Выписка из правил, изданных в 1876 году, дает представление о технических средствах, с которых начиналась военная электрическая связь в русской армии. Беглое знакомство с ними позволит лучше понять содержание боевой деятельности связистов, которой посвящены последующие документы.

Военно-телеграфные парки… назначаются для устройства телеграфного сообщения с главной квартирой армии или корпуса с штабами отдельных дивизий или отрядов, как то: авангардом, арьергардом, боковыми отрядами и т. п., имея в виду доставлять начальнику армии или корпуса сведения о всех передвижениях неприятеля, его силах и т. п.; передавать распоряжения и приказания начальника армии отдельным частям, а также для соединения главной квартиры с линией государственного телеграфа и для разрушения как неприятельских, так и собственных линий при отступлении.

Средства открытия станций и для устройства телеграфных сообщений.

Каждому военно-телеграфному парку предоставлены средства для устройства телеграфных сообщений на протяжении до 100 верст, а соответственно числу станционных карет, и для открытия 6-ти телеграфных станций.

Каждый телеграфный парк в случаях надобности может быть разделен на три самостоятельных отделения с двумя станционными каретами и линейным материалом на 33 1 /3 версты в каждом.

Средствами открытия станций и устройства телеграфных сообщений служат:

Аппараты. В телеграфных парках введены аппараты системы Морзе.

1) Батареи.

2) Провод. Для соединения телеграфных станций между собой имеется провод следующих трех родов.

а) Неизолированная, обожженная красной меди проволока

б) Проводник, состоящий их трех и шести красной меди проволок, изолированных резиной, обвитых и оклетневанных[8] пряжей с промастиковкой. Такого рода проводник, имеющийся в каждом парке в количестве 10.000 саж.[9], предназначается для употребления при проходе линии через леса, болота, села, города и т. п.

в) Речной кабель, состоящий из трех медных оцинкованных проволок, изолированных резиновой массой, поверх которой имеется обмотка из 6-ти железных оцинкованных проволок, которые в свою очередь оклетневаны промастикованной пеньковой пряжей. Таковой кабель, имеющийся в количестве 450 саженей, предназначается для прокладки линии через реки и озера, которые обойти нельзя.

К числу средств, необходимых для устройства телеграфных сообщений, относятся также некоторые принадлежности, из числа которых требуют особого пояснения следующие:

1) Шесты. Провода при постановке телеграфной линии должны быть вообще приподняты над поверхностью земли, а при переходах через дороги настолько, чтобы конный солдат, проезжая под ними, не задевал их пикой. Сообразно этому телеграфные парки снабжены двумя видами шестов, из которых меньшая часть, а именно 210 шт., предназначается устанавливать при переходах линии через дороги… Все вообще шесты при одинаковой 12-ти футовой длине имеют на нижних, заостренных концах железные башмаки для более удобного вдавливания их в землю, а на верхних концах, – в видах предохранения шеста от расколотия[10] при ввинчивании в него железного прямого стержня, – железные гайки.

2) Изоляторы и железные стержни. Вследствие необходимости уединения медной неизолированной проволоки… от того предмета, на который она подвешивается, телеграфные парки снабжены эбонитовыми изоляторами[11]. Предназначенные для изоляторов № 1 железные прямые стержни на обоих своих концах имеют винтовые нарезы, служащие для ввинчивания в шесты и навинчивания изоляторов…Изоляторы № 2 предназначаются для стенных (изогнутых) стержней, ввинчиваемых… в дерево, стену, забор и т. п. предметы, которые будут находиться на пути телеграфной линии. Изоляторы же № 3 предназначаются для двойных железных стержней, привинчиваемых к телеграфным столбам в случае соединения постоянных телеграфных линий с временно устраиваемыми военно-телеграфными парками.

3) Железные катушки. Медный неизолированный и изолированный проводы возятся накатанными на железные катушки.

4) Переносные рамы. Для раскатки и накатки проводов во время постановки и снятия линий парки снабжены железными переносными рамами, имеющая каждая для надевания катушек с проводом железную ось с рукояткой. Каждую такую раму носят три человека, из которых один идет впереди, а двое сзади и из этих двух один раскатывает или накатывает провод, вертя рукоятку железной оси.

5) Лестницы и железные вилки. Лес, разного рода строения и вообще всякие высокие неподвижные предметы около которых будут проходить телеграфные линии, могут иногда заменить собой шесты для подвешивания проводов. Подвешивание это производится с помощью или железных вилок, надеваемых на железный стержень шеста, или 12-ти футовых деревянных лестниц, имеющих приспособление для составления из двух одной расставной лестницы…

Что же касается остальных, не поименованных здесь принадлежностей и инструментов, то они не требуют никаких пояснений для своего употребления.

(Правила для военно-телеграфных парков. СПб., 1876)

Предлагаемые документы интересны тем, что дают представление о первом опыте применения технических средств связи в русской армии в боевых условиях. Из сформированных по приказу военного министра Д.А. Милютина в начале 70-х годов XIX века первых 9 военно-телеграфных парков пять, в том числе Кавказский военно-походный телеграфный парк, приняли участие в войне. Краткий обзор его боевой деятельности дает представление о тех трудностях, с какими было сопряжено установление связи и о самоотверженном труде русских военных связистов, которые несли потери не только от неприятельских пуль.

Высочайший приказ о сформировании Кавказского Военно-телеграфного парка был объявлен 24-го октября 1876 года, а парк выступил из штаб-квартиры 10-го и 20-го января 1877 года, т. е. ровно за 2 месяца и 17 дней до дня зачисления своего в действующий корпус на кавказско-турецкой границе. В эти 2 месяца парк должен был сформироваться, т. е., получив готовые, но бывшие в употреблении телеграфный и интендантский обоз, телеграфное и инженерное имущество не обмундированных и совсем не снаряженных людей, должен был обмундировать всех нижних чинов и снарядить их, купить лошадей и сбрую, обучить нижних чинов телеграфному делу, выездить лошадей, починить обоз и имущество, и в это же время заботиться о помещении и продовольствии как людей, так и лошадей, и все это нужно было исполнить в 2 месяца и 17 дней, и притом так, чтобы парк был вполне готов к продолжительной кампании.

Подготовка нижних чинов была чисто практическая. Для занятий с ними были устроены классы и выбраны из кадровых людей лучшие грамотные нижние чины (24 человека), которые предназначены были в телеграфисты; по изучении ими азбуки Морзе они в течение остального времени работали первоначально на ключах, а потом, по изучении аппарата – на аппаратах, для этого во флигелях саперных казарм были устроены 3 станции, с которых и передавались практические депеши…

Кроме того, по прибытии бессрочно отпускных на укомплектование парка прочитаны были 3 лекции всем унтер-офицерам – правила производства постановки линий с объяснением употребления всех телеграфных принадлежностей.

По прибытии в действующий корпус на кавказско-турецкую границу в г. Александрополь парк почти немедленно приступил к своей деятельности; были устроены вновь следующие линии: станция корпусного штаба была соединена сначала со вновь открытой станцией в селении Дагарли, а потом и со вновь открытой станцией в селении Ваяндур; линии эти существовали вплоть до перехода войсками действующего корпуса турецкой границы. Этим закончились, так сказать, испытание и практика вновь сформированного парка, насколько он был подготовлен к предстоявшей ему боевой деятельности.

Военная деятельность парка началась с 13-го апреля 1877 года при следующем наличном составе людей и материальной части: штаб-офицеров[12] – 1, обер-офицеров[13] – 4, унтер-офицеров – 24; переведенных с Кавказских станций государственного телеграфа, из находившихся при них военно-телеграфных команд – надсмотрщиков (механиков) – 1 и телеграфистов старших (младших) – 5; ефрейторов – 16; строевых рядовых – 157; писарей старших (младших) – 1; медицинский фельдшер – 1; ветеринарных офицеров – 7; обозных рядовых – 42; казенных денщиков – 3.

Материальная часть состояла из интендантского и инженерного обоза с телеграфным имуществом на 65 верст[14]…

На некоторых станциях с разрешения начальников штабов отрядов принимались и частные телеграммы[15] по особому счету с начальниками близлежащих станций государственного телеграфа.

На станции правительственного телеграфа в г. Александрополе был установлен военно-телеграфный аппарат; начальником военно-телеграфной станции здесь назначен один из старших телеграфистов и при нем оставлены: один телеграфист и два ученика. Работы были начаты около 8 час. утра, но около 10 час. дня, по переходе через р. Арпачай, приостановлены в ожидании соединения в этом месте всех частей колонны, двинутой 13-го апреля за границу… В этот день линия проведена на протяжении около 8 верст; работа сильно затруднялась пересеченной местностью и в особенности медленным собиранием и движением колонны; в параллель с движением колонны шла, по необходимости, и остановка линии. 14-го апреля работы начались около 7 час. утра и окончены около 11 1/2 час. пополудни. В сел. Кизил-Чахчах телеграфная линия присоединилась к корпусному штабу; по приказанию начальника штаба станция была открыта в станционной карете… 15-го апреля работа окончена около часа пополудни, и как в этот день, так и 14-го апреля шла очень успешно: в час времени устанавливалось не менее трех верст линии. Во все три дня работы рабочие распределялись и работы шли во всем согласно с правилами, установленными для постановки военно-телеграфной линии. 13-го апреля по причине гористой местности проводник[16] прокладывался частью с механической тележки, но большею частью с деревянной рамы; 14-го же и 15-го апреля, когда условия местности были значительно лучше проводник все время работы прокладывался с тележки.

При проведении линии [личному составу, ведущему работы на трассе] было приказано, чтобы она [т. е. линия] не удалялась от дороги далее как сажень на 6 или на 7, но она и не подводилась к дороге ближе как на 1 сажень. Вообще при проведении линии встретилось только одно, но очень много мешавшее ходу работы затруднение – совершенное незнание местности, по которой проводились работы; невозможно было обозреть эту местность до начала работы. Кроме того, при неопытных еще телеграфистах считалось небезопасным поручать им станцию во время производства работ, а между прочим, необходимо было или собственное присутствие, или офицера при рабочих, устанавливавших линию, для успешного правильного хода работы. Затруднение это увеличивалось некомплектом офицеров и неимением при парке топографических карт местности.

Со станции Кизил-Чахчах и Кюрюк-Дара пересылалась только правительственная и служебная корреспонденция, причем корреспонденция командующего корпусом и корпусного штаба пересылалась во все места Империи, по частному счету штаба со станцией правительственного телеграфа в г. Александрополе; телеграммы же других штабов и управлений частей войск, а также телеграммы прочих начальствующих лиц принимались адресованные не далее г. Александрополя… Вообще же работа шла довольно значительная и не прекращалась ни днем, ни ночью; средним числом выходило в день около 70 входящих и столько же исходящих телеграмм…

В промежуток времени между 15 апреля и 8 мая, т. е. временем открытия и закрытия военно-телеграфной станции в сел. Кюрюк-Дара, бывали довольно частые повреждения линии; повреждения эти случались чаще, нежели впоследствии, потому что по моему заявлению корпусным штабом были приняты энергичные меры к устранению случаев повреждения линии. Исключительной почти причиною повреждений было то, что дорога в дождливое время от грязи делалась труднопроходимой; многочисленные транспорты, проходившие из Александрополя к месту расположения отряда и обратно в Александрополь, проходили в стороне от проезжей дороги, где грязь была не так велика, как на последней, и по беспечности и невниманию погонщиков часто наезжали на телеграфные шесты, сваливали их на землю и рвали проводник; было два случая пропажи проводника: в 1-й раз не оказалось его на месте 45 саж., а во 2-й – 65 саж. В устранение этого корпусным комендантом было заявлено жителям, погонщикам и извощикам[17], что с виновных в порче телеграфной линии, хотя бы и неумышленной, будет взыскиваемо по 25 рубл. штрафа. После этого объявления повреждения линии случались гораздо реже. При повреждении линии со станции, между которыми бывали повреждения, высылался унтер-офицер парка верхом на казенной парковой лошади с необходимыми для исправления повреждения материалами под конвоем одного, а иногда и двух казаков[18]…

Линия в течение всего апреля портилась ежедневно по нескольку раз и каждый раз требовала для починки от 3 до 4 и более часов. Однажды, именно с 2 час. пополудни 20-го апреля и до 1 часа пополудни 24-го апреля, действия никакого не было вследствие беспрерывной порчи линии то в том, то в другом месте черводарами[19], большие транспорты которых, как нарочно, выбирали местами для отдыха и корма лошадей такие прогалины, на которых стояли шесты. Чтобы сколько-нибудь предохранить шесты от черводарских лошадей, я приказал сделать кругом шестов туровые плетения. Мера эта оказалась очень удобною. Шесты были предохранены, но прекрасная, из красной меди, проволока представляла большой соблазн для черводаров, сбывавших ее мелким торговцам.

…Вследствие распустившегося грунта поставленные шесты стояли крайне непрочно, почему пришлось и их заменить деревьями, на стенных стержнях, заготовленных мною сверх отпущенных парком еще до 100 штук перед походом. Таким образом, я только в крайних случаях употреблял шесты, как, например, на прогалинах, обойти которые было нельзя. Все же время я вел линии по деревьям, очистка которых хотя и значительно замедляет работу, но зато более обеспечивает прочность линии. Да и вообще нужно сказать, что местность здесь всюду, за исключением небольших прогалин, представляет собою сплошной лес, дающий возможность избегать постановки шестов, которые в этой местности, как я заметил ранее, представляют крайне ненадежную опору для линии и перевозка которых составляет лишнюю обузу. С другой же стороны, работа крайне замедляется очищением деревьев от сучьев и ветвей; в иных местах приходилось рубить по нескольку штук больших деревьев, что средствами отделения, приспособленными скорее для прокладки линии по открытой и ровной местности, чем на такой пересеченной и лесистой, как здесь, почти немыслимо. Избегнуть этого весьма удобно отпуском большого количества изолированного провода[20].

…28-го апреля при выступлении части главных сил действующего корпуса из сел. Займ к кр. Ардагану13 по распоряжению корпусного командира приказано было отделению парка, оставив станцию в сел. Займ, выступить в сел. Кюрюк-Дара для снятия линии от г. Александрополя до сел. Кюрюк-Дара, в котором должна была открыться станция государственного телеграфа[21]…

29-го мая с выступлением отряда из сел. Займ по приказанию начальника штаба проведена телеграфная линия из Займа к сел. Мацра под крепость Карс… На станции Мацра входящих и исходящих телеграмм поступало значительно более, нежели на других станциях; число как тех, так и других часто далеко переходило за 100; средним же числом как входящих, так и исходящих телеграмм поступало около 100 в сутки.

Повреждения линии, которая теперь пролегала от Кюрюк-Дара до Мацра на расстоянии 30 верст, случались довольно часто, так как движение транспортов по направлению линии значительно усилилось, и [так] как движение это, и в особенности перевозка осадной артиллерии, снарядов и других принадлежностей к ней часто происходили по ночам, то и повреждения линии преимущественно случались ночью, чему главным образом способствовали темные безлунные ночи, мешая часто в двух-трех шагах различать телеграфные шесты…

5-го декабря по приказанию корпусного командира парк двинулся в Гассан-Кала, куда и прибыл согласно данного маршрута 15-го числа того же месяца. 17-го было приступлено к установке линии между Гассан-Кала и Деве-Бойну. Расчет рабочих вследствие зимнего времени был сильно изменен, а именно: к 12 рабочим 2-го отделения (обыкновенный усиленный расчет, принятый в нашем парке) были прибавлены 2 пары с деревянными лопатами для разгребания снега, доходившего до 1 1/2 аршин[22] толщины, и 3 пары для пробивания замерзшего слоя земли, причем первый номер каждой пары был снабжен обыкновенным ломом, а второй киркой. Вследствие этих трудностей и затруднительности движения людей по глубокому снегу скорость работы только при крайнем напряжении могла дойти до 11/2 версты в час. 18-го декабря станция была открыта.

По трудности работы в очень глубоком снегу, затруднявшем людям движение, скорость в 1 1 /2 версты можно считать вполне удовлетворительной; если же принять в расчет, что при этом часто приходилось бросать работу на линии и все рабочие руки употреблять на подмогу лошадям, которым без помощи людей невозможно было поднять фургоны на Кечкинский перевал, и еще тем более, что на перевале захватила нас сильнейшая метель, которая и была причиной тому, что работу оставили не оконченной, потому что спуск был совершенно занесен снегом, и спускаться с обозом к сел. Кечка не было возможности.

Из числа 5 штатных обер-офицеров и 258 нижних чинов, перешедших границу Турции 13-го апреля 1877 г., эти два отделения парка ко дню возвращения своего из Турции в Александрополь, т. е. к 2 апреля 1878 г., потеряли 1 обер-офицера и 110 чел. нижних чинов; из них 1 обер-офицер и 69 чел. нижних чинов умерли, 20 нижних чинов уволены в отставку и отпуск по болезни, и 31 человек до сих пор не прибыл к парку и числится в госпиталях и лазаретах Кавказской армии; возвратившиеся принесли с собою тифозную эпидемию, которая заканчивала свое дело еще в г. Александрополе. Особая убыль людей от болезни была между телеграфистами, надсмотрщикам и механиками (ревизорами) и обозными. Главные причины – тифозная эпидемия, не покидавшая парк с ноября месяца 1877 г. [до] июля 1878 г., сильное изнурение телеграфистов, ревизоров на станциях, а обозных во время перехода парка… Обоз и материальная часть парка пришли в такое состояние, что требуют капитального исправления.

Такие труды и польза, принесенная операциям действующего корпуса только что сформированной частью в продолжение годичной турецкой кампании 1877–1878 гг., не могли быть не замеченными начальством. Каждый из офицеров парка получил не менее двух наград и нижние чины 12 георгиевских крестов, кроме того, парк в столь короткое время своего существования заслужил еще Высочайше пожалованное ему отличие, принадлежащее всей части, а именно: надпись на головном уборе чинов: «За отличие в турецкую войну 1877–1878 гг.».

(Печ. по «Военно-исторический журнал», № 4, 2013 г.)

Прямой предшественницей главного учебного заведения, готовящего офицеров-связистов Российской армии – Военной академии связи имени Маршала Советского Союза С.М. Буденного – могут считаться электротехнический класс и военная электротехническая школа русской армии, отрывки из положения о которой приводятся ниже.

В приказе по Военному ведомству от 20 июля сего года[23] за № 158 объявлено Высочайше утвержденное Положение о военной электротехнической школе.

Военная электротехническая школа представляет собой дальнейшее развитие существовавшего до настоящего времени электротехнического класса…

Основанием для составления нового положения о военной электротехнической школе послужили существующие положения об офицерских школах – стрелковой, кавалерийской и артиллерийской, причем новое положение, не нарушая общих основных принципов в положениях указанных школ, вполне согласовано со специальными задачами электротехнической школы.

В состав военной электротехнической школы входят: офицерский класс, электротехническая рота, электротехническая станция и другие учебно-вспомогательные учреждения.

Назначение офицерского класса заключается в доставлении офицерам инженерных войск теоретической и практической подготовки для исполнения специальных работ и поручений по минному, подрывному, телеграфному и электроосветительному делу, а равно для испытания и правильной оценки могущих быть использованных в военном деле открытий и изобретений по электротехнике…

В настоящее время, вследствие сформирования новых крепостных и речных минных рот, крепостных саперных рот, крепостных телеграфов и т. п., ежегодный выпуск из офицерского класса в 10 человек, как не соответствующий потребностям инженерных войск в специалистах по электротехнике, оказался недостаточным.

Вследствие этого, с Высочайшего соизволения число обучающихся в электротехническом классе в 1892 г. доведено до 40, а в 1893 году достигло 60 человек… Последнее число слушателей, принятое и в новом положении, позволяет ежегодно выпускать в инженерные войска до 30 офицеров-электротехников.

Расширение программы преподавания в офицерском классе обуславливается, с одной стороны, стремлением доставить офицерам, прошедшим курс класса, такой объем знаний, который бы дал возможность воспользоваться этими лицами в применениях электротехники к военному делу, а с другой стороны – громадными успехами электротехники.

Появившись всего 50 лет тому назад, электротехника стала быстро развиваться, особенно последние 25 лет, причем, вследствие способности преобразования физических сил, применения электротехники приобрели универсальный характер. Действительно, электричество, как источник теплоты, служит для воспламенения зарядов при взрывах, при стрельбе из орудий и т. п., но теплота, производимая электричеством, будучи сконцентрирована в одной точке, дает электрический свет, применения которого с каждым днем становятся все многочисленнее. То же электричество, как источник механической работы, применяется для передачи с громадной быстротой сведений на значительные расстояния и служит основанием для телеграфа, значение которого в современных кампаниях давно уже признано всеми военными авторитетами. Наконец, способность электрического тока передавать на расстояние все сложные колебания, входящие в состав членораздельного звука, послужила основанием к изобретению телефона, дополняющего собой телеграф. Было бы слишком долго перечислять все многообразные и различные применения электричества к военному делу: мы остановились только на тех его приложениях, которые главным образом относятся к специальностям офицерского класса. Но и этого достаточно, чтобы иметь основания ожидать еще более грандиозных изобретений и таких приложений электротехники, о которых в настоящее время мы не решаемся и мечтать.

Офицерский класс, постоянно следя за успехами электротехники в применении ее к военному делу, постепенно освежает, изменяет и дополняет программы преподавания, поддерживает курсы на уровне современных естественнонаучных знаний, не упуская из виду, чтобы программы эти были согласованы с тою деятельностью, которая предстоит окончившим офицерам в различных частях инженерных войск.

Продолжительность курса обучения по новому положению определена в 1 год и 7 месяцев.

Все учебные предметы курса строго согласованы с теми разнообразными задачами, которые поставлены офицеру, окончившему полный курс наук класса, и разделяются на главные и вспомогательные: первые составляю прямую специальность электротехнической части инженерного ведомства, вторые служат для сознательного уяснения главных предметов.

К главным отнесены: электротехника, подводное минное, подрывное и телеграфное искусства, а к вспомогательным – физика, химия, строительное искусство и прикладная механика.

В совокупности все преподаваемые предметы в объеме курса дадут тот необходимый запас специальных сведений, владея которым, офицер-электротехник может отдать себе ясный отчет в практических применениях электрического тока к минному, подрывному, телеграфному делу и электрическому освещению.

Окончивший курс электротехнического класса офицер через год имеет право держать экзамен в военную академию; таким образом офицерский класс не только не служит препятствием, но, поддерживая постоянную привычку к учебным занятиям, облегчает поступление в академию по окончании курса класса.

(журнал «Разведчик», № 200–201,1894 г.)

В статье описывается, судя по всему, один из первых в русской армии опыт использования радиосвязи в полевых условиях. Интересно, что это важнейшее мероприятие стало возможным исключительно благодаря частной инициативе и предприимчивости отдельных офицеров-энтузиастов, что безусловно может служить примером для современных связистов.

Во время подвижных сборов и маневров Петербургского военного округа в 148-м пехотном Каспийском полку был произведен ряд весьма интересных опытов телеграфирования без проводов в применении к целям военного дела и специально к условиям полевой войны.

Раннею весною была сформирована особая телеграфная команда под начальством заведующего охотничью командою[24] полка поручика Е.А. Ковесского, которая взялась за изучение этого дела. Снабженная, благодаря любезности и энергии заведующего Кронштадтским крепостным телеграфом капитана Троицкого необходимыми приборами, команда эта уже с марта месяца приступила к опытам в поле.

Ввиду полного отсутствия каких бы то ни было средств для оборудования станций, пришлось прибегнуть к составлению приборов кое-как, пользуясь теми приборами, которые удавалось получить заимообразно во временное пользование. Но и это серьезное препятствие было преодолено, благодаря все тому же капитану Троицкому, которому удалось к началу опытов составить для полка две полные станции, из которых каждая могла и принимать и отправлять депеши. Большое затруднение возникло также из-за требования полка, чтобы каждая станция весила не более трех пудов, причем каждая отдельная часть была не тяжелее одного пуда. Требование было вызвано желанием добиться возможности переноски на небольшие расстояния станции на руках, употребляя на каждую из них не более трех человек. Но и это затруднение удалось преодолеть, и главная цель оказалась достигнутою: станции без отказа работали на расстоянии до 2,5 верст, что полком признавалось, при различных несовершенных приборах, достаточным на первый раз в применении к надобностям небольшого пехотного отряда.

Последовавшая за тем полевая работа обеих станций во время полевых подвижных сборов войск Петербургского военного округа и больших маневров с 19-го июля по 9-е августа не преминула оправдать блестящим образом возлагаемые на новый способ телеграфирования надежды.

Станция полевого радиотелеграфа

Всего в течение этого времени было передано до 80 телеграмм при самой разнообразной обстановке действий войск. Многие из этих телеграмм имели прямое влияние на ход тех или других действий войск, заключая в себе посылаемые донесения и отдаваемые приказания.

При этом выяснилась, несомненно, полная пригодность нового способа телеграфирования к целям полевой войны, даже при таких ограниченных требованиях, как передачи известий на 2–2,5 версты. Даже на местности, вполне удобной для движения всадника, депеши доходили в несколько раз скорее, чем могли бы быть доставлены конным ординарцем. Весьма натурально, что эта разница в скорости получения известий должны еще значительно возрасти при увеличении тех расстояний, на которые могут быть передаваемы депеши.

Все имеющиеся данные показывают, что устройство специальных приборов легко даст возможность телеграфировать на расстоянии до пятнадцати верст, а это было бы вполне достаточно для целей не только небольших пехотных, но и значительных отрядов трех родов оружия[25].

Здесь речь идет только о легких переносных аппаратах; для установления же связи, например, между высшими штабами всегда можно пользоваться более совершенными приборами, а это, как доказано опытами на Гогланде, легко может дать возможность телеграфировать на 50 и вероятно более верст.

Далее вполне возможно, как уже и теперь выяснилось на опытах Каспийского полка, построить специально кавалерийские приборы, которые будучи перевозимы на вьюках, могли бы оказать неоценимые услуги в деле сторожевого охранения и разведывания.

