награжден медалями «За боевые заслуги». Конец войны застал его под Веной. «Как-то раз, – рассказывал полковник в отставке Виктор Михайлович, – когда наши солдаты отправились на учение, я задержался в расположении части и вдруг увидел постороннего человека. На всякий случай проверил документы и проводил к дежурному по полку. Выяснилось, что это и был Евгений Викторович Вучетич… На мою подозрительность не обиделся и даже похвалил, ведь во время войны и после нее всякое случалось».

«Разговорившись со старшиной Гуназой, Вучетич вдруг предложил ему немного попозировать, чтобы сделать карандашный рисунок. “Есть задумки, – сказал он, – создать скульптуру воина-освободителя, которая увековечила бы подвиги наших солдат”. «На следующий день, – вспоминает Виктор Михайлович, – Вучетич появился в нашей части уже со всем необходимым; меня поставил на скамейку, а в правую руку вложил деревянный меч, выструганный из обыкновенной сосны. Само собой, нас окружили солдаты и офицеры, которые начали давать советы: как встать, куда глядеть и какую занять позу. Сам Вучетич попросил меня согнуть левую руку и представить, что я держу маленького мальчика. По этому поводу разгорелась настоящая дискуссия – я возразил, что логичней изобразить воина-освободителя с девочкой на руках, ведь женщина символизирует продолжение рода. Вучетич, подумав, тут же согласился». По словам Виктора Михайловича, рисунок получился довольно быстро – было удивительно видеть себя да еще и в качестве памятника или скульптуры, тем более что за годы войны от искусства многие отвыкли. Сам Вучетич оказался очень приятным человеком и собеседником» (В. Рыжков. Человек памятник).

Доподлинно неизвестно, была ли «идея с девочкой» действительно предложена Гуназой (умер в октябре 2006 года), однако можно с уверенностью сказать, что именно он стал основой для «запасного» варианта, предложенного И. Сталину. А позировал Гуназа Вучетичу в австрийском городе Мариацелль.

Памятник Воину-освободителю в Трептов-парке Берлина

Не менее интересно и то, что в проектном варианте Вучетича воин держал в руках не меч, а автомат.

Говорят, будто бы Сталин при просмотре второго макета сказал: «Вот этого солдата мы и поставим в центре Берлина на высоком могильном холме. Пусть этот великан в бронзе, победитель несет на своей груди девочку – светлые надежды народа, освободившегося от фашизма. – А потом добавил: – Только знаете, Вучетич, а автомат в руке солдата надо заменить чем-то другим. Автомат – утилитарный предмет нашего времени, а памятник будет стоять в веках. Дайте ему в руки что-то более символичное. Ну, скажем, меч – увесистый, солидный, которым солдат разрубил эту поганую фашистскую свастику. Меч опущен, но горе будет тому, кто вынудит богатыря поднять этот меч…»

И тогда скульптор сделал точную копию меча псковского князя Всеволода, который был канонизирован Православной церковью еще во времена Ивана Грозного…

В качестве натурщика Вучетич выбрал другого солдата – 21‐летнего гвардии рядового И.С. Одарченко. На фронт ушел в 1943‐м. Воевал в составе 114‐й гвардейской стрелковой дивизии. Освобождал Венгрию, Австрию, Чехию. Победу встретил под Прагой. За форсирование Дуная был награжден медалью «За отвагу».

Вучетич не сразу нашел нужную «натуру» для своего памятника. Долго ездил по полкам. А однажды, в День физультурника, в августе 1947 года, на стадионе в Берлинском районе Вайсензее, он обратил внимание на статного солдата с открытым лицом. Богатырь, не иначе. Командование хорошо охарактеризовало солдата, и Одарченко получил полугодовой отпуск.

Сначала на левой руке Ивана Степановича сидела немецкая девочка, а затем скульптор, в качестве второй модели задуманной композиции, решил использовать дочь коменданта советского сектора Берлина генерал-майора А.Г. Котикова Светлану.

Что же касается Одарченко, то кроме Вучетича он позировал и художнику А. Горпенко, создавшему мозаичное панно внутри постамента памятника. На нем он изображен дважды – в качестве солдата с медалью «Золотая Звезда» и стальным шлемом в руках, а также в виде рабочего в синем комбинезоне со склоненной головой, держащего венок. После открытия мемориала гвардии рядовому Одарченко несколько раз довелось стоять в почетном карауле у памятника. А еще скульптор подарил ему на память свою фотографию с надписью: «Дорогому другу И.С. Одарченко в память о берлинском памятнике».

1949‐м Иван Степанович демобилизовался из армии. Жил в Тамбове, работал токарем и фрезеровщиком, женился. Впервые свою известность ощутил в 20‐ю годовщину Победы. Неоднократно посещал ГДР. Умер в 2013 году.

Прототипом для Вучетича послужил подвиг спасения сибиряка, автоматчика, гвардии старшего сержанта Н.И. Масалова. Именно он лег в основу сюжета известного монумента.

Николай Иванович ушел на фронт в конце 41‐го. Начинал минометчиком. Первый раз его ранили летом 1942‐го, а всего он был трижды ранен и дважды контужен. Самое тяжелое ранение получил под Люблином. Когда за сталинградские бои полк получил гвардейское знамя, Масалова назначили ассистентом в знаменный взвод. Был награжден: орденом Славы 3‐й степени и медалями «За отвагу» и «За боевые заслуги»…

«В АПРЕЛЕ 1945 года передовые части советских войск вышли к Берлину, – пишет О.В. Костюнин. – Город оказался в огневом кольце окружения. 220‐й гвардейский стрелковый полк наступал по правому берегу реки Шпрее, от дома к дому продвигаясь к имперской канцелярии. Уличные бои шли днем и ночью… За час до начала артподготовки Николай Масалов в сопровождении двух ассистентов принес знамя полка к Ландвер-каналу. Гвардейцы знали, что здесь, в Тиргартене, – перед ними главный бастион военного гарнизона германской столицы. Бойцы выдвигались к рубежу атаки мелкими группами и поодиночке. Кому-то предстояло форсировать канал вплавь на подручных средствах, кому-то прорываться сквозь шквал огня через заминированный мост.

До начала атаки оставалось 50 минут. Установилась тишина – тревожная и напряженная. Неожиданно сквозь это призрачное безмолвие, смешанное с дымом и оседающей пылью, послышался детский плач. Он доносился словно откуда-то из-под земли, глухо и призывно. Ребенок с плачем произносил одно понятное всем слово: “Мут-тер, муттер…”, ведь все дети плачут на одном языке. Раньше других детский голос уловил сержант Масалов. Оставив у знамени ассистентов, он поднялся почти во весь рост и напрямик побежал в штаб – к генералу.

– Разрешите спасти ребенка, я знаю, где он…

Генерал молча разглядывал невесть откуда взявшегося солдата.

– Только обязательно вернись. Надо вернуться, ведь этот бой— последний, – по-отечески тепло напутствовал его генерал.

– Я вернусь, – промолвил гвардеец и сделал первый шаг в сторону канала.

Площадь перед мостом простреливалась огнем пулеметов и автоматических пушек, не говоря о минах и фугасах, густо усеявших все подступы. Сержант Масалов полз, прижимаясь к асфальту, осторожно минуя едва приметные бугорки мин, ощупывая руками каждую трещину. Совсем рядом, выбивая каменистую крошку, проносились пулеметные очереди…

…Николай Масалов пядь за пядью приближался к каналу. Вот он, прижав автомат, уже перекатился к бетонному парапету. Тут же хлестнули огненные свинцовые струи, но солдат уже успел скатиться под мост…»

Вспоминает бывший комиссар 220‐го полка 79‐й гвардейской дивизии И. Падерин:

«И исчез наш Николай Иванович. Он пользовался большим авторитетом в полку, и я боялся стихийной атаки. А стихийная атака, как правило, лишняя кровь, да еще в самом конце войны. И вот Масалов будто почувствовал нашу тревогу. Вдруг подает голос: “Я с ребенком. Пулемет справа, дом с балконами, заткните ему глотку”. И полк без всякой команды открыл такой яростный огонь, что я, по-моему, за всю войну не видел такого напряжения. Под прикрытием этого огня Николай Иванович вышел с девочкой. Он был ранен в ногу, но не сказал…»

Вспоминает Н.И. Масалов:

«Под мостом я увидел трехлетнюю девочку, сидевшую возле убитой матери. У малышки были светлые, чуть курчавившиеся у лба волосы. Она все теребила мать за поясок и звала: “Муттер, муттер!” Раздумывать тут некогда. Я девочку в охапку – и обратно. А она как заголосит! Я ее на ходу и так, и эдак уговариваю: помолчи, мол, а то откроешь меня. Тут и впрямь фашисты начали палить. Спасибо нашим – выручили, открыли огонь со всех стволов».

Орудия, минометы, автоматы, карабины прикрывали Масалова шквальным огнем. Гвардейцы прицельно били по огневым точкам врага. Русский солдат встал над бетонным парапетом, закрыв собой от пуль немецкую девочку. В этот момент над крышей иссеченного осколками дома с колоннами поднялся ослепительный диск солнца. Его лучи ударили по вражескому берегу, на некоторое время ослепив стрелков. Одновременно ударили пушки, началась артподготовка. Казалось, что весь фронт салютует подвигу русского солдата, его человечности, которую он не растерял на дорогах войны.

А несколько дней спустя «в полк приехал скульптор Е.В. Вучетич и сразу же разыскал Масалова. Сделав несколько набросков, распрощался, и вряд ли Николай Иванович в тот момент представлял, зачем понадобился художнику. Вучетич не случайно обратил внимание на воина-сибиряка. Скульптор выполнял задание фронтовой газеты, подыскивая типаж для плаката, посвященного Победе советского народа в Отечественной войне. Эти эскизы и наброски пригодились Вучетичу позже, когда он приступил к работе над проектом знаменитого ансамбля-памятника».

В середине 60‐х к Масалову пришла известность. На 20‐летие Победы он впервые побывал в Берлине, а в 1969‐м ему вручили грамоту почетного гражданина этого города. После демобилизации вернулся в родные края. Когда работать трактористом помешали фронтовые раны, сменил профессию. В городе Тяжине устроился завхозом в детский сад. Умер в 2001.

Летом 1964 года о подвиге Масалова написала молодежная газета ГДР. В статье «Юнге вельт» журналисты обратились к населению за помощью в розыске девочки, спасенной советским солдатам. Позднее откликнулись 198 женщин, спасенных от голода, холода советскими солдатами только в одном Берлине…

Мемориальный комплекс в Трептов-парке был создан после конкурса, в котором принимало участие 33 проекта. Победил проект Е.В. Вучетича и Я.Б. Белопольского. В работах было задействовано около 1200 немецких рабочих, а также немецкие фирмы – литейная мастерская, мастерские по мозаике и витражам, садовые товарищества Шпэта. Для строительства использовали гранит из рейхсканцелярии Гитлера. Скульптура солдата весом около 70 тонн (высота 12 метров) была изготовлена весной 1949 года на ленинградском заводе «Монументальная скульптура» в виде шести частей, которые были отправлены в Берлин. По рассказу Вучетича, после того как один из лучших немецких литейщиков наитончайшим образом осмотрел изготовленную скульптуру, он подошел к ней, поцеловал в цоколь и сказал: «Да это же русское чудо!»

Работы по созданию мемориала были завершены в мае 1949 года, а 8 мая 1949 года он был торжественно открыт советским комендантом Берлина генерал-майором А.Г. Котиковым.

Стремительный бросок Красной армии от Берлина к Праге вынудил немецкие войска спешно покидать чешскую столицу. На расправу с восставшими пражанами времени не оставалось. Теперь нужно было позаботиться о собственных жизнях. Среди таких оказалась и семитысячная группировка под командованием командующего войсками СС в Богемии и Моравии группенфюрером СС графом Карлом-Фридрихом фон Пюклер-Бургхаусом (1886–1945). Генерал-лейтенант войск СС (1.8.44), граф Пюклер-Бургхаус на службу в армию поступил в 1905 году (лейтенант с 1907). Участвовал в Первой мировой войне. В 1918-м – ротмистр, награжденный за боевые отличия Железным крестом 1‐го и 2‐го класса. С декабря 1931‐го в СА (бригаденфюрер СА с 1937). В 1940‐м перешел в СС. В сентябре 1939‐го призван на службу в вермахт, майор Генштаба. С декабря 2‐й офицер генштаба в штабе 36‐го высшего командования особого назначения. С января 1941‐го 1‐й офицер Генштаба в штабе 337‐й пехотной дивизии. В декабре 41‐го назначен постоянным заместителем высшего руководителя СС и полиции в Центральной России (Могилев). С января 1942 г. по март 1943 г. – исполняющий обязанности высшего руководителя СС и полиции в Центральной России. С сентября 42‐го командующий войсками СС в протекторате Богемия и Моравия. В апреле 43‐го назначен командиром литовской добровольческой дивизии СС (15‐я гренадерская дивизия СС). Вот такой видный и заслуженный эсэсовец, которому терять уже было нечего, уходил к американцам. Вместе с ним находились остатки дивизий СС «Валленштейн» и «Дас Райх», а также некоторое количество беженцев немецкого происхождения и персонала нацистских административных учреждений Праги. Достигнув демаркационной линии, фон Пюклер вступил в переговоры с командованием 3‐й армии США, а после отказа в возможной капитуляции, на холме возле деревни Сливице, организовал укрепленный лагерь. Используя сильно пересеченную местность, на границе зон эсэсовцы (за 10–11 мая) создали в нем систему окопов и пулеметных гнезд, закопали в землю оставшиеся орудия и танки. Заняли круговую оборону.

Первым в бой с группировкой фон Пюклера вступил партизанский отряд «Смерть фашизму!» под командованием капитана Е.А. Олесинского. С его слов, ради спасения деревни и его жителей был задуман следующий план: взорвать мост рядом с деревней, заминировать отдельные участки и вынудить фон Пюклера уйти в открытое поле, сконцентрировать там всю технику. На помощь партизанам должны были подойти регулярные части Красной армии.