…Это тем более важно, что едва ли может быть сомнение в том, что в недалеком будущем все наши возможные противники сделают телеграфирование без проводов достоянием своих армий и этим приобретут лишний шанс на успех.

(журнал «Разведчик», № 520,1900 г.)

Вскоре после вступления в должность командующего флотом на Тихом океане в годы Русско-японской войны (1904–1905) вице-адмирал Степан Осипович Макаров издал исторический приказ, явившийся фактически первым официальным документом в области радиоэлектронной борьбы и радиоразведки. В короткий срок почти на всех кораблях и судах Тихоокеанской эскадры, оснащенных радиостанциями, было организовано несение вахт радиоразведки. Русские моряки применяли радиотелеграф и для создания радиопомех, как например, при обстреле японскими кораблями рейда Порт-Артура 2 апреля 1904 г., когда наши корабельные радиостанции «начали перебивать большой искрой неприятельские телеграммы», исключив возможность корректировки огня японцами. Попаданий в русские корабли ввиду этого не было.

Принять к руководству следующее:

Беспроволочный телеграф обнаруживает присутствие, а потому теперь же поставить телеграфирование это под контроль и не допускать никаких отправительных депеш или отдельных знаков без разрешения командира, а в эскадре – флагмана. Допускается на рейдах в спокойное время, поверка с 8 до 8 1/2 час. утра.

Приемная часть телеграфа должна быть все время замкнута так, чтобы можно было следить за депешами, и, если будет чувствоваться неприятельская депеша, то тотчас же доложить командиру и определить, по возможности заслоняя приемный провод, приблизительное направление на неприятеля и доложить об этом.

При определении направления можно пользоваться, поворачивая свое судно и заслоняя своим рангоутом приемный провод, причем по отчетливости можно иногда судить о направлении на неприятеля. Минным офицерам[26] предлагается провести в этом направлении всякие опыты.

Неприятельские телеграммы следует все записывать, и затем командир должен принять все меры, чтобы распознать вызов старшего, ответный знак, а если можно, то и смысл депеш.

Для способных молодых офицеров – тут целая интересная область. Для руководства прилагается японская телеграфная азбука.

(Биккенин Р.Р., Глущенко А.А., Партала М.А.

Очерки о связистах Российского флота. С. 19)

При рассмотрении причин неудачной для нас Русско-японской войны историки обычно отмечают слабую техническую оснащенность русской армии и флота и низкий уровень подготовленности специалистов. В этой связи характерен один из последних приказов по радиосвязи командующего 2-й Тихоокеанской эскадрой вице-адмирала Зиновия Петровича Рожественского, изданный буквально за месяц до Цусимского сражения во время стоянки в бухте Камрань 7 апреля 1905 года. Из текста явствует, что русское командование недостаточно серьезно относилось к вопросам организации радиосвязи. Да и командующий в самом сражении не смог использовать возможности эскадры по радиоподавлению противника, ошибочно предписав режим полного радиомолчания.

Упорный 8-месячный труд по водворению на эскадре беспроволочного телеграфа увенчался следующими результатами:

Вчера, 6 апреля, когда броненосцы были в море, потребовалось передать экстренное приказание заведующему транспортами; станция флагманского корабля «Князь Суворов» в продолжение часа с четвертью вызывала станцию крейсера «Алмаз» с расстояния в 15 миль, – и вызвать не могла. Тогда станция «Суворова» стала пытаться вызвать станцию другого флагманского корабля, остававшегося на рейде. Но и на «Олеге» все почивало. Очевидно, столь же нерадиво отнеслись к телеграфной службе на крейсерах «Жемчуг», «Изумруд», «Днепр» и «Рион», которые также оставались на рейде в гавани и были обязаны, получая вызов «Алмаза» и «Олега» и видя, что вызываемые не отвечают, передать сигналами кому следует о вызове и отвечать за неисправного.

Сегодня, начиная с двух часов дня, должны были поступить телеграммы с приближающегося к эскадре отряда крейсеров «Кубань», «Терек», «Урал». Станция «Суворова» напряженно старалась получить эти заранее условленные телеграммы, но ничего не получала, кроме неправильных знаков, похожих на атмосферные разряды. Такое состояние «Суворовской» станции – очень грустный факт, но гораздо более грустным представляется то обстоятельство, что ни одна из станций всей эскадры не получала вызовов с «Кубани» и не сообщила о них на «Суворов».

Сегодня же со станции «Суворова» напрасно старались вызвать станцию находившегося в дозоре крейсера «Рион». Это уже верх служебного разврата. Неужели командир «Риона» не постиг, как бессмысленна его служба в дозоре, когда его телеграфные аппараты в беспорядке или в полном пренебрежении.

Господа флагманы и капитаны, пора принять самые энергичные меры к водворению порядка в этой наиважнейшей отрасли службы.

(Биккенин Р.Р., Глущенко А.А., Партала М.А. Очерки о связистах Российского флота. С. 24–25)

Из статьи штабс-капитана Ю. Плюцинского видно, что внедрение технических средств связи в боевые порядки войск закономерно приводило к росту уязвимости связи от огня противника. От связиста стали требоваться не только специальные знания и навыки, но и истинно солдатские качества: мужество, хладнокровие, выдержка, настойчивость и решительность.

Работы в бою на Гаутулинской позиции с 11-го по 22-е февраля 1905 г. включительно

11 февраля… около 5 час. вечера противник появился в долине Импани, направляясь через Хенъялинский перевал на дер. Чаухуанзай, где стояла Сибирская казачья дивизия. Она под напором превосходного в силах противника отступила… Подполковник Шмигельский[27]вслед на ее уходом приказал в 6 час. 20 мин. вечера закрыть станцию и снимать линию, так как и отряд из Импани отходил. Много потрудились в этот день надсмотрщик старший унтер-офицер Иван Стебков и телеграфисты: младший унтер-офицер Иван Шарпило и рядовой Александр Петров. Несмотря на ответственную работу, а главное на массу ее, все делалось без суеты, и работа шла безостановочно.

12 февраля около 1 час. утра японцы начали обстреливать артиллерийским огнем Импань… Началось нащупывание наших батарей.

Линии телеграфные начали перебиваться целыми снарядами и осколками. Много труда было вложено надсмотрщиками, презиравшими опасность, скоро отыскивавшими повреждения и исправлявшими их. Работали они весь день под сильным артиллерийским огнем.

13-го же числа было приказано навести линию от центральной позиционной станции к штабу Чембарского полка и в землянку начальника отряда. Обе линии были наведены под огнем; были поставлены телефонные станции.

Нащупывая 2-ю батарею 6-й Восточно-Сибирской артиллерийской бригады, японская горная батарея засыпала всю перпендикулярную и параллельную позиции долины шрапнелью до 1–1,5 верст в глубину. Около 1 часу дня 13-го числа, когда японцы стали слишком надоедать своим огнем штабу Чембарского полка, то люди спешно оттуда выселились на время, осталась лишь телефонная станция…

Центральная станция в долине Смерти (долина, параллельная фронту позиции) все время была под огнем, и удивительно как не было потерь в отделении. Начальником центральной телеграфно-телефонной станции был унтер-офицер Тихон Ветер, которого спокойствие передавалось остальным чинам станции и много способствовало лихой работе.

Японцы преимущественно обстреливали нас площадями, не оставляя живого места. Интервалы разрывов шрапнели были геометрически правильны. 12-го февраля в дер. Пацзяцзы прибыл командующий корпусом генерал-майор Кашталинский со штабом корпуса, начали прибывать к нам постепенно подкрепления. Вздохнулось свободнее! Обрушься неприятель 12-го числа на нашу позицию, что мог сделать один полк на семь-восемь верст позиции? Только умереть и не уступить ни пяди земли противнику! Таковы боевые традиции 3-го Сибирского армейского корпуса.

Итак, до сумерек 13-го числа японцы подготовляли атаку нашего правого фланга позиции артиллерийским огнем. Ночью на 14-е центральная станция все время переговаривалась с редутом[28] № 16 (Лесистая сопка). Телефонист с редута около 4 час. ночи передавал, что атаки японцев отбиты, около 5 час. утра передавал, что редут окружен с трех сторон и вдруг сразу замолк. Около 5 час. 30 мин. утра действие появилось вновь, и вероятно, повреждение было исправлено…

По прекращении действия с центральной станции был выслан надсмотрщик, который сделал на линии 4 сростка. Надсмотрщик попытался пройти дальше, но встреченный огнем, пошел обратно. Потянул кабель – поддался, очевидно, он был перерезан. Около 7 час. 30 мин. утра 14-го числа стало известно, что редут № 16 взят. Раненые говорили, что японцы зашли со стороны горжи[29], и поэтому из 2-х рот Чембарского полка ушло здоровыми и ранеными только 79 человек. На редуте № 16 пропали без вести: 1 надсмотрщик, 2 телефониста, 3 гелиографиста[30]. Телефонная и гелиографная станции были разбиты.

Плохо в этот день пришлось центральной станции. Левее наблюдательной Артиллерийской горы стала 1-я полубатарея 5-й горной батареи, и батареи противника обрушились на нее. Станция была впереди под горой, и все недолеты должны были достаться ей. К счастью, ни один японский снаряд не попал в фанзу[31], шимозы[32] же рвались в 3–5 саж. от нее. Работа не прекращалась. Я начал подумывать о переносе центральной станции. Но безопасное место, требующееся для глаз и ушей отряда, трудно было отыскать…

Большую услугу оказала 1-я рота Восточно-Сибирского телеграфного батальона постановкой своей линии. Работы много сбавилось, но все-таки приходилось до 24 000 слов в сутки. Всего за 2 дня боя телеграфная станция кабельного отделения передала и приняла 235 676 слов. Телеграфисты работали на славу, и по нескольку ночей не имели отдыха. Тяжело пришлось бессменным надсмотрщикам, которые день и ночь были на линии… Чтобы составить себе представление об их работе, стоит лишь сказать о числе сростков на некоторых верстах кабеля, осмотренных после окончания боя. На одной версте кабеля на наблюдательную артиллерийскую гору было 168 сростков, на линии редутов – 112 сростков.

Особенно сильно обстреливалась шимозами наблюдательная артиллерийская гора, когда японцы заметили на ней наших наблюдателей. Кабель стал часто перебиваться. Особенно отличился за последующие пять дней рядовой Василий Евстигнеев, который, не обращая никакого внимания на огонь, исправлял повреждения. Он был представлен к награждению знаком отличия Военного Ордена[33].

В 9 час. вечера 15-го числа надсмотрщик и прикомандированный к отделению стрелок пошли с редута № 17 снять хоть немного кабеля к редуту № 16 (Лесистая сопка), не снятого при взятии редута, так как все бывшие на редуте нижние чины кабельного отделения пропали без вести. Не доходя до Лесистой сопки сажень на 200–300 они потянули за кабель, который подался, но в то же время японцы с Лесистой сопки открыли огонь. Пошли обратно к редуту № 17, по пути собирая кабель. Снято было около версты. В ночь на 16 февраля японцы произвели первую атаку на редут № 17, которая была отбита. В 3 часа ночи повторили атаку, но опять были отбиты с большими потерями. По отбитии 2-ой атаки, японцы обрушились шимозами на редут № 17; около 7-ми час. утра колонны японцев перешли в наступление, а около 8-ми час. утра 16-го февраля за выбытием из строя до 85 % защитников, японцы заняли редут. Гарнизон состоял из 2-х рот Красноярского и 1 роты Чембарского полков, и пострадал он большей частью от шимоз, которыми они забрасывали окопы. Подкрепление опоздало лишь на каких-нибудь А часа… Телефон на редуте снять не удалось, ввиду его скорого занятия, пришлось его разбить. Линия была снята почти вся, оставлено было лишь НА версты кабеля, ближайшего к редуту. Японцы открывали огонь по одиночным людям.

Жаль было оставлять кабель. Чтобы не представлять собой большую цель, я взял с собой одного рядового. Пошли мы с ним сначала скрытно под горой; сросток находился шагах в 1500 от редута и на совершенно открытой местности. Видно было по пыли, как пули как будто не долетают шагов 25–30 до сростка. Мы сели спиной к редуту № 17 и стали перебивать сросток. Но тут как на грех какая-то рота перебегала долину; японцы усилили стрельбу из пулеметов. Пули уже начали перелетать через нас. Вдруг бывший со мной рядовой вскрикнул: его ранило медной пулей в правый бок навылет в живот, и пуля пробила поясную бляху. Сросток перебили и оттянули конец.

…В один из последующих дней была получена телеграмма, что наступление японцев на Гаутулинский перевал – только демонстрация, а что самые важные, решающие дела на западе, и что поэтому не только можно, но и должно держаться, чтобы облегчить задачу нашего правого фланга.

Целый день 16-го февраля японцы бомбардировали редуты №№ 20, 21 и 22. Потерь причинили мало. Сильно страдал кабель, перебиваемый снарядами. Надсмотрщику на редуте № 20 пришлось плохо. Ввиду особенной важности, приобретенной редутом № 20, он весь день пробыл под страшнейшим огнем на линии, исправляя повреждения. За один день он сделал 43 сростка лишь на 1 версте кабеля. Было передано много телефонограмм о готовящемся нападении на редут, и вообще телефоны сослужили отличную службу. В ночь на 17 февраля… японцы обратили свое внимание на вынесенный вперед редут № 20. Первая их атака началась около 8-ми часов утра 17 февраля. Она была отбита с большими потерями для неприятеля. Около 9 часов утра опять началась атака, также отбитая с большими потерями для противника. Третья атака началась около 11 ч. утра. В самом начале атаки был ранен командир роты, за ним младший офицер роты, затем был убит целым снарядом зауряд-прапорщик при бросании ручных гранат, и наконец был ранен фельдфебель. Люди, оставшись без руководителей, начали выходить из окопов… При отступлении с редута мой телефонист ефрейтор был предупрежден забежавшими на станцию людьми, что с редута уходят. Он выключил телефон, взял винтовку и ушел одним из последних. Одной версты кабеля снять не удалось.

Японцы с занятием редута № 20, начали надоедать 10-му полку, так как они из пулеметов, поставленных на этом редуте, били во фланг по окопам главной позиции. В ночь с 17-го на 18 февраля 10-й полк выдержал 9 страшных атак неприятеля и, несмотря на очень большие потери (в 3-м батальоне осталось лишь 80 челов.), отстоял вверенную ему позицию. В критическую минуту, когда японцы были уже шагах в 20–30 от вершины хребта, подоспел на выручку батальон Енисейского полка, который чуял что-то недоброе, творящееся на вершине. Подходя, они кричали «держитесь, братцы, идем» и, взлетев на вершину, совместно с 10-м полком хорошо задали себя знать японцам. Те отхлынули. Много японских трупов осталось на позиции.

Подходя к нашей позиции, японцы кричали: «Какой полк на позиции?» Когда им ответили, что 10-й, они кричали: «Здорово, старые знакомые по Артуру»[34], «Чембарцев, значит, уже нет?» И все это на прекрасном русском языке. Какой-то японец штыком поранил 3-х стрелков 10-го полка, но сам налетел на штык енисейца, который поднял его, как цыпленка на вертеле, и перебросил через себя. В японце было не меньше 5 пуд. весу, и все удивились такой силе. Да, не перевелись еще богатыри, которые жизнь свою отдадут за Веру, Царя и Отечество!

В ночь с 18-го на 19 февраля японцы опять пытались атаковать главную позицию, но дружными усилиями войск, занимавших ее, все 3 раза были отбиты с огромными потерями.

19-го утром я поехал на позиции 10-го полка. Ужасная картина представилась моим глазам. Редут № 20 и нижние окопы перед главной позицией через край завалены японскими трупами. Атаки были страшно упорны, японцы не жалели себя и шли без конца, зато и потерь у них было много. Впереди все было усеяно ими…

Ввиду прекрасного положения дел и больших потерь у японцев, решено было произвести на крайнем левом фланге и у нас наступление, для облегчения задачи правому флангу. Но 22-го вечером пришло приказание отступить. Снятие линий было произведено с 9 ч. вечера до 1 ч. ночи, и, оставив на позиции арьергард, отряд отступил.

За 12 дней боя в отделении потери выразились: 1 убит, 8 пропало без вести, 2 ранены тяжело и отправлены в госпиталь, 2 ранено легко и остались в строю. Всего 13 челов. Не будь на то Господня воля, не отдали бы Гаутулин[35]. Донельзя тяжелое чувство было у всех при отступлении с позиции, политой кровью своих.

(Инженерный журнал, № 6–7,1906 г.)

В статье анализируется опыт организации связи на сухопутном театре Русско-японской войны, в Маньчжурии. Заметно, насколько возросли потребности войск в надежной и оперативной связи и как трудно пробивались идеи о внедрении в практику организации связи на поле боя такого простого и привычного сегодня средства, как телефон.

Практика Русско-японской войны, беспримерной по расстояниям, на которые растягивались армии и фланговые отряды, указала, что армии для связи с главнокомандующим и отдельными отрядами должны иметь в своем распоряжении отдельные телеграфные единицы с достаточным количеством имущества: у нас появились телеграфные батальоны (в каждом по 4 роты: по 50 верст шестовой, по 20 вер. кабельной и 20 вер. легкой кабельной линии).

Беспорядок и полное отсутствие надежной связи при отступлении вызвали необходимость сформирования конных телеграфных частей, которые давали бы возможность быстро устанавливать линию параллельно фронту позиции и соединять ею все колонны. При достаточном количестве таких частей можно было бы разделить весь занимаемый район на телеграфные квадраты, с телеграфным пунктом на каждом и летучим постом при нем для доставления депеш. При таком порядке ни одна часть не чувствовала бы себя затерянной, а корпусу (отряду), спешащему по назначению, достаточно было бы подвести свою линию к одному из этих пунктов, чтоб быть в связи с кем угодно. Теперь же приходится отказывать от громадных иной раз линий и полагаться на быстроту летучей почты и сметливость ординарцев.

Наконец, война указала на несовершенство нашей телеграфной роты: громоздкость ее шестовых отделений. Согласно указаниям опыта, рота, вместо шестового отделения, сформировала вьючное кабельное отделение (20 вер. легкого телефонного кабеля), а оставшихся свободными лошадей употребила… для гелиографистов и надсмотрщиков вьючного кабельного отделения.

Это отделение во время Мукденского отступления[36] своей подвижностью успело зарекомендовать себя блестяще: назначенное в состав Северного корпуса, оно быстро прошло по дорогам, забитым массой обозов, и в полном порядке прибыло в Пу-хе.

В общем корпусная телеграфная рота получила довольно стройную организацию (25 вер. шестовой, 35 вер. кабельной и вьючной линии – 20 вер.). Шестовое отделение прокладывало связь к обозам и паркам. Кабельное – соединяло штаб корпуса с штабами дивизий и армии. Остаток кабельного и все вьючное кабельное – для линии в авангард и конный отряд, а при отходе авангарда, для линий позиционных…

Здесь же началось обучение полковых телефонных команд, которые получили по 4 версты легкого телефонного кабеля и по 4 форпостных телефона. Полки одной дивизии тут же соединялись телефонами со штабом дивизии.

Сведем всю работу нашей роты в общую таблицу:

1. Шт. корп. – шт. армии (телеграф и телефон)

2. Шт. корп. – штабы дивизий (телефон)

3. Шт. корп. – авангард (телефон)

4. Штабы дивизий – опорн. и наблюдательн. пункты – сторожевое охранение (телефон)

5. Шт. корп. – парки, обозы 2-го раз., обозы 3-го раз. (телеграф)

6. Сеть линий в авангарде (телефон)

7. Авангард – конный отряд (телефон)

8. Гелиографные линии

Пункты 1-й, 2-й и 3-й выполнялись всегда, 4-й – когда главные линии были не очень велики и на позиции мы оставались более или менее продолжительное время, 5-й в самое последнее время, когда потребность в этих линиях стала очевидной, 6-й и 7-й выполнены только раз: когда была возможность пользоваться брошенными телеграфными линиями, 8-й – выполнялся, но не всегда, для связи с удаленным от нас соседним авангардом. Причина бесполезности оптических линий – незнакомство с этим делом как старших, так и младших строевых начальников, отсутствие общего руководства гелиографами, а главное: отсутствие мелких гелиографных единиц (в составе полков)…

Выше было указано, что пункты 4-й и 6-й выполнялись далеко не всегда, а если и выполнялись, то в ущерб пункту 5-му, и что тогда именно, когда в линиях к опорным и наблюдательным пунктам была страшная нужда – их и не было.

Необходимо завести телефонные команды в полках. Если в полках будут введены телефонные команды, то для штаба корпуса получится выгода двойная: к паркам и обозам всегда будут выставлять линии телеграфной ротой, полковые же телефонные команды будут ставить линии к штабам дивизий, опорным и наблюдательным пунктам позиции. И что особенно важно, линии эти полк будет выставлять немедленно, лишь только откроется в них надобность, не спрашивая ничьего разрешения.

Для того чтобы будущие телефонные команды твердо встали на ноги, необходимо их узаконить, дать им обязательную, для всех без исключения полков, организацию и целесообразно составленную инструкцию, которая бы не только обязывала команды работать, но и полки умели бы ими пользоваться. При таких условиях можно будет надеяться, что новое дело твердо станет на ноги, уничтожив все предубеждения против телефонов, как источника неприятностей и путаницы.

(журнал «Разведчик», № 794–795,1905 г.)

В статье военного писателя и педагога, постоянного корреспондента журнала «Разведчик» Николая Аполлоновича Морозова дана очень интересная характеристика военной связи. Обращает на себя внимание характерное для русской армии понимание того, что эффективность использования средств связи значительно повышается, если командиры и начальники, пользующиеся ими, владеют общими принципами организации взаимодействия на поле боя, отличаются выдержкой, смелостью, решительностью, инициативностью и высокой ответственностью, обладают культурой мышления и речи.

Необходимым условием проявления разумной инициативы на войне, как мною уже было отмечено, является возможно более полная ориентировка частных начальников в общей обстановке боя или операции.

Только будучи вполне осведомленным, как идет дело у соседей, какова группировка сил противника и его действия, может младший, зная намерения старшего, проявить инициативу, способствующую общему успеху. Иначе он рискует, что даже самое удачное отдельное его действие принесет всему делу один только вред.

Общая обстановка боя или операции во всей полноте обыкновенно может слагаться только в глазах старшего начальника на основании общей сводки донесений подчиненных, из коих каждый знает лишь то, что происходит у него. При этом, полнота и верность картины, развертывающейся перед старшим начальником, вполне зависят от степени умения подчиненных его ориентировать; обратно – полнота и верность сведений подчиненных об общей обстановке вполне зависят от умения старшего начальника их ориентировать, так как только старшему начальнику и бывает известна вся обстановка; лишь отдельные сведения о ней могут получаться от соседей.

Таким образом, ввиду обоюдной важности возможно более полного взаимного ориентирования, на войне необходим постоянный обмен сведениями старшего начальника с частными и этих последних между собою.

Только при правильной, умелой постановке этого обмена может старший ставить младшим соответствующие обстановки задачи, а младшие – проявлять разумную инициативу в духе его намерений и сообразно общему ходу дел.

Наладить это дело однако очень нелегко.

Обыкновенно впечатления не только боя, но и маневра настолько сильно действуют на людей, что частные начальники забывают ориентировать старшего и соседей, а старший начальник довольствуется обрисовкой общей обстановки лично для себя, не заботясь об ориентировании подчиненных.

Писать, да еще чертить самую простую схему для пояснения обстановки никто не любит, особенно в поле, на ветру, в жар или холод. А потому дело взаимного ориентирования без предварительной серьезной подготовки всегда хромает в силу самых свойств человеческой натуры.

И бороться с этим злом можно только одним способом – прививая себе и подчиненным путем постоянной практики привычку ориентировать во всем друг друга. Привычку эту следует прививать всегда и всюду, не только на тактических занятиях, но стремясь ввести ее в самую жизнь войск, в их будничную обстановку.

И только когда стремление всегда и всюду ориентировать друг друга войдет в плоть и кровь начальников, станет для них привычным, обычным, почти автоматическим действием – можно рассчитывать, что эта привычка напомнит о себе человеку даже в самые серьезные моменты.

Однако выработать в самом себе и в подчиненных привычку к взаимной связи еще недостаточно для пользы дела, ибо недостаточно просто ориентировать друг друга – надо еще ориентировать умело.

Если подчиненный будет просто заваливать старшего начальника пустыми, не имеющими серьезного значения донесениями, если обратно, донесения его будут составлены плохо, неясно, недостаточно полно, то обрисовка общей картины будет всегда сильно страдать. В свою очередь нельзя и начальнику сообщать каждому подчиненному все решительно, затрудняя его лишь в выборке, что его касается, а что нет; надо уметь сообщать каждому только то, что он знать должен, что ему может быть полезно, выбирая и соответствующую для сего форму, соображаясь не только с задачей, но и с самым характером человека, ибо одно и то же известие очень часто различно действует на разные характеры. Мало того, если начальник имеющимися у него сведениями будет пользоваться не только для ориентировки подчиненных, постановки им новых задач, а вздумает еще сам, не видя обстановки, вмешиваться в дело исполнения, управляя каждым движением, каждым шагом подчиненного, то такое неумелое пользование ориентировкой принесет только страшный вред.

И чтобы действительно хорошо наладить дело взаимного ориентирования – связи – надо много и упорно над ним поработать.

Много труда надо положить, чтобы выучить подчиненных разбираться, что важно, а что неважно, о чем следует доносить и извещать, а о чем не следует; много труда надо положить и на самую технику – на умение хорошо и толково составить донесение и извещение. Много надо и над собой поработать, чтобы сообщать подчиненным только то, что следует, чтобы хорошо изучить их характеры, чтобы выработать в себе умение ставить задачи, но не связывать в исполнении больше того, чем это необходимо для связности действий.

И только выработав полное понимание друг друга, наладив технику составления донесений, извещений и приказаний, обратив это дело в привычку, можно считать, что дело связи в войсках налажено. И уже значительно меньшее значение будут иметь те средства, которыми станут пользоваться войска для связи.

Раз только будет сознана вполне необходимость связи, раз она обратится в привычку, то средства заведутся сами собой, ибо в них будет ощущаться настоятельная потребность.

Если же обратно, – не будет в войсках сознания необходимости – привычки к связи, то даже самые лучшие средства, лучшие телеграфы, телефоны, автомобили будут для войск только излишним балластом. По грозному повелению начальства средства связи будут устанавливаться, но… бездействовать.

Если же, еще хуже того, по вкоренившейся вредной привычке средства связи будут служить не для взаимного ориентирования, а начальнику – для управления каждым шагом подчиненных; подчиненным же – для испрашивания на все самых подробных и точных указаний начальства, – то в таком случае все средства связи будут только вредны и лучше уж совсем не иметь их, чем пользоваться для таких, преступных с воинской точки зрения, действий.

Следует всегда помнить, что на войне важна связь не наружная, а внутренняя, достигаемая лишь стремлением к общей цели, что может быть лишь при хорошей постановке службы ориентирования.

Мало устанавливать цепочки людей и телефоны – надо еще уметь ими пользоваться и начальнику, и подчиненному.

И в этом отношении, в отношении умения пользоваться средствами связи мы зачастую грешим не менее, чем в деле воспитания и тактической подготовки подчиненных к проявлению разумной инициативы на войне.

Обыкновенно вовсе не занимаясь и не вырабатывая в себе необходимых привычек в зимний период занятий, летом беремся мы за одну лишь наружную связь, практикуясь в установке только технических средств, работа которых обыкновенно и считается только службой связи.

«Минувшая война показала важность службы связи и необходимость хорошей постановки ее в войсках», так традиционно и неизменно начинаются многие приказы начальников о связи, «а потому предписываю»: и затем совершенно неожиданно следует ряд мер по улучшению вовсе не связи, а ее технических средств: «обратить серьезное внимание на содержание в порядке телефонов», «на подготовку сигнальщиков», «выписать гелиографы», «завести фонари именно такой-то системы», «флаги таких-то размеров, вида и устройства» и т. д.

Будто бы довольно выучить команды, да завести приборы, чтобы уже у начальников и подчиненных явилось умение! Поверьте, что дело связи вовсе не так просто и приборами не создается.

Как необученный человек не станет стрелять хорошо просто от одного вручения ему ружья, хотя бы самой лучшей системы, так неподготовленный начальник не сумеет использовать самых лучших средств связи и только может принести один вред, подобно тем ранам, которые наносит сам себе своим же собственным оружием тот, кто не умеет им владеть.

А владеть средствами связи мы очень часто совершено не умеем. Так например, пришлось несколько лет назад видеть, как некий начальник одной из походных колонн дивизии, имея все средства связи, встретив противника, завязал бой, развернулся, а на вопрос, послано ли им донесение старшему начальнику, спокойно отвечал: «Нет, а разве это нужно?» Зато довольно было противнику, бывшему в незначительных силах, только обозначить наступление, чтобы этот же начальник сейчас же послал запрос старшему, «что делать?»

И подобные этому примеры, увы, приходится ежегодно наблюдать положительно целыми десятками. Мы ведь так уже выучены, что просим не сведений об обстановке, а формального указания что и как делать; обратно, нам почти всегда, не считая нужным ориентировать подчиненных, только указывают: «наступать на такой-то угол леса» или «занять такую-то околицу деревни», не прибавляя к этому ни звука, за исключением разве: «Не забудьте выслать дозоры» или «оставить столько-то в резерве», «наступайте тем оврагом»… и в том же духе.

Где уж тут при такой осведомленности самому разумному человеку проявит хоть сколько-нибудь разумную инициативу, особенно когда в рядах армии существуют ценные образчики пользования связью и управления в роде нижеследующего: командир части, совершая ночное походное движение вблизи противника, прикрывает себя развернутой ротой, связывается цепочками и двигается; противник в лице нескольких разведчиков встречает роту несколькими выстрелами, рота ложится, и в тыл к командиру части следует запрос: «Стреляют – что делать?» С тыла приходит приказание: «Продолжать движение». Через несколько сот шагов вновь повторяется та же картина. И так всю ночь. И «выдающийся» командир части не находил ничего ненормального в подобном управлении полком, двигаясь со скоростью 7 верст в 5 часов по отличной дороге. Поведение же ротного командира вполне разъясняется коротким, но вразумительным пояснением одного из офицеров части: «У нас никто ничего не смеет делать без приказания. Худо ли, хорошо ли сделаешь – все равно выругает, – чтобы не смел сам думать».

При подобном взгляде на инициативу и таком пользовании средствами связи, думаю, не приходится удивляться частому отсутствию истинной связи на наших учениях и маневрах.

Поставив ряд цепочек, посты сигнальщиков, телефоны, летучую почту и т. д., мы стремимся не столько «знать», сколько «управлять» всем, не желая понять, что это есть дело невозможное и вредное. При этом мы переписываемся донесениями и приказаниями зачастую друг другу непонятными, ибо общего тактического языка не выработали, стремимся указать, что как делать и забываем упомянуть, для какой цели доносим о разъездах противника, и забываем донести о вступлении в бой, на донесениях забываем ставить часы и числа, и наконец, стремясь все держать в руках, считаем, что батальон «вырвался» из рук командира полка, если он сделал что-нибудь без его приказания, хотя бы и в силах обстановки, хотя бы и уведомив начальника.

Связь-то у нас, пожалуй, и есть, но совсем не настоящая, происходящая от слова «связывать», а не «связываться». И связав начальника по рукам и ногам подобной связью, мы удивляемся неизбежной бессвязностью их действий, придумывая еще новые способы и средства «вязать» подчиненных получше, управляя каждым их шагом.

Пора бы, кажется, уж и остановиться в этом стремлении. Слишком уж просто было бы дело связи, если бы его можно было бы наладить заведением телефонов, гелиографов, да особого вида сигнального флага.

В том-то и беда, что не в них суть дела.

Связи, как взаимному пониманию, приобретению известных необходимых привычек, как мною уже было отмечено, нельзя научиться от телефонов и флагов, а надо долго и упорно учиться на планах и в поле, с войсками и без них при хорошем руководстве. И много требуется тут труда, знания, образования, умения, широкого кругозора и доброго желания самого руководителя. Нельзя учить связи как чему-то отдельному, не занимаясь одновременно воспитанием инициативы и тактической подготовкой. Все эти три отдела тесно связаны между собой; только все они, вместе взятые, могут дать на войне ту разумную инициативу подчиненного, без коей немыслим ныне успех в бою. Тяжела, нет слов, очень тяжела разносторонняя и требующая больших личных достоинств деятельность начальника по созданию и развитию инициативы в своих подчиненных, но только такая деятельность и является его прямым, настоящим делом. Царю и Отечеству нужны не одни только обученные солдаты, да инспектора хозяйства и внутреннего порядка с инспекторами новобранцев. Царю и Отечеству нужны грозные армии, обладающие прежде всего блестящим, способным к разумной инициативе командным составом, сильным своим духом, умением и знанием своего дела.

(журнал «Разведчик», № 1124,1907 г.)

В Руководстве, предназначенном для обучения начальника полковой команды связи, раскрываются взгляды на значение связи и содержатся необходимые сведения для правильной организации связи в боевой обстановке. Нетрудно заметить, что выводы из опыта Русско-японской войны и идей, высказанных НА. Морозовым, были сделаны. Эти выводы простирались настолько далеко, что службу связи первоначально предполагалось называть службой связи и ориентирования.

В годы Первой мировой войны (1914–1918) русские военные связисты активно использовали самые современные на тот момент технические средства.

ЗНАЧЕНИЕ СЛУЖБЫ СВЯЗИ В БОЮ

Успех военного предприятия зависит от хорошо организованной связи в войсках.

В бою необходимо, чтобы каждый воин понимал свой маневр, и чтобы усилия войск были направлены к одной общей цели. Войска должны знать и частные задачи, в связи с общей задачей, до них касающейся. Части, у которых отсутствует связь, обречены на поражение не только со стороны противника, но даже со стороны своих войск, в виде кровавых ошибок, когда одна часть открывает огонь по своей другой части.

Как, например, из русско-японской войны мы знаем следующий печальный случай: после боя у с. Тюренчена, на р. Ялу, отряд генерала Засулича отступал по большой дороге к г. Финхуанчену. Впереди была замечена колонна, двигавшаяся на отряд, занимавший позиции. Передние части уже открыли огонь и изготовились к бою, как вдруг раздались крики «ура!».. Оказалось, что это был отряд генерала Мищенко, который действовал правее отряда генерала Засулича и также отступал к гор. Финхуанчену. Об этом никто не знал, так как связи в войсках, к великому сожалению, не было.

Этот яркий пример показывает огромное значение службы связи: за отсутствием связи жертвой мог бы быть весь отряд, но ошибка была своевременно замечена и не повлекла за собой больших кровавых жертв.

Начальники всех армий ясно сознают необходимость надежной связи в частях войск… Теперь служба связи составляет необходимый предмет обучения не только специальных команд, но и всей массы войск, особенно начальников всех степеней. Необходимо, чтобы все имеющиеся средства связи был направлены к достижению намеченной цели. Связь находится в прямой зависимости с принципом «взаимной выручки»… Зная, что делается у соседей справа, слева и что впереди, можно всегда помочь соседям и развить общий успех.

Полное знакомство с обстановкой дает начальнику свободу действий и возможность проявить свой частный почин, т. е. инициативу, что в бою очень важно и от чего зависит главным образом успех боя. Обстановка на войне непрерывно меняется. Только тогда начальник может спокойно управлять войсками и отдавать с уверенностью распоряжения, когда он хорошо знает всякую перемену в обстановке.

По опыту русско-японской войны видно, что генерал Ноги[37], находясь в фанзе с штабом в нескольких верстах от поля сражения, был соединен надежно телефонами и телеграфом. Перед ним лежала огромная карта с шашками, и он, сидя за чашкой кофе, спокойно отдавал распоряжения и передвигал шашки.

Спокойствие в бою – залог успеха, нервность же начальника, порождаемая отсутствием связи, быстро передается в войска, и приказания не отличаются ясностью, полнотой, а часто перепутываются.

Итак, важность связи в бою очевидна. Нет связи – нет взаимной выручки и нет спокойствия у начальника.

Различные виды связи. Связь делится на два вида: 1) внутренняя, 2) внешняя. Внутренняя связь – духовная, внешняя – техническая.

Внутренняя связь. Так как боевой порядок войск в большинстве случаев будет состоять из нескольких родов оружия, то для успеха боя необходима тесная связь между ними.

Связь прежде всего должна быть внутренняя, основанная на сознании всеми чинами отряда цели боя и средств выполнения. Поэтому перед переходом в боевой порядок необходимо, чтобы начальники всех степеней передали своим подчиненным: обстановку, цель боя и средства выполнения. Перед каждым боем начальник отряда должен созвать своих младших начальников, объяснить обстановку, цель боя, и, дав каждому из них частные задачи для выполнения общей задачи, должен указать им места и направление по карте, т. е. отдать приказ для боя. Младшие начальники, получив приказание, должны пойти и объяснить его всем своим подчиненным до рядового включительно.

Таким образом воля высшего начальника будет постепенно переходить от старшего начальника до последнего нижнего чина, и это будет внутренняя связь, т. е. духовная, которая пройдет во весь организм отряда. Все сознательно и ясно будут понимать боевую задачу. Только после отданного приказа для боя можно переходить в боевой порядок. На это потребуется время, но время, затраченное перед боем на отдачу приказа для боя, искупится меньшей потерей крови в бою. Если, по обстановке боя, нельзя отдать полный приказ для боя, то надо хотя бы указать цель боя и средства его выполнения. Это возможно выполнить в бою путем посылки ординарцев или другим способом, в зависимости от обстановки.

Когда будет налажена внутренняя связь, и когда каждый нижний чин будет знать обстановку, цель боя и средства к его выполнению, тогда создастся известное настроение и стремление чинов отряда идти в бой; в дальнейшем придется мерами внешней технической связи поддержать внутреннюю связь, постепенно разъясняя подчиненным, сообщая соседям и высшему начальству о всякой перемене в обстановке.

Группируя все получаемые донесения, имея надежную связь внешнюю и внутреннюю, начальник отряда спокойно может отдавать распоряжения и своевременно парализовывать нарождающиеся в обстановке неблагоприятные случайности и использовать обстоятельства, благоприятные для него.

Полковая команда связи

Связь внешняя. Внешней связью будет техническая связь. Виды внешней связи: 1) телефон, 2) телеграф), 3) гелиограф, 4) сигнализация флагами (ночью фонарями), 5) посылка ординарцев, 6) летучая почта[38], 7) командирование в соседние части офицеров, 8) дозоры, 9) промежуточные посты), 10) цепочка подвижных постов, 11) передача приказаний по цепи, 12) переброска записки[39], 13) звуковые сигналы, 14) велосипеды, 15) автомобили, 16) мотоциклеты, 17) искровый телеграф, 18) воздухоплавательные части, 19) прожекторы, 20) голубиная почта, 21) ракеты.

УСЛОВИЯ, КОТОРЫМ ДОЛЖНА УДОВЛЕТВОРЯТЬ СВЯЗЬ В БОЮ

Применение различных видов внешней связи будет зависеть: от обстановки боя, времени дня, погоды, близости противника, и различных видов боя (оборонительного, наступательного и встречного).

Условия, которым должна удовлетворять связь в бою: 1) надежность действия, 2) верность передачи, 3) скорость передачи, 4) независимость действия от условий местности, времени и погоды, 5) уверенность посылающего, что передаваемое достигло своего назначения.

Связь должна действовать без отказа и отличаться простотой устройства, отсутствием сложной материальной части и быть доступной для каждого рядового, не имеющего каких-либо специальных знаний.

Характер боя влияет на применение различных способов связи в бою. Так, например, оборонительный бой имеет заранее подготовленную позицию, и техническая связь более доступна и находится в самых благоприятных условиях для пользования ею. В наступательном и встречном бою на первое место выступают простые способы – сигнализация, посылка людей, велосипедисты, автомобили и мотоциклеты. Техническая связь в это время находится в руках высших начальников…

ОБЯЗАННОСТИ НАЧАЛЬНИКА КОМАНДЫ СЛУЖБЫ СВЯЗИ

Начальник команды должен знать: 1) краткие сведения о положительном и отрицательном токе, 2) разборку и сборку телефона, 3) находить порчу телефона и исправить, 4) все детали и неисправности своей материальной части, 5) устанавливать телефонные станции и прокладывать линии, 6) передавать и принимать телеграммы, 7) уметь пользоваться телеграфом и оптической сигнализацией, 8) передавать и принимать телефонограммы, 9) сборку и разборку велосипеда, мотоциклета и автомобиля и уметь ездить на них, 10) кавалерийский устав, 11) уметь ездить верхом, 12) рубку на лошади, 13) команды кавалерийского устава, 14) уход за лошадью, 15) название конского снаряжения, 16) хранить телефонное имущество, 17) хозяйство и отчетность команды.

Он отвечает за все вверенное казенное имущество, за обучение нижних чинов команды, за плохую связь в бою полка, пользуется правами ротного командира и подчиняется командиру полка. Ему положена от казны верховая лошадь. Ни начальник команды, ни телефонист не имеют права передавать посторонним лицам никаких сведений, полученных ими по службе связи.

(Мусиенко И.В. Служба связи на чин прапорщика пехоты и Руководство для начальников команд службы связи в частях войск при боевой обстановке. Одесса, 1916)

Воспоминания генерал-лейтенанта войск связи доктора военных наук Петра Михайловича Курочкина, начинавшего службу простым солдатом 1-го телеграфного батальона, содержат уникальные для отечественной мемуаристики впечатления об организации службы в частях связи русской армии периода Первой мировой войны.

Прошло уже много лет, но я до сих пор хорошо помню, как меня, молодого солдата-пехотинца, до службы имевшего дело лишь с молотком, лопатой и кельмой[40], поразила техника военной связи: различные телеграфные аппараты, четко выстукивающие какие-то загадочные знаки; телефоны, воспроизводящие человеческий голос; всевозможные сигнальные устройства, использующие солнечные лучи; искусственные лампы-светильники, передающие условные сигналы на большие расстояния; ящики, коробки, банки, оказавшиеся аккумуляторами и гальваническими элементами.

Многие из этих аппаратов и приборов давно уже сданы в музей, но полвека назад это были самые совершенные средства связи.

Подразделения нашего 1-го запасного телеграфного батальона располагались в разных концах Москвы: штаб и две роты – в Сокольнических казармах, две роты у Семеновской заставы и две – в Пушкинском училище, на 5-й Сокольнической улице.

Мне казалось тогда, что я совершенно бессилен перед сложной техникой, что никогда не смогу разобраться в ней, не научусь пользоваться ею. До слез было обидно – так скудны мои знания!..

На всю жизнь остались в памяти ободряющие слова унтер-офицеров Соколова и Пахтусова, прапорщика Погодина. Терпеливо объясняли они нам, новичкам, назначение и устройство средств связи. Люди 1-го телеграфного батальона произвели на меня особенно сильное впечатление. Как они были не похожи на тех, с кем столкнула меня служба в пехоте! Там царило вопиющее неравенство в отношениях между офицерами и солдатами. Грубость, оскорбления, рукоприкладство – все это было обычным явлением. Отличались своей свирепостью и кадровые унтер-офицеры. Они во всем подражали офицерам и зачастую превосходили их в хамстве. Не удивительно, что новобранцы были забиты и запуганы, а старослужащие, побывавшие на войне – озлоблены.

Иначе было в телеграфном батальоне. Здесь офицер, обращаясь к рядовому, называл его на «вы». Я буквально опешил, когда увидел офицера, сидящего на табуретке в кругу солдат. Он рассказывал что-то, а те от всей души хохотали. Позже я узнал, что офицеры-телеграфисты вместе со всеми участвуют в любительских спектаклях.

Людьми другого склада оказались также фельдфебель и унтер-офицеры батальона. Их взаимоотношения с подчиненными были простыми и доброжелательными. В свободное от занятий время они обращались к солдатам по имени, а если разница в возрасте большая, даже по имени и отчеству. Многие унтер-офицеры не занимали командных должностей, а были лишь специалистами – механиками, заведующими классами старшими линейными надсмотрщиками.

Солдаты по своему общему развитию стояли тоже выше – ведь в телеграфные части отбирали наиболее грамотных парней, имевших соответствующую гражданскую специальность. Это были в основном служащие телеграфного ведомства, слесари, токари. Народ этот отличался веселостью и жизнерадостностью. Казалось, и служба таким солдатам не в тягость.

Интереснее были и занятия. Солдаты нашей роты изучали электротехнику (конечно, в самом элементарном виде), устройство телеграфных и телефонных аппаратов, полевых линий связи; учились работать на телеграфных и светосигнальных аппаратах. Для этого имелись специально оборудованные классы.

Полевое обучение заключалось в постройке шестовых и прокладке кабельных линий, в оборудовании телеграфных и контрольных телефонных станций, в налаживании связи с помощью светосигнальных приборов…

Уроки словесности, на которых изучались имена членов императорской фамилии и рассказывалось о том, кто есть враг внутренний, а кто – внешний, были исключены из программы обучения. На строевую и стрелковую подготовку отводилось лишь два часа в неделю.

Главное внимание уделялось освоению специальности. В нашем классе – телеграфных механиков – ежедневно тратилось до десяти часов на изучение материальной части, ремонт телеграфных и телефонных аппаратов, отыскание повреждений на станциях и линиях.

Бытовые условия тоже отличались от пехотных. В казармах чистота. Пищу в столовой выдавали каждому отдельно, а в пехотном батальоне бытовал знаменитый солдатский «бачок» – на целое отделение; по этой причине пищу приходилось глотать быстро, почти не разжевывая, чтобы не остаться голодным.

Одним словом, мне понравилась новая служба. Я искренне завидовал тем, кто хорошо учился, старался подражать им. Мне хотелось дотянуться до них. А для этого пришлось заниматься во внеурочное время. Через три месяца я в числе первых окончил класс телеграфных механиков и был произведен в младшие унтер-офицеры.

Очень теплые воспоминания остались у меня о нашем ротном командире – штабс-капитане Крылове. Бывало, представляешься ему по случаю прибытия из увольнения, а он непременно спросит, где был, как отдохнул? Если ответишь, что навестил родных, поинтересуется, как они живут, все ли здоровы? Если скажешь, что ходил в кинематограф, выясняет, понравилась ли картина, чего понял и чего не понял?..

(Курочкин П.М. Позывные фронта. С. 3–5)

Письма неизвестного поручика Великой войны (так называли наши предки Первую мировую войну) в изложении Виктора Викторовича Конецкого рисуют нам образ благородного, интеллигентного, глубоко и тонко чувствующего человека, честно выполнявшего свой патриотический и служебный долг перед Родиной – русского офицера и джентльмена.

Я печатаю письма молоденького офицерика – одного из первых военных радистов России. Поручик был влюблен в маму. Она же просто крутила ему голову. Однако почему и зачем хранила письма поручика и даже пронумеровала их?..

«Новый адрес: Действующая армия, 5 Искровая рота, поручику НИР[41], а оттуда мне будут пересылать с нарочными, т. к. я буду от штаба верстах в 500, в маленьком отряде, оперирующем в Буковине[42]. Этот веселый отряд недавно взял Кимполунчъ (? – В. К.), что Вы, конечно, знаете из донесения Верховного Главнокомандующего – моего старшего тезки[43]. Так вот я туда и еду. Довольно, конечно, страшно, но бодрости сколько угодно. Вагон – теплушка, трясет страшно, писать невозможно… Сейчас остановились в Станиславове – чудный, великолепный город: громадный, чистый, великолепные магазины, кафе и рестораны – очень мало чем уступает Львову. Здесь я узнал, что отряд мой сплошь состоит из кавалерии, что еще больше придает интересу к предстоящей службе. Судя по карте и по рассказам, местность там удивительно красивая – кругом сплошные перерезанные горы, покрытые лесом и снегом: трудновато придется моим бедным лошадкам, но ничего, с Божьей помощью к сентябрю войну кончим. Ваш Николаич».

«ШТАБ IV АРМИИ. НАЧ. СТАНЦИИ 5 ИСКРОВОЙ РОТЫ. Пишу вам, пройдя за полтора суток 60 верст и найдя себе убежище в крестьянской избе, выселив, вернее, переместив из одной из 3 комнат хозяина и хозяйку, – мера по первому впечатлению некрасивая, по военному времени простая, а по моей службе – необходимая. Мрачные предчувствия прошлого письма, к счастью, пока не оправдались, и наши дела идут блестяще: немца тесним по всему фронту и постепенно подвигаемся к границе. Но моего бывшего блестяще-бодрого настроения уже нет. Почему? Вероятно, потому, что нет живого дела, а главное – постепенно, но верно начинаю терять веру в беспроволочный телеграф, то есть в том виде, в каком он сейчас существует. Мне кажется, что вся кампания пройдет для меня без отличий и с потерей веры в свое дело (раз беспроволочным телеграфом восхищаются только на словах, не отмечая никакими крестами). Не подумайте, что я говорю про скачку за орденами, но, во всяком случае, не следует забывать, что временами единственная надежда для Штаба – это моя станция, которая и оправдывает свое назначение. Впрочем, «цыплят по восемь считают», как говорят испанцы. Однако, как ни странно, на войне самый верный способ доставки разного рода бумаг – это ординарцы и грузовики (случайные) автомобили. Ваших писем не получал с Румынской границы. А может, и Вы моих не получаете? Вот будет курьез, если письма, ранее написанные, Вы получите когда-нибудь спустя много времени…»

На иностранном телеграфном бланке: «Я только что проснулся на линии сторожевого охранения отряда и по телефонограмме узнал, что сейчас едет офицер в Галич через Россию – соблазн слишком велик, чтобы не послать Вам несколько приветливых слов, будучи уверенным, что дня через 3–4 Вы получите это письмо. Ваши же письма я не получил оттого, что они, вероятно, сейчас лежат в Львове или под Перемышлем, откуда вследствие «некоторых» серьезных затруднений не могут быть доставлены мне. По штемпелю Вы узнаете, где я, но только это не дивизия, а полдивизии и называется Буковинским или Черновицким отрядом. Сейчас начинается продолжение вчерашнего боя и уже завязалась ружейная перестрелка. Вспоминаете ли меня, бесконечно передвигающегося пока по польским волнам? Недавно видел Вас во сне и был счастлив, но день прошел затем грустный. Найти себя я не нашел, но собирать себя постепенно собираю, и результаты должны быть хорошие, а может быть, и дурные – время покажет…»

«Из действующей армии, Петроград, Екатерининский канал, ее высокоблагородию Л.Д. Конецкой… Вчера и сегодня впервые после долгого перерыва чувствую пониженное состояние духа: серьезно заболела лошадь, мой боевой друг, и, вероятно долго проболеет. К сожалению, не удалось «отбить» вторую, но, верно, это время придет, а у немца хорошие лошади попадаются… Сейчас идет проливной дождь, сыро, холодно, но прекрасно. Не хотел бы быть сейчас в мирной обстановке. Одна осталась просьба к Вам: пишите хоть коротко, но чаще, – письма в конце концов дойдут, марок не ставьте[44] и непременно обозначайте ЧИНЪ. Вам и всем Вашим искренне желаю полного счастья и благополучия. Ваш Николаич».

Прыгающий, совсем неразборчивый почерк: «…еду в один из отрядов, оперирующих в Буковине, через Станислав или Станиславлев. Условия будут, вероятно, такие же, как когда я был в Гвардейском Конном корпусе, но только местность будет гористая, скалистая и метелистая. Нервы «немножко» расходились, немцы каждый день угощают нас бомбочками. Новый год[45] я встречал один в вагоне… Бодр всегда, и иногда весел. Приходится терпеть сейчас некоторые лишения ввиду отсутствия иногда какой-либо еды, но это только временно, так как обыкновенно мы располагаемся в самых шикарных домах и продовольственный вопрос поставлен блестяще. Дай Бог Вам… Ваш Николаич».