Советские солдаты в уличных боях за освобождение Праги. 1945 г.

Утром 11‐го мая 2‐й гвардейский механизированный корпус выдвинулся в направлении города Пршибрам, недалеко от которого и ощетинилась группировка фон Пюклера.

Когда на помощь партизанам подоспел 99‐й отдельный мотоциклетный батальон, шедший в авангарде 2‐го гвардейского мехкорпуса, бой только разгорался. В него стали втягиваться подходившие механизированные бригады и артиллерия. Как пишет А.Меленберг, «с рассветом 12 мая, подтянув за ночь всю артиллерию корпуса, наши открыли ураганный огонь. Реактивные установки «катюша» били, не переставая, до наступления темноты. «Яки» 112‐го гвардейского истребительного авиаполка весь день висели над позициями противника. По словам ветерана-летчика, садились только, чтобы пополнить боекомплект, и снова взлетали. Ночью опять пошла в атаку пехота. Графа Пюклера нашли в его штабном окопе застрелившимся. Оставшиеся эсэсовцы также предпочли смерть плену, но дрались до последнего патрона, стреляя в уже победивших солдат».

Кстати, с ходу брошенные в атаку передовые части 2‐го мехкорпуса также понесли потери. Но есть мнение, что они были бы больше, если бы атакующих не поддержали артогнем американцы. «Это был первый и единственный за войну случай тактического боевого взаимодействия союзников. Весь день 12.05 шел артобстрел немецких позиций. Снарядов уже не жалели. Весь день с интервалами на перезарядку работали «Катюши»».

В этом крупном, но последнем бою Великой Отечественной войны погибли 56 советских солдат и 46 партизан (по чешским источникам). Последними советскими воинами, сложившими голову за освобождение Чехословакии, были рядовой 1927 г.р. ГЕЛМАНОВ МИХАНУС ГУМ и рядовой 1922 г.р. ГУСОВ МИХАИЛ ДМИТРИЕВИЧ.

Дважды Герой Советского Союза генерал-майор авиации Иван Семенович Полбин войну встретил в должности командира 150‐го скоростного бомбардировочного авиаполка, а в марте 1943‐го принял 1‐й бомбардировочный авиакорпус, который с февраля 1944 г. был переименован во 2‐й, а в декабре – в 6‐й гвардейский бомбардировочный авиакорпус.

Части корпуса под командованием Полбина отличились в Корсунь-Шевченковской, Львовско-Сандамирской, Ясско-Кишиневской, Висло-Одерской наступательных операциях.

Иван Семенович лично участвовал в боевых вылетах днем и ночью на воздушную разведку, бомбардировку аэродромов, наземных целей, скоплений войск и техники. За успешное командование корпусом при выполнении боевых задач, новаторство в приемах и тактике боевых действий, за 157 личных успешных боевых вылета И.С. Полбин был награжден второй медалью «Золотая Звезда» (посмертно). Дело в том, что 11 февраля 1945 года он не вернулся из боевого вылета…

По каким-то причинам долгие десятилетия его считали последним советским генералом, захваченным немцами в плен. Якобы он был ранен, захвачен в плен и убит. Но так ли все было на самом деле?

В 2002 году журнал «Щелково» напечатал небольшим тиражом книгу Героя Советского Союза Н.И. Гапеенка, военного летчика, участника войны, полковника в отставке. В ней он упоминает о выдумках про плен генерала Полбина: «О гибели командира 2‐го гвардейского бомбардировочного авиационного корпуса, дважды Героя Советского Союза гвардии генерал-майора Полбина Ивана Семеновича написано в книгах, статьях газет и журналов. В некоторых из них приводятся различные версии, не имеющие ничего общего с действительностью. Нам из опыта известно, как часто отсутствие точной и проверенной информации становится основой для появления всякого рода слухов и домыслов. Вот один из примеров, когда автор, пытаясь показать свою большую осведомленность о происходивших событиях, в том числе и о гибели генерала Полбина, приводит различные домыслы, не соответствующие реальности. В Алма-Ате в 1963 году (издательство “Жазуши”) вышла книга дважды Героя Советского Союза Сергея Луганского “На глубоких виражах”, там же переизданная через три года. Есть в ней такие строки: “Генерала Полбина сбили уже в Германии. Благодаря тому, что он носил форму простого летчика, немцы его не узнали и, подобрав среди обломков самолета в беспамятстве, доставили в госпиталь. Генерал очнулся и долго не мог понять, где он находится. Потом среди других пленных он узнал летчика, подозвал его и рассказал ему о себе. Летчик, к сожалению, оказался подлецом и выдал Полбина. О дальнейшей судьбе генерала рассказывают, что его голову якобы доставили Гитлеру, чтобы незадачливый диктатор хоть чем-то утешился перед бесславным концом”.

Иван Семенович Полбин – знаменитый советский пилот, дважды Герой Советского Союза

Оказывается, как подчеркивает ветеран,”…приказом Главного управления кадров Министерства Обороны № 02227 от 6 июля 1945 года Полбин и Зарукин считались пропавшими без вести. Ни у кого не было сомнений, что Полбин погиб во время бомбометания. Когда с подбитого зениткой самолета не удалось сбить пламя, охватившее весь фюзеляж, самолет врезался в землю и взорвался. Но получилось так, что формально Полбин числился пропавшим без вести. Говорили и писали о его последнем полете-подвиге, а в документах черным по белому было записано “не вернулся с боевого задания”. Такая же запись была сделана в документах М.К. Зарукина. То, что командир и штурман не вернулись с боевого задания – это истина, но они не пропали без вести, а погибли, и не где-нибудь, а на восточной окраине города Бреслау при выполнении боевой задачи.

Куда только не обращались мы, ветераны-полбинцы! И в Главное Управление кадров Министерства обороны, и в Центральный архив МО СССР… Всюду находились чуткие и отзывчивые люди, помогавшие добиться истины. Только после того, как работники Центрального архива МО СССР обнаружили оперативную сводку штаба 2‐го гвардейского бомбардировочного авиакорпуса за 11 февраля 1945 года, справедливость восторжествовала”». А в том документе черным по белому написано: (11 февраля 1945 года, 24.00) «8 экипажей Пе-2 под командованием командира корпуса гвардии генерал-майора Полбина в период 15.30–15.45 с высоты 1500—600 метров с пикирования с замкнутого круга бомбардировали и штурмовали войска и технику в юго-западной части Бреслау. В результате бомбардировочных действий в юго-западной части Бреслау вызвано 10 очагов пожаров.

Противодействие: в районе Бреслау группа бомбардировщиков обстреляна интенсивным огнем 4 батарей СЗА и 5 батарей МЗА.

При бомбардировании групп методом пикирования с замкнутого круга на четвертом заходе на цель, прямым попаданием снаряда СЗА подожжен самолет, пилотированный гвардии генерал-майором Полбиным с главным штурманом 2‐го гвардейского бак гвардии подполковником М.К. Зарукиным, флагманским стрелком-радистом гвардии старшиной B.C. Орловым.

При попытке сорвать пламя у самолета отвалилось хвостовое оперение. Горящий самолет упал на восточной окраине Бреслау и взорвался. Из состава экипажа один человек выбросился на парашюте.

В 1 самолете Пе-2 81‐го гв. бап (летчик гвардии лейтенант П.И. Носков) над целью огнем ЗА был подбит правый мотор и повреждена плоскость. В районе Бриг загорелся правый мотор и центральный бензобак. После посадки на аэродром самолет сгорел. Экипаж невредим. Группу прикрывали непосредственным сопровождением с аэродрома Бриг до цели и обратно по 4–8 Як-3 и Як-9 на группу. Погода в районе базирования 9 баллов на высоте 2500–3000 метров, в районе цели – 3–4 балла на высоте 2000–4000 метров». Сводку подписали начальник штаба 2‐го гвардейского авиакорпуса генерал-майор Качев и начальник оперативно-разведывательного отдела майор Гуменюк.

Таким образом, дважды Герой Советского Союза генерал-майор авиации И.С. Полбин (1905–1945) погиб в небе над городом Бреслау. Как говорится, других мнений здесь быть просто не может.

Еще на Ялтинской конференции стран – участниц антигитлеровской коалиции, проходившей в феврале 1945 года, главы США и Великобритании добились от Сталина окончательного согласия вступить в войну с Японией через три месяца после победы над Германией. В обмен за это СССР должен был получить южный Сахалин и Курильские острова, потерянные Россией после Русско-японской войны 1904–1905 гг.

Стоит отметить, что на момент Ялтинской конференции между Советским Союзом и Японией действовал Пакт о нейтралитете, подписанный в 1941 г. сроком на 5 лет. Поэтому в апреле сорок пятого Советский Союз объявил об одностороннем расторжении пакта, на том основании, что Япония была союзницей Германии. А 8 августа послу Японии в Москве ровно в 17 часов вручили документ, в котором говорилось о начале русско-японской войны 9‐го числа. Хитрость заключалась в том, что из-за значительной разницы во времени до начала наступления советских войск оставался всего один час.

Переговоры советского командования с представителями штаба Квантунской армии об условиях капитуляции японских войск

Все сосредоточенные на Дальнем Востоке войска (главнокомандующий советскими войсками на Дальнем Востоке Маршал Советского Союза А.М. Василевский) были объединены в три фронта: Забайкальский (Маршал Советского Союза Р.Я. Малиновский), 1‐й Дальневосточный (Маршал Советского Союза К.А. Мерецков) и 2‐й Дальневосточный (генерал армии М.А. Пуркаев). Всего в трех фронтах насчитывалось 4 танковых и механизированных корпуса, 76 дивизий, более 1 миллиона 600 тысяч человек, свыше 27 тысяч орудий и минометов, свыше 700 реактивных минометных установок, свыше 5000 танков и САУ, свыше 3700 самолетов. Сухопутную границу СССР прикрывал 21 укрепленный район.

К проведению операции были также привлечены: Тихоокеанский флот (адмирал И.С. Юмашев), Амурская военная флотилия (контр-адмирал Н.В. Антонов), а также войска Приморского, Хабаровского и Забайкальского пограничных округов.

Основой стратегической группировки японских войск являлась Квантунская армия (главнокомандующий генерал О. Ямада), в состав которой входили 1, 3 и 17‐й (с 10 августа) фронты и 4‐я отдельная армия. Всего в группировке насчитывалось 31 пехотная дивизия, 11 пехотных и 2 танковые бригады, бригада смертников, несколько отдельных частей, 2‐я и 5‐я (с 10 августа) воздушные армии. Сунгарийская военно-речная флотилия. Главнокомандующему Квантунской армией подчинялись и марионеточные войска армии Маньчжоу-Го в составе 2 пехотных, 2 кавалерийских дивизий, 12 пехотных бригад, 4 отдельных кавалерийских полков. Кроме того, ему также подчинялись армия Внутренней Монголии под командованием князя Де Вана (4 пехотных дивизии) и Суйюаньская армейская группа (5 кавалерийских дивизий и 2 кавалерийских бригады). Всего в войсках противника насчитывалось свыше 1 миллиона 320 тысяч человек, 6260 орудий и минометов, 1155 танков, 1900 самолетов, 25 кораблей. Треть войск вражеской группировки располагалась в приграничной зоне, главные силы – в центральных районах Маньчжурии. У границ с Советским Союзом и МНР имелось 17 укрепленных районов (8000 долговременных огневых сооружений).

«Если бы правящие круги Японии проявили благоразумие и ответили согласием на предложение о капитуляции, содержавшееся в Потсдамской декларации от 26 июля, все сложилось бы иначе», – приоткроет завесу тайны в своих мемуарах маршал К.А. Мерецков.

К слову сказать, даже после применения США атомных бомб по городам Хиросима и Нагасаки Япония не собиралась капитулировать. Если бы Советский Союз не вступил в эту войну, основные силы Квантунской армии могли быть сосредоточены против Америки. В таком случае боевые действия могли продлиться еще два года. А ведь в августе 1945‐го японские вооруженные силы насчитывали в общей сложности около 7 миллионов человек, 10 тысяч самолетов и 500 боевых кораблей. Силы же США и их союзников были значительно слабее.

Маньчжурская операция началась 9 августа 1945 года в час ночи по хабаровскому времени. Как свидетельствует генерал М.А. Гареев, «это затрудняло ориентировку и действия войск, но вместе с тем способствовало скрытности. Передовые батальоны в сопровождении пограничников без открытия огня бесшумно перешли границу и в ряде мест овладели долговременными оборонительными сооружениями врага еще до того, как японские расчеты успели их занять и открыть огонь. Это создало условия для быстрого продвижения главных сил дивизий первого эшелона в глубину обороны противника».

Многие участники той войны отмечают, как войска противника не просто не смогли задержать наступление советских фронтов, но были рассечены мощными фронтальными и фланговыми ударами. Японское командование никак не ожидало столь высоких темпов наступления и такой стремительности. Но как поясняет маршал А.М. Василевский, такие темпы «стали возможны лишь благодаря тщательно продуманной группировке войск, знанию природных особенностей местности и характера системы обороны огня на каждом операционном направлении, широкому и смелому использованию танковых, механизированных и конных соединений, внезапности нападения, высокому наступательному, решительным до дерзости и исключительно умелым действиям, отваге и массовому героизму воинов…»

«В течение первой же недели войны 1‐й Дальневосточный, сломив ожесточенное сопротивление противника, полностью преодолел многочисленные укрепленные районы, разгромил основные силы сосредоточенных там японских войск и приближался к линии Харбин – Чанчунь. Отлично наступали и два других фронта, особенно Забайкальский. Японское командование всюду потеряло управление войсками. Обстановка для Квантунской армии складывалась крайне неблагоприятная. Правящие круги Японии оказались перед фактом полного военного поражения», – вспоминает К.А. Мерецков.

Генеральный штаб в свою очередь заботился о том, чтобы темпы наступления не снижались. Генерал Штеменко вспоминал: «Нельзя было позволить противнику прийти в себя и организовать стойкую оборону». Но в целом, «действия наших войск не давали повода для беспокойства. Уже 12 августа главные силы механизированных корпусов 6‐й гвардейской танковой армии перевалили через Большой Хинган и вырвались на Маньчжурскую равнину. Важнейший естественный рубеж, где японцы могли оказать упорное сопротивление, остался позади. Предстояло продолжать движение на тех же скоростях к центру Маньчжурии, к “объекту № 1”, как тогда называли Мукден. С падением Мукдена вся оборона японцев в Маньчжурии оказалась бы разрушенной».

Желая избежать полного поражения, Япония пыталась маневрировать и политическими методами. Генерал Штеменко вспоминает, как «14 августа, когда советские армии, преодолев тайгу, горы и пустынные степи, стремительно ринулись по Маньчжурской равнине, оно объявило о своем решении принять условия Потсдамской декларации и капитулировать перед союзниками. Однако никаких конкретных приказов на сей счет Квантунской армии, а также другим войскам и флоту не последовало. По донесениям с фронтов, японские дивизии и гарнизоны продолжали борьбу».

Генштаб доложил о сложившейся обстановке Верховному Главнокомандующему. Сталин отнесся к этому довольно спокойно, приказал нам выступить в печати с разъяснением фактического положения на фронтах, а войскам дать указание – продолжать активные боевые действия, пока не состоится безоговорочная капитуляция противника.

16 августа газеты опубликовали сообщение за подписью А.И. Антонова. Начальник советского Генерального штаба разъяснял, что заявление японского императора о капитуляции Японии является только общей декларацией. «Приказ вооруженным силам о прекращении боевых действий еще не отдан, и японские вооруженные силы по-прежнему продолжают сопротивление. Следовательно, действительной капитуляции вооруженных сил Японии еще нет. Капитуляцию вооруженных сил Японии можно считать только с того момента, когда японским императором будет дан приказ своим вооруженным силам прекратить боевые действия и сложить оружие и когда этот приказ будет практически выполняться…»

«А тем временем наступление наших войск развивалось по плану. Не имея возможности остановить его, командование Квантунской армии вынуждено было отдать распоряжение о прекращении боевых действий. Однако и на сей раз не обошлось без хитроумных уловок: в распоряжении том ни слова не говорилось о сдаче войск в плен. Как показал генерал У. Микио, текст, переданный в войска, гласил: “По повелению императора военные действия прекратить”. И больше никаких уточнений, хотя японские солдаты и офицеры годами воспитывались на так называемых самурайских традициях, не допускавших сдачи в плен. Избегая же пленения, они, естественно, продолжали сопротивляться. Мало того, на некоторых участках фронта имели место даже контрудары.

17 августа главнокомандующий советскими войсками на Дальнем Востоке обратился по радио к командующему Квантунской армией с категорическим требованием – обязать все японские гарнизоны сложить оружие и сдаться в плен. Дальнейшие увертки были уже невозможны. 18 августа японское командование отдало приказ о капитуляции и поставило об этом в известность А.М. Василевского. Но и после того в различных районах Маньчжурии бои продолжались, а на Курильских островах и Сахалине борьба только разгоралась.

Чтобы ускорить фактическую капитуляцию японских войск и предотвратить ненужное кровопролитие, было решено высадить воздушные десанты в ключевых пунктах расположения противника – Харбине, Гирине, Мукдене, Чанчуне и некоторых других городах Маньчжурии и Кореи.

18 августа после 17 часов с аэродрома Хороль поднялись в воздух и взяли курс на Харбин самолеты с первой группой десантников в 120 человек под командованием подполковника Забелина. Десант имел задачу: захватить аэродром и другие важные военные объекты, обеспечить сохранность мостов на Сунгари и удержать их до подхода главных сил 1‐го Дальневосточного фронта. С первым эшелоном десанта следовал заместитель начальника штаба фронта генерал-майор Г.А. Шелахов, назначенный особоуполномоченным Военного совета. В обязанности его входило – предъявить командованию японских войск в Харбине ультиматум о капитуляции и продиктовать ее условия. Точных данных о положении в городе и располагавшемся там советском консульстве не имелось. Было лишь известно, что на Харбин откатывались понесшие поражение под Муданьцзяном главные силы 1‐го фронта Квантунской армии, весьма значительные по численности.

Тем не менее советский десант в 19 часов приземлился на Харбинском аэродроме и в считанные минуты занял всю его территорию. Вскоре туда прибыл в сопровождении нескольких офицеров начальник штаба Квантунской армии генерал X. Хата. Он доложил особоуполномоченному, что японские части в зоне Харбина дезорганизованы и штабом почти не управляются. Г.А. Шелахов потребовал безоговорочной их капитуляции…»

С 19 августа японские войска начали капитулировать. Военные действия подходили к концу. Но только 2 сентября представители японского правительства были вынуждены подписать Акт о безоговорочной капитуляции, церемония подписания которого состоялась на американском линкоре «Миссури». Этот день и принято считать датой окончания Второй мировой войны.

В 1985 году мама подарила мне недавно вышедшую краткую историю Великой Отечественной войны Советского Союза (третье издание), в которой черным по белому было написано: «Советский народ потерял более 20 млн своих сынов и дочерей, павших на поле брани, во время блокады городов и воздушных бомбардировок, убитых и замученных гитлеровцами на оккупированной советской территории, в концентрационных лагерях».

Такова была официальная точка зрения на потери в годы войны. Уже позднее появилась другая цифра – 27 миллионов, которая официально сохраняется до сих пор. Например, 5 мая 2010 года начальник управления Министерства обороны РФ по увековечению памяти погибших при защите Отечества генерал-майор А.В. Кирилин еще раз повторил эту цифру, сообщив, что, по уточненным данным, людские потери СССР во время Великой Отечественной войны составили 26,6 миллиона человек. В том числе безвозвратные потери Советских Вооруженных Сил – около 8,6 миллиона человек.

Шесть лет спустя – 30 апреля 2016 года – помощник заместителя министра обороны РФ, член центрального Российского военно-исторического общества генерал-майор А.В. Кирилин, уточнив лишь вторую цифру, сказал, что в ходе Великой Отечественной войны Советский Союз потерял более 8,8 миллиона военнослужащих: «8 миллионов 866 тысяч 400 человек – это цифра, которая была получена благодаря многолетнему исследованию архивов».

К слову сказать, по результатам официальных подсчетов на 1993 год, за годы Великой Отечественной войны (в том числе и кампанию на Дальнем Востоке против Японии в 1945 г.) общие безвозвратные демографические потери (убито, пропало без вести, попало в плен и не вернулось из него, умерло от ран, болезней и в результате несчастных случаев) Советских Вооруженных Сил вместе с пограничниками и внутренними войсками составили 8 млн 668 тыс. 400 чел. При этом армия и флот потеряли 8 млн 509 тыс. 300 чел., внутренние войска – 97 тыс. 700 чел., пограничные войска и органы госбезопасности – 61 тыс. 400 человек.

В это число не вошли 939 тыс. 700 военнослужащих, учтенных в начале войны как пропавшие без вести, но которые в 1942–1945 гг. были вторично призваны в армию на освобожденной от оккупации территории, а также 1 млн 836 тыс. бывших военнослужащих, возвратившихся из плена после окончания войны. Эти военнослужащие (2 млн 775 тыс. 700 чел.) из числа общих потерь исключены.

В 2005 году профессор Академии военных наук Г.Ф. Кривошеев ответил на интересные вопросы И. Надеждина (журнал «Итоги»), особо подчеркнув, что его «удивляет желание наших сограждан увеличить количество потерь»:

Жертвами фашистской агрессии были не только военнослужащие, но и мирные жители

«– Григорий Федотович, давайте определимся с терминами: что военная наука понимает под потерями?

– Это убыль военнослужащих по разным причинам. Hапример, есть такой термин “санитарные потери”. Это раненые, заболевшие, обмороженные, обожженные и получившие различные травмы. Иначе говоря, все те, кто из расположения своей части отправляется в руки медиков. Hо ставить знак равенства между санитарными потерями и ранеными нельзя – на фронте, как и в мирной жизни, люди болеют, получают травмы, попадают в дорожно-транспортные происшествия, обжигаются и прочее. Поэтому следует разделять “невосполнимые потери” и погибших на фронтах.

– Что же такое “невосполнимые”, или безвозвратные, потери?

– В соответствии с приказом заместителя Hародного комиссара обороны № 023 от 4 февраля 1944 года к безвозвратным потерям в годы Великой Отечественной войны относятся “погибшие в боях, пропавшие на фронте без вести, умершие от ран на поле боя и в лечебных учреждениях, умершие от болезней, полученных на фронте, или умершие на фронте от других причин и попавшие в плен к врагу”. То есть это не только умершие и погибшие. Среди тех людей, которые были отнесены во время войны к безвозвратным потерям, впоследствии очень многие оказались живыми. Ведь в ходе боевых действий про пропавшего без вести нельзя сказать – убит он, умер, оказался в плену или дезертировал. Когда наши войска отступали из Украины, многие просто остались дома. А многие ушли в партизаны.

– Hа чем основаны ваши подсчеты потерь?

– Исключительно на документах. Это донесения “О боевом и численном составе” и "О потерях". Такие сводки начальники штабов всех частей каждые пять дней составляли и направляли в соединения, а сведенные данные каждые десять дней докладывались в штабы фронтов и в Генеральный штаб. И количественно, и по спискам. Все эти документы хранятся в архиве Генерального штаба, и до сих пор мы с ними работаем. Причем к этим документам за все время их существования имели доступ всего три комиссии: комиссия генерала Штеменко, работавшая с 1966 года по приказу Хрущева и подготовившая первый развернутый рапорт о погибших в годы войны. Затем, в 1988 году, начала работать комиссия генерала Гареева. А с 1989 года работу этой комиссии продолжили мы. Больше к этим документам никто не допускался, и все, кто говорит сегодня о потерях во время войны, пользуются собственными методиками.

– Этим документам можно доверять?

– Судите сами. Hа основании донесений, которые я назвал, ежемесячно утверждались нормы довольствия каждой войсковой части. И утверждал их лично Верховный главнокомандующий. Каждому фронту. Сталину врать никто не решался. Поэтому мы в Генштабе считаем эти данные достоверными. Хотя как человек военный я понимаю, что иногда командиры могли задерживать сведения. Hапример, данные о убитых сегодня подавались только на следующий день. Почему? Потому что в роте будут лишние пайки. О пропавших без вести тоже сообщали не сразу, а через несколько дней – вдруг человек найдется.

– Hеужели все подразделения без исключения присылали доклады?

– Конечно нет. Hапример, в августе – октябре 1941 года 63 дивизии оказались в окружении, из которого многие не вышли. В таких случаях брался последний доклад о боевом и численном составе и все соединение относилось к разряду без вести пропавшего. Такие неучтенные потери только за первые месяцы войны составили 1 миллион 162 тысячи 200 человек. И еще. По донесениям командиров, за все годы войны в плен попали 36 тысяч военнослужащих. Понятно, что это цифра, мягко говоря, далеко не точная. По данным Генштаба, в 1945 году в концлагерях на оккупированной территории и в Германии было зарегистрировано 2 миллиона 16 тысяч советских военнослужащих. Вернулись же 1 миллион 836 тысяч человек. Мы объединили три позиции: попавшие в плен, пропавшие без вести и неучтенные потери первых месяцев войны. Таких в общей сложности оказалось 4 миллиона 559 тысяч человек.

– Так как же вы получили итоговую цифру потерь?

– Вот что нам говорят документы. Hа 22 июня 1941 года в рядах Красной армии и флота находились 4 миллиона 901 тысяча 800 человек. В ходе войны были призваны и мобилизованы 29 миллионов 574 тысячи 900 человек. В результате за все годы войны прошли службу 34 миллиона 476 тысяч 700 советских граждан. Hа 1 июня 1945 года в строю находились 12 миллионов 839 тысяч 600 человек. В том числе непосредственно в частях – 11 миллионов 390 тысяч 600 человек, в госпиталях на излечении – 1 миллион 46 тысяч человек, в других армейских формированиях (например, в войсках HКВД) – 403 тысячи человек. Hеизвестной остается судьба примерно 500 тысяч человек, призванных в первые дни войны, но так и не дошедших до своих частей. Hесложно посчитать, что убыль за годы войны составила 21 миллион 137 тысяч 100 человек. Вот некоторые эту цифру и считают потерями.

– Разве это не так?

– Давайте разберемся. Hам известно общее число безвозвратных потерь. Оно составляет 11 миллионов 444 тысячи 100 человек. Из них убиты и умерли от ран 6 миллионов 329 тысяч 600 человек, умерли от болезней, погибли в катастрофах и расстреляны по приговорам трибуналов – 555 тысяч 500 человек, пропали без вести и попали в плен – 4 миллиона 559 тысяч человек. Санитарные потери составили 18 миллионов 344 тысячи 148 человек. В том числе 15 миллионов 205 тысяч 592 раненых, контуженных и обожженных, 3 миллиона 47 тысяч 675 человек – заболевших и 90 тысяч 881 человек – обмороженных. Из общего числа санитарных потерь 3 миллиона 798 тысяч 200 человек были уволены в запас по ранению и болезням, из них инвалидами признаны 2 миллиона 576 тысяч человек. Hо есть и другая убыль. Для работы в промышленность, местную противовоздушную оборону и военизированную охрану из армии было передано 3 миллиона 614 тысяч 600 человек. Еще 1 миллион 174 тысячи 600 человек были направлены на формирование органов HКВД. В польские, чехословацкие, румынские и другие национальные соединения и части, воевавшие на стороне CCCP, выделено 250 тысяч 400 человек. Осуждены трибуналами и отправлены в тыловые лагеря 436 тысяч 600 человек (это те, кому не доверили оружие, а всего были осуждены около 994 тысяч человек). Отчислены из армии по разным причинам (на самом деле большинство из них по неблагонадежности, как-то: чеченцы, ингуши, крымские татары) – 206 тысяч человек. Hе разыскано дезертиров и отставших от эшелонов 212 тысяч 400 человек. Таким образом, цифра демографических потерь военнослужащих (убиты, умерли, не вернулись из плена) составляет 8 миллионов 668 тысяч 400 человек. Это безвозвратные потери минус вернувшиеся из плена миллион 836 тысяч человек и вторично призванные на службу на освобожденной территории 939 тысяч 700 человек, ранее значившиеся пропавшими без вести.