«…Одно определенно верно, что хотел бы скорейшего окончания войны…»

«…Вчера получил спешное приказание отправиться на передовые позиции и в тылы противника для организации связи с двумя совершенно новыми и только что прибывшими сюда искровыми станциями. Завтра утром отправляюсь к конному отряду, с которым вторгаюсь в Германию, оттуда, Бог даст, вернусь при удаче, и если ничего не случится, примерно через месяц. Со мной идет 20 человек конных. Настроение очень бодрое, энергии масса, и впереди интересного и «веселого» предвидится много. Спасибо Вам за пожелание прислать мне теплое, но, к счастью, у меня все есть и даже с избытком. Вы пишете, что ждете меня в Петербурге даже во время войны, а я не считаю себя вправе просить об этом и думаю, что, спокойно исполнив свой долг до конца, я буду в Петербурге только после окончания войны. Не знаю, как окончатся наши предприятия, но понадеемся на Бога и с Его помощью на успех. Из таких же, как я, начальников станций уже один убит, один в плену и один пропал бесследно вместе со своей станцией. Хочется бросить мысль о себе, но она навязчиво впивается в мозг, невольно мысли летят туда – к близким знакомым и родным, и хочется, безумно хочется их увидеть! В такие минуты они становятся особенно дорогими и милыми. Если увидимся когда-нибудь, есть чего рассказать прочувствованного. Дай Бог Вам, не забывайте. Ваш Николаич».

«…Не могу писать больших писем – либо нет места, либо времени. Место меняю почти ежедневно, живу либо в палатке, либо на коне, ни дождь, ни стужа, ни ветер меня не смущают. Сознание, что живешь в чужой (теперь уже нашей) стране и делаешь ответственное дело для родины, само подогревает и бодрит…»

«Люблин. Последний день я в этом городе и пишу Вам накануне весьма крупных событий, участником коих с завтрашнего дня состою.

Оригинальное я получил письмо, прелестная Л.Д., и знаете от кого

– от Вас, дорогая моя!.. Ой, виноват! Вам стало «ску-у-чно», и тогда Вы вспомнили… «старого доброго друга». Может ли быть дружба между молодой, очаровательной, бойкой и лукавой девушкой и скромным джентльменом – не знаю. И, переехав с Екатерининского на Садовую, черкнули ему маленькую записочку… Устал я порядочно. За год войны постарел я и одичал, не видя общества другого, как своих офицеров, солдат да изредка сестер милосердия. Надоело, хочется бурного веселья, близких людей, теплой беседы, хорошей обстановки, культурного своего русского города. Уже семь месяцев я в Галиции[46] и по нашей матушке России соскучился страшно. Прицепили паровоз. Будьте счастливы. Ваш Николаич».

«…Уезжая, как и всегда, я буду только с Вами и единственной моей мыслью, целью и желанием, нося Ваш образ в своем сердце, увидеть Вас и отдать всего себя на служение Вам. Будьте здоровы и Богом хранимы!.. Сейчас нахожусь в большом городе, как это ни странно, хожу в кинематограф и с удовольствием слушаю небольшой, но хорошо сыгравшийся оркестр. Встречаю корпусных и училищных знакомых, и каждая встреча приносит с собой известия о смерти или ранении других наших товарищей – становится как-то особенно жалко и грустно. Мне страшно, что война нас так разъединила и отдалила, я не знаю, что случилось, и мне бы очень, очень хотелось, если еще возможно, услышать от Вас, Л.Д., откровенное объяснение происшедшему и происходящему. Был бы бесконечно рад, если все мои тревоги – плод моей фантазии…»

«…Христос Воскресе! Откровенно говоря, меня крайне беспокоит отсутствие от Вас новостей с Нового года. Я чувствую большую перемену в отношении ко мне; не рискую пускаться в область догадок и предположений, но думаю, что и Вы мне об этом не напишете. Вспоминаю прошлую Пасху. Вы были, кажется, в Ницце, и в одном из писем прислали мне цветы – чудные увядшие еще не совсем лепестки с чудесным запахом. Мысль нево живой отклик своему движению. Теперь ничего этого нет: осталось одно только красивое воспоминание и грустный осадок, приятный; забыть о прошедшем нет сил, и что-то беспрерывно шепчет, что еще не все прошло, что лучшее еще впереди и, верно, желанное будет. Что это? Я, кажется, имею нахальство «удариться в поэзию»?! Вспоминайте изредка».

«…Непосредственная опасность бодрит и веселит. А пришлось испытать многое: был обстрелян ружейным и артиллерийским огнем, специально сидел в стрелковых окопах и наблюдал, как отражаются немецкие атаки, и раз ночью чуть не попался в плен. Если бы не разъезд уральских казаков, который предупредил меня, что в версте немцы ведут наступление, то был бы сейчас, раб Божий, уже за долгожданной границей. Слава Богу, люди мои быстро собрались, поседлали коней, и мы благополучно удрали в чудную лунную ночь. Очень трогательно было видеть, как солдаты окружили меня, приготовившись защищать, если понадобится. За все время командировки сделали около 800 верст верхами, не знаю, когда спал и что ел. Вся картина боев разворачивалась передо мной как на ладони… Думаю, это письмо получите к Рождеству. От всей души благословляю Вас…»

«Здравствуйте, далекая и близкая царевна, греза и зоренька моя! Вот уж действительно: с добрым утром! Сейчас еще только 6 с четвертью утра, яркий солнечный блеск и покой. Так легко дышать после вчерашней бури в душной хате. Ах, Любанька – простите, вырвалось это слово, которое я так люблю, потому что оно Ваше. Все мои думы и желания направлены только к одному – Вашему счастью. Мне вспоминается песня, стихи:

Да, именно сердцу влюбленному отдыха нет, да разве ему нужен он? Не в этом ли весь смысл и счастье любви, чтобы самоотверженно, с восторгом, со счастливою улыбкой отдавать любимому человеку все свои помыслы, желания, труд, здоровье, жизнь и видеть отраду только в том, чтобы зреть хоть проблески счастья у любимого человека и черпать новые силы для неустанной работы, украшать ему путь, целуя следы его ног, и плакать от счастья, что ты можешь и любить и принадлежать ему. Ваш Николаич».

Поручика Искровой роты мама не дождалась. Вышла за отца в апреле 1917 года. Ей было двадцать три, отцу двадцать четыре.

(Конецкий В.В.

Собр. соч. в 7 т. Т. 6. С. 426–442)

В 20-е годы XX в. в Красной Армии по не успевшей забыться традиции еще придавали большое значение как техническим средствам связи, так и особому единению военнослужащих, которое достигается только воспитанием командиров и личного состава. Об этом небесполезно задуматься современным военным специалистам.

Предположим, что все, что должно обеспечивать надежную связь в войсках, имеется налицо.

Указания для командного и личного состава хорошо известны каждому, что ему положено по занимаемому им на службе месту; командный состав стремится, как говорится, провести все эти указания в жизнь, т. е. сделать так, чтобы они не оставались только на бумаге или в памяти тех, кто их прочел, но действительно исполнялись бы.

Команды службы связи хорошо обучены и знают свое дело; они снабжены всем присвоенным им имуществом и это имущество содержится в порядке. Распоряжения и донесения и всякого рода иные сообщения могут передаваться верно и достаточно скоро.

Существует, по-видимому, полная возможность предоставить войскам столь необходимую им полную ориентированность в обстановке…

Спрашивается, несмотря на все такие благоприятные условия, можно ли рассчитывать, что связь будет выполнять свое назначение.

На такой вопрос приходится, увы, отвечать отрицательно, и вот почему:

Благоприятные условия для службы связи могут существовать в частях войск, очень резко различающихся между собою качествами своего личного состава и по господствующему в них настроению.

Все вероятно знавали или даже знают войсковые части, из которых одна выделяется сплоченностью своего состава, так что разбить ее единство не были в состоянии ни тяжелые испытания, ни боевые неудачи; другая в то же время расползалась после первых же сравнительно незначительных неуспехов на поле брани. В одной части войск наблюдается живое воодушевление и готовность помогать друг другу чем только можно; в другой, наоборот, замечается совершенно обратное и вместо воодушевления в лучшем случае безразличное отношение ко всему окружающему.

Между тем, служба связи может быть одинаково хорошо или одинаково неудовлетворительно поставлена в обоих войсковых частях.

Но очевидно, что в первой она будет работать хорошо, и столь же очевидно, что во второй – этого не будет, даже если бы для службы связи она была снабжена во всех отношениях богаче.

В первой войсковой части службу связи на должную высоту ставит то, что называется внутренней связью; во второй – несмотря на полную возможность получить от службы связи хорошую работу, ее нет в виду отсутствия названной связи.

Внутренняя связь это, коротко говоря, полное единодушие и согласие по всем вопросам жизни и службы всех чинов войсковой части, малой или большой, армии или нескольких армий (фронта), – все равно.

Она, именно внутренняя связь, создает в командном и личном составе войск потребность той связи, о которой до сих пор шла речь и которую в отличие от связи внутренней можно назвать связью внешней.

Там, где есть внутренняя связь, несомненно, явится и связь внешняя, хотя бы отсутствовало необходимое имущество, и не было бы хорошо обученных команд связи.

Конечно, внешняя связь много способствует внутренней; она обеспечивает ее существование и составляет так сказать внешнее ее выражение, но создать внутреннюю связь она не может.

Другие силы и другие средства создают внутреннюю связь в войсках или то единство мыслей и чувств, желаний и стремлений у всех чинов от высшего командования до простого рядового, о котором упоминалось выше; в войсках все воодушевлены одними и теми же чувствами, у всех одни и те же мысли, одни и те же стремления и желания, конечно, касающиеся войны.

Войска спаяны воедино и воюют, как один человек.

Какими же путями достигается внутренняя связь?

Внутренняя связь приобретается прежде всего знанием всеми в армии целей войны и понимания ее значения; Всем известны цели, ради которых ведется война, и все понимают, что значит ее выиграть или проиграть, одержать победу или потерпеть поражение.

Внутренняя связь поддерживается уверенностью бойцов в том, что война была неизбежна и ведется не ради чьих-либо частных интересов, но за интересы всех, всего народа. Такая уверенность чрезвычайно важна, так как только она одна может вызвать людей на терпеливое перенесение тягостей и лишений, неизбежных подчас на войне.

Для того чтобы внутренняя связь не терялась в войсках, необходимо затем, чтобы все знали общую цель ближайших действий своей армии и боевую задачу своей войсковой части. Боевые задачи, правда, объявляются в боевых приказах, но последние не всегда доходят до низов, а между тем, сознательность боевой работы даже рядового бойца много повышается, если он знаком со своей боевой задачей; наконец, только при таком условии возможно в полной мере проявление с его стороны и самодеятельности и почина. Точно так же крайне желательно всем знать общую цель действий своей армии; знание целей действий удваивает усилия военных работников и вносит в их деятельность чувство единения с высшим командным составом, ставящим эти цели. Помимо знания общей цели действий того высшего войскового соединения, к которому принадлежит рядовой боец, и своей боевой задачи, внутренняя связь в войсках крепнет, если есть осведомленность в обстановке; конечно, эта осведомленность не одна и та же, например, у старшего командного состава и младшего, или командного состава и рядовых бойцов; но все же каждый, сообразно своему служебному положению, должен знать общее положение дел в государстве, боевое положение своей армии и достаточно подробное своей войсковой части. При этом знание обстановки может разниться подробностями, но то, что известно, должно быть очевидно одно и то же как у командного, так и у войскового личного состава.

Внутренняя связь особенно поддерживается верой в своих вождей и особенно закрепляется, когда каждый в армии будет хорошо знать свое дело и добросовестно его исполнять.

Внутренняя связь сплачивает войска в одну тесную товарищескую семью, в которой все за одного и один за всех; только при прочной внутренней связи части войск всегда готовы к их взаимной выручке и все роды войск к проявлению необходимого взаимодействия между собой.

Внутренняя связь вызывает особое чувство связи, которое проникает всех сверху донизу и снизу доверху.

Между прочим, это то чувство, которое будет подсказывать начальникам, когда им нужно бросить хорошо налаженную связь и, оставив телеграф и телефон, явиться посреди своих солдат и личным примером увлечь их на великие испытания и на великие подвиги.

Связь внешняя, служба связи, необходима, и над ее надлежащим устройством и исправным выполнением требуется непрестанно работать.

Но внешняя связь это только машина, правда, машина чрезвычайно важная для войск, но которую нужно уметь пустить в ход; эту последнюю задачу выполняет связь внутренняя.

(Милешин С. Что такое связь?

Обязанности лиц командного и всего личного состава по службе связи. С. 21–24)

Эпизод из воспоминаний П.М. Курочкина о службе в должности командира роты связи 52-й стрелковой дивизии РККА относится к одному из самых острых моментов Гражданской войны (1918–1920) – ожесточенным боям с войсками Русской армии генерала П.Н. Врангеля на Каховском плацдарме. Хорошо показано место командира в бою и его ответственность не только за выполнение боевой задачи, но и за жизнь подчиненных.

Для связи мы тогда использовали, как правило, провода местной сети. А магистраль этой сети находилась в нескольких километрах от штаба. Чтобы завести провода в помещение штаба, мы проложили многопроводный шлейф прямо по земле. Кабель был изрядно поношенным. Прошли сильные дожди. В результате из-за плохой изоляции получилась большая утечка тока. Связь нарушилась. В штабе стали нервничать.

Правда, связь поддерживалась еще с помощью конных ординарцев (посыльных), но при больших расстояниях между штабами она не давал должного эффекта – сведения, как правило, запаздывали.

Отыскивая повреждения на шлейфе и линиях, мы буквально выбивались из сил.

Спас нас прибывший из штаба 13-й армии инспектор связи Радзиховский. он приказал срочно заменить шлейф, подвесить каждую линию на траверсе, а в районе соединения шлейфа с проводами магистрали установить контрольный пост…

– Серые вы порции, – укоризненно говорил инспектор. – Техника связи чего требует? Культурного обращения. А у вас что получилось? Средств израсходовали много, сил потратили массу, а задачу не выполнили. Учиться надо, условия в расчет принимать. Связь дело деликатное, тонкое…

Благодаря Радзиховскому дело пошло на лад. К утру связь была восстановлена почти по всем направлениям.

Затишье на фронте продолжалось недолго. В начале июня врангелевские войска… неожиданно перешли в наступление на перекопском направлении. Части Латышской и 52-й дивизий не выдержали натиска превосходящих сил противника и начали отходить…

Много трудностей пережили мы, связисты, при отходе с перекопских позиций на Днепр… Как мы мучились, пытаясь наладить связь! Около контрольного телеграфного столба ставили на землю телефонные и телеграфные аппараты, подключали их короткими проводниками непосредственно к постоянным проводам. Полевого кабеля не было, соединить постоянную линию с аппаратурой, расположенной в штабе, нечем: кабель остался в селе, занятом врангелевцами. Большим счастьем считалось появление связи с каким-либо штабом на 20–30 минут…

Наступление врангелевских войск продолжалось. На каховском направлении действовал 1-й корпус генерала Кутепова, состоявший из отборных частей, оснащенных танками и артиллерией…Нашему командованию удалось приостановить наступление врангелевцев только к августу 1920 года, когда инициатива стала постепенно переходить к Красной Армии. К тому времени на фронт прибыло много новых соединений, в том числе с Восточного фронта 51-я стрелковая дивизия, с которой мы взаимодействовали до полного разгрома Врангеля…

На перекопском направлении была образована правобережная группа войск, в которую входили 15-я, 52-я, 51-я и Латышская стрелковые дивизии…

В ночь на 7 августа войска правобережной группы начали форсировать Днепр сразу в трех местах: у Каховки, Корсунского монастыря и у села Алешки. Наша дивизия вместе с Латышской переправлялась в районе Каховки. Батальону связи предстояло установить через Днепр проводную связь сначала с передовым отрядом, имевшим задачу захватить левый берег, а затем – с районом переправы дивизии.

Командир батальона вызвал всех командиров рот. Мы услышали, что нужно сделать, узнали о всех сложностях и опасностях, связанных с выполнением задачи.

– Кто из вас, товарищи командиры, добровольно возьмется за это дело? – неожиданно спросил комбат.

Боясь, как бы не опередили коллеги, я вскочил первым и выпалил:

– Товарищ комбат, разрешите действовать второй роте!

– А почему вы считаете, что ваша рота справится лучше других?

Не мог же я сказать, что просто уверен в этом – и нескромно, и перед товарищами неудобно. А потому, подумав, стал объяснять, что я самый молодой из командиров, еще не женат, значит, мне проще рисковать собой.

– Ну, это еще не главное, – возразил Садовский. – Задачу вы будете выполнять не один. Надо думать о тех, кто пойдет с вами. Берегите людей. Не подвергайте излишнему риску. Помните, любая неосторожность может погубить не только ваших бойцов… Связь с противоположным берегом Днепра нужна как воздух.

«Откажет, поручит другой роте», – подумал я с досадой. Но комбат, оказывается, все-таки верил в меня и в моих бойцов.

– Хорошо. Поручаю вам, вашей роте, – сказал он, выделяя два последних слова. – Продумайте до мелочей порядок устройства связи через Днепр, определите, какие нужны средства, и доложите мне.

Возвращаясь в роту, я прикинул, что мне понадобится человек двадцать – двадцать пять. При выборе бойцов решил поступить так же, как командир батальона, – взять с собой только добровольцев.

Приказал построить роту. Рассказал о предстоящем деле, предупредил об опасности, затем так обратился к бойцам:

– Кто пойдет добровольно на Днепр – три шага вперед!

К моей радости, вся рота, как один человек, шагнула вперед. Этот случай сохранился в памяти на всю жизнь. Он тронул меня до слез; я был рад, что бойцы думают так же, как ротный, и гордился их доверием…

Проложить кабель через Днепр нужно было ночью, вслед за переправляющимся передовым отрядом – одним из полков Латышской дивизии.

Днем с небольшой группой связистов и саперов я вышел на берег. Перед нами – могучий Днепр. Всего полтора месяца назад мы вынуждены были переправляться с левого берега на правый. Теперь предстоит форсировать реку в обратном направлении.

Укрываясь за штабелями бревен, постройками речных пристаней и прибрежным кустарником, мы выбрали место для прокладки кабеля. Посоветовавшись, решили идти через островок, что виднелся на середине реки. На островке наметили установить контрольную станцию, чтобы в случае повреждения кабеля легче было определить, в какой из половин нужно искать неисправность. Прикинули на глаз ширину реки, вроде бы не больше шестисот метров. Это уже хорошо – хватит подводного кабеля, у нас его около километра.

Чтобы получить устойчивую связь, хотели проложить две линии. Кто-то предложил такую комбинацию: от своего берега пустить один подводный кабель, а другую линию, до острова, устроить из обычного телефонного кабеля, подвесив его на небольших мачтах, установленных в лодках. Лодки же укрепить на якорях. Так и решили. Исходное положение для начала работ выбрали за большим штабелем бревен, чтобы противник не заметил нас с того берега. В район исходного пункта подвезли кабель, подготовили для него грузила. Саперам указали место для доставки лодок.

С наступлением сумерек начали прокладывать кабель на островок, а потом добрались туда сами. На островке оказалась полевая застава Латышского полка. Связь установили, доложили в штаб дивизии. Получили указание: как только начнется переправа передового отряда, продолжать прокладку линии. Словом, все шло как надо. И вдруг на островке стали рваться снаряды. Присмотревшись, поняли, что обстрел ведется с нашего берега. Позвонили в штаб дивизии, попросили принять меры. Обстрел прекратился. Вот-вот появится наш передовой отряд. Но плеск весел послышался со стороны вражеского берега. Вскоре стали отчетливо видны силуэты приближающихся лодок.

– Кажется, беляки, – сказал командир заставы и приказал приготовиться к бою.

Наша команда тоже изготовилась. Связались со штабом – передовой отряд еще не выступал. Сомнений не было: к островку приближались беляки.

– Огонь! – скомандовал командир заставы.

Затрещал пулемет, ударили винтовочные выстрелы…

В лодках раздались крики. Видимо, какой-то из залпов достиг цели. Беляки повернули обратно.

Доложили в штаб. Наши действия признали правильными. А через несколько минут сообщили: передовой отряд начал движение. Действительно, мы услышали плеск весел, а затем увидели силуэты лодок, плывущих от нашего берега. Передовой отряд прошел ниже островка. Мы сразу начали прокладывать два подводных кабеля.

На левом берегу послышалась дробь пулеметов: вступил в бой наш передовой отряд. Одновременно с обеих сторон загрохотала артиллерия.

Начинало светать, а мы все еще не достигли берега. Погружение кабеля на дно – дело кропотливое, требующее времени. Белые, видимо, заметили нас, стали обстреливать лодки.

И тут на какой-то момент я почувствовал страх. Удивительное это было состояние. Я не боялся, что убьют или ранят, но я не умел плавать и до сих пор не научился этому. Вот утонуть было действительно страшно.

Левый берег все ближе и ближе. Сквозь прозрачную воду просматривается песчаное дно. Тут-то нервы не выдержали. Выскочил из лодки, очутился по горло в воде, стал лихорадочно подталкивать лодку к берегу.

Вспоминая этот эпизод сейчас, понимаю, что мной руководил страх потерять самообладание, потерять способность здраво руководить подчиненными.

Можно бы, конечно, и не упоминать об этом, но минуты, когда преодоление страха имело решающее значение, мне приходилось переживать еще не раз. Возможно, подобное чувство знакомо и другим…

Наконец лодка причалила. Мы наскоро укрепили кабель. Доложили в штаб: связь с левым берегом установлена. Но штабу требовалась связь не с берегом, а с передовым отрядом. Предстояло разыскать его, что оказалось далеко не простым делом. Плавни были покрыты густым ивняком. Всюду стрельба, крики «ура!» И… кругом только русская речь. Трудно определить, где свои, а где чужие.

И все же мы нашли отряд. Сообщили командиру, где установлена телефонная станция. Близ нее устроили неплохой окопчик, защищавший телефонистов и аппаратуру от ружейно-пулеметного огня и осколков снарядов.

Как только пришел командир, предложили ему спуститься в укрытие: тут безопасней…

– Нет времени прятаться по укрытиям. Давайте телефон! – сказал он.

Телефонный аппарат подняли на бруствер, подали трубку. Командир отряда начал докладывать начальнику штаба дивизии об успешных действиях своих бойцов. Но неожиданно мы перестали его слышать.

В чем дело? Выскочили из укрытия. На наших глазах командир медленно оседал на землю. Телефонная трубка валялась рядом.

– Кажется, я ранен, – с трудом прошептал он. – Найдите моего заместителя… Он там… Пусть командует.

Попытались оказать помощь. Но скоро увидели: бесполезно. А ведь все было бы иначе, спустись командир отряда в укрытие…

После упорных боев на левом берегу передовым отрядам удалось захватить небольшие плацдармы. Под сильным артиллерийским огнем саперы стали наводить сразу два моста для переправы главных сил и артиллерии.

Мне приказали установить связь от телефонной станции до моста, иначе говоря, проложить вдоль берега кабельную полевую линию протяженностью примерно в километр. Задача, вообще-то говоря, несложная, но работать предстояло на открытой местности, обстреливаемой противником.

Нервное напряжение, которое я пережил во время прокладки линии через Днепр, еще не прошло, и, признаюсь, не хотелось подвергать себя новой опасности. Мелькнула мысль: пошлю на задание трех-четырех бойцов, а сам останусь в окопе. Но это была лишь минутная слабость.

Приказав надсмотрщику Бушуеву остаться на станции, я с телефонистами Румянцевым и Самохиным, захватив все необходимое, пустился в путь.

С трудом преодолевали мы метр за метром, прижимаясь к песчаному берегу. Вот размотали одну катушку провода, значит, пройдена половина расстояния. Нашли воронку от разрыва снаряда. Скатились в нее. Все-таки укрытие. Проверили исправность линии, включили аппарат – связь работает, линия исправна.

Можно немного и отдохнуть. Утро ясное, солнечное. Видимость отличная. Из протоков Днепра появляются на плотах саперы нашей дивизии. Противник открывает ураганный огонь. Саперы, почти голые, с винтовками за спиной, бесстрашно плывут к месту переправы. Их смелость вдохновляет и нас.

– За мной, ребята!

Впереди еще полкилометра опасного пути. Последний рывок – и мы у цели, там, где мост будет выходить на левый берег реки… Мои ребята заметили подбитый броневик. Сразу мелькнула мысль: «Установим в нем станцию».

Забравшись в броневик, первым делом обняли друг друга. Повод для радости был основательный: задачу выполнили, сами остались живы. Теперь тоже устроились неплохо – линия связи действует, а мы сами надежно защищены от пуль и осколков снарядов…

Во время боев под Каховкой я понял: быть командиром – это не только уметь приказывать подчиненным и требовать от них выполнения своих приказов. Быть командиром – это значит заслужить такое уважение, когда люди, не задумываясь, идут за тобой в любое пекло, потому что безгранично верят тебе.

Передача донесения

Именно тут я впервые видел смерть, испытал чувство страха и нашел силы побороть его. Может, поэтому я стал седым в 22 года.

После того как наши войска овладели каховским плацдармом, инициатива стала переходить к Красной Армии.

(Курочкин П.М. Позывные фронта. С. 28–32)

Связь посыльными сегодня кажется архаичной, безнадежно устаревшей на фоне современных цифровых средств связи. Но в практической служебной деятельности офицера рекомендации по составлению донесений могут оказаться полезными.

Порядок поддержания связи в бою.

Устав говорит, что связь от старшего начальника к младшему должна устанавливаться старшим начальником, но младший начальник, если видит, что от старшего начальника нет связи, обязан и сам позаботиться, чтобы связь со старшим начальником была установлена. Эта связь называется в глубину… Связь поддерживается также между соседями. Она называется связью по фронту. Про эту связь Устав говорит, что ее устанавливать должен правый сосед к левому[47]… Но и тут Устав говорит, что если сосед справа почему-либо связи не установил, то левый сосед должен сам позаботиться о поддержании связи с правым соседом.

Кроме того, устав определяет еще порядок, как должна поддерживаться связь между пехотой, артиллерией, конницей и другими родами войск. Связь между артиллерией и пехотой (и конницей) устанавливается средствами артиллерии. Связь между конницей и пехотой поддерживается конницей. Связь между специальными родами войск (инженерными, броневыми, связи) и пехотой поддерживается специальными родами войск.