– Hо как же так? Вот историк Борис Соколов ссылается в своих исследованиях на банк данных Музея Великой Отечественной войны на Поклонной горе, якобы содержащий персональные сведения на 19 миллионов погибших или пропавших без вести.

– Честно говоря, я не знаю, откуда Соколов взял эту цифру. Я никогда о ней не слышал, хотя не раз общался с сотрудниками названного музея. Так, по данным научного отдела этого музея, в базе содержатся данные о 10 миллионах погибших, но среди них много повторов, и нередко один и тот же человек в этой базе упоминается четырежды. Работа по коррекции базы данных ведется постоянно.

– Со стороны западных историков можно слышать утверждения о том, что мы преувеличиваем цифру своих потерь. В России, напротив, говорят, что потерь было гораздо больше.

– Американский военный историк Сергей Максудов заявляет, что часть не вернувшихся из плена не погибли, как считаем мы, а эмигрировали. Hа самом деле таких небольшое число – 180 тысяч человек. Максудов убежден, что на Запад перешло гораздо больше бойцов, которых следует исключить из числа потерь Красной армии. Кстати, слухи о том, что все бывшие пленные были потом отправлены в лагеря, – неправда. В лагеря как пособники немцев были направлены всего 234 тысячи человек, то есть каждый тринадцатый. Меня удивляет странное желание некоторых наших сограждан очернить армию и увеличить количество ее потерь во время войны. Фамилии этих людей вы и без меня знаете – Борис Соколов, Александр Руцкой, Дмитрий Волкогонов. Говорухин в своем фильме “Россия, которую мы потеряли” говорит, что мы несли потери в 10 раз большие, чем немцы. Руцкой говорил – в 14 раз больше. Поверьте, все это противоречит архивным документам Генштаба».

Доктор филологических наук Б.В. Соколов официальные данные о потерях назвал «туфтой». При этом известный российский публицист, литературовед, литературный критик и историк при своих подсчетах пользовался исключительно косвенными данными, заявив: «Никто меня к архивным документам не подпускал и не подпустил бы. Документы эти закрыты, да и, честно говоря, особого доверия к ним нет. Просто потому, что данные о потерях очень часто занижались командирами в донесениях, а многие потери просто не учитывались».

Тем не менее официальная статистика стоит на своем и пока еще ее никто так и не смог опровергнуть. 22 июня 2016 года генерал Кирилин в беседе с руководителем профильной редакции РИА Новости С. Сафоновым компетентно уточнил: «– Если быть точным, то 8 866 400 и еще 500 тысяч пропавших без вести по пути от военкоматов к воинским частям. В этом подсчете они не учтены, так как они в части так и не прибыли. Это так называемые маршевые роты, то есть они пошли, но до фронта не дошли. Например, эшелон разбомбили: кто-то погиб, кто в партизаны подался, кто-то в плен попал, кто-то дезертировал. Эти 500 тысяч учтены в общих потерях, то есть 26,6 миллиона общегосударственных потерь по итогам ВОВ. У нас по ним нет никакой информации, ни фамилий, ни имен. Мы пытаемся установить по спискам маршевых рот, которые были составлены в военкоматах. Но, к сожалению, они имели определенный срок хранения – десять лет – и в большинстве случаев их уничтожили. Но там, где были разгильдяи, там удается восстановить картину. Это отдельная задача.

– Всего по итогам ВОВ числились пропавшими без вести 4,559 миллиона человек. Это количество сократилось?

– Безусловно, сейчас числятся пропавшими без вести порядка 1,5–1,6 миллиона человек. Мы создали базу данных, и выяснилось, что пропавших без вести 4,559 миллиона. 500 тысяч отдельно. Ввели дополнительно 700 тысяч учетных карточек военнопленных. С помощью базы данных "Мемориала", путем интерактивного общения с родственниками выяснили судьбу еще 400 тысяч человек. 1,836 миллиона солдат, числившиеся ранее без вести пропавшими, вернулись из плена. 28 тысяч нашли поисковики. Потом взяли данные из военно-морского, военно-медицинского архивов, архива главпура… И сейчас надо искать порядка 1,5 миллиона человек».

24 июня 1945 года в Москве на Красной площади состоялся самый великий в нашей истории Парад Победы. Кто не видел фильм о нем, а их два (один черно-белый полный и второй цветной короткий), то обязательно посмотрите. Обязательно. И никогда не пожалеете об этом…

Вглядитесь в лица героев и победителей, освободивших Европу от коричневой чумы…

Сегодня уже не является великой тайной, что директива о подготовке к параду была отправлена в войска за месяц, в конце мая (24‐го). А точная дата определялась временем, необходимым швейным фабрикам Москвы для шитья 10 тысяч комплектов парадного обмундирования для солдат, и сроками пошива в ателье мундиров для офицеров и генералов.

Оператор-документалист М.Я. Посельский, вспоминая те майские дни, писал: «Весь май месяц победного 1945 года был каким-то особенно радостным и – печальным. Это был месяц счастья “со слезами на глазах”… Особенно это чувствовалось в Москве, на ее Красной площади. Сюда приходили все, кто имел возможность быть в это время в столице. Эти стихийные чувства требовали какого-то материального воплощения, “оформления” что ли. И потому Парад Победы ожидался не только как официальное мероприятие, но и как общее народное торжество. А для того чтобы это торжество увидела вся страна – ведь Красная площадь не могла вместить и всех желающих москвичей, – необходимо было как можно подробнее снять и как можно выразительнее смонтировать фильм».

Маршал Советского Союза Г.К. Жуков назовет тот день долгожданным и незабываемым: «24 июня 1945 года я встал раньше обычного. Сразу же поглядел в окно, чтобы убедиться в правильности сообщения наших синоптиков, которые накануне предсказывали на утро пасмурную погоду и моросящий дождь. Как хотелось, чтобы на сей раз они ошиблись!

Но увы, на этот раз погоду предсказали верно. Над Москвой было пасмурное небо и моросил дождь. Позвонил командующему Военно-Воздушными Силами, который сказал, что на большей части аэродромов погода нелетная. Казалось, Парад Победы не пройдет так торжественно, как хотелось.

Но нет! Москвичи в приподнятом настроении шли с оркестрами к району Красной площади, чтобы принять участие в демонстрации в тот исторический день. Их счастливые лица, масса лозунгов, транспарантов, песни создавали всеобщее ликующее настроение.

А те, кто не принимал участия в демонстрации на Красной площади, заполнили все тротуары».

Участник Парада Победы командир 19‐го гвардейского стрелкового корпуса генерал А.Т. Стученко свидетельствует: «Утро 24 июня 1945 года выдалось хмурое. Свинцовые облака затянули все небо. Но, несмотря на это, у всех было приподнятое настроение. Построились. Яркие знамена, блестящие мундиры. Ордена и медали на груди прославленных воинов. Идти нам пришлось далеко. Но этот путь показался недолгим из-за радостного волнения. По обеим сторонам улицы тесной толпой стояли москвичи. Цветы. Радостные крики:

– Родные вы наши!..

– Слава вам!..

– Ура-а!..

Народ славил своих воинов, пришедших в столицу с победой. Некоторые улыбались, махали приветственно нам руками, а глаза были полны слез: видимо, вспоминали своих близких, не доживших до этого светлого дня.

Парад Победы. Знаменная группа сводного полка 1-го Украинского фронта

Площадь Дзержинского. Пошел мелкий моросящий дождь. Он все-таки прорвался и больше уж не переставал весь день.

Вот и Красная площадь – украшенная кумачом, праздничная, ликующая.

– Парад, смирно!

Командующий парадом Маршал Советского Союза К.К. Рокоссовский, приняв рапорт начальника гарнизона, величаво застыл на коне в ожидании выезда принимавшего парад Маршала Советского Союза Г.К. Жукова.

Рокоссовский изредка бросал теплые взгляды на четкие колонны войск, только что пришедших со славой с полей войны. На груди участников Парада Победы и на знаменах, которые их осеняли, блестели ордена и медали.

Взоры всех присутствующих на Красной площади обратились к дорогим лицам стоявших в строю воинов и к одному из славных полководцев армии победителей. Зрители с восхищением смотрели на красивую фигуру всадника, как бы слившегося с конем и державшего в руке обнаженную шашку.

Константин Константинович был внешне спокоен, и ничто не выдавало его внутреннего волнения в эти торжественные минуты, а его конь нетерпеливо бил ногами о камни мостовой.

Нескрываемое любопытство и уважение было написано даже на лицах военных атташе – представителей армий иностранных государств, стоявших у правого крыла Мавзолея.

Гром аплодисментов, прокатившийся по площади, возвестил о появлении на крыле Мавзолея руководителей партии и правительства.

Кремлевские куранты отбивают десять ударов.

Из Спасских ворот выезжает прославленный в боях за Родину Маршал Советского Союза Г.К. Жуков. Площадь замерла. Рапортует Маршал Рокоссовский. Начался объезд войск, об окончании которого возвестили громкие торжествующие крики “ура”. И вот раздались мощные, тысячетрубные звуки “Славься!”. Глинка как бы воплотил в эти величественные звуки все, что характерно для нашего великого народа: широкую душу, богатырскую мощь, готовность на беспримерные подвиги во имя Родины, человечность и в то же время беспощадность к врагам родной земли.

Начался торжественный марш победившего народа, именно народа, ибо мы воплощали в себе весь советский народ, без помощи которого войска не могли бы победить».

Вопреки распространенному мнению Знамени Победы во время Парада Победы на Красной площади не было. Первым по площади прошел сводный полк барабанщиков-суворовцев, за ним шли сводные полки фронтов (в порядке их расположения на театре военных действий – с севера на юг): Карельского, Ленинградского, 1‐го Прибалтийского, 3‐го, 2‐го и 1‐го Белорусских, 1‐го, 2‐го, 3‐го и 4‐го Украинских, сводный полк Военно-Морского Флота. В составе полка 1‐го Белорусского фронта особой колонной прошли представители Войска Польского. Впереди сводных полков фронтов шли командующие фронтами и армиями, Герои Советского Союза несли знамена прославленных частей и соединений. Для каждого сводного полка оркестр исполнял особый марш (сводный военный оркестр в составе 1400 человек). Общая численность войск на параде составила около 40 000 человек.

Сводный полк – это пять батальонов двухротного состава по 100 человек в каждой роте (каждый участник должен был быть не ниже 170 см). Кроме того, 19 человек командного состава (командир полка, два заместителя, начальник штаба, пять комбатов, десять командиров рот, 36 знаменщиков (с боевыми знаменами наиболее отличившихся в боях соединений и частей фронта) с 4 ассистентами офицерами. Всего 1059 человек и 10 запасных. Шесть рот пехоты с винтовками и с автоматами, одна артиллеристов с карабинами за спину, одна танкистов с пистолетами, одна летчиков с пистолетами и одна сводная из кавалеристов, саперов и связистов с карабинами за спину (кавалеристы, кроме того, с шашками).

В том самом продолжительном параде, длившемся два часа, приняло участие, как подчеркнет в своей статье Д. Добряков, «все, что могло попасть под тогдашнее определение “военная мощь”. Больше всего повезло коннице. Оно и понятно. Хоть и архаично, но зрелищно: две батареи конной артиллерии, 16 тачанок пулеметного эскадрона, шесть эскадрона сводного кавполка, кавполк НКВД. Для сравнения: танков Т-34, внесших большой вклад в Победу, на параде было только 53 штуки. Любопытно, что весь 3‐й Украинский фронт представлен на параде четырнадцатью ротами, а одна дивизия войск НКВД удостоилась предстать в количестве аж двадцати четырех рот. Центральная военная техническая школа дрессировки была представлена на параде двумя батальонами миноискателей с собаками.

Были и еще некоторые интересные эпизоды на том Параде. Во-первых, это речь маршала Г.К. Жукова. Д. Добряков, смотревший ее оригинал в 2008 году, рассказывает: «Судя по пометкам на документе, маршалу пришлось не только читать по бумажке, написанной чужой рукой, но и скрупулезно следовать особым пометкам: с какой интонацией произносить тот или иной раздел текста, где расставить акценты.

Судя по всему, конспект речи легендарного полководца накануне парада дотошно обработал оставшийся неизвестным специалист по искусству речи. Возможно, профессиональный диктор. Слева, на полях документа, то ли синим химическим карандашом, то ли синими чернилами (во время дождя надписи потекли) он каллиграфическим почерком расставил пометки о том, как должны звучать отдельные фрагменты текста. Неизвестный суфлер подсказывал Маршалу Советского Союза, где надо говорить “тише”, “проникновеннее”, “немного громче”, где “твердо и громко”, “тише и суровее”, “широко, торжественнее”, наконец, где “громче и громче с нарастанием”.

Во-вторых, двести знамен и штандартов разгромленных немецких частей советские солдаты несли в перчатках, бросая их затем на специальный помост, но так, чтобы они не коснулись мостовой Красной площади. Первым полетел личный штандарт Гитлера, а последним – знамя армии генерала-предателя Власова. Вечером и помост, и перчатки были сожжены.