От младших начальников к старшим идут донесения, в которых они доносят о положении дела у них на фронте. От этих донесений во многом зависит успех боя. Если начальник не будет знать, что делается у его подчиненных, то он не сможет и помочь им, если требуется им помощь, посоветовать, если они в чем-то затрудняются, распорядиться, если подчиненные допускают ошибки в своих действиях…

Всякое донесение должно быть достоверным и своевременным. Что значит достоверность донесения? Это значит, что донесение должно быть правдиво, никакие преувеличения, или наоборот, умаления, недопустимы. Например, начальник разведки, чтобы получить одобрение со стороны старшего начальника, доносит, что он якобы пробрался в тыл противника и узнал, где у него и что расположено, сколько сил и т. п., а на самом деле он и не был в тылу у противника и все сведения выдумал. За такие донесения, если впоследствии узнают, что они были заведомо ложные, сурово наказывают.

Но бывают неверные донесения и тогда, когда посылающий сам не видел того, о чем доносит, а от кого-нибудь только слышал и, не проверив лично сведения, посылает донесение начальнику… В апреле месяце 1919 года белые финляндские войска перешли советскую границу в направлении на г. Олонец. После ряда боев 82-й стрелковый полк Красной Армии… к устью реки Олонка (где она впадает в Ладожское озеро) выслал команду разведчиков. Начальник команды разведчиков заметил двигающиеся по Ладожскому озеру прямо к устью реки Олонка какие-то суда с войсками. Не проверив и не убедившись, в чем дело и что это за войска, начальник команды бросил занимаемый им пункт и отошел к г. Олонец. Командиру же полка он послал следующее донесение: «В устье реки Олонка со стороны Финляндии вошли суда с отрядом черных командиров численностью примерно до двух тысяч человек, отлично вооруженных и снабженных. Вошедшие суда разгрузились и заняли местность, прилегающую к устью реки. Команда разведчиков, не имея возможность воспрепятствовать противнику, отошла».

Командир 82-го стрелкового полка, не проверив полученных сведений, отдал приказ полку немедленно отходить к г. Олонец. Создалась паника, получился беспорядок при отходе и в тылу. Соседние части тоже поддались панике и отошли к г. Олонец, а к вечеру и сам город после взрыва складов был оставлен. Отступление было так стремительно и неожиданно, что даже финны, находившиеся против 82-го стрелкового полка, растерялись и не преследовали…

Отступившие части Красной Армии заняли позицию южнее г. Олонец. Старшие начальники поняли, что здесь творится что-то неладное, и стали выяснять, что за отряд «черных командиров» двигался по Ладожскому озеру.

Оказалось, что из города Казани на поддержку войск прибыл 52-й стрелковый полк, который для быстроты переброски был на судах спущен по реке Свирь в Ладожское озеро и оттуда направлен к устью реки Олонка, где и высадился. Полк этот был одет в черное обмундирование, его-то и принял начальник команды разведчиков за какой-то отряд «черных командиров»… Вот что значит посылать непроверенные сведения!

Как понимать своевременность донесения? К концу октября 1919 года Красная Армия занимала позиции по правому берегу реки Западная Двина. Поляки занимали позиции на левом берегу реки… Пока река не замерзла, опасаться неожиданного нападения поляков не приходилось. Но в ноябре месяце пошли заморозки, и переход по льду хотя и был опасен, но возможен. Однако полевые караулы от 4-й и 6-й рот 145-го стрелкового полка все еще думали, что через реку перейти нельзя, и службу охранения несли халатно. Так, полевой караул от 6-й роты оставил на берегу одного наблюдателя, а сам в полном составе ушел в хутор… Поляки воспользовались такой халатностью, переправили через реку партию человек в 200, разыскали спавшего в землянке часового и под угрозой смерти вынудили его сказать пропуск… Все это случайно видел красноармеец полевого караула, который пришел с хутора, чтобы сменить старого наблюдателя. Но, очевидно, он слишком долго стоял и наблюдал, что будет дальше, и только когда поляки двинулись на хутор, он бросился доносить начальнику караула, но было уже поздно. Поляки сняли полевой караул и благополучно возвратились на свой берег. Командиры 4-й и 6-й рот только случайно спаслись. Вот что значит несвоевременное донесение!

Правила, которых нужно придерживаться при составлении донесения

1. Со всякого донесения нужно оставлять у себя копию.

2. Донесение нужно писать четко и разборчиво, так как плохо написанное донесение отнимает время на его чтение.

3. Избегать сокращенных названий.

4. Название селений, рек, хуторов и т. п. списывать точно с карты и не изменять (не склонять).

5. Бывает, что селения имеют на карте одни названия, а жители называют их по-другому. В таких случаях надо писать в донесении название, помещенное на карте, а рядом, в скобках, местное название.

6. На картах не все предметы нанесены. В таких случаях следует описывать местонахождение пункта относительно имеющихся на карте.

7. Следует избегать слов «правее, левее, сзади, по ту сторону» и т. п. Потому как начальник, получивший донесение, не знает куда вы лицом стояли, когда писали донесение. Лучше писать с указание на стороны света: севернее, южнее, восточнее, западнее… Но иногда все-таки приходится употреблять слова «правый» и «левый», когда нужно, например, говорить про фланги свои или противника. Тогда следует определять фланги, стоя лицом к противнику.

8. Не употреблять таких выражений, как например: «рассвет», «темнота». Рассвет в разные месяцы бывает по-разному. Нужно точно указать часы и минуты.

9. При обозначении дорог указывать их направление несколькими населенными пунктами. Следует писать: «Противник, по показанию пленного, имеет намерение двигаться по дороге на Раздолье, Ярцев Перевоз, Пригоры».

10. Если приходится указывать, что замеченная колонна противника достигла какого-нибудь селения, то нужно писать так: «Колонна противника, глубиной около 1 км, двигавшаяся из Раздолье на Ярцев Перевоз, в 14 ч. 20 м. головой своей достигла северной окраины Ярцев Перевоз».

Кого и как посылать с донесением

От смекалки и выносливости посыльного зависит успех доставки донесения по назначению. Поэтому посыльным нельзя без разбору назначать каждого бойца. От посыльного прежде всего требуется, чтобы он обладал хорошей памятью; посыльный должен хорошо помнить содержание донесения, чтобы в случае утери донесения или уничтожения его при возможной встрече с противником, он смог бы передать содержание донесения начальнику.

Посыльный должен иметь хорошую военную подготовку, понимать – в какой обстановке находится его часть… Очень часто начальник, которому доставлено донесение, задает посыльному вопросы, которые в донесении не отмечены или вызывают сомнение. Посыльный должен уметь отвечать на предлагаемые ему вопросы, при этом отвечать коротко и ясно, строго разграничивая то что сам видел и что слышал.

Посыльный должен быть здоров, вынослив и легок в движении, уметь не только быстро ходить, но когда нужно – ползать, красться. Очень часто посыльному приходится ходить по местности, где могут быть разведчики противника; вот от них-то он и должен скрываться, чтобы не попасть им в руки.

При продвижении под огнем противника посыльный должен уметь пользоваться местностью и огнем своей части.

Посыльный должен быть наблюдательным, во время движения в разведке запоминать дорогу и местные предметы, повороты и перекрестки, чтобы не заблудиться.

Перед тем как отправлять посыльного, отправитель донесения должен: ознакомить посыльного с содержанием донесения, если оно письменное, и убедиться, что основное содержание им понято; а если донесение устное, но добиться от посыльного путем повторения точной передачи его. После этого посыльному нужно хорошенько разъяснить следования его, рассказать где и что он встретит. Лучше всего дать простую и ясную схему его пути.

(Гуров С. Как составлять и доставлять донесения. С. 31–33)

В повести Л. Пантелеева хорошо показана нелегкая работа связных – посыльных, на плечах которых лежала значительная часть обязанностей по обеспечению связи между частями Красной Армии. Посыльный порой вынужден был проявить немалое мужество, смекалку и изобретательность, для того чтобы доставить корреспонденцию по назначению. Интересно, что критикой герой повести Петр Трофимов был назван «литературным братом» знаменитого Василия Теркина.

Было это в гражданскую войну. Состоял я в бойцах буденновской Конной армии, при особом отряде товарища Заварухина. Было мне в ту пору совсем пустяки: двадцать четыре года…

Дело было у нас плоховато… Отступали.

Помню, я два дня не спал. Помню, еле ходил. Мозоли натер на левой ноге.

Ну, помню, сел я у ворот на скамеечку и с левой ноги сапог сымаю. Тяну я сапог и думаю: «Ой, – думаю, – как я теперь ходить буду? Ведь вот дура, какие пузыри натер!»

И только я это подумал и снял сапог, – из нашего штаба посыльный.

– Трофимов! – кричит. – Живее! До штаба! Товарищ Заварухин требует.

– Есть! – говорю. – Тьфу!

Подцепил я сапог и портянки и на одной ноге – в штаб…

– Да! – говорю. – Здорово, комиссар! Зачем звали?

Заварухин сидит на подоконнике и считает на гимнастерке пуговицы. Он всегда пуговицы считал. Нервный был….

– Вот, – говорит, – Трофимов… Есть у меня к тебе великое дело. Дай мне, пожалуйста, слово, что умрешь, если нужно, во имя революции.

– Есть, – говорю. – Умру…

– Вот, – говорит. И вынимает он из ящика пакет. Огромный бумажный конверт с двумя сургучовыми печатями. – Вот, – говорит, – получай! Бери коня и скачи до Луганска, в штаб Конной армии. Передашь сей пакет лично товарищу Буденному.

– Есть, – говорю. – Передам. Лично.

– Но знай, Трофимов, – говорит товарищ Заварухин, – что дело у нас невеселое, гиблое дело… Слева Шкуро теснит, справа – Мамонтов, а спереду Улагай напирает. Опасное твое поручение. На верную смерть я тебя посылаю.

– Что ж, – говорю. – Есть такое дело! Заметано.

– Возможно, – говорит, – что хватит тебя белогвардейская пуля, а то и живого возьмут. Так ты смотри, ведь в пакете тут важнейшие оперативные сводки.

– Есть, – говорю. – Не отдам пакета. Сгорю вместе с ним.

– Уничтожь, – говорит, – его в крайнем случае. А если Луганска достигнешь, то вот в коротких словах содержание сводок: слева Шкуро теснит, справа – Мамонтов, а спереду Улагай наступает. Требуется ударить последнего с тыла и любой ценой удержать центр, дабы не соединились разрозненные казачьи части. В нашей дивизии бойцов столько-то и столько-то. У противника вдвое больше. Без экстренной помощи гибель.

– Понятно, – говорю. – Гибель. Давай-ка пакет, товарищ…

Взял я пакет, потрогал, пощупал, рубашку расстегнул и сунул его за пазуху, под ремень.

– Прощай, комиссар!

– Прощай, – говорит, – Трофимов. Живой возвращайся.

…Выбрал я самого лучшего коня – Негра. Чудесный был конь, австрийскопленный. Поправил седло я, вскочил, согнулся, дал каблуком в брюхо и полетел.

Вдруг, понимаете, лес кончается. И вижу: течет река. Какая река? Что за черт?! Неожиданно.

Скачу по берегу вправо. Мост ищу. Нету. Вертаюсь, скачу налево. Нету.

Река широкая, темная – после узнал, что это река Донец.

– Фу, – говорю, – несчастье какое! Ну, Негр, ныряй в воду.

Спускаюсь тихонько с обрыва и направляю конягу к воде. Коняга подходит к воде.

– Но! – говорю. И пришпорил слегка. И поводьями дернул.

…Подскочил Негр. И ринулся прямо в воду. Прямо в самую глубину.

Уж не знаю, как я успел стремена скинуть, только вынырнул я и вижу один я плыву по реке, а рядом, в двух саженях, круги колыхаются и белые пузыри булькают.

Ох, пожалел я лошадь!.. Минут пятнадцать все плавал вокруг этого места. Все ждал, что вот-вот вынырнет Негр. Но не вынырнул Негр. Утонул.

…Вылез. Течет с меня, как с утопленника. Шапку в воде потерял… Вдруг вижу: навстречу мне с горки – конный разъезд.

Сразу я догадался, что это за разъезд. Блеснули на солнце погоны. Мелькнули барашковые кубанки. Сабли казацкие. Пики…

Я побежал в кусты. Выкинул браунинг. И руками – за пазуху, за ремень, где лежал у меня тот секретный пакет к товарищу Буденному. Но – мать честная! Где же пакет? Шманаю по голому животу – живот весь на месте, а пакета нема. Нету!.. Потерялся пакет…

А уж кони несутся с горы, уж слышу казацкие клики:

– Гей! Стой!..

Уж даже фырканье лошадиное слышу. Даже свист из ноздрей слышу. А бежать не могу. Невозможно. Не позволяют, понимаете, мозоли бежать, и все тут.

Глупо я им достался. Тьфу, до чего глупо!

…Повели меня в штаб. Иду. Капаю. И невесело, вы знаете, думаю:

«Да, – думаю, – Петя Трофимов, жизнь твоя кончается. Последние шаги делаешь»…

Поднимаемся мы в штаб. Входим в такие прихожие сени, в полутемную комнату. Мне и говорят.

– Подожди, – говорят, – мы сейчас доложим дежурному офицеру.

– Ладно, – говорю. – Докладывайте.

Двое ушли, а двое со мной остались. Вот я постоял немного и говорю.

– Товарищи! – говорю. – Все-таки ведь мы с вами братья. Все-таки земляки. С одной земли дети. Как вы думаете? Послушайте, – говорю, земляки, прошу вас, войдите в мое тяжелое положение. Пожалуйста,

– говорю, товарищи! Разрешите мне перед смертью переобуться! Невозможно мозоли жмут.

Один говорит:

– Мы тебе не товарищи. Гад! Россию вразнос продаешь, а после – мозоли жмут. Ничого, на тот свет и с мозолями пустят. Потерпишь!

Другой, в английских ботинках, говорит:

– А что, жалко, что ли? Пущай переобувается. Можно, земляк. Вали, скидавай походные!

Сел я скорее на лавочку, в уголок, и чуть не зубами с себя сапоги тяну. Один стянул и другой… Но тут – отворяется дверь, и кричат:

– Пленного!

– Эй, пленный, обувайся скорей! – говорят мне мои конвоиры.

Стал я как следует обуваться… Беру портянку. И вдруг – что такое? Беру я портянку, щупаю и вижу, что там что-то такое – лишнее. Что-то бумажное. Пакет! Мать честная!

Весь он, конечно, промок, излохматился… Весь мятый, как тряпка. Понимаете? Он по штанине в сапог провалился. И там застрял.

Что будешь делать?

Что мне, скажите, бросить его было нужно? Под лавочку? Да? Так его нашли бы. Стали бы пол подметать и нашли. За милую душу…

Мне рассуждать было некогда. Я сунул руку в карман, нащупал пакет и думаю:

«Вот, – думаю, – последняя загадка: куда мне пакет девать? Уничтожить его необходимо. Но как? Каким макаром уничтожить? Выбросить его нельзя. Ясно! Разорвать невозможно. Что вы! Разорвешь, а после, черти, его по кусочкам склеят. Нет, что-то такое нужно сделать, что-то придумать»…

И тут я придумал.

«Фу, – думаю. – Об чем разговор? Да съем!.. Понимаете? Съем, и все тут».

И сразу я вынул пакет. Не пакет уж, конечно, – какой там пакет!

– а просто тяжелый комок бумаги. Вроде булочки. Вроде такого бумажного пирожка.

«Ох, – думаю, – мама! А как же его мне есть? С чего начинать? С какого бока?»

Задумался, знаете. Непривычное все-таки дело. Все-таки ведь бумага – не ситник. И не какой-нибудь блеманже… Начал есть.

И ем, знаете, почем зря. Даже причмокиваю…

Но тут – за окном, на улице, как загремит, как залает:

– Урра-аа! Урра! Урра!

Коляска как будто подъехала. Бубенцы зазвенели. И не успел я как следует удивиться, как в этих самых сенях голоса затявкали, застучали приклады, и мой часовой чучелом застыл у дверей. А я испугался. Я скомкал свой беленький пирожок и сунул его целиком в рот. Я запихал его себе в рот и еле губы захлопнул.

Стою и дышать не могу. И слюну заглотать не могу.

Тут распахнулись двери, и вваливается орава.

Впереди – генерал. Высоченный такой, косоглазый медведь в кубанской папахе.

Сел он на стул, облокотился на саблю и говорит:

– Вот, – говорит, – мое слово: если ты мне сейчас же не ответишь, кто ты такой и откуда, – к стенке. Без суда и следствия. Понял?

Я молчу.

Генерал помолчал тоже и говорит:

– Если ты большевистский лазутчик, сообщи название части, количество штыков или сабель и где помещается штаб. А если ты здешний, скажи, из какой деревни.

Видали? Деревню ему скажи? Эх!..

«Деревня моя, – думаю, – вам известна: Кладбищенской губернии, Могилевского уезда, деревня Гроб».

И я бы сказал, да сказать не могу – рот закупорен. А я об одном думаю: «Как бы мне, – думаю, – мертвому, после смерти, рот не разинуть! Раскрою рот, а пакет и вывалится. Вот будет номер!..»

– Нет, – говорит генерал, – это, как видно, из тех комиссариков, которые в молчанку играют. Такой, – говорит, – скорее себе язык откусит. А впрочем… Вот, – говорит, – мое распоряжение. Попробуйте его шомполами. Поняли?..

Ну, генерал чай пить ушел. А меня повели в соседнюю комнату и велели снимать штаны.

Я потихонечку, полегонечку расстегиваю разные пуговки и думаю: «Положение, – думаю, – нехорошее. Если бить меня будут, я могу закричать. А закричу – обязательно пакет изо рта вывалится. Поэтому ясно, что мне кричать нельзя. Надо помалкивать».

А между прочим, бандиты поставили посреди комнаты лавку, накрыли ее шинелью и говорят:

– Ложись!

А сами вывинчивают шомпола из ружей и смазывают их какой-то жидкостью. Уксусом, может быть. Или соленой водой. Я не знаю.

Я лег на лавку.

Живот у меня внизу, спина наверху. Спина голая. И помню, мне сразу же на спину села муха. Но я ее, помню, не прогнал. Она почесала мне спину, побегала и улетела.

Тогда меня вдарили раз по спине шомполом.

Я ничего на это не ответил, только зубы плотнее сжал и думаю: «Только бы, – думаю, – не закричать! А так все – слава богу».

Пакет у меня совершенно размяк, и я его потихонечку глотаю. Ударят меня, а я, вместо того, чтобы крикнуть или там охнуть, раз – и проглочу кусочек. И молчу. Но, конечно, больно. Конечно, бьют меня, сволочи, не жалеючи… Бьют меня по спине, и пониже спины, и по ребрам, и по ногам, и по чем попало.

Больно. Но я молчу…

Остановились. Сопят. Устали, бедняжки.

– Ты, – говорит офицер. – Будешь ты мне отвечать или нет? Говори!

А я тут, дурак, и ответил:

– Нет! – говорю.

И зубы разжал. И губы. И что-то такое при этом у меня изо рта выпало. И шмякнулось на пол.

Ничего не скажу – испугался я.

– Эй, – говорит офицер, – что это у него там изо рта выпало? Королев, посмотри!

Королев подходит и смотрит. Смотрит и говорит:

– Язык, ваше благородие…

– Как? – говорит офицер. – Что ты сказал? Язык?!

– Так точно, – говорит, – ваше благородие. Язык на полу валяется…

Проглотил я скорее слезы и заодно все, что у меня во рту было, протянул руку, схватил язычок и – в рот.

И чуть зубы не обломал.

Мать честная! Никогда я таких языков не видел. Твердый. Жесткий. Камень какой-то, а не язык…

И тут я понял.

«Фу ты! Так это ж, – думаю, – не язык. Это – сургуч. Понимаете? Это сургучовая печать товарища Заварухина. Комиссара нашего».

Фу, как смешно мне стало!

Размолол я зубами этот сургучный язык и скорей, незаметно, его проглотил…

– Да, – говорит офицер. – Так и есть. Он язык слопал. А ну, говорит, ребята! Сведем его, пожалуйста, поскорей в околоток к доктору. Может быть, с ним еще чего-нибудь можно сделать. Может быть, он не совсем язык откусил. Может быть, пришить можно.

– Одевайся! – говорят.

Стали мне помогать одеваться. Стали напяливать на меня гимнастерку, пуговки стали застегивать, будто я маленький и не умею. Но я отпихнул их и сам оделся. Сам застегнулся и встал. Встал на свои ноги.

– А ну, – говорят, – пошли!

Пошли. Выходим на площадь. Идем. Я иду, офицер идет и – представьте себе – казачок в английских ботинках идет. Его фамилия Зыков.

– Слушай, Зыков, – говорит офицер. – Веди его, пожалуйста, поскорей в околоток. А я тебя сейчас догоню. Я, понимаешь, к его превосходительству должен сбегать.

Подхватил свою кавалерийскую саблю и побежал…

Нет, невеселое мое дело! Ох, до чего невеселое! Только одно и весело, что пакет слопал. Это – да! Это еще ничего. Все-таки совесть во мне перед смертью чистая…

А тут мы пришли в околоток. Это по-нашему если сказать, по-военному. А по-вольному – называется амбулатория. Или больница. Я не знаю…

– Вот, – говорит офицер. – Видите этого человека? Несколько минут тому назад этот человек демонстративно откусил себе язык… Самое главное в том, что он теперь говорить не может. Понимаете? А нам еще нужно его допросить. Так вот, – говорит, – не можете ли вы чего-нибудь сделать? Научным путем. Чтобы он перед смертью хоть чуточку поговорил.

– Посмотрим, – говорит доктор. – Это нетрудно… – А ну, молодой человек… Откройте рот.

Я не хотел открывать. Но думаю: «Что, в самом деле… Жалко, что ли?..» Взял и открыл.

– Еще, – говорит, – откройте… Пошире!..

Посмотрел он у меня во рту, поковырялся своими чистенькими пальчиками и говорит:

– Да нет, – говорит. – Язык на месте.

– Тьфу! – говорит офицер. – Так, значит, он меня обманул?! Значит, он говорить может? Значит, ты, мерзавец, говорить можешь?

– Да, – говорю, – могу.

И тут же сказал я ему такое слово, от которого, извиняюсь, можно со стула упасть… Дескать, вы, говорю, ваше высокоблагородие, последняя дрянь и даже хуже. Вы, говорю…

Не ругается! Не дерется! Смеется, как лошадь.

– Еще! – говорит. – Еще!

Даже ругаться скучно. Чего, в самом деле? Я же не граммофон.

Я постоял, порычал немного и замолчал.

Тогда он кончает смеяться, поправляет свою офицерскую саблю и начинает командовать.

– Вы, – говорит, – господин доктор, пожалуйста, подзаймитесь немного с этим субъектом… После, Зыков, приведешь его в штаб….

Прямо скажу – не хотелось идти. Ну, поверите, ноги не хотели идти.

А тем более, что погода была замечательная. Погода стояла чудная. В садах повсюду фрукты цвели. Деревья шумели. Птицы летали…

«Да, тяжело, – думаю, – Петя Трофимов, помирать не в своей губернии. Хотя, – думаю, – губернии мне не жаль. Какая у меня, к черту, губерния? Какая у плотника, каменщика, пастуха губерния? Где хлебом пахнет, туда и ползешь. Отец у меня в одном месте зарыт, мать – в другом. Только и остались у меня боевые товарищи. Да вот загадка: выскочат ли они из ловушки? Ох, думаю, – туго небось товарищу Заварухину в деревне Тыри. Слева Шкуро теснит, справа – Мамонтов, спереду Улагай напирает… И, может быть, это из-за меня! Может быть, это я все дело прошляпил?!»

Но – дьявол! – куда же мы все идем? Куда же мы все, понимаете, шагаем?

Уж вон и села не видать, и собаки не лают, а мы все идем. Удивительно, знаете.

«Разве, – я думаю, – здесь вот, за этим кусточком, не очень подходящее место? Или вон, скажем, за теми ракитами…»

Мне ведь, товарищи, самому приходилось расходовать людей.

Я думаю: «Здесь, за этим кусточком, или вон в том овраге – очень удобное место. Это Зыков, – я думаю, – напрасно меня туда не ведет».

А Зыков меня, понимаете, как раз туда и ведет. В тот самый в овраг.

– А ну, – говорит. – Стой!..

Я повернул голову и вижу, что Зыков берет свой бердан под мышку, а сам лезет за пазуху и вынимает оттуда – что-то такое неясное.

– На! – говорит. – Пришпиливай!

Что такое?

Вижу – погоны. Понимаете? Золотые погоны с такими блестящими бляшечками. И четыре французских булавки… И тут он мне ловко пришпилил двумя булавками левый погон и двумя булавками правый.

– А теперича, – говорит, – бежим.

– Куда? – говорю.

– А куда? – говорит. – Ясное дело, куда: к Буденному.

Зыков идет, идет и остановится. Потом остановился и говорит:

– Стой! Ты ничего не слышишь?

– Нет, – говорю.

Остановился. Послушал.

И в самом деле, где-то далеко-далеко как будто горох молотили. Я говорю:

– Что-то трещит.

– Стреляют, – говорит Зыков. Пулеметная дробь. С кольту бьют. Чуешь, говорит, – как ваши нашим накладывают?

– Да, – говорю, – чую.

Ну, мы тут опять побыстрее пошли. На дорогу вышли. И по пыльной дороге прямо на солнце топаем. А солнце уже садится, уже темнеет, и чем дальше, тем громче – то справа, то слева – бум! бах!

– Ну, – говорит Зыков. – Довольно! Давай сымать эту дрянь.

– Чего, – говорю, – сымать?

– Погоны, – говорит. – Сымай их к бесу…

– А пора? – говорю.

– Пора, – отвечает. – Вполне… И начинает сдирать с меня деникинские погоны…

И только второй отцепил и только бросил его куда-то к черту в канаву, слышим топот.