В-третьих, по личному приказу И.В. Сталина на его кителе был пронесен служебный пес-сапер Джульбарс, обнаруживший более 7 тысяч мин и 150 снарядов. Получивший ранение, он единственный был награжден медалью “За боевые заслуги”.

В-четвертых, из-за дождя, начавшегося за пятнадцать минут до парада и перешедшего в ливень, пришлось отказаться от его воздушной части. Парадный пролет 570 самолетов с длиной в 30 километров должен был лично возглавить Главный маршал авиации А. Новиков. Была отменена и демонстрация трудящихся.

Завершил парад сводный оркестр. Мелодия М.И. Глинки “Славься, славься” плавно перешла в песню “Славься, Советская наша страна!” И только теперь маршалы и генералы почувствовали, как вымокли насквозь. Например, промокший парадный мундир К.К.Рокоссовского, когда высох, сел так, что снять его оказалось невозможно – пришлось распарывать. Были проблемы и других участников. “Наблюдая это всенародное торжество (проведя свои колонны, мы все вернулись к Мавзолею), я позабыл про дождь, – зафиксирует в своей памяти генерал Стученко. – И только почувствовав озноб, понял, что промок до нитки.

Эх, пропал мой новый, такой красивый мундир! Он действительно пропал: покоробился, и золотое шитье потемнело. Ничего, ради такого случая не жалко!”»

А после Парада Победы состоялся правительственный прием в честь участников парада…

Снимали Парад 16 фронтовых операторов. Им было поручено показать стране и миру триумф и могущество победителей. Снимали его на немецкой цветной пленке, которую обрабатывали в Берлине. Для ускорения выпуска монтаж и озвучание также перенесли в Германию.

«Безопасность и правопорядок на площади и подступах к ней обеспечивали части и подразделения дивизии имени Дзержинского и 2‐й МСД особого назначения, – рассказывает историк Н. Сысоев. – Для охраны членов правительства непосредственно у Мавзолея выделялся оперативно-войсковой наряд от 3‐го МСП дивизии Дзержинского численностью 770 бойцов.

Знаменитый особый сводный батальон из 200 человек, бросавший к подножию Мавзолея регалии побежденного врага – знамена и штандарты вермахта, наполовину состоял из военнослужащих дивизии Дзержинского. Командовал триумфальным подразделением офицер старейшего соединения внутренних войск старший лейтенант Дмитрий Вовк. Он служил в 3‐м МСП командиром дивизионной роты почетного караула и был отлично подготовлен в строевом отношении. (…)

24 июня 1945 года сводный батальон построился у собора Василия Блаженного за два часа до начала парада. В первой шеренге – самые рослые дзержинцы. Правофланговый – богатырского телосложения старший сержант Федор Легкошкур. Ему достался личный штандарт Гитлера, врученный за “особые заслуги” 1‐й танковой дивизии СС.

После впечатляющего прохождения парадных колонн фронтов, родов и видов войск тысячетрубный духовой оркестр смолк, над площадью на мгновение повисла тишина. И тут наступила волнующая кульминация – под громкую барабанную дробь вдоль трибун к Мавзолею повел свой особый батальон Дмитрий Вовк. Ненавистные фашистские полотнища, намокшие от дождя, значительно потяжелели, что несколько спутало солдатские ряды при низвержении вражеских знамен “к ногам Кремля”. Это видно на кадрах кинохроники».

Но был на том Параде и казус, отмеченный историками десятилетия спустя: Маршал Советского Союза Г.К. Жуков нарушил сразу две древнейшие традиции, которые запрещают проезд верхом и с покрытой головой через ворота Спасской башни Кремля…

Ветеран Великой Отечественной войны Александр Захарович Лебединцев был первым человеком, который мне рассказал эту историю, запомнившуюся на всю жизнь: «1946 год. Курсы переподготовки офицеров в Арзамасе. Ежедневно проходя строем по улицам города, мы видели сидящего на крылечке лейтенанта без обеих рук, оторванных или ампутированных по самые плечевые суставы, без обоих глаз и с исковерканной нижней челюстью. Так вот, каждый раз, когда наша группа шла мимо бойца-инвалида, старшина курса майор Кавун всегда подавал строю команду: “Смирно! Равнение – налево!” И мы, чеканя шаг, маршировали перед этим трижды калекой, изуродованным еще в 1941 г. Он вскакивал и провожал строй поворотом головы.

Жизнь в ту пору была трудная. Полстраны лежало в руинах. Государство вряд ли платило арзамасскому страдальцу-лейтенанту достойную пенсию, которой бы хватало на безбедное существование. Но, думается, воинские почести, оказываемые ему почти ежедневно, скрашивали невеселые будни столь страшно пострадавшего на войне человека… И еще мне порой кажется, что именно вот такого калеку следовало бы изваять и поместить на постамент на самое видное место, а не советского фельдмаршала-победителя на бронзовом коне. Именно такой инвалид достоин был памятника еще при жизни. Но вряд ли получил обелиск даже после смерти. Как наверняка не получили обелисков на местах своего последнего упокоения те сотни тысяч рядовых солдат, лишившихся рук и ног в боях, которыми великая держава в свое время смогла выделять лишь жалкие крохи, хватавшие лишь на то, чтобы не умереть с голоду…»

А сколько же было таких во всей советской стране? По данным статистического исследования «Великая Отечественная без грифа секретности. Книга потерь», во время войны было уволено по ранению и болезни 3 798 200 человек, из них стало инвалидами – 2 576 000. Поистине страшные цифры, но действительность была куда страшнее! Инвалиды войны, которая еще продолжалась, оказались не нужными своему государству. Любопытная информация по этому поводу отражена в статье А.И. Вольхина «Оперативная работа территориальных органов НКГБ среди инвалидов ВОВ в 1943–1945 гг.»: «В годы войны в тыловые регионы Советского Союза, особенно в сельскую местность, непрерывным потоком возвращались с фронта инвалиды. Их присутствие существенно осложняло оперативную обстановку на местах.

С 1943 года в НКГБ СССР стала систематически поступать информация о росте напряженности в ряде тыловых регионов, связанной с адаптацией инвалидов к новым материально-бытовым, социально-политическим и психологическим условиям жизни. Необустроенность, голод, болезни, равнодушие и злоупотребления местных властей – все это порождало массовое раздражение, недовольство инвалидов, принимавшее порою деструктивную направленность. Имелись также данные о наличии среди инвалидов предателей и агентов немецкой разведки.

…Тяжелые материально-бытовые условия жизни, факты злоупотреблений местных должностных лиц служебным положением, имевшие место нарушения законов при назначении пособий и пенсий, отказы в ходатайствах, волокита, непредоставление льгот по налогам и многое другое – вот некоторые из предпосылок, провоцировавших инвалидов войны, преимущественно молодых 20–35‐летних парней, на совершение преступлений. Часть инвалидов войны, выброшенных на обочину жизни, спекулировала, пьянствовала и хулиганила на рынках, привлекалась преступными элементами к мошенничеству, кражам, бандитизму, что сразу отразилось на состоянии общественной безопасности в стране».

О том, как жили инвалиды той войны, свою историю поведал киевлянин Ю.А.Багров: «Мне было семь лет, когда мы приехали из эвакуации в Киев. Мы жили в доме возле Бессарабки, там же недалеко была моя школа. Вокруг Бессарабки вплоть до “второй Бессарабки”, там где сейчас стоит Дворец спорта, вдоль дороги стояли «рундуки» – такие прилавки, на которых торговали колхозники. Возле этих “рундуков” любили собираться инвалиды, в основном безногие, на тележках. Они играли в карты, в “очко”, в “буру”, в “секу”. Играли и в “наперстки”. Они не воровали, но “раздеть” в карты или в наперстки какого-нибудь крестьянина считалось доблестью. Когда холодало, инвалиды ночевали в вырытых ими землянках на Собачьей тропе (возле улицы Леси Украинки). Если же кто-то не хотел или не мог туда идти ночевать, то он спал под рундуком.

Судьба инвалидов войны была нелегка, а порой – трагична

И вот однажды, когда я шел из школы – потерял сознание и упал от голода. Мама тогда потеряла или у нее украли продовольственные карточки, и мы голодали. Когда я очнулся, то увидел перед собой руку с куском хлеба и услышал: “Ешь, пацан, ешь”. Так я познакомился с инвалидом – дядей Гришей, так я его называл. “Дяде” было лет 19–20, у него не было обеих ног. Когда “дядя Гриша” накормил меня хлебом он сказал: “Пацан, ты когда из школы идешь – заходи сюда, хорошо?” И я стал заходить к “дяде Грише” каждый день. Садился рядом с ним на камень (он обязательно на него мне что-нибудь подстилал и говорил, “чтобы простатита” не было) и наблюдал, как он играет в карты. Однажды, когда я пришел к нему после школы, “дядя Гриша” не отрываясь от игры сказал: “Держи, пацан” и протянул мне руку, в которой было что-то зажато. Я до сих пор помню эту чуть подтаявшую влажную ириску, которую он где-то для меня добыл. Это была первая в моей жизни конфета.

Так я несколько месяцев подряд приходил после школы к “дяде Грише”. И узнал, что ноги он потерял в Корсунь-Шевченковском котле. В 43‐ем ему исполнилось 17 лет, его призвали и с тысячами других мальчишек, даже не выдав оружие, бросили в эту мясорубку. Сказали: “Оружие добудете в бою!” Им даже форму не выдали – не хотели тратить ее на пушечное мясо. А потом, после госпиталя и демобилизации домой, в село он не вернулся. Знал, что лишний рот в крестьянской семье – это страшная обуза. Живет только тот, кто может работать. И вот таких инвалидов на Бессарабке каждый день собиралось человек 400. Играли, пили, иногда дрались между собой. Они не боялись никого, потому что уже давно все потеряли, эти 20‐летние мальчишки. Уважали только местного участкового, который сам был раненый фронтовик, и как говорили инвалиды – был нашего разлива. Терпеть не могли во множестве появившихся щеголеватых “фронтовиков” с одним-двумя орденами на груди. Называли их “мичуринцами”. Я спросил – почему “мичуринцы”? “Они, когда мы воевали, в Ташкенте отсиживались, груши мичуринские кушали” – ответил “дядя Гриша”».

Были среди таких, как «дядя Гриша», и те, которых называли «самоварами». Как пишет А. Добровольский, что именно так, «очень точно называли в послевоенной стране тяжело изувеченных взрывами и осколками людей – инвалидов, у которых не было ни рук, ни ног. Судьба этих “обрубков войны” до сих пор остается “за кадром”, а многие из них так и числятся без вести пропавшими». Почему их называли «людьми-самоварами», автору статьи объяснил незнакомый мужичок на Валааме: «– А как же их по-другому назвать, – ведь при туловище-то один “крантик” остался!.. Большинство калек – бывшие военные, увечья на фронте получили, у многих ордена, медали… В общем, заслуженные люди, но в таком виде стали никому не нужные. Выживали, побираясь на улицах, на рынках, у кинотеатров. Но, как говорят, сам Иосиф Виссарионович приказал эту публику ущербную увезти с глаз долой, спрятать подальше, чтобы городского вида не портили».

От «людей-самоваров» избавлялись в те времена достаточно просто и безжалостно: их вылавливали и вывозили в неизвестном направлении. Так в один прекрасный день из Киева их сразу же исчезло несколько тысяч… «Был месяц май, – свидетельствует Ю.А. Багров. – Однажды, я как всегда пришел на Бессарабку и еще не доходя услышал странную тревожную тишину. Было странно, тревожно тихо, даже продавцы говорили полушепотом. Я сначала не понял, в чем дело, и только потом заметил – на Бессарабке не было ни одного инвалида! Потом шепотом мне сказали, что ночью органы провели облаву, собрали всех киевских инвалидов и эшелонами отправили их на Соловки. Без вины, без суда и следствия. Чтобы они своим видом не “смущали” граждан. Мне кажется, что инвалиды прежде всего вызывали злость у тех, кто действительно пересидел войну в штабах. Ходили слухи, что акцию эту организовал лично Жуков. Инвалидов вывезли не только из Киева, их вывезли из всех крупных городов СССР. “Зачистили” страну. Рассказывали, что инвалиды пытались сопротивляться, бросались на рельсы. Но их поднимали и везли. “Вывезли” даже “самоваров” – людей без рук и без ног. На Соловках их иногда выносили подышать свежим воздухом и подвешивали на веревках на деревьях. Иногда забывали, и они замерзали. Это были в основном 20‐летние ребята».

Автор «Валаамской тетради» Е.Кузнецов в своей книге тоже называет истинную причину их выселения: «Уж слишком намозолили глаза советскому народу-победителю сотни тысяч инвалидов: безруких, безногих, неприкаянных, промышлявших нищенством по вокзалам, в поездах, на улицах, да мало ли еще где. Ну, посудите сами: грудь в орденах, а он возле булочной милостыню просит. В течение нескольких месяцев страна-победительница очистила свои улицы от этого “позора”!» Поэтому специально для «самоваров» были открыты так называемые «богадельни» в Кирилло-Белозерском, Горицком, Александро-Свирском, Валаамском и других монастырях. Так, например, по Указу Верховного совета Карело-Финской ССР в 1950 году на острове Валаам, в бывших монастырских зданиях, был размещен дом инвалидов войны и труда. Как подчеркивает С. Цыганкова, они попадали сюда по совершенно разным причинам: «Кто-то добивался этого сам, не захотел быть обузой для родственников, от других отказались близкие люди, третьи не смогли приспособиться к мирным условиям жизни. Те, кто в состоянии трудиться – работали, а, получив заработную плату или фронтовую пенсию, пропивали ее в одночасье, заливая алкоголем одиночество и тоску. А еще ходили на костылях и ездили на своем инвалидном транспорте – колясках, каталках, передвигавшихся с помощью так называемых “утюжков”, специальных приспособлений на руках, за шесть километров от поселка к причалу, когда туда приплывали пароходы из Сортавалы, чтоб увидеть нарядных и веселых людей, посмотреть на настоящую жизнь. Уехать с острова они не могли, не было документов, денег. Некоторые же вообще никогда не покидали своих мест: они постоянно лежали в корзинах, – это были инвалиды, оставшиеся без рук и ног».