Не успели опомниться, не успели вздохнуть – конный разъезд несется.

И прямо на нас.

– Тикай, – говорит Зыков. – Тикай, парень, если жить хочешь.

И так, понимаете, поскакал, будто его стегнули.

И я побежал. Уж не знаю, как я бежал, но только бежал хорошо и от Зыкова не отставал.

А конники, ясно, нас нагоняют. Это в лесу легко убегать от кавалерии, а по гладкой дороге это не очень легко. Все-таки у них ног больше. Лошади все-таки.

Ну, слышу, что ближе и ближе стучат их копыта…

– Стой! Руки кверху!

Поднимаю я эту свою чумовую голову и вижу… Мать честная! Вижу на мятых солдатских фуражках красные красноармейские звезды….

Ну, тут мы поехали.

Конечно, ноги у меня неподкованные, и шибко бежать я не в силах. Тем более, что мозоли, спина…

Сами знаете. Я не особенно шибко иду. И невесело.

Иду я, как пьяный. Глаза закрываются, ноги шатаются… Такая в башке чепуха, что и думать не хочется.

Думаю только, что чепуха. Чепуха такая, что ужас! Ужас, какая чепуха!

Ведь это представить надо: буденновец к Буденному в плен попал!..

Ну, вводят меня в избу. В избе, понятно, и хлебом, и щами, и керосином воняет, под иконами стол стоит, на столе – молока кувшин и английский маузер. А за столом сидит молодой парень в кавказской рубахе. И другой рядом с ним – в кепке. И еще, с бородой – у окна. И еще какие-то – я не помню…

– Я вез, – говорю, – секретный пакет к товарищу Буденному.

– На чем это, – спрашивают, – вез?

– На Негре, – говорю.

– На каком негре? Ты, – говорят, – голубок, не в Африке. Ты, голубок, в Российской республике.

– Да, – говорю, – я знаю, что я в Российской республике. Но Негр – это лошадь.

– Да? А где же она, твоя лошадь?

– Потонула, – говорю.

– Вот, – говорят, – чудеса какие! Ну, а пакет-то твой где?

– Ну где? – говорю. Обозлился я, помню, страшно. – Где? – говорю. Съел!

Как загогочут:

– Хо-хо-хо!

Не верят, понимаете… Ни одному моему слову не верят. Думают, я треплюсь.

Я говорю:

– Вот у меня и спина вся исстегана. Видите? Что, я сам себя, что ли, шомполами отхлестал?

И тут я задрал рубаху и показал. И тому, который в кавказской рубахе, и тому, который в кепке, и тому, который стоял у окна, с бородой.

– А, – говорят. – Что же с ним делать? Может быть, он и верно наш. Кто его знает… Документы у тебя есть?

Я говорю:

– Нету. Все съел. Вы, – говорю, – самое лучшее, телеграмму пошлите к товарищу Заварухину. Он вам ответит.

– Эвона, – говорят, – от Заварухина три дни известий нету. Где он и что с ним – аллах ведает.

– А я, – говорю, – знаю, где он и что с ним. Я товарищу Буденному от него все сведения везу. Пустите меня, – говорю, – пожалуйста, я дальше поеду.

– Ну как? – говорят одни.

– А что? – говорят другие…

Пошептались ребята, подумали, написали чего-то в бумагу и уже читают:

– Трофимова Петра, неприятельского разведчика и шпиона, – расстрелять. Приговор привести в исполнение немедленно.

Я – что? Я ничего не сказал. Только, помню, сказал:

– Н-да!.. Буденновец к Буденному в плен попал…

Тогда все встали. Кто из избы пошел. Кто о военных делах заговорил. А меня взяли трое или четверо за бока и повели во двор. И велели вставать к стенке.

Я, помню, им говорю:

– Во дворе не стоит. Зачем, товарищи, двор гадить? После, – я говорю, мужику противно будет. Вы где-нибудь в стороне, чистоплотно…

– Ладно, – говорят. – Ставай. Некогда чистоплотничать.

Я говорю:

– Ну что ж… Я разденусь…

Кидаю им сапоги. Разматываю портянку.

И – что вы думаете? Ну, этого мне не забыть!

Я вижу в своей изодранной, потной портянке какой-то клочок. Какой-то бумажный комочек. И что-то на нем написано.

Я развернул его и вижу – буквы. Но что это были за буквы, в то время я не знал.

Я говорю:

– Ну-ка, ребята, я неграмотный. Прочтите, чего тут написано.

Они говорят:

– Чего нам читать! Нечего нам читать. Вставай к стенке!

Я говорю:

– Да что вам, жалко, что ли? Успею я к стенке встать. Прочтите, чего тут сказано. Может быть, тут что-нибудь важное сказано.

Ну, один нашелся, который зажег спичку и стал читать. Стал шевелить губами и составлять буквы. Потом говорит:

– Тут написано, в общем, «хайло».

– Как? – я говорю. – Какое хайло?

– Да, – говорит, – хайло.

Другой подошел. Третий. Стали читать.

– Да, – говорят. – В общем, «нуми… хайло… К.К…».

Потом говорят:

– Подозрительно все-таки. Тут и печатка была пришлепнута… Давайте, говорят, – ребята, позовем Белопольского.

Пошли в избу. Через секунду возвращаются с комиссаром. Комиссар – в кавказской рубахе – ругается.

– Что еще, – говорит, – за хайло? А ну, покажите.

Берет, я помню, рваную, мятую мою бумажку и читает:

– «…ну Михайловичу Буденному… арму Первой конной штаб шестой дивизии РККА».

Ну, тут что было – можно и не говорить.

Комиссар Белопольский за голову схватился.

– Что это? – говорит. – Что это такое?!

Я говорю:

– А это все, что от пакета осталось. Который я вез в Луганск. К Буденному. А остальное, – говорю, – я сшамал…

Комиссар Белопольский кричит:

– Отставить. Приговор отменяется!

Потом он подходит ко мне, нагибается и хватает меня за плечо.

– Товарищ, – говорит, – извини! Чуть к богу в рай не послали.

Я говорю:

– Ничего. Пожалуйста. Дайте мне лошадь, я к Буденному поскачу.

У меня, – говорю, – к нему очень важные оперативные сводки.

А сам, понимаете, и с земли встать не могу. Сижу на земле, без сапог и портянками пот с лица вытираю. Упрел, понимаете… Упреешь!..

Лежу я в мягкой постели. Над головой у меня лампочка тихо горит. На животе чего-то лежит горячее, пузырь какой-то, а рядом на стуле сидит такой рыжеватый дядя в белом переднике.

Я говорю:

– Ты кто, рыжий?

Он говорит:

– Я доктор.

– А я?

– А ты в лазарете. Ты больной. Лежи, пожалуйста, и не двигайся. У тебя только что в желудке нашли сургуч, чернила и еще кое-что.

Я говорю:

– Так. А бумагу нашли?

– Да, – говорит, – очень много.

Я говорю:

– Все поняли?

– Что? – говорит.

Я говорю:

– Все разобрали, что там написано было? Или что-нибудь смылось?

– Да нет, – говорит. – Эта бумага превратилась в сплошную массу.

– Жалко, – я говорю.

Он говорит:

– А тебе теперь нужно лечиться. Тебе нужно серьезно и долго лечить свой живот. На вот, – говорит, – скушай, пожалуйста, на всякий случай пирамидону.

Я съел. Он посидел, поправил пузырь и ушел…

А проснулся от солнца. Это уж утром было. Горячее солнце хлещет мне прямо в глаза. Я отворачиваюсь, помню, повертываю голову и вдруг вижу знакомое лицо.

Такой невысокий, плечистый дядя с усами стоял в дверях и смотрел на меня.

Понимаете, я его сразу узнал. Хоть и не видел ни разу, а узнал.

«Ох, – думаю, – братишка наш Буденный! Какой ты, с усам…»

А он – сам с усам – подходит до моей койки… и говорит:

– Ну, здорово!

Я приподнялся немного и говорю:

– Товарищ Буденный… – Я поперхнулся даже. – Товарищ Буденный! Особый отряд товарища Заварухина окружен неприятелем. Слева,

– я говорю, – теснит Шкуро. Справа теснит Мамонтов. Нет, – говорю, – слева Мамонтов… Слева, – я говорю, – Улагай… Извиняюсь,

– говорю, – справа Улагай…

Я забыл. У меня в голове, понимаете, все спуталось. Я замолчал. И лег…

А через две недели я вышел из лазарета и поехал обратно в дивизию.

А потом зима наступила. И под самый Новый год – мне из Москвы подарок: орден Красного Знамени.

За что? – вы подумайте…

(Пантелеев А.И. Собр. соч. в 4 т.

Т. 2. С. 186–234)

В качестве посыльных могли использоваться не только люди. «Памятка для красноармейца войск связи» (1926 г.) указывала, что эти же задачи с успехом могут выполнять и «братья наши меньшие».

101. Применение почтовых голубей и собак для связи возможно в пехоте, артиллерии и кавалерии (в последней только голубей). Устанавливать связь посредством голубей придется: когда разведывательный отряд (разъезд) отрывается от своих войск на значительное расстояние, когда отряд действует в тылу противника, или когда отряду (части) приходится отрываться на значительное расстояние от своих войск или потерять связь с последними, а прочими средствами восстановить связь в непродолжительное время невозможно. Скорость полета голубя до 50 км в час, а дальность полета хорошо тренированного до 500 километров с постоянной голубятни, до 30 километров с подвижной голубятни.

Собака-почтальон

102. Применение собак возможно на участке стрелкового полка, батальона, роты: от командира роты до командира взвода, от командира батальона до командира роты и от командира полка до командира батальона. В артиллерии – между батареями, наблюдательными пунктами и командирами батарей с командиром дивизиона. Скорость движения собаки 1 км в 3–5 мин.

(Памятка по связи для красноармейца войск связи. С. 41–42).

История полка связи написана самими красноармейцами и командирами фактически в жанре репортажа, прекрасно передающего читателю ощущение вовлеченности в описываемые события. Обращает на себя внимание социальный оптимизм, пронизывавший ряды бойцов молодой Красной Армии, позволявший им преодолевать любые трудности.

N-й полк связи, частица Красной Армии тоже имеет свое прошлое… Не одного героя создал наш полк, сейчас имен их не осталось, т. к. не до этого было на фронте. Но разве нельзя назвать героями всех участников боев?

Имен нет, но мы должны учиться у коллективного героя – участников боевых подвигов нашего полка.

Годы борьбы и побед

Снежные равнины Севера, болота Запада, Сибирь с необъятной тайгой, горы Кавказа и гладь льдов Финского залива видели геройскую работу незаметных бойцов.

Восстановление разрушенных телеграфных линий с быстротой, в которую сейчас трудно верится, а также подача от штаба к цепям под огнем противника, действие непосредственно винтовкой – обычная работа рот, вошедших в наш полк.

Целый ряд поощрений и наград получали отдельные связисты за умелые содействия в достижении побед.

Бойцы N-ского полка должны быть достойны своих предшественников.

Их боевые лозунги (в период гражданской войны)

Связист в первую очередь – боец Красной Армии.

Неутомимость и четкость – необходимые условия в работе связиста.

Досрочное выполнение задания ускоряет победу над врагом.

Обдумай каждое слово прежде чем сказать, не является ли оно военной тайной?

Ничто не должно мешать работе – связь должна быть непрерывной.

Эти лозунги связисты гражданской войны не заучивали, они создавали их сами.

Их лозунги должны быть усвоены молодыми связистами.

Связисты-бойцы! На примерах прошлого учитесь побеждать в будущем.

Из воспоминаний о боевой работе

44-я отдельная рота по окончании войны с белополяками и Кронштадтским мятежом[48] перебрасывается на трудовой фронт в гор. Москву.

Ремонт телеграфных магистралей ведется в ударном порядке и успешно.

В январе 1922 года срочно снимаемся с мирной работы и… на Карельский фронт[49], после ликвидации которого перебрасываемся в г. Смоленск.

В приказе войскам Карельского фронта 44-й роте объявляется благодарность.

Личный состав роты награждается значками «ЧЕСТНОМУ ВОИНУ ЗА КАРЕЛЬСКИЙ ФРОНТ»[50].

(Участник)

На Карельском фронте

34-й эксплоатационной роте приказано срочно погрузиться для отправки на Карельский фронт. Петроград. Всем хочется посмотреть на город Ленина, город Революции, но, увы, поезд стоит лишь 5 минут.

Быстро мчимся по Мурманской[51]. Петрозаводск, где сосредоточены штабы руководства Карельским фронтом. Получаем задания связаться с действующими частями. Глубокий снег. Дороги-тропинки. Обозы не справляются с переброской имущества. Организуем переноску имущества на себе. Слышатся шутки, смех… Настроение бодрое, как ни в чем не бывало.

В одном месте путь преграждало озеро – «гнилое», незамерзающее.

Широко раскинувшееся озеро по рассказам жителей неглубокое.

Обход требовал много времени. Приказ… «вброд» – и как один пошли по воде, выше колен.

Зимний ветер, холодная вода не сломали бодрости.

Шли, смеялись и даже песни запевали. На другом берегу у костров грелись и сушились.

Выигрыш во времени составил несколько часов.

(Голод[52])

Под Кронштадтом

Это было в ночь с 16-го на 17-е февраля 1921 года. В день решительной схватки с восставшим Кронштадтом.

Прожекторы нащупывали наши цепи. Большие лучи скользили по льду.

Освещенные лучами прожектора наши цепи медленно двигались в последнюю схватку.

Мы тянули связь вслед за цепями. Условные сигналы – и наши цепи быстро пошли в наступление. Вокруг рвались снаряды, взрывая лед и образуя воронки.

Смерть пожирала богатую жатву, но дороги назад мы не знали.

Кронштадт должен быть советским!

…Многотысячное Ура!.. Штурм… последнее отчаянное сопротивление со стороны засевших. Телефон передает: «Передовые цепи в городе. Вожаки белогвардейцев бегут. Ускорить захват города».

Кронштадт вновь стал советским.

Наша связь работала без перебоев.

(Участник)

Связист, помни о винтовке

Отдельная рота связи стояла в деревне Короспеле Пермской губ.

Целую ночь противник вел ожесточенное наступление и только к утру затихли выстрелы. Меня срочно вызывают в штаб. Получаю задание: «Выделить наибольшее число красноармейцев для занятия участка обороны, оставить для связи минимальное количество».

Исполняю. Ждем поддержку – батальон пехоты. Огнем задерживаем наступление противника, отходя на наиболее удобные позиции.

Через час-полтора прибыло подкрепление, и бригада перешла в наступление.

Новое задание по связи. Винтовку на ремень, и вновь мы потянули паутину[53].

Славные боевые традиции прошлого мы укрепим.

(Бубнов)

24-25-26 годы новых достижений

Широко развертывается учеба… Центром разработаны планы и программы обучения отдельных категорий специалистов.

Учебники, наставления, наглядные пособия способствуют бесперебойному использованию рабочего времени.

Новое пополнение из молодняка быстро усваивает задачи всего полка, и каждый в отдельности проникается духом предшественников и стремится к углублению достижений.

На окружных соревнованиях полк всегда выходит первым.

1927 год, год новых достижений

Зимний период 1927 года отличается особенной интенсивной учебой. Предстоящие работы заставляют сокращать сроки обучения, увеличивая одновременно объем. Ранней весной полк был уже на месте работ на Украине.

Через широко раскинувшиеся леса, через непроходимые болота и полные весенней водой реки прорезалась стройная телеграфная линия.

По пояс в воде, а зачастую и глубже, связисты устанавливали столбы в болотистый грунт. 10-ти часовой рабочий день незаметно для самих установился как нормальный. Хорошее настроение, дружная работа позволили закончить работу в срок. Так работать может только Красная Армия, ее лучшие единицы, к которым принадлежит и наш полк.

Отрадный факт

Неоднократно мне приходилось читать в газетах о жизни кр-цев[54], об их обучении и воспитании, но видеть их жизнь я не имел возможности. 22-го апреля 1917 года в наш город прибывает воинская часть и занимает помещение еврейской школы. Сразу появилась у меня такая мысль: а можно ли будет пускать кр-цев в помещение, где бывают дети разных возрастов. Не заразят ли своим поведением легко восприимчивых детей… Наблюдая за жизнью кр-цев, я скоро отбросил свою предубежденность. Ни одной грубости, похабщины и невежливости с их стороны я не заметил. «Это очень отрадный факт!» – восклицает учитель еврейской школы города Овруча.

Оберегай достоинство Красной Армии.

По тебе судят о всей части, а иногда о армии в целом.

(История N-ского полка связи. С. 3–14)

Даже в 30-е годы XX в. в организации службы связи Красной Армии сохранялись отголоски положений о делении связи на внутреннюю и внешнюю, как об этом говорит выдержка из учебника по связи, вышедшем в 1933 году. Технические средства еще не вытеснили человека из организации связи.

§ 28 Средства связи подразделяются на:

а) средства связи командования и

б) средства службы связи.

§ 29 Независимо от наличия связи техническими средствами связь командования осуществляется:

а) сбором начальников; это применяется при сосредоточенном расположении войск, когда временное отсутствие начальника из района расположения своей части не может отразиться неблагоприятно на действиях частей;

б) выездом начальника к войскам (штабам); это применяется в случаях, когда необходимо лично ознакомиться с положением дел на определенном участке фронта; в таких случаях должны быть приняты меры к сохранению непрерывности управления войсками, т. е. к возможности управления с того участка, где будет находиться выехавший к войскам начальник;

в) посылкой ответственных лиц; это применяется в тех случаях, когда донесения подчиненных штабов не дают четкой картины положения на фронте или когда донесения поступают с опозданием;

г) посылкой делегатов связи, имеющих задачей своевременное ориентирование в обстановке как выславшего их начальника, так и начальника, к которому они посланы.

(Титов А., Краснощеков С., Мурашко Г., Рябов В.

Связь: учебник для школ связи РККА. С.17).

Учебник для подразделений связи Красной Армии, вышедший в 1941 году, начинался с очень важного упоминания о необходимости личного общения командира с подчиненными, которое впоследствии было закреплено в Боевом уставе пехоты (1942 г.). В годы Великой Отечественной войны этот принцип находил самое широкое применение, в том числе при организации связи на всех уровнях военного управления.

Личное общение начальника с подчиненными, несмотря на обилие и совершенство современных средств связи, до сих пор является одним из лучших видов связи и дает возможность командиру наиболее полно сориентироваться в создавшейся обстановке и передать подчиненным свое решение.

Благодаря развитию транспортных средств личное общение как средство связи, даже при больших расстояниях, несомненно, и в будущем найдет самое широкое применение.

Личное общение может осуществляться или выездом начальника к подчиненным или сбором подчиненных. Выезжая в какое-либо из своих подразделений, каждый командир должен принять все меры к тому, чтобы сохранить непрерывность управления всеми подчиненными ему войсками. Выехав вперед и не обеспечив связи с подчиненными частями, он будет лишен возможности иметь цельное представление о ходе боя или операции.

(Лучин П.П. Служба связи. С. 7)

Воспоминания генерал-майора Василия Прохоровича Агафонова – в годы Великой Отечественной войны начальника связи 11-й, а затем 27-й армий – относятся ко времени нахождения его в должности начальника связи 14-й кавалерийской дивизии и описывают эпизод учений, проводившихся зимой 1936 года. Видно, что наука и практика организации связи нелегко давались во все времена.

Учения планировались на тему «Марш кавалерийской дивизии в предвидении встречного боя», и начались они в конце февраля. Как назло, накануне подошла моя очередь заступать оперативным дежурным по штабу дивизии, так что в первый день я не мог быть непосредственно в подразделениях. Правда, для связи с разъездами были развернуты две радиостанции. Казалось, особых осложнений в нашей работе быть не должно. Но так только казалось. Прошел час. другой, третий… От разъездов – ни одного донесения. Начал волноваться, а тут еще вошел сам командир дивизии, комбриг Георгий Иванович Кокорев, и прямо с порога:

– Как связь с разъездами, капитан?

– Пока нет донесений, товарищ комбриг…

Кокорев нервно кусает нижнюю губу, его черные усы зловеще двигаются…

– Пока?! – взрывается комбриг. – Да их и ждать нечего, ваших донесений! Радисты спят на дежурстве!

– Этого не может быть, товарищ комбриг, – с отчаянием говорю я.

– Не морочьте мне голову! Только сейчас там был комендант и видел, что радист спит. Идемте! – приказывает комбриг, поворачивается кругом и направляется к двери.

Подходим к радиостанции. Как только открыли дверь, радист вскочил и доложил, что до сих пор не связался ни с одним разъездом.

– Сам черт не разберет, кто из вас прав, – проворчал комбриг и, отругав для верности и меня и коменданта, ушел.

Думаю, радист не заметил коменданта по «принципиальным» соображениям: видимо, тот назвал его связистом, а радисты этого не любили. Так оно было или иначе – точно сказать не могу… Но признаюсь, в то время меня мало волновали эти психологические тонкости.

В шесть часов утра появился полковник Козачек. Я доложил, что радиосвязи с разъездами нет. Освободив меня от дежурства, начальник штаба спокойно сказал:

– Езжайте-ка, капитан, в передовой отряд. Разберитесь, в чем там дело… Скорее налаживайте связь, а то не сносить вам головы! – И почему-то улыбнулся.

Я тогда не мог разделить веселого настроения полковника Козачка, и все же его дружелюбный тон подействовал успокаивающе. Вообще с ним было легко и приятно работать: полковник относился к людям, которые не только не пасуют перед трудностями, но словно радуются им.

С трудом обогнав главные силы дивизии, вырвался на еще не разбитую дорогу и пустил коня в галоп, и вскоре настиг передовой отряд. Подошел к первой попавшейся радиостанции, взял наушники – в эфире жуткий хаос. Рации кавалерийских, механизированного и артиллерийского полков работают на одной волне: все позывные перепутаны. Радисты кричат, ругаются, и никто не может разобрать, кто с кем говорит. Одним словом, полнейшая неразбериха.

А причиной тому была мелочь. Накануне учений я разработал схему радиосвязи и отдал ее одному из командиров взводов, поручив размножить ее и переслать в полки. Этот командир в свою очередь перепоручил размножение схемы радисту, а тот все перепутал. Командир же не сличил копии с оригиналом.

Все мои попытки установить радиосвязь во время марша успехов не имели, и я решил оставить это дело до ночи: части разместятся в населенных пунктах на небольшой привал, и я сумею навести порядок, к тому же будет подана проводная связь.

На ночь штаб дивизии расквартировался в одном из населенных пунктов, тут же находились штабы и подразделения еще двух полков. Остальные части располагались всего в нескольких километрах. Это облегчало работу телефонных подразделений…

Но тут прошел час, другой, а связь установили только с артиллерийским полком. От одной мысли, что случись это не на учениях, а на войне, меня бросило в жар. Решил тут же поехать по подразделениям…

И вдруг за спиной чьи-то тяжелые быстрые шаги.

– Товарищ капитан! Вас вызывает командир дивизии, – говорит запыхавшийся посыльный…

В комнате командира дивизии натоплено… Мягкий зеленый свет разливается из-под абажура настольной лампы, деля комнату на два яруса. Нижний освещен – я вижу по-кавалерийски крепкие ноги комбрига Кокорева, сапоги его очищены от грязи, надраены ваксой;., в верхнем ярусе почти темно, и только выделяется бледным пятном лицо, перечеркнутое черной полоской кокоревских усов. Оттуда, из темноты, летят грозные слова комбрига:

– Вот что, товарищ капитан, если к двадцати трем часам связи не будет, я вас сниму с должности. Можете идти. – Он стучит ногтем по стеклу своих часов и повторяет: – Не теряйте времени. Идите.

…В 23.00 снова иду к командиру дивизии. В комнате уже включен верхний свет. Я хорошо вижу Кокорева и начальника штаба.

Комриг встает из-за стола, выходит на середину комнаты, рука его лежит на эфесе шашки. Он невысок, строен и крепок, хотя ему давно за сорок. На груди будто влит орден Красной Звезды. Внешне Кокорев кажется спокойным, но черточка его усов начинает ломаться.

– Почему?! Почему, я вас спрашиваю, до сих пор нет связи? – сдерживая гнев, обращается он ко мне.

– За такой короткий срок, товарищ комбриг, я не мог всесторонне изучить людей и лично проверить всю технику…

– Скажите пожалуйста! За полтора месяца не изучил личный состав! А как же командующий армией, приняв войска, через неделю ведет их в бой?..

– А представляете, капитан, чтобы сейчас с вами было, действуй мы в боевой обстановке? – спрашивает Кокорев, и усы его застывают черной линией.

– Думал об этом, товарищ комбриг.

– И думайте почаще, – уже почти спокойно говорит командир дивизии… Завтра будет разбор учений, тогда подробнее поговорим о недостатках. А теперь можете идти.

Конечно, оценивать боевую деятельность войск легче по количеству сбитых самолетов или уничтоженных танков. О результатах той или иной операции опять-таки судят по числу убитых или плененных солдат и офицеров противника, количеству боевой техники, оставленной им на поле боя. И не случайно в книгах и кинофильмах о войне мы, как правило, встречаемся с летчиками-истребителями, артиллеристами, танкистами. Связист же обычно фигура эпизодическая. А часто ли мы задумываемся над тем, что значило, скажем, проложить несколько сот метров кабельно-шестовой линии под минометным огнем неприятеля или восстановить связь, когда пехота зарылась в землю и не может поднять головы, когда танкистов защищает броня их машины, а артиллеристов в какой-то мере спасает расстояние?!

Склоняя голову перед великим подвигом пехотинцев, танкистов, артиллеристов, летчиков, саперов, я хочу, чтобы в одном ряду с ними всегда стояло скромное слово «связист».

(Агафонов В.Н. Неман! Неман! Я – Дунай! С. 12–18)

Тяжелейшим испытанием для военных связистов стала короткая, но кровопролитная Советско-финляндская война (1939–1940), которую во многом можно считать «репетицией» Великой Отечественной.