В 2011 году на Валааме был открыт и освещен мемориал в память о ветеранах войны, которые закончили здесь свою жизнь. На открытии Патриарх Кирилл с горечью отметил: «Это был никакой не дом инвалидов, а обыкновенный лагерь. Я хорошо помню людей, в память о которых поставлен этот крест. Многие из них не имели рук и ног, но более всего, наверное, они испытывали муки от того, что Родина, за свободу которой они отдали свое здоровье, не сочла возможным сделать ничего лучшего, как отправить их на этот холодный остров, подальше от общества победителей. Вот на этом бездушии, на этой черствости и лицемерии воспитывались люди. Мы сегодня с большим трудом преодолеваем тяжкие последствия прошлых десятилетий».

«Маршал Победы», советский полководец, Маршал Советского Союза, четырежды Герой Советского Союза, кавалер двух орденов «Победа» Георгий Константинович Жуков (1896–1974) свои знаменитые мемуары «Воспоминания и размышления» посвятил советскому солдату. А в заключение он написал следующее: «Я много раз видел, как солдаты подымались в атаку. Это нелегко – подняться в рост, когда смертоносным металлом пронизан воздух. Но они подымались! А ведь многие из них едва узнали вкус жизни: 19–20 лет – лучший возраст для человека – все впереди! А для них очень часто впереди был только немецкий блиндаж, извергавший пулеметный огонь.

Конечно, они знали и радость победы в бою, боевую дружбу, взаимную выручку на поле боя, чувство удовлетворения от сознания, что выполняют священную миссию защиты Отечества.

Советский солдат вынес тогда тяжкие испытания…»

Пройдут годы, и выдающийся советский и российский писатель, Герой Социалистического Труда, лауреат двух Государственных премий СССР и трех Государственных премий РФ, Виктор Петрович Астафьев (1924–2001) в одном из своих писем гневно скажет: «А между прочим, тот, кто “до Жукова доберется”, и будет истинным русским писателем, а не “наследником”. Ох, какой это выкормыш “отца и учителя”! Какой браконьер русского народа. Он, он и товарищ Сталин сожгли в огне войны русский народ и Россию. Вот с этого тяжелого обвинения надо начинать разговор о войне, тогда и будет правда, но нам до нее не дожить. Сил наших, ума нашего и мужества не хватит говорить о трагедии нашего народа, в том числе о войне, всю правду, а если не всю, то хотя бы главную часть ее» (28 декабря 1987 г.).

В другом письме неизвестному генералу свою железную позицию Виктор Петрович объяснял так: «…Я понимаю и Вас, и всех других генералов наших, хвалящихся, ибо никто больше не похвалит. Не за что… И Вы, и полководцы, Вами руководившие, были очень плохие вояки, да и быть иными не могли, ибо находились и воевали в самой бездарной армии со времен сотворения рода человеческого. Та армия, как и нынешняя, вышла из самого подлейшего общества – это и в доказательствах уже не нуждается. Теперь всем уже известно, кроме Вас, конечно, что потери наши на войне составляют 40–50 миллионов, и я повторял и повторяю Вам и на этот раз: не Вы, не я и не армия победили фашизм, а народ наш многострадальный. Это в его крови утопили фашизм, забросали врага трупами. Первая и единственная пока война из 15 тысяч войн, происшедших на земле, в которой потери в тылу превышают потери на фронте – они равны 26 миллионам, в основном русских женщин и инвалидов, детей и стариков. Только преступники могли так сорить своим народом! (…)

Я мог бы Вам рассказать, как целую зиму самый крепкий фронт – 1‐й Украинский – уничтожал первую танковую армию противника, и сам товарищ Жуков к весне занялся этим делом. А остатки армии, без техники, без боеприпасов, потерявши большую часть боевого состава, вышли из окружения под Каменец-Подольском, и… в 1944 году первая танковая воскресла, преградила путь нашим войскам в Словакию. С нею, с 1‐й армией, воевал 4‐й Украинский фронт, состоявший из двух армий, в том числе из доблестной 18‐й армии (надо ж так бездарно организоваться, чтоб держать штаб фронта ради двух армий!). Им помогал левый фланг 1‐го Украинского и правый фланг 2‐го Украинского фронтов, но, положив 160 тысяч советских воинов, лавина эта так и не выполнила своей задачи, двинулась на Сандомирский плацдарм, где снова нас ждала неудача…

Писатель Виктор Астафьев имел право на свою, окопную правду о войне

Ах, как мне тоже хотелось бы похвалиться и похвалить Вас! Да за что? За то, что, борясь за свою “генеральскую” правду, Вы забыли похоронить павших бойцов, и косточки их по сию пору валяются по русским лесам, полям и болотам (за границей-то все они прибраны, и я видел не в ГДР, а в ФРГ бережно хранимые могилы наших солдат), или хвалить за то, что, жируя в послевоенные годы, наши мудрые старшие товарищи вспомнили о вояках через двадцать лет, когда их большая часть уже отстрадалась и лежала в земле?

Не надо трогать и прижигать наши раны, генерал! А правды Вам уже не спрятать…» (1 апреля 1990 г.).

Имел ли право В.П. Астафьев на такую правду? Бесспорно имел. На фронт он ушел добровольцем в 1942 году, а весной 1943‐го был направлен в действующую армию. Воевал сначала шофером, а затем связистом в гаубичной артиллерии. После тяжелого ранения в конце войны служил во внутренних войсках на Западной Украине. Был награжден орденом Красной Звезды, медалями «За отвагу», «За освобождение Варшавы» и «За победу над Германией». Словом, это была ЕГО СОЛДАТСКАЯ ПРАВДА, отличная от МАРШАЛЬСКОЙ. При этом обе правды имеют полное право на жизнь. Ведь не зря говорят, что у каждого своя правда, а истину знает Бог!

9 мая на Центральный аэродром имени Фрунзе приземлился самолет «Ли-2» с экипажем гвардии подполковника А.И. Семенкова (с августа 1943 года до конца войны командир 2‐го транспортного авиационного полка; всего совершил свыше 500 боевых вылетов на выброску десантов, на передовые аэродромы, в том числе 150 – за линию фронта с посадкой на партизанских аэродромах), доставивший в Москву акт о капитуляции нацистской Германии. В этот же день утром вышел приказ Верховного Главнокомандующего № 369: «…8 мая 1945 года в Берлине представителями германского верховного командования подписан акт о безоговорочной капитуляции германских вооруженных сил.

Салют в честь Победы в Москве

Великая Отечественная война, которую вел советский народ против немецко-фашистских захватчиков, победоносно завершена, Германия полностью разгромлена.

Товарищи красноармейцы, краснофлотцы, сержанты, старшины, офицеры армии и флота, генералы, адмиралы и маршалы, поздравляю вас с победоносным завершением Великой Отечественной войны…»

Первое празднование, состоявшееся в этот день, завершилось грандиозным салютом.

«В ночь на 9 мая 1945 года москвичи не спали, – свидетельствовал военкор Александр Устинов. – В 2 часа ночи по радио объявили, что будет передано важное сообщение. В 2 часа 10 минут диктор Юрий Левитан прочитал Акт о военной капитуляции фашистской Германии и Указ Президиума Верховного Совета СССР об объявлении 9 мая Днем всенародного торжества – Праздником Победы. Взяв фотоаппарат, я вышел на улицу…

Люди выбегали из домов. Они радостно поздравляли друг друга с долгожданной победой. Появились знамена. Народу становилось все больше и больше, и все двинулись на Красную площадь. Началась стихийная демонстрация. Радостные лица, песни, танцы под гармошку. Вечером был салют. Тридцать залпов из тысячи орудий в честь Великой Победы».

«В День Победы все мальчишки ринулись на Красную площадь и раздавали папиросы даром, как мороженщицы – мороженое, – вспоминал поэт Евгений Евтушенко. – Красная площадь была затоплена торжествующим народом. В разных ее концах прямо на брусчатке стояли сотни принесенных людьми патефонов, играющих танго и фокстроты. Женщины с огрубелыми от обтачивания снарядов руками танцевали с солдатами. Ни на одной из женщин не было туфель – все были только в кирзовых сапогах. Восторженно подбрасывали в воздух союзников – американцев, французов, англичан, и мы, мальчишки, подбирали сыпавшиеся из их карманов иностранные, незнакомые нам монеты».

С 1945 по 1947 год 9 мая являлся нерабочим днем. Однако Указом Президиума Верховного Совета СССР от 23 декабря 1947 года день 9 мая – праздник победы над Германией – было принято считать рабочим днем.

Любопытно, что вместо Дня Победы нерабочим сделали Новый год. И только спустя два десятилетия, уже при Л.И. Брежневе, в юбилейном 1965 году День Победы снова стал нерабочим. К слову сказать, за первые 20 послевоенных лет был проведен лишь один парад в честь Победы – 24 июня 1945 года. На протяжении этих 20 лет праздничные мероприятия ограничивались по большей части салютом. Тем не менее вся страна, вместе с участниками Великой Отечественной войны, отмечала День Победы, невзирая на отсутствие официального выходного.

Как пишет Д. Бабиченко, «едва ли не главным национальным праздником (разумеется, после 7 ноября) День Победы стал лишь на 20‐летний юбилей разгрома Германии. Леонид Брежнев внес три существенные коррективы в ритуал 9 Мая, которые имеют продолжение и сегодня. Во-первых, состоялся военный парад на Красной площади и был устроен отнюдь не скромный прием в Кремлевском дворце съездов "в братской, сердечной обстановке". Во-вторых, 9 Мая объявлялось выходным, нерабочим днем. Кроме того, на День Победы в 1967 году генсек лично открыл в Москве памятник "Могила Неизвестного Солдата" – до сих пор главный монумент Победе.

В общем, с тех пор масштаб торжеств год от года только нарастал. Хотя даже при Брежневе казалось, что все происходит довольно буднично. К примеру, график мероприятий, проводимых 8 и 9 мая 1975 года в Москве в связи с 30‐летием Победы в Великой Отечественной войне, выглядел следующим образом. 8 мая в 3 часа дня – торжественное собрание (2,5 часа). Затем – концерт. 9 мая – парад на Красной площади, возложение венков к Мавзолею Ленина и Могиле Неизвестного Солдата (35 минут). 13.00 – торжественная манифестация молодежи Москвы на Красной площади в пределах 45 минут, 15.00 – прием, 18.50 – минута молчания по центральному телевидению и всесоюзному радио, 21.00 – праздничный салют».

Именно с шестидесятых годов военные парады 9 мая стали проводиться во многих городах СССР (парады по случаю Дня Победы на Красной площади проходили только в юбилейные годы: 1965, 1975, 1985 и 1990 годах). В этот день воинские части и военные училища маршем проходили по улицам городов к военным мемориалам или памятникам погибшим воинам, где проводились митинги и возложение цветов.

После распада СССР с 1991 по 1994 год военные парады на Красной площади были отменены вообще. Только в 1995 году военный парад стал проводится 9 мая – в честь Дня Победы советского народа в Великой Отечественной войне. Тогда в Москве в этот день прошли два парада: на Красной площади (в пешем строю) и на Поклонной горе (с участием войск и боевой техники).

С тех пор парады на Красной площади стали проводить ежегодно, но в первое время без боевой техники. С 2008 года парад стал вновь проводиться с участием боевой техники, в том числе военной авиации.

В 2007 году акция «Бессмертный полк» (международная общественная акция, в ходе которой участники идут колонной и несут транспаранты с фотопортретами своих родственников, участвовавших в Великой Отечественной войне) была инициирована в Тюмени, хотя еще в 2004–2006 гг. подобные мероприятия состоялись в Кузбассе (Новокузнецк и Прокопьевск).

В 2012 году в Томске, по центральной улице города прошли более шести тысяч человек, пронеся более двух тысяч фотопортретов участников Великой Отечественной войны. В 2013 году акция была проведена в 120 городах и селах России, а в 2014 году – «Бессмертный полк» прошел в 500 городах в семи странах.

9 мая 2015 года акция «Бессмертный полк» впервые в истории прошла по улицам Москвы и Красной площади после военного парада к 70‐летию Победы (от Белорусской площади до Кремля и завершила шествие на Москворецкой набережной). В ней приняли участие более 500 тысяч человек во главе с президентом России В. Путиным.

Абрамов В.В. Керченская катастрофа 1942. М., 2006.

Абрамов В.В. Подземный гарнизон. Ленинградцы на защите Аджимушкая. Санкт-Петербургские ведомости № 169 от 6 сентября 2012.

Адамович А., Гранин Д. Блокадная книга. Часть первая. М., 2015.

Айрапетян Б.В. Нагрудные знаки Красной армии (1941–1945). Каталог справочник. М., 2004.

Александров К. Семейные письма 1924–1925 годов журналиста Николая Ярко (Милетия Зыкова). Посев № 5, 2016.

Алексеев М.А., Колпакиди А.И., Кочик В.Я. Энциклопедия военной разведки. 1918–1945 гг. М., 2012.

Ануфриев Г. Знаменитая атака века подводной лодки К-21. Интернет.

Аптекарь П. Как я выкрал генерала Власова. АиФ № 19, май 1996.

Астафьев В. «Только преступники могли так сорить своим народом!» Новая газета № 46 от 6 мая 2009.

Афанасьев И.Ф. Дом солдатской славы. М., 1970.

Бабиченко Д. Эти дни Победы. Итоги № 19, 10 мая 2005.

Багалейша О., Сажнева Е. Палач Локотской республики. МК, 2 декабря 2005.

Баранова И.Д. Публикация. С таким командиром не пропадешь. И.Д. Черняховский в воспоминаниях современников. Отечественные архивы № 2, 2005.

Баранова Е. Сталин ездил на фронт в обычном пассажирском вагоне. Комсомольская правда, 8 апреля 2015.

Батов П.И. В походах и боях. М., 1962.

Батшев В.С. Власов. Т. 1–4. Франкфурт-на-Майне, 2015.

Беледин Ю. Осколок в сердце. Волгоград, 2007.

Белов П.А. За нами Москва. М., 1963.

Боборыкин В. Александр Фадеев. Писательская судьба. М., 1989.

Бовал В. Оборона дома Павлова: как это было. Военное обозрение, 17 февраля 2012.

Бодрихин Н. Сталинские соколы. М., 1997.

Быков В. Цена прошедших боев. Родина № 5, 1995.

Быков В. Долгая дорога домой. Москва, Минск, 2005.

Быков М.Ю. Асы Великой Отечественной. Самые результативные летчики 1941–1945 гг. М., 2007.

Быченя В. Охота на «Ворона». Народная газета. Союзное вече, 4 октября 2007.

Василевский А.М. Дело всей жизни. М., 1984.

Васильева Л.Н., Желтов И., Чикова Г.Ф. Правда о танке Т-34. М., 2005.

Великая Отечественная война Советского Союза 1941–1945; Краткая история. М., 1984.

Великая Отечественная война. 1941–1945. События. Люди. Документы: Краткий исторический справочник. Сост. Е.К. Жигунов. М., Политиздат, 1990.

Великая Отечественная без грифа секретности. Книга потерь. М., 2009.

Великая Отечественная: Комкоры. Военный биографический словарь. Том 2. М., 2006.

Великая Отечественная: Комдивы. Военный биографический словарь. Том 1. М., 2011.

Великая Отечественная: Комдивы. Военный биографический словарь. Том 3. М., 2014.

Великая Отечественная: Комдивы. Военный биографический словарь. Том 4. М., 2015.

Великая Отечественная: Комдивы. Военный биографический словарь. Том 5. М., 2015.

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. В 12 т. Т. 11. Политика и стратегия Победы: стратегическое руководство страной и Вооруженными силами СССР в годы войны. М., 2015.

Верников С.М. Записки военного переводчика. Свердловск, 1977.

Верт Н. История Советского государства. 1900–1991. М., 1992.

Веселовский Ю. Долгие споры на тему лучшего истребителя. Крылья Родины № 1, 1992.

Весник Е. Врать не буду… М., 2003.

Виноградов В.К., Жадобин А.Т., Жиляев В.И. и др. Лубянка в дни битвы за Москву. М., 2002.

Вознесенский Н. Военная экономика СССР в период Великой Отечественной войны. М., 1948.

Волкогонов Д. Сталин. Политический портрет. Книга 2. М., 1996.

Воронов Н.Н. На службе военной. М., 1963.

Выписка из журнала боевых действий 156 УР за период с 1‐го марта по 15‐е апреля 1944 г. Память народа. Из коллекции ЦАМО. Интернет.

Вяткин Л. Трагедии воздушного океана. М., 1999.

Гаврилов П.М. Личные воспоминания. ОФ МГОБК. Оп. 44. Д. 64. Л. 156–171.

Гальдер Ф. Военный дневник. М., 2010.

Гапеенок Н.И. От Вислы до Одера. Дороги победы. Боевой путь 81‐го гвардейского бомбардировочного авиационного полка. Книга памяти. Щелково, 2002.

Галимова Н., Лямина М. У дверей русский… Интервью с Ф.М. Ильченко. Московский комсомолец от 19 ноября 2004.

Гареев М. Домыслы и факты об истории Великой Отечественной. НВО, 28 апреля 2006.

ГАРФ.Ф. Р-9478. Оп. 1. Д. 63. Л. 1—197 (Доклад нач. ОББ о борьбе с бандитизмом, дезертирством и уклонением от службы в Красной Армии за три года ВОВ).

ГАРФ. Ф.9414. Оп. 1. Д. 1146. Л. 21 (Справка о контингентах, переданных в ряды КА).

Герои Советского Союза: краткий биографический словарь Т. 2. М., 1988.

Голуб Ю.Г., Любин Д.М. Закавказский фронт Великой Отечественной войны: участие войск фронта в Иранской операции в августе 1941 года. Доклады Академии военных наук. Саратов: Саратовский военный институт ВВ МВД РФ № 3, 2005.

Горбатов А.В. Годы и войны. М., 1990.

Горбачевский Б. Ржевская мясорубка. М., 2007.

Горинов М.М. Зоя Космодемьянская. Отечественная история № 1, 2003.

Гриднева М. Гвардии предатель. Московский комсомолец, 25 октября 1999.

Гриф секретности снят. Потери ВС СССР в войнах, боевых действиях и военных конфликтах. М., 1993.

Грозмани Ю. Смерть генерала. Новые колеса, 31 марта 2011.

Гудериан Г. Воспоминания немецкого генерала. М., 2007.

Гусев А.М. Эльбрус в огне. М., 1980.

Дембицкий Н.П. Судьба пленных. Скепсис, 9 июня 2007.

Добрина Д., Сажнева Е. Крах дома Павлова. Московский комсомолец, 1 декабря 2006.

Добровольский А. «Самовары» товарища Сталина. Московский комсомолец, 2 сентября 2011.

Дроздов К. Настоящий Маресьев. Родина № 6, 2016.

Добровольский А. Последний, кто брал Рейхстаг, жив! МК, 6 мая 2016.

Добряков Д. Неизвестный парад. Итоги № 19, 2008.

Долгополов И. Мастера. Новеллы о художниках. М., 1981.

Дуэль А. Ушел последним. Российская газета, 8 декабря 2015.

Еременко А.И. Дневники. Записки. Воспоминания. 1939–1946. М., 2013.

Ерофеев И.В., Каштанова-Ерофеева Г.В. Иван Данилович Черняховский: Краткая биографическая хроника. Черняховск, 2005.

Ерошенко В.Н. Лидер «Ташкент». М., 1966.

Ефимов Б. Десять десятилетий. О том, что видел, пережил, запомнил. М., 2000.

Жадобин А.Т., Марковчин В.В. Сталинградская эпопея. М., 2000.

Жирнов Е. Многочисленные случаи дезертирства, симуляции и самоизувечения. Коммерсант-Власть № 37, 20 сентября 2004.

Жирнов Е. Бегство с препятствиями. Коммерсант-Власть № 40, 10 октября 2005.

Жирнов Е. 204 генерала не имеют вовсе наград. Коммерсант-Власть № 18, 9 мая 2011.

Заика Л., Бобренев В. Жертвы и палачи. По материалам процессов 1919–1953 годов. М., 2011.

Замулин В.Н. Прохоровское сражение. Мифы и реальность. Военно-исторический архив № 9, 2002.

Замулин В.Н. Оборонительные бои советских сухопутных войск на южном фасе Курской дуги: обоянское и прохоровское направления (5—16 июля 1943 года). Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук. 2009.

«Записал Константин Симонов». Беседа с генерал-полковником А.П. Покровским. Октябрь. Интернет.

Зефиров М, Дегтев Д. Все для фронта? Как на самом деле ковалась победа. М., 2009.

Зинченко Ф.М. Герои штурма Рейхстага. М., 1983.

Зотов Г. Секрет агента Вертера. Кто в штабе Гитлера помог нам выиграть Курскую битву. АиФ № 34, 2013.

Ильф А.И. Дом, милый дом… Как жили в Москве Ильф и Петров. М., 2013.

Иноземцев Н.Н. Фронтовой дневник. М., 2005.

Иоффе Зяма Яковлевич. Воспоминания следователя военной прокуратуры. Я помню. Интернет.

Иоффе И.А., Н.К. Петрова. «Молодая гвардия» (г. Краснодон) – художественный образ и историческая реальность. Сборник документов и материалов. М., 2003.

Исаев А.В. Берлин 45‐го. Сражения в логове зверя. М., 2007.

Исаев А.В. Иной 1941. От границы до Ленинграда. М., 2011.

Казаков В.И. На переломе. М., 1962.

Калашников А. Правда о настоящем человеке. Культура, 19 мая 2016.

Каманин Н.П. Скрытый космос: Кн. 4. 1969–1978 гг., 2001.

Кара-Мурза С.Г. Манипуляция сознанием. М., 2000.

Карелл П. Восточный фронт. В двух книгах. М., 2003.

Карпов В. Генерал армии Черняховский. М., 2006.

Киличенков А. Т-34 против «пантеры»: поединок менталитетов. НВО, 16 июня 2006.

Кирьян М.М. Воспоминания полководца. Военно-исторический журнал № 10, 1969.

Колосов М.Б. Люди и подвиги. М., 1959.

Колпакиди А.И., Прохоров Д.П. Все о внешней разведке. М., 2000.

Конев И.С. Сорок пятый. М., 1970.

Костюнин О.В. Человек из легенды. Советская Россия № 60–61, 30 апреля 2005.

Кривец Н. Cоветские цензоры сделали 200 купюр в повести Василя Быкова. Комсомольская правда, 27 февраля 2014.

Корсак Д. Лейтенант, который командовал генералами. СБ, 20 января 2005.

Косминков К. Воздушный рядовой великой войны. Авиация и Время № 3, 2005.

Кудряшов А. Паника в Москве. Спецназ России № 9, 2011.

Кузнецов Е. Валаамская тетрадь. Росток, 2004.

Кузнецов Н.Г. Курсом к Победе. М., 1987.

Кулиниченко В. Оружие Победы получило путевку в жизнь 21 июня 1941‐го. ВПК № 22, 15 июня 2016.

Куманев Г. Рассекреченные страницы Второй мировой войны. М., 2012.

Кураев А. Лекции. Распятие. Интернет.

Ларинский Н. История одного ранения – Н.Ф.ВАТУТИН. Интернет.

Ларинцев Роман. Забытые победы Красной Армии (сборник). Мирослав Морозов. На Берлин! М., 2009.

Лебедев Ю.М. По обе стороны блокадного кольца. СПб., 2005.

Лебединцев А.З., Мухин Ю. Отцы-командиры. М., 2006.

Литвиненко В. Предупрежден – не значит вооружен. ВПК № 21, 8 июня 2016.

Лопуховский Л.Н. 1941. Вяземская катастрофа. М., 2008.

Лота В. Секретный фронт Генерального штаба. М., 2005.

Лота В. Неизвестный «Багратион». Красная Звезда, 24 апреля и 6 мая 2014.

Лубянка в дни битвы за Москву. По рассекреченным документам ФСБ РФ. М., 2002.

Любимский Л. Он всегда хотел знать судьбу летчиков, которые воевали на его истребителях. ВПК № 50, 27 декабря 2006.

Лядский Т.С. Записки из летного планшета. Военные дневники. Витебск, 2001.

Маганов В.Н., Иминов В.Т. «Это был один из наиболее способных наших начальников штабов». Военно-исторический журнал № 12, 2002.

Макарова Н. А страну «Катюша» сберегла. Культура, 15 июня 2016.

Максименков Л. Разведка боем. Огонек № 24, 2016.

Малашенко Е.И. Командующие фронтами и армиями в годы Великой Отечественной войны. 1941–1945. М., 2015.

Манштейн Э. Утерянные победы. Смоленск, 1999.

Маркова М.П. Полк асов особого назначения. М., 2005.

Миддельдорф Э. Русская кампания: тактика и вооружение. М., 2002.

Милославская Е. Российское зазеркалье. Заметки о циклах уголовного мира. Российский кто есть кто № 1, 2002.

Монестье М. Смертная казнь. История и виды высшей меры наказания от начала времен до наших дней. М., 2011.

Морозов М. Атака германского линкора. Малов А., Патянин С. Линкоры «Бисмарк» и «Тирпиц». М., 2006.

Москаленко К.С. На юго-западном направлении. Кн. 1–2. М., 1979.

Медведь А.Н., Седловский А.Г. Обязать товарища Водопьянова. Авиация и время № 1, 1996.

Meркер Л. Das Buchder 78. Sturm-Division, Hrsg. Kameradenhilfswerkd. 78. Sturm-Divisione.V., Selbstverlag, 1965.

Мелленберг А. Двое из двадцати миллионов. Новая газета, 5 мая 2005.

Местер Владимир Моисеевич, стрелок штурмовика Ил-2. Я помню. Интернет.

Микоян С.А. Мы дети войны. М., 2006.

Мильчанская Е. Исповедь о настоящем человеке. Московский комсомолец, 11 мая 2016.

Михин П.А. «Артиллеристы, Сталин дал приказ!» Мы умирали, чтобы победить. М., 2006.

Мы располагаем самыми лучшими кадрами. Записки о послевоенном устройстве армии. 1944. Источник № 2, 1996.

Млечин Л. КГБ. Председатели органов госбезопасности. Рассекреченные судьбы. М., 2006.

Млечин Л. 16 октября 1941 года – секретный день российской истории. Эхо России, 19 октября 2015.

Мороз В. Как Пегасу подрезали крылья. Красная звезда, 22 июля 2007.

Мунблит Г.Н., Раскин А.Б. Сборник воспоминаний об И. Ильфе и Е. Петрове. М., 1963.

«Мы напрасно сейчас деремся». Запись беседы, состоявшейся 17.1.66 г. у начальника Главного политического управления СА и ВМФ. Родина № 4, 2005.

Надеждин И. Потерянные миллионы. Итоги, 10 мая 2005.

На приеме у Сталина. Тетради (журналы) записей лиц, принятых И.В. Сталиным (1924–1953 гг.). М., 2008.

Неустроев С.А. Путь к Рейхстагу. Свердловск, 1986.

Новиков А., Телицын В. Мертвым не больно, больно живым. Вопросы литературы № 6, 2004.

Ожогин Е. Последний маршал. Ржевские новости, 17 июня 2013.