Во взводе связи 3-го батальона я был отделенным командиром. 1 декабря 1939 года наш батальон наступал на местечко Метсяпиртти. Ночью наша линия связи была перебита осколками вражеских снарядов. Мне было приказано восстановить линию. Я шел сначала лесом, кустами, потом открытым местом. Наш провод лежал на снегу. Я стал подвешивать его над тропой. И тут наткнулся на связь белофиннов, – их провод, тонкий и черный, был подвешен как раз в этом месте. Я немедленно подключил телефонный аппарат. Подслушиваю – да ведь это же белофинны болтают!

Тогда я отключил телефон от линии противника и, включившись в свой провод, доложил обо всем командиру батальона. Он приказал мне проследить, куда идет линия противника. При этом он предупредил меня, чтобы я был осторожнее и не попал в лапы белофиннам.

Я пошел по линии противника, предварительно вырезав кусок провода метров два-три: пусть больше не болтают.

По вражескому проводу я добрался до местечка Метсяпиртти. Тщательно маскируясь, я продолжал двигаться по местечку, не упуская из виду провод. И вот увидел, что провод поднялся на колокольню церкви. Я стал наблюдать за колокольней и тотчас заметил, что наверху мигает огонек. Для меня стало ясно, что на колокольне – белофинский наблюдательный пункт и что наблюдатель сигнализирует светом: провод-то я обрезал!

Поспешно вернувшись, я доложил об этом командиру батальона.

По колокольне ударили наши снаряды, и она запылала…

(Бои на Карельском перешейке. С. 66)

В период подготовки штурма линии Маннергейма связисты стрелкового полка майора Рослого с большим успехом работали по организации связи штаба полка с батальонами.

Все линии связи, как к батальонам, так и во второй эшелон и к соседу, были исключительно двухпроводные. Каждая линия проводилась отдельно и подвешивалась на шестах и на деревьях не ниже 3,5–4 метров от земли, на расстоянии 50–60 метров от дорог. От узла связи линии расходились в разных направлениях, по канавам, вырытым в земле на протяжении 60–80 метров. Эти мероприятия исключали возможность одновременного повреждения нескольких линий от разрывов снарядов, мин или при движении танков.

Работа радиостанций была ограничена до минимума. Для дублирования применялись делегаты связи и пешие посыльные.

Несмотря на жестокие морозы, глубокий снег, а также сильный артиллерийский огонь противника, связь действовала без перерывов. Если и случались перебои в телефонной связи, главным образом от артиллерийского обстрела, то они быстро устранялись.

11 февраля[55], когда батальоны после артиллерийской подготовки стремительно двинулись на прорыв линии Маннергейма, отважные связисты ни на шаг не отставали от передовых подразделений.

Устанавливая связь с батальонами, телефонисты ползком, по глубокому снегу, под ураганным артиллерийским и пулеметным огнем противника тащили на себе и на лыжных установках катушки кабеля и телефонные аппараты.

12 февраля лейтенант Вашаткин, командир отделения Погодин и красноармеец Суволин в течение нескольких часов, под убийственным огнем исправляли многочисленные обрывы кабеля, пробираясь по глубокому сне

гу от одного повреждения к другому. Снаряды рвались в 10–15 шагах от отважных связистов. Их засыпало землей, воздухом отбрасывало катушки, рвало провода.

Выбитый из своих железобетонных гнезд, враг делал отчаянные усилия, чтобы удержаться на последнем рубеже обороны линии Маннергейма – в роще «Фигурная». Но отважные батальоны полка майора Рослого выбивали его и оттуда. Враг отлично понимал, какое значение имеет в бою связь, и старался выводить связистов из строя. Их подстерегали «кукушки»[56].

Все три связиста, о которых сказано выше, были ранены. Делая друг другу перевязки, они не уходили с поля боя и отправились на медицинский пункт только тогда, когда белофинны были выбиты с занимаемых ими позиций.

Подразделения быстро продвигались вперед. Начальники направлений связи успевали только прокладывать линии за батальонами. Но надо было еще снимать остающийся кабель.

Связисты

(Советско-финляндская война)

Чтобы своевременно обеспечить кабелем команды 1-го взвода, начальник связи полка младший лейтенант Епишин поручил командиру 2-го взвода лейтенанту Симагину собрать весь оставшийся на пути движения полка кабель, отремонтировать его и по мере надобности доставлять в 1-й взвод.

С этой ответственной задачей тов. Симагин справился отлично. Днем и ночью, в мороз и метель собирали связисты кабель. Порванный снарядами и минами, спутанный танками, казалось бы негодный, кабель быстро ремонтировали, перематывали на катушки и в срок доставляли его туда, где он был нужен. Немало собрали и трофейного финского кабеля, который также использовали на пополнение убыли.

Когда был ранен командир отделения Погодин, младший командир тов. Виноградов принял командование отделением, обеспечивавшим связь со 2-м батальоном. От высоты 65,5 до станции Тали и дальше вел Виноградов свое отделение, ни разу не теряя связи с полком.

13 февраля, под огнем засевшей на правом фланге группы белофиннов, это отделение установило связь с командиром батальона. Ночью связь была прервана. Ежеминутно рискуя жизнью, бойцы Егоров и Васильков быстро восстановили линию.

В бою в районе станции Кямяря, находясь под беспрерывным обстрелом из орудий, минометов и пулеметов, Виноградов со своим отделением поддерживал бесперебойную связь командира полка с батальоном. Снаряды противника один за другим рвали кабель, пули свистели над головой, но бойцы, руководимые отважным Виноградовым, продвигались – где ползком, где перебежками – от укрытия к укрытию, от одной воронки к другой. Они быстро находили и устраняли повреждения.

От сильного мороза микрофон отказывал в работе – мембрана обмерзала, угольный порошок отсыревал. Но и здесь находил выход командир отделения. Он дал указание надсмотрщикам – держать трубку телефонного аппарата за пазухой, чтобы порошок и мембрана просыхали, согреваемые теплотой тела.

Станция Тали, переправа через реку и весь путь, по которому была проложена линия к командиру 2-го батальона, непрерывно простреливались белофиннами. Враг применил здесь против нас новую преграду – воду; он пытался затопить местность и остановить наше движение.

Пробираясь сквозь водные преграды, под огнем снайперов и разрывами снарядов, Виноградов со своим отделением в жестокую стужу проложил линию по кустам и деревьям, а в затопленном пространстве – на жердях, и снова связь была бесперебойной.

Все связисты отделения Виноградова награждены орденами и медалями. Сам тов. Виноградов удостоен высшей награды страны – звания Героя Советского Союза.

(Бои на Карельском перешейке. С. 203–206)

Приказ народного комиссара обороны и Верховного Главнокомандующего И.В. Сталина «Об улучшении работы связи в Красной армии» подводил итог и обобщал опыт применения средств связи в первый месяц Великой Отечественной войны. Можно заметить, что требования документов русской армии о взаимосвязи внутренней и внешней (технической) связи не теряли актуальности. Как видим, недостатки в оперативной подготовке части советских командиров на первом этапе войны выступали фактором, серьезно затруднявшим организацию связи.

Опыт войны показал, что неудовлетворительное управление войсками в значительной мере является результатом плохой организации работы связи и, в первую очередь, результатом игнорирования радиосвязи, как наиболее надежной формы связи. Управление войсками, опирающееся главным образом на телефон, непрочно и ненадежно, так как при порче телефонных линий оно прекращается на продолжительный срок.

Недооценка радиосвязи, как наиболее надежной формы связи и основного средства управления войсками, является результатом косности наших штабов, непонимания ими значения радиосвязи в подвижных формах современного боя.

У нас в нарушение всех правил по телефонам ведутся оперативные переговоры, в открытую называются части, соединения, их задачи и дислокации, фамилии и звания начальников. Тем самым в руки врага попадают совершенно секретные сведения.

Также в нарушение всех правил наши штабы сверху донизу совершенно не пользуются по линии связи простыми переговорными таблицами и кодированной картой. Вся телеграфная переписка идет через шифрорганы, работающие с большой перегрузкой. В море всяких документов, часто не имеющих оперативного значения, тонут важнейшие приказы, директивы и распоряжения. Они с большим опозданием, на 8-10 часов, попадают в подчиненные штабы и часто намеченная операция срывается.

ПРИКАЗЫВАЮ:

1. В кратчайший срок ликвидировать недооценку радиосвязи, как основного средства управления войсками в подвижных формах современного боя. Под личную ответственность командиров и комиссаров частей и соединений, военных советов армий и фронтов немедленно обеспечить полное использование радиосредств для управления войсками, с обязательным соблюдением секретности передач.

Начальнику Управления связи Красной Армии тов. Пересыпкину и военным советам фронтов и армий в кратчайший срок произвести перегруппировку радиосредств с тем, чтобы безусловно обеспечить каждую дивизию и армию двумя радиостанциями.

2. Прекратить раз навсегда передачу оперативных заданий и распоряжений путем открытых переговоров по телефону.

3. Разгрузить шифрорганы соединений и частей от массы второстепенных документов, которые могут передаваться путем использования переговорных таблиц и кодированной карты. Начальникам и комиссарам штабов строго следить, чтобы шифрорганы не загружались второстепенной и большой по объему перепиской.

4. Установить таблицы позывных и простых условных сигналов (обозначений) для переговоров:

Генерального штаба с фронтами – на 10 суток;

фронтов с армиями – на 5 суток;

армий с корпусами и дивизиями – на 3 суток.

Таблицы позывных и условных сигналов при провале немедленно менять.

5. С 26 июля с. г. Генеральному штабу установить и строжайше требовать кодирование карт штабами фронтов, меняя кодировку карт через каждые 10 суток. С 25 июля с. г. штабам фронтов и армий кодировать карты для себя и непосредственно им подчиненных соединений на сроки, установленные выше для переговорных таблиц.

6. Начальнику Управления связи Красной Армии т. Пересыпкину и военным советам фронтов в 5-дневный срок обеспечить укомплектование аппаратами Бодо штабов фронтов и армий за счет демонтажа телеграфной аппаратуры в прифронтовой полосе, а также за счет аппаратуры, поступающей от промышленности.

При использовании для связи между высшими штабами телеграфных аппаратов Бодо, являющихся важнейшим средством связи по телеграфу в этом звене, допускать переговоры и телеграммы открытым текстом, но с применением при этом кодированных карт и таблиц позывных.

7. Для защиты радиостанций дивизий, армий и фронтов от пуль и осколков начальнику Главного авто-бронетанкового управления генерал-лейтенанту танковых войск Федоренко и начальнику управления связи Красной Армии т. Пересыпкину покрыть броней дивизионные радиостанции и радиста, по две радиостанции на дивизию, в первую очередь дивизии Западного фронта; армейские и фронтовые радиостанции смонтировать в бронированные транспортеры по две радиостанции на армию и фронт, в 20-дневный срок.

8. Начальнику Управления связи Красной Армии т. Пересыпкину в 5-дневный срок:

а) сформировать четыре школы радиоспециалистов с контингентом обучающихся в Москве на 1000 человек, в Ленинграде – на 1200 человек, в Горьком – на 1000 человек, в Воронеже – на 1000 человек;

б) организовать на радиозаводах НКЭП[57] курсы по подготовке монтеров войсковых радиостанций с общим контингентом обучающихся 450 человек. 9. Генеральному штабу Красной Армии:

а) укомплектовать школы радиоспециалистов в Москве, Ленинграде, Горьком и Воронеже за счет мобилизации радиоспециалистов различных наркоматов и ведомств и личного состава запасных полков связи;

б) отобрать в запасных частях Красной Армии 450 человек для обучения на курсах монтеров войсковых радиостанций в Москве, Горьком и Воронеже;

в) укомплектовать формируемые школы и курсы командным и преподавательским составом, использовав заводы НКЭП №№ 203, 210, 197 и «Электросигнал» в качестве базы для производственного обучения.

10. Весь личный состав, мобилизуемый в школы радиоспециалистов, проверить комиссиям в составе: представителя Управления связи Красной Армии, Главного политуправления Красной Армии, обкомов ВКП(б), особого отдела и управления по укомплектованию войск Генерального штаба Красной Армии.

И. Запретить использование в частях Красной Армии связистов не по специальности. Командирам частей и соединений в 5-дневный срок возвратить квалифицированных связистов (инженеры, техники, радисты-слухачи и операторы, бодисты[58], телеграфисты СТ-35 и др.) в части связи для использования их по специальности.

12. Военным советам фронтов и армий, командирам и комиссарам дивизий и полков в 5-дневный срок тщательно проверить весь личный состав частей связи, в первую очередь работающий на радиостанциях и обслуживающий штабы крупных войсковых соединений, для чего создать комиссии из представителей политорганов, особых отделов и начальников связи. Всех сомнительных людей из частей и подразделений связи удалить.

13. В целях усиления политической работы среди связистов во все части и подразделения связи назначить квалифицированных и проверенных политработников и комиссаров.

14. Всем командирам и комиссарам дивизий, военным советам армий и фронтов, начальнику Управления связи Красной Армии и начальнику Главного автобронетанкового управления Красной Армии донести мне к 5 августа с.г. о выполнении настоящего приказа.

(Приказ об улучшении работы связи в Красной Армии http//www. bdsa.ru>)

Воспоминания первого в нашей армии маршала войск связи Ивана Терентьевича Пересыпкина, в годы Великой Отечественной наркома связи СССР и начальника Главного управления связи Красной Армии, показывают, какие гигантские усилия затрачивались советской наукой, промышленностью и героями-связистами для обеспечения бесперебойного управления войсками в сражениях на всем протяжении войны.

Советско-финляндская война

В декабре 1939 года, во время войны с белофиннами, произошел любопытный случай. Любопытным я могу назвать его только сейчас, потому что прошло много времени, тогда же он мне стоил немалых волнений. И. В. Сталин разговаривал по телефону с Ленинградом, и вдруг на линии стал прослушиваться шум и какой-то посторонний разговор. Этого было достаточно для того, чтобы Сталин прекратил разговор. Он подозревал, что его кто-то подслушивает и поэтому приказал строго расследовать этот случай.

В результате тщательного расследования выяснилось, что прослушивание посторонних разговоров произошло из-за неисправности телефонной цепи. В ту зиму стояли лютые холода. Морозы в Москве достигали более 40°. Из-за низкой температуры провода на столбах часто обрывались, так как обычно в этих районах они не были рассчитаны на работу при таких морозах. Связисты непрерывно чинили провода, приводили их в порядок, но, работая при сильном морозе, по-видимому, не могли это делать достаточно тщательно. Потому и происходили, как у нас говорят, переходные переговоры с одной телефонной цепи на другую, так как на магистрали было подвешено несколько пар проводов.

Специалисты решили воспользоваться моментом и представили доклад в правительство, в котором обосновали необходимость проложить между Москвой и Ленинградом подземный телефонно-телеграфный кабель.

Согласия правительства не было получено. Это мероприятие потребовало бы много денежных средств, а главное, большого количества свинца и меди, необходимых для изготовления кабеля…

Несмотря на то, что Ленинград до войны с белофиннами был хорошо связан с Москвой и другими городами, после начала военных действий телеграфная и телефонная связь стала работать с большим напряжением.

Вот тогда-то мы и вспомнили о подземном многоканальном кабеле, который предлагали проложить между Москвой и Ленинградом. Наличие такого кабеля могло бы намного улучшить положение со связью. Но кабель отсутствовал, и надо было принимать другие меры.

Я не мог не заехать в академию[60], где еще так недавно был слушателем. Встретился с преподавателями и начальниками, от которых многое получил во время учебы. Побывал там и в наиболее любимых мною лабораториях, в аудитории, где постоянно проходили занятия нашей учебной группы…

Прошло всего лишь немногим более двух лет, как я окончил академию, а сколько перемен. Шла война с белофиннами. Находясь недалеко от фронта, академия жила нуждами армии, помогала ей чем могла. За время этой короткой войны она отправила на фронт 245 слушателей и 92 человека постоянного начальствующего состава.

В академии под руководством начальника кафедры радиоприемных устройств инженера-полковника Н.М. Изюмова был тогда разработан образец миноискателя, получивший широкое применение и принесший большую пользу войскам Действующей армии.

Начало Великой Отечественной войны

В первые три недели военных действий на всех фронтах создалась исключительно тяжелая обстановка. Неудачи, постигшие Красную Армию в начальный период Великой Отечественной войны, сказались, конечно, и на работе штабов и войск связи по организации управления и обеспечению связи.

В результате ударов авиации и артиллерийского огня противника по городам, железнодорожным узлам и штабам вышли из строя многие линии и узлы связи, что повлекло за собой прекращение проводной связи на ряде важных направлений и многочисленные нарушения управления войсками…

В первый месяц войны связь действительно работала плохо. Были, конечно, причины для этого. Прежде всего это объяснялось очень тяжелой обстановкой, сложившейся на всех фронтах. Кроме того, штабы фронтов и армий не имели достаточного количества частей связи, а войска ощущали острую нужду в аппаратуре и полевом кабеле. Положение со связью можно было бы улучшить, если бы командиры и штабы для управления войсками лучше использовали бы радиосвязь, но и в этом деле было много крупных недостатков. Этой же ночью мне было приказано подготовить проект приказа об улучшении связи в Красной Армии.

На следующий день этот приказ был передан по телеграфу в штабы фронтов и вступил в действие.

В этом приказе было уделено большое внимание радиосвязи и четко определено ее значение для управления войсками в подвижных формах боя. Особенно подчеркивалось, что устойчивость управления войсками, в первую очередь, зависит от того, насколько широко и правильно применяется радиосвязь… До самого конца Великой Отечественной войны приказ «Об улучшении связи в Красной Армии» был основным руководящим документом при использовании радиосвязи для управления войсками.

Вскоре после издания приказа 5 августа было сформировано Главное управление связи Красной Армии – сокращенно ГУС КА.

Создание Главного управления связи, объединение и централизация руководства военной и гражданской связью было подсказано самой жизнью. Во время войны потребовалось решать многие сложные задачи бесперебойной связи как на фронте, так и в тылу, нужно было ликвидировать пресловутые ведомственные барьеры, мобилизовать все имевшиеся в стране силы и материально-технические ресурсы связи, которых, к слову говоря, было не так уж много…

Недостаточное количество аппаратуры и полевого кабеля в войсках, действовавших на фронте, мешало ритмичной работе частей связи в начале войны. А произошло это из-за больших потерь, понесенных в первые дни войны, и резкого сокращения поставок промышленностью…

В конце 1941 года возникла мысль об организации производства аппаратуры связи собственными силами. По нашей просьбе Государственный комитет обороны 21 января 1942 года разрешил Наркомату обороны создать завод и организовать на нем производство средств связи… Создание завода было смелым решением, но осуществление его оказалось трудным делом, потребовало больших восстановительных работ. Станочное оборудование из блокированного врагом Ленинграда пришлось перевозить самолетами и на автомашинах через Ладожское озеро по «дороге жизни», которую ожесточенно бомбила авиация противника.

Основными кадрами завода стали инженерно-технические работники, мастера и квалифицированные рабочие завода «Красная заря», перевезенные из Ленинграда вместе со своими семьями. Все эти люди были крайне истощены, и поэтому не могло быть и речи, чтобы они сразу приступили к работе. Они смогли начать трудиться только после того, как подлечились и окрепли в военных госпиталях. Для укомплектования завода были отозваны также из частей связи некоторые инженеры, техники и квалифицированные мастера, ранее работавшие на предприятиях промышленности средств связи.

Все эти замечательные советские люди, истинные патриоты нашей Родины, принялись за монтаж оборудования, организацию производства, за изготовление аппаратуры. Вместе с основными рабочими самоотверженно трудились и многие члены их семей. На заводе в невиданно короткие сроки развернулось массовое производство полевых телефонных аппаратов, телефонных коммутаторов и телеграфных аппаратов Бодо.

Это – яркий пример трудовых подвигов и горячего патриотизма советских людей во время Великой Отечественной войны.

…Несколько позже по решению правительства был создан еще один завод. Это был радиозавод. На нем было организовано массовое производство переносных коротковолновых и ультракоротковолновых радиостанций 13-Р и А-7. Основными кадрами этого завода были несовершеннолетние мальчишки и девчонки. Никогда не изгладятся из памяти мои посещения этого завода. Работа не позволяла мне бывать там днем. Поэтому чаще всего я приходил на завод в ночное время. Не без грусти я наблюдал, как юное пополнение рабочего класса мужественно выносило все невзгоды войны, заменив за станками своих отцов и братьев, ушедших на фронт. Тогда можно было видеть, что у многих автоматов и токарных станков были установлены специальные скамеечки, чтобы удобнее было работать низкорослым ребятам. Нельзя было смотреть без слез на все это.

Но ни на какую жалость нельзя было и намекать. Почувствовав жалость, ребята приняли бы это как оскорбление. Они, эти маленькие труженики, гордились тем, что работают на заводе, изготавливающем радиостанции для Красной Армии, дорожили честью рабочего.

Так преодолевались трудности. Так стало возможным к концу войны полностью удовлетворять все потребности войск в аппаратуре связи…

В начале войны работа связи часто нарушалась в результате многочисленных налетов вражеской авиации. Пользуясь превосходством в воздухе, немцы систематически разрушали узлы и постоянные линии связи. Гитлеровские летчики, летая на небольшой высоте, сбрасывали через 50-100 метров на постоянные линии связи авиабомбы, специально изготовленные для этой цели.

Фашистское командование стремилось нарушить управление войсками в Красной Армии и поэтому специально готовилось к разрушению наших линий. Гитлеровские генералы отлично понимали значение связи. К нам в тыл часто засылались и диверсионные группы.

Герои-связисты

Начальник связи Красной Армии генерал-майор Н.И. Галич рассказывал мне, что 8 июля 1941 года, в момент ожесточенного боя 35-го стрелкового полка 10-й стрелковой дивизии, группа фашистских диверсантов пробралась через передний край нашей обороны и нарушила связь. Найти и устранить повреждение телефонного кабеля было поручено ефрейтору-связисту Лебеденко.

Местность, по которой была проложена линия, обстреливалась сильным минометным огнем противника, однако Лебеденко смело пошел на выполнение задания, ползком и короткими перебежками продвигаясь вперед.

Обнаружив обрыв кабеля, ефрейтор быстро исправил линию, но в этот момент его стали окружать фашистские солдаты. Лебеденко вступил с ними в бой, ему удалось уничтожить несколько гитлеровцев, но он сам оказался раненым. Преодолевая боль, отважный связист продолжал бой до тех пор, пока группа диверсантов не была рассеяна.

С самого начала войны связисты надежно обеспечивали устойчивую связь в сложных условиях боевой обстановки, они показали многочисленные примеры мужества и отваги.

17 июля 1941 года совершили героический подвиг связисты 415-го батальона связи 22-го стрелкового корпуса под командованием заместителя политрука радиороты А.К. Мери. Части корпуса вели напряженный оборонительный бой на подступах к крупной железнодорожной станции Дно. Когда противник стал угрожать штабу корпуса, в бой вступило подразделение связистов. Несколько часов они героически отражали атаки врага, вывели из строя десятки солдат противника и не допустили его до штаба корпуса.

На линии.

В этом жестоком бою А.К. Мери был несколько раз ранен, но, несмотря на это, продолжал оставаться в строю и руководить действиями отважных связистов.

За совершенный героический подвиг А.К. Мери было присвоено звание Героя Советского Союза.

В эти же дни на другом крыле советско-германского фронта – на южном – совершил героический подвиг стрелок-радист 132-го бомбардировочного авиационного полка 64-й авиадивизии сержант И. Бражников. В составе экипажа самолета он выполнял боевое задание по разрушению наведенной противником переправы через реку Днестр.

Когда самолет находился у цели, он был атакован вражескими истребителями и загорелся. Однако отважный экипаж продолжал выполнять поставленную задачу. На объятом пламенем самолете Бражников поддерживал радиосвязь со своим аэродромом и самолетами, летевшими рядом. Одновременно с этим он успевал отражать атаки истребителей противника. Огнем своего пулемета отважный радист сбил фашистского стервятника.

Советский бомбардировщик сбросил на цель груз бомб. Переправа была разрушена. Задание командования выполнено. Только после этого сержант Бражников по приказанию командира корабля выпрыгнул с парашютом из горящего самолета и благополучно приземлился в расположении своих войск.

За проявленный героизм при выполнении важного боевого задания стрелок-радист И. Бражников был удостоен высокого звания Героя Советского Союза.

Это были одни из первых боевых подвигов советских связистов в начале Великой Отечественной войны. И потому, что они были первыми, они особенно четко врезались мне в память…

Недооценка радиосвязи в начале войны

В начале войны было немало случаев, когда использование радиосвязи для управления войсками ограничивалось совершенно сознательно. Происходило это потому, что среди некоторой части наших командиров бытовало мнение: противник с помощью радиопеленгаторов может с большой точностью определить место расположения пунктов управления по работающим радиостанциям.

По этой причине были случаи, когда применение радиосвязи, без достаточных на то оснований, вообще запрещалось. Радиостанции удалялись от штабов на значительные расстояния, что затрудняло их использование для управления войсками.

Такое отношение к радиосвязи в начале войны получило очень меткое определение «радиобоязнь». К сожалению, этой болезнью в 1941–1942 годах страдало немало командиров и офицеров штабов стрелковых частей и соединений… Это было следствием недостаточного опыта использования радиосвязи для управления войсками, слабого знания ее основных свойств и физической природы, а также переоценки возможностей радиоразведки противника…

Штабы немецко-фашистских войск в течение всей войны вели активную радиоразведку. С ней нельзя было не считаться. Однако радиоразведку нельзя переоценивать. Штабы наших войск обязаны были знать возможности противника, учитывать средства радиоразведки, принимать меры для затруднения радиоперехвата и в соответствии с обстановкой применять радиосвязь. Собственно говоря, так и поступало большинство штабов Красной Армии, строго выполняя требования скрытого управления войсками, добиваясь от радиотелеграфистов точного и неуклонного соблюдения правил радиообмена и обеспечения строгой радиодисциплины. Проводили также различные мероприятия для введения радиоразведки противника в заблуждение. Но существовавшую среди некоторой части наших командиров недооценку связи вообще и преувеличение роли проводной связи я бы назвал «детской болезнью» начального периода Великой Отечественной войны. Случаи недостаточно полного использования радиосвязи для управления повторялись и позже, но связисты в этих случаях, как правило, были ни при чем: это их начальники часто не разрешали радиостанциям двигаться в общих колоннах штабов, удаляли их на большие расстояния на стоянках, не назначали на них офицеров оперативных отделов и шифровальщиков, а потом говорили, что связи нет…

Начальники связи всех степеней, в том числе и мы в центре, не раз докладывали, что это ненормально, что такое отношение к радиосредствам пагубно сказывается на управлении войсками, приводит ко многим недоразумениям и необоснованным обвинениям связистов. В конце концов Ставка Верховного Главнокомандования приняла решение ввести личные радиостанции командиров и командующих.

Где бы ни был командующий или командир – личная радиостанция всегда должна находиться при нем – так потребовала Ставка. Вместе с радистами на радиостанции обязательно должны быть офицер оперативного отдела и шифровальщик.

Радиосвязь с помощью личных радиостанций организовывалась так, чтобы командир имел возможность связаться со старшим начальником, с подчиненными войсками и со своим штабом.

Введение личных радиостанций было очень важным мероприятием и сыграло большую роль для улучшения управления войсками…

Люди на войне

Война была серьезным испытанием для всех советских людей. Но для тех, кто находился на фронте, кто встречался с врагом лицом к лицу, она была и проверкой всех волевых качеств. В боевой обстановке разные люди ведут себя по-разному. Мне известен один полковник, который работал заместителем начальника связи фронта. Это был весьма солидный и уважаемый кадровый офицер, но он совершенно не переносил воздушных бомбардировок. Об этом знали и относились к нему без осуждения. К тому же сам полковник не скрывал этой своей слабости. Как только над расположением штаба фронта появлялись самолеты противника, полковник исчезал. Где он находился в это время – было неизвестно. Все, кто был на узле связи в это время, в том числе женщины-телеграфистки и телефонистки, продолжали работать, а его и близко не было. Это его поведение нельзя назвать трусостью, так как под артиллерийским огнем он себя вел совершенно нормально. Там не замечали, чтобы он испытывал какой-то страх, а вот бомбежек он абсолютно не переносил.

Если говорить совсем откровенно, я не верю, когда говорят, что есть люди, которые не испытывают страха. Тут все гораздо проще: если в опасной обстановке человек может владеть собой, это храбрый человек, но ведь обстановка-то бывает разная.

На фронте часто приходилось думать о том, что же такое страх. Сложное и трудно объяснимое это чувство. Так я думал не затем, чтобы теоретически обосновать, что же такое страх и как с ним бороться, нет, – это были простые человеческие рассуждения. Но к ним приходилось возвращаться не раз.

Я всегда, например, восхищался храбростью, или, чтобы быть последовательным, большим самообладанием в сложной боевой обстановке и во время налетов авиации противника многих женщин-связисток, служивших в различных частях связи. Можно привести много примеров, когда при налетах фашистской авиации на узлы связи скромные телеграфистки и телефонистки, которых мы привыкли считать слабым полом и плаксами, как ни в чем не бывало продолжали спокойно работать на своих аппаратах, тогда как некоторые солидные мужчины, не в обиду будет им сказано, с объявлением воздушной тревоги незамедлительно искали щели и траншеи для укрытия. Как это объяснить?

Должен сказать, что мужество связистов, в том числе и женщин-связисток, многие тысячи которых служили в войсках связи, именно мужество позволяло решать сложнейшие задачи по управлению войсками в самых разнообразных условиях боевой обстановки. Ведь устойчивое управление войсками всегда было и остается одним из решающих факторов, определяющих успех боевых действий.

Командование и связь

Это было, кажется, 6 октября сорок первого года. Б.М. Шапошников пришел на узел связи и с присущим ему тактом попросил связать его по Бодо с Г.К. Жуковым, находившимся тогда в Ленинграде. Однако это, казалось бы, простое задание в то время выполнить было трудно.

Чтобы лучше представить обстановку, в которой мы тогда оказались, расскажем об этом несколько подробнее.

Трудные условия поддержания связи с Ленинградом создались еще в августе – сентябре 1941 года. В то время штаб Ленинградского фронта имел проводную связь с Генеральным штабом и с подчиненными войсками, действовавшими на левом берегу Невы по постоянной воздушной линии, построенной от Ленинграда через Волхов и Лодейное поле. Но после того как немецко-фашистские войска захватили станцию Мга, эта важная магистраль связи оказалась перерезанной противником. К началу сентября единственным направлением проводной связи от Ленинграда к левому берегу Невы, а следовательно к Москве, оставался подводный кабель, проложенный в районе Шлиссельбурга (Петрокрепости). 19 сентября, когда гитлеровцы заняли Шлиссельбург, выбыла из строя и эта последняя линия. Поэтому были предприняты попытки организовать связь Ленинграда с Москвой при помощи полевых кабелей. В суровые сентябрьские дни в исключительно трудных условиях при 7-10-балльном шторме и систематических налетах авиации противника связистам удалось проложить через Ладожское озеро несколько полевых телеграфных кабелей.

Жуков у аппарата.

Однако эти кабели были мало пригодны для использования в воде, из-за недостаточной изоляции быстро выходили из строя, и связь прерывалась на длительное время. К тому времени, о котором ведется рассказ, проводная связь Москвы с Ленинградом осуществлялась по постоянной воздушной линии, проходившей через Вологду, Волхов, а затем по кабелю через Ладожское озеро, но она работала неустойчиво…

Терпеливо ожидая установления связи по Бодо, Шапошников, несмотря на сильный шум, производимый работающими аппаратами, уснул прямо за столом телеграфного аппарата. Прошло несколько часов, Шапошников спал, а связи по Бодо все еще не было. В это время ко мне подошел взволнованный и бледный начальник узла связи Генерального штаба генерал М.Т. Беликов и сообщил, что меня вызывает к кремлевскому телефону И.В. Сталин.

Сталин спросил меня:

– Закончились ли переговоры Шапошникова с Ленинградом?

Я доложил, что связь по аппарату Морзе имеется, но нам никак не удается установить ее по Бодо, что линия на Ленинград плохая, потому что кабель, проложенный по дну Ладожского озера, не пропускает силу тока, который требуется для этого аппарата.

Сталин отругал меня и пригрозил, что если разговор не состоится, он привлечет меня к строгой ответственности.

Расстроенный происшедшим неприятным разговором, я вернулся в аппаратную.

Уже под утро нам все-таки удалось установить связь с Ленинградом по Бодо. Но оказалось, что генерал Жуков в этот момент отдыхает.

Снова наступило томительное ожидание. Неизвестно было, сколько времени потребуется ждать, когда Жуков подойдет к аппарату. Неустойчиво работавшая связь за это время могла не один раз прерваться. Но вот переговоры начались. Они продолжались не более двух-трех минут. Содержание их можно изложить следующими словами:

– У аппарата Шапошников.

– Слушаю вас, – ответил Жуков.

– Ставка предлагает вам завтра прибыть в Москву.

– Вас понял. Завтра буду в Москве.

На этом переговоры закончились. Понимая всю сложность нашей работы, Шапошников не сделал нам ни одного упрека. В его поведении был такт большого начальника.

Не всякий поймет, сколько нервов и волнений стоил связистам, в том числе и мне, этот короткий разговор, который, кстати, без особого труда можно было передать по радио.

Связь с осажденным Ленинградом

Для установления бесперебойной проводной связи Ставки Верховного Главнокомандования со штабом Ленинградского фронта и городом Ленинградом необходимо было проложить специальный подводный кабель. Начались мучительные поиски такого кабеля. В конце сентября он был обнаружен в Ленинградском торговом порту.

Руководство работами по прокладке кабеля через Ладожское озеро было возложено на начальника технического отдела Управления связи Ленинградского фронта полковника Н.Н. Гладышева. Выполнили работы весь личный состав 14-го отдельного запасного линейного полка связи, специалисты Военной электротехнической академии, Научно-исследовательского морского института связи, завода «Сев-кабель».

Подготовка к прокладке кабеля велась непрерывно днем и ночью. В торговом порту специалисты завода «Севкабель» спаяли и смонтировали кабель в 4 конца длиною по 10–11 км. Затем кабель погрузили на железнодорожные платформы, доставили к берегу Ладожского озера и окончательно смонтировали. Общая длина его составляла свыше 40 километров. Испытав кабель на суше, его погрузили на баржу. Авиация противника неоднократно бомбила район погрузки кабеля…

После технических испытаний аппаратуры и измерений проложенного подводного кабеля, протяженность которого составляла более 40 километров, на восточном и западном берегах Ладоги вступили в строй два мощных узла связи. С этого времени связь Ленинградского фронта с Генеральным штабом Красной Армии стала работать более устойчиво и надежно.

Спустя семь с половиной месяцев, в ночь на 11 июня 1942 года, через Ладожское озеро был проложен второй подводный кабель. Он проходил несколько южнее первого, а его протяженность составляла около 30 километров.

Прокладка второго кабеля окончательно разрешила задачу надежной и устойчивой связи Москвы с Ленинградом, штабом Ленинградского фронта и Краснознаменным Балтийским флотом.

Организация связи в войсках

Бывая в штабах фронтов и армий, я с большим интересом и некоторой завистью наблюдал, как тщательно готовились операции. Командующие и начальники штабов с большим знанием дела, до мельчайших подробностей, подсчитывали потребности в боеприпасах, горючем, противотанковых и противопехотных минах, продовольствии. Не меньше внимания уделялось пропускной способности фронтовых железных дорог, автотранспорту, емкости госпиталей и т. д. При подготовке операций обязательно учитывался оперативный состав фронта, армии, количество авиации, стрелковых батальонов, танков и артиллерийских стволов на километр фронта. Если, по мнению командующего, чего-либо было недостаточно, он непременно обращался к вышестоящему начальнику с просьбой о выделении дополнительных сил и средств.

К сожалению, указания на предстоящую операцию начальники связи часто получали в самом общем виде. Например, «Обеспечить связь к такому-то времени». И все. Каковы возможности у начальника связи, в чем нуждаются его части, не спрашивали. Многие наши начальники чаще всего вспоминали о связи тогда, когда она отказывала в работе.

Можно привести немало случаев, когда начальники связи получали информацию об оперативной обстановке с большим запозданием.

Зато к концу войны к связи стали относиться совершенно по-иному. В этом отношении характерным было совещание в Ставке Верховного Главнокомандования, которое было проведено 22 и 23 мая 1944 года. На нем присутствовали командующие и начальники штабов фронтов, главнокомандующие Вооруженных Сил и начальники родов войск, в том числе и я. Совещание было посвящено подготовке к наступательной операции четырех фронтов по разгрому белорусской группировки немецко-фашистских войск. Тщательно обсуждались вопросы использования родов войск и видов Вооруженных Сил, в том числе и организация управления войсками с помощью связи. За месяц до начала этой грандиозной операции Ставка четко определила задачи начальников центральных управлений и в отношении материально-технического обеспечения.

На управлении войсками и состоянии связи сказывалось стремление некоторых командующих создавать на отдельных направлениях оперативные группы, формировать новые оперативные объединения без необходимых сил и средств связи. Это ставило начальников связи в трудное положение.

Ответственность связистов

Даже не посвященный во все сложные дела связистов человек, который когда-либо служил в армии, поймет, что за организацию связи, за ее бесперебойную работу несет ответственность не только начальник связи, но прежде всего и раньше всего начальник штаба. Эта его обязанность была четко определена нашими уставами еще в довоенное время.

Однако во время войны вследствие многих причин были случаи, когда некоторые начальники штабов перекладывали эту ответственность на связистов, а сами совершенно устранялись от организации связи. Очень удобно объяснять неудачи боевых действий плохой работой связи. Так случалось и до войны и позже.

Бывший во время войны начальником связи ВВС генерал Г.К. Гвоздков однажды рассказывал мне, что каждый случай авиационной катастрофы расследуется прежде всего с вопроса: «Как работала связь?» И хотя чаще всего работа связистов оказывалась ни при чем, каждое новое расследование начиналось именно с этого вопроса…

Трансляция правительственных мероприятий

В первых числах ноября стало известно, что 6 ноября, как и во все годы до войны, состоится торжественное заседание, посвященное 24-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции. Политбюро ЦК ВКП(б) несколько раз обсуждало вопрос, где лучше всего провести это заседание. В конце концов выбор остановился на станции метро «Маяковская»…

Мне было поручено на станции метро «Маяковская» оборудовать зал усилительной радиоаппаратурой и осуществить трансляцию торжественного заседания по радио. Связисты принялись за выполнение этого важного задания правительства.

Станция была быстро превращена в зал заседания. На трибуне, знакомой по Кремлю и Большому театру, были установлены микрофоны и стройными рядами расставлены кресла. Большие работы были проведены по звукофикации импровизированного зала. Одновременно радисты Наркомата связи готовили все радиовещательные станции Советского Союза и Московскую радиотрансляционную сеть.

6 ноября. Торжественное заседание началось. Среди присутствовавших члены Политбюро и правительства, рабочие московских предприятий, известные генералы, актив Московской партийной организации, солдаты и офицеры-фронтовики. Вдоль платформ стоят длинные поезда метро. В вагонах разместились гардеробы и буфеты, отчего холодный каменный зал стал выглядеть уютнее.

На заседании, как известно, с докладом выступил И.В. Сталин. Его речь, с помощью радио, слушала вся страна – фронт и тыл. Много надежд вселила она тогда в сердца советских людей.

…После концерта нам под строгим секретом сказали, что завтра состоится традиционный парад, и раздали пропуска на Красную площадь. Предупредили о необходимости держать в полной готовности все радиостанции Советского Союза, так как, возможно, будет разрешена трансляция парада по радио.

Хорошо зная обстановку под Москвой, я сомневался, что парад может состояться: слишком уж близко находился враг. Но все указания о подготовке радиостанций к выходу в эфир были снова подтверждены.

Утром 7 ноября на Красной площади, занесенной снегом, собралось много приглашенных. Вдоль Кремлевской стены намело сугробы. Накануне ночью был сильный снегопад. Я это хорошо помню потому, что мою машину, стоявшую ночью около дома на улице Серафимовича, занесло снегом. Вдоль ГУМа и Исторического музея были построены стрелковые части. На Манежной стояли подразделения конницы. Еще дальше – танки. Это были не те войска, которые мы привыкли видеть на парадах в довоенное время. В строевых порядках стояли красноармейцы в полном боевом снаряжении, готовые немедленно выступить на фронт.

Противоречивые чувства овладели мной в тот момент. Было радостно, что, несмотря на очень сложную обстановку под Москвой, мы присутствуем на традиционном параде, и больно было думать, что враг стоит у стен Москвы. Но сам факт, что и в это грозное время не нарушена наша замечательная традиция и буквально под дулами дальнобойных артиллерийских орудий, под угрозой нападения вражеской авиации парад будет, придавал больше уверенности в победе над врагом.

Окончательное решение о трансляции парада по радио мне стало известно только перед самым его началом. Об этом немедленно даны были указания по всей сети радиостанции страны. Весь советский народ слушал радиопередачу из Москвы.

Подвиги связистов под Москвой

В боях под Москвой совершил бессмертный подвиг сержант 28-го гвардейского батальона связи 16-й армии Н.С. Новиков. Шли напряженные оборонительные бои. В самый ответственный момент боя прервалась связь. Сержант Новиков получил приказание исправить линию. Когда он добрался до места повреждения кабеля, на него напала группа фашистских солдат. Отважный связист смело вступил с ними в бой, стал отстреливаться из автомата. Однако, не успев срастить поврежденный кабель, он зажал его концы в зубах. Смертельно раненный, Новиков так и остался лежать с зажатым кабелем в зубах. Таким трагическим способом была восстановлена связь.

Только спустя несколько часов однополчане нашли окоченевшее тело героя. Его легендарный подвиг навсегда остался образцом стойкости, отваги и беззаветной преданности Родине. Подвиг сержанта-связиста Н.С. Новикова был отмечен посмертной наградой – орденом Красного Знамени.

Вот что написал об этом подвиге комсомольца-связиста Новикова поэт А. Сурков. Это стихотворение так и называлось: «Связист». Оно мне очень тогда понравилось, и я приведу его полностью.

Это, конечно, не единственный подвиг, которые совершали связисты в боях под Москвой. Их было много.

Связь в Сталинградской битве

Летом и осенью сорок второго года главные военные события переместились на южное крыло советско-германского фронта. Соединения Красной Армии вели напряженные оборонительные бои на дальних, а потом на ближних подступах к Сталинграду. Боевые действия носили тогда особенно ожесточенный характер…

В этот период войны совершила бессмертный подвиг радистка 2-го батальона 216-го полка 76-й стрелковой дивизии воспитанница Ленинского комсомола, студентка Ташкентского педагогического института Елена Стемпковская.

Это произошло 25 июня 1942 года в районе села Зимовное Больше-Троицкого района Курской области. Батальон, в котором несла свою боевую службу отважная радистка, вел тяжелый оборонительный бой. Фашисты непрерывно атаковали позиции героически оборонявшихся советских воинов. Бой принимал все более напряженный характер. Временами казалось, что враг вот-вот ворвется в окопы и сомнет нашу оборону. Но снова и снова, поистине нечеловеческими усилиями, противник отбрасывался огнем наших воинов, и положение восстанавливалось. Так повторялось не один раз.

Елена все это время находилась на наблюдательном пункте командира батальона и поддерживала радиосвязь с командиром полка. Шесть дней и ночей она бессменно дежурила у своей маленькой радиостанции РБ[61]. В промежутках между сеансами радиосвязи она вела огонь по противнику и принимала участие в отражении его атак.

Озверевшим фашистским солдатам в конце концов удалось ворваться на наблюдательный пункт батальона. Елена передала последнюю радиограмму в штаб полка, повредила свою радиостанцию и вместе с другими вела бой, во время которого в упор расстреляла трех гитлеровцев. Затем она заменила погибшего наводчика и открыла по фашистам огонь из пулемета. Но слишком неравные были силы. Гитлеровцы захватили девушку в плен. Они подвергли ее нечеловеческим истязаниям и пыткам.

Маленькая и хрупкая, а сколько мужества, героизма и преданности своей Родине проявила Елена в этом жестоком бою! А ведь ей не было тогда еще и 21 года. Президиум Верховного Совета СССР за совершенный подвиг посмертно присвоил славной советской патриотке Е.К. Стемпковской звание Героя Советского Союза…

Враг подошел вплотную к стенам Сталинграда и завязал ожесточенные бои в городе. 23 августа гитлеровская авиация обрушила на Сталинград массированный удар. Город оказался в огне пожарищ, сотни зданий были разрушены. В этот день пострадали многие городские предприятия связи. Взрыв крупной бомбы разрушил областной Дом связи, где находились телеграф и междугородная телефонная станция, был выведен из строя многопарный подземный кабель. Городской комитет обороны, горком партии и горсовет лишились телефонной связи с тремя районами города и крупнейшими заводами: Тракторным, «Баррикады» и «Красный Октябрь». Непрерывно взлетали на воздух распределительные кабели и абонентские линии городской телефонной связи.

Враг вводил в сражение все новые и новые танковые и пехотные части, обрушивая при этом массированный артиллерийский и минометный огонь. Жестокая борьба шла не только за каждый квартал, но часто за каждый дом, за каждый этаж.

В этих трудных условиях самоотверженно работали связисты. Они под огнем врага устраняли повреждения на линиях, ликвидировали последствия разрушений, строили новые обходные линии, широко использовали радиосвязь, доставляли на передний край и в штабы служебные пакеты, письма, газеты…

В это же время вражеская авиация непрерывно бомбила линии связи и за Волгой. Особенно большую активность она проявляла на магистральной линии Паласовка – Эльтон – Баскунчак, которая была построена на восточном берегу реки. Только за первую половину октября на разных ее участках было разрушено 184 пролета линий. За то же время было зафиксировано много случаев разрушений линий связи, шедших от штаба фронта к армиям. Проводная связь работала с большими перебоями.

Командный пункт штаба Сталинградского фронта имел телеграфнотелефонную проводную связь с Генеральным штабом, соседними фронтами, подчиненными армиями и со своим вспомогательным пунктом управления. Кроме того, по всем этим направлениям устойчиво работала радиосвязь.

Наибольшие трудности возникли тогда при поддержании проводной связи со штабом 62-й армии, находившимся в Сталинграде. Непрерывно прокладывавшиеся к этому штабу кабельные линии через Волгу все время находились под непосредственным артиллерийским и минометным огнем противника и часто выходили из строя. Они повреждались проходившими судами и тральщиками, уничтожавшими мины, и по многим другим причинам.

Трудное это было время. У нас не было тогда подводного кабеля, который надо было бы проложить через реку. Специальный кабель, конечно, работал бы надежней. Но мы вынуждены были прокладывать через Волгу кабели полевого типа, а они очень быстро намокали и теряли изоляцию, поэтому связь часто нарушалась. С их помощью можно было поддерживать связь с правым берегом Волги не более трех суток.

Много забот у связистов вызвало массовое повреждение этих кабелей в результате начавшегося ледохода на Волге. Трое суток с 11 по 13 ноября не работали все кабели, по которым поддерживалась связь с 62, 64, 57 и 51-й армиями. Фактически штаб фронта остался без проводной связи. Поэтому в те дни управление войсками осуществлялось только по радио.

Но это не было выходом из положения. Нам надо было принимать решительные меры, чтобы улучшить проводную связь со Сталинградом, со штабом 62-й армии. В конце концов нам удалось найти подходящий кабель в Москве. Мы отправили его самолетами в район Сталинграда, выслали туда и кабельщиков… После окончания ледохода, под артиллерийским обстрелом и бомбежкой авиации противника, этот кабель был проложен через Волгу. Связисты прокладывали его одновременно с обоих берегов реки, навстречу друг другу. Даже там, на юге, в то время стоял жуткий холод. Связистам пришлось разбивать лед, образовавшийся у берегов. Но зато их труды были щедро вознаграждены. Проложенный ими подводный кабель через Волгу сыграл очень важную роль в ходе боев в районе Сталинграда и особенно в период ликвидации окруженной группировки врага…

В середине сентября, в самый разгар боев, основной командный пункт командарма Чуйкова находился в 800 метрах от переднего края. Большинство линий проводной связи проходило в непосредственной близости от противника, параллельно линии фронта. Они находились под непрерывным воздействием всех видов огня противника.

Вскоре после ликвидации сталинградской группировки немецко-фашистских войск я встретился с Василием Ивановичем, и он рассказал мне, в каком исключительно трудном положении находилась 62-я армия, оборонявшаяся в городе осенью сорок второго года.

– Противник, – говорил Чуйков, – остервенело рвался к Волге. Днем и ночью он обрушивал массированные удары авиации и артиллерии, бросал в бой сотни танков. Командование армии вынуждено было много раз менять расположение своего командного пункта. Автоматчики противника не один раз приближались к ним почти вплотную. Проводная связь ежеминутно выходила из строя, и своевременно восстанавливать ее не всегда удавалось.

В таких условиях незаменимой была радиосвязь, – рассказывал Василий Иванович, – с помощью радио мы получали информацию об обстановке, передавали приказы и распоряжения в войска, управляли огнем артиллерии.

По мнению Чуйкова, в те тяжелые для 62-й армии дни только беззаветная храбрость и отвага связистов обеспечивали возможность управлять войсками…

В сентябре 1942 года немецко-фашистским войскам ценой огромных потерь удалось вклиниться в боевые порядки 13-й гвардейской дивизии, которой командовал генерал А.И. Родимцев, и выйти к Волге. В результате этого оказалась в окружении группа полковника С.Ф. Горохова, с которой была потеряна всякая связь. Командование армии приказало любым способом доставить туда радиостанцию, источники питания и восстановить связь.

Выполнение этого важного и чрезвычайно опасного задания было возложено на связистов под командованием старшего лейтенанта, впоследствии полковника Шашорина. Их вместе с аппаратурой решили перебросить на правый берег ночью на бронекатере.

Под оглушительный грохот артиллерийской канонады катер полным ходом устремился к правому берегу. Мощные фонтаны воды, образовывавшиеся от разрывов снарядов и мин, окружали маленький катер, но он продолжал двигаться вперед. Благодаря отваге его экипажа, смелости и находчивости старшего лейтенанта Шашорина задание командования было выполнено блестяще. Радиостанцию и источники питания к ней благополучно доставили в группу Горохова и радиосвязь восстановили.

В октябре во время ожесточенных боев в Сталинграде комсомолец-связист роты связи 308-й стрелковой дивизии Матвей Путилов повторил бессмертный подвиг сержанта Новикова.

Это произошло у завода «Баррикады», когда немцы обрушили на 308-ю дивизию свою авиацию и непрерывно вели невиданный ранее артиллерийский и минометный огонь. Нарушилась связь командира дивизии с одним из полков. Восстановить связь было приказано сержанту Путилову.

При выполнении этого задания он был ранен в плечо осколком мины, но продолжал выполнять приказ, и в тот момент, когда уже обнаружил место повреждения кабеля и взял концы его в руки, чтобы срастить, еще одним осколком вражеской мины ему перебило руку. Истекая кровью, отважный связист зажал зубами концы провода. Он погиб, но связь была восстановлена. Так и нашли его однополчане у самой линии с намертво зажатыми в зубах концами кабеля…

Во время пребывания в Волгограде в 1967 году меня пригласили в одно памятное для всех связистов место… Здесь, на этом берегу, воздвигнут скромный обелиск в честь рядовых связистов, в память об их героическом ратном труде во время обороны Сталинграда.

На мемориальной доске обелиска мы увидели надпись: «В блиндажах на берегу Волги в 1942 г. 4 героя-связиста 138-й стрелковой дивизии товарищи Ветошкин, Кузьминский, Харазия и Колосовой, их позывной «Ролик», в течение 6 недель упорно удерживали пункт связи и не пропустили фашистских захватчиков».

Самолеты связи

В годы Отечественной войны в высших звеньях управления Красной Армии авиация связи получила большое применение. Теперь можно твердо и уверенно сказать, что