Оленев В. Сейчас напишу письмо Фаинке. Родина № 6, 2016.

Ортенберг Д.И. Год 1942. Рассказ-хроника. М., 1988.

Осокин А. Неравный обмен 41‐го года. Часть 1 и 2. Московский комсомолец, 19 и 20 июля 2011.

Павлов Я.Ф. В Сталинграде (Фронтовые записки). Сталинград, 1951.

Павлова Е. Миллионы фальшивого полковника. Московский комсомолец, 17 августа 2006.

Панарин И.С. Из дневника русского танкиста. Окопная правда. Новая газета № 32, 5 мая 2005.

Панов Д.П. Русские на снегу: судьба человека на фоне исторической метели. Львов, 2003.

Паулюс Ф. Генерал-фельдмаршал Паулюс о брошюре Гальдера «Гитлер как полководец». ВИЖ № 5, 1962.

Первенцев А.А. Дневники 1941–1945. М., 2011.

Петров Н. Попытка откупиться от Гитлера. Как Сталин за счет территориальных уступок спасал свой режим в июне 1941 г. Новая газета, 17 июня 2016.

Петрова Н.К. Женщины Великой Отечественной войны. М., 2014.

Платонов А.В., Лурье В.М. Анализ эффективности советских подводных лодок в Великой Отечественной войне. Интернет.

Плехов А.М., Шапкин С.Г. Словарь военных терминов. М., 1988.

Плугатарев И. Факты и домыслы о ходе операции «Багратион». НВО, 4 сентября 2015.

Покрышкин А.И. Познать себя в бою. М., 1993.

Попель Н.К. В тяжкую пору. М., 2001.

Попов С.Е. На огневых рубежах. Боевой путь 3‐й гвардейской артиллерийской Витебской, Хинганской Краснознаменной, орденов Суворова и Кутузова дивизии прорыва резерва Верховного Главнокомандования. М., 1989.

Приходько Д., Хватова Я. 10 фактов о блокаде Ленинграда. АиФ, 24 января 2014.

Прохорков И., Трусов В. Реактивная артиллерия в Великой Отечественной войне. Военно-исторический журнал № 1, 1966.

Пухов Н.П. Годы испытаний. М., 1959.

Пятницкий В.И. За линией советско-германского фронта. Новая и новейшая история № 3, 2005.

Раззаков Ф.И. Становление советского рэкета. Интернет.

Ракитин А.И. Загадочные преступления прошлого. Интернет.

РГВА.Ф. 41107. Оп. 2. Д. 13. Л. 29–32 (Письмо Г.К. Жукова К.К. Рокоссовскому 29.04.65).

Рокоссовский К.К. Солдатский долг. М., 1997.

Росс В. Дорогая цена Берлинской операции. Война и мир, 15 апреля 2010.

Рябов В. Об одной полемике 1965–1966 гг. Российское военное обозрение № 3, март 2010.

Рощупкин В. Дом Павлова без легенд и мифов. НВО, 14 февраля 2014.

Рыжков В. Человек-памятник. Лишь недавно Виктор Гуназа увидел самого себя. В Трептов-парке. День № 108, 16 июня 2005.

Садчиков А. Пять загадок Знамени Победы. Интернет.

Саушин Ф.С. Хлеб наш солдатский. М., 1980.

Сафир В. Первая мировая и Великая Отечественная. Суровая Правда войны. М., 2005.

Свердлов Ф.Д. Человек долга. К 90‐летию генерала армии М.М. Попова. Военная мысль № 12, 1992.

Семь главных фактов о памятнике Воину-освободителю в Берлине. Русская Семерка. Интернет.

Санин Л. Воспоминания для Вики. Донецк, март 1991.

Серов И. Записки из чемодана. Тайные дневники первого председателя КГБ, найденные через 25 лет после его смерти. М., 2016.

Сидоров А. Глазами «сбитого фраера» о «сучьей войне». Неволя, 23 сентября 2014.

Сидорчик А. Пятнадцатилетний ас. Жизнь и подвиг Аркадия Каманина. АиФ, 14 апреля 2014.

Симонов К. Разные дни войны. Дневник писателя. Т. 1. М., 1982.

Скворцова М. Загадочная история писателя Евгения Петрова. Интернет.

Смыслов О.С. Из истории командного пункта ПВО Москвы. М., 2009.

Смыслов О.С. Награды Великой Победы. М., 2010.

Смыслов О.С. Защитники Русского неба. М., 2010.

Смыслов О.С. Генерал Абакумов. Палач или жертва? М., 2012.

Смыслов О.С. Иуды в погонах. М., 2013.

Смыслов О.С. Окопная правда войны. М., 2013.

Смыслов О.С. Житейская правда войны. М., 2014.

Смыслов О.С. Кто освободил Прагу в 1945 г. М., 2014.

Смыслов О.С. Любви все звания покорны. М., 2015.

Смыслов О.С. Забытые герои войны. М., 2015.

Смыслов О.С. Маршал Толбухин. М., 2015.

Смыслов О.С. Маршал Мерецков. М., 2015.

Смыслов О.С. Забытый полководец. Генерал армии Попов. М., 2015.

Смыслов О.С Сталинские генералы в плену. М., 2016.

Смыслов О.С. Плен. Жизнь и смерть в немецких лагерях. М., 2016.

Смыслов О.С. Главный пленник Сталина. Фельдмаршал Паулюс. М., 2016.

Спасибо В. Жгучая память. Совершенно секретно № 5, 2011.

Старинов И.Г. Мины замедленного действия: размышления партизана-диверсанта. Книга 2. М., 1999.

Старшов Ю. Загадки «Катюши». Интернет.

Стрижак О. Секреты балтийского подплава. СПб., 1996.

Стученко А.Т. Завидная наша судьба. М., 1968.

Судоплатов П. Разведка и Кремль. М., 1996.

Судоплатов П. Разные дни тайной войны и дипломатии. 1941 год. М., 2001.

Сыромятников Б. Хрущев – это вам не Рухле. ВПК № 36, 19 сентября 2007.

Сысоев Г. Генерал Кирилин: даже сын Хрущева до сих пор считается без вести пропавшим. РИА Новости, 22 июня 2016.

Сысоев Н. Секреты Парада Победы. ВПК № 24, 29 июня 2016.

Тамонов Ф. Применение бронетанковых войск в битве под Москвой. Военно-исторический журнал № 1, 1967.

Тимофеев А. Покрышкин. ВИП. М., 2013.

Тимофеева Л. Ясная Поляна в годы войны: Гудериан устроил общежитие в усадьбе Толстого. Слобода, 5 декабря 2013.

Трокаева А.А. Кавалеры Золотой Звезды. Очерки о Героях Советского Союза. Донецк, 1976.

Тучков В. 5 лучших истребителей Второй мировой войны. Свободная пресса, 26 мая 2014. 1941 год – уроки и выводы. М.: Воениздат, 1992.

Фролов А. В краю стальных динозавров. Канада, 2013.

Хинштейн А. Подземелья Лубянки. М., 2005.

Хохлов П.И. Над тремя морями. Л., 1988.

Хрулев А.В.Воспоминания бывшего начальника Главного управления тыла Красной Армии. ВИЖ № № 15, 1963.

Хруцкий Э. Москва уголовная. М., 2002.

ЦАМО.Ф. 33. Оп. 11458. Д. 170. Л. 573 (Письмо жене Баева Л.Т.).

ЦАМО Ф. 33. Оп. 11458. Д. 219. Л. 2 (Быков В.В.).

ЦАМО.Ф. 33. Оп. 18004. Д. 903. Л. 40 (Гимлер М.В.)

ЦАМО.Ф. 33. Оп. 682524. Д. 6. Л. 4 (Лизюков А.И.).

ЦАМО.Ф. 33. Оп. 682524. Д. 7. Л. 63 (Сандалов Л.М.).

ЦАМО.Ф. 33. Оп. 682524. Д. 15. Л. 186, 350 (Гитлер С.К.).

ЦАМО.Ф. 33. Оп. 682524. Д. 614. Л. 445 (Кондрус Л.Р.).

ЦАМО.Ф. 33. Оп. 682526. Д. 754. Л. 45 (Кондрус Л.Р.).

ЦАМО.Ф. 33. Оп. 686196. Д. 144. Л. 64 (Беляев Н.М.).

ЦАМО.Ф. 33. Оп. 686196. Д. 4388. Л. 60 (Масалов Н.И.).

ЦАМО.Ф. 33. Оп. 687572. Д. 1299. Л. 299 (Зубилевич Л.Ю.).

ЦАМО.Ф. 33. Оп. 687572. Д. 1402. Л. 162, 162 об., 177, 177 об.; Ф. 33. Оп. 686044. Д. 3593. Л. 34; Ф. 33. Оп. 686196. Д. 7028. Л. 150 (Черкасов А.П.).

ЦАМО.Ф. 33. Оп. 690155. Д. 1420. Л. 357 (Смирнов Ю.В.).

ЦАМО.Ф. 33. Оп. 690155. Д. 2154. Л. 45 (Гуназа В.М.).

ЦАМО.Ф. 33. Оп. 690155. Д. 7404. Л. 38 (Каманин А.Н.).

ЦАМО.Ф. 33. Оп. 690305. Д. 1374. Л. 334 (Каманин А.Н.).

ЦАМО.Ф. 33. Оп. 690306. Д. 2433. Л. 267 (Каманин А.Н.).

ЦАМО.Ф. 33. Оп. 717037. Д. 254. Л. 172 об. (Гуназа В.М).

ЦАМО.Ф. 33. Оп. 793756. Д. 30. Л. 124, 125 (Маресьев А.П.).

ЦАМО.Ф. 33. Оп. 793756. Д. 35. Л. 727 (Овчаренко Д.Р.).

ЦАМО.Ф. 33. Оп. 793756. Д. 36. Л. 181 (Середа И.П.).

ЦАМО.Ф. 33. Оп. 793756. Д. 44. Л. 244 (Смирнов Ю.В.).

ЦАМО.Ф. 58. Оп. 18001. Д. 1221. Л. 4 (Баев Л.Т.).

ЦАМО.Ф. 58. Оп. 927429. Д. 1. Л. 41 (Гелманов и Гусов).

ЦАМО.Ф. 58. Оп. 977520. Д. 267. Л. 57 (Зыков М.А.).

ЦАМО.Ф. 96. Оп. 1711. Д. 7а. Л. 258–261 (Доклад зам. нач. ГШ плана операции «Багратион»).

ЦАМО.Ф. 148а. Оп. 3763. Д. 143. Л. 277–278 (Директива Ставки ВГК № 30239 от 7.11.1943).

ЦАМО.Ф. 208. Оп. 2511. Д. 12. Л. 330 (Боев. распор. КВЗФ Г.К. Жукова К.20А А.А. Власову от 30.12.41).

ЦАМО.Ф. 208. Оп. 2513. Д. 213. Л. 453 (Директива шт. ЗФ командующему 20‐й А № 0023 от 2.12.1941).

ЦАМО.Ф. 221. Оп. 1351. Д. 20. Л 15. (Частный б/пр. № 012 штаба СЗФ от 13.07.41).

ЦАМО.Ф. 341. Оп. 311279. Д. 1. Л. 1–8 (Краткое описание пленения штаба 6‐й немецкой армии во главе с ее командующим генерал-фельдмаршалом Паулюсом в г. Сталинграде частями 64‐й армии Донского фронта 31 января 1943 года. Военно-исторический журнал № 2, 1959).

ЦВМА.Ф. 3. Оп. 1. Д. 1017. Л. 29 и Ф. 691. Оп. 1. Д. 113. Л. 133–136 (Н.А. Лунин).

ЦДАГО Украiни. Ф. 1. On. 23. Спр. 944. Арк. 1–3 (с об.). Докладная записка начальника Управления контрразведки НКО «Смерш» 1‐го Украинского фронта Н.А. Осетрова от 6. 03.44. Украинские националистические организации в годы Второй мировой войны. Документы. В двух томах. Т. 2. 1944–1945.

Цирульников А. Главный хранитель о тайнах Знамени Победы. Нижегородская правда № 49, 8 мая 2008.

Черницына М. Монумент истины. Московский комсомолец, 8 мая 2009.

Чернявский А. Дорога на Голгофу – II. Тихоокеанская звезда, 6, 7, 8 февраля 2013.

Шамбаров В. Катастрофы «made in USA». Культура, 20 мая 2016.

Шандарова М. История Ржевской битвы еще не написана. Тверская жизнь, 1 июня 2006.

Шантария В.С. Наш Маресьев. Камышин, 1996.

Шаргунов С.А. ЖЗЛ. Катаев: «Погоня за вечной вечной». М., 2016.

Швабедиссен В. Сталинские соколы. Минск, 2002.

Щеголев И. Нина Петрова: Женщина, ставшая воплощением образа «Родина-мать». РГ, 6 июня 2014.

Шигин Г.А. Битва за Ленинград: крупные операции, «белые пятна», потери. СПб., 2004.

Шляхтерман В. Первый наш стрелковый батальон. Совершенно секретно, 1 мая 2010.

Шур Э. Молодая гвардия. Совершенно секретно № 3, 1 марта 1999.

Шурыгин В. День Победы, как он был от нас далек…Полный текст моей беседы 2006 года с ветераном Великой Отечественной войны генерал-лейтенантом Михаилом Георгиевичем Титовым. Интернет.

Эренбург И. От Советского информбюро… 1941–1945. Публицистика и очерки военных лет. Кн. 1. М., 1982.

Эренбург И.Г. Люди, годы, жизнь. Том 2 (Книги 4, 5). М., 2005.

Яновская Л.М. Почему вы пишите смешно? Об И. Ильфе и Е.Петрове, их жизни и их юморе. М., 1969.

Яременко В. Кто поднял знамя Победы над Рейхстагом? Псковская губерния № 18 (237) от 11 мая —17 мая 2005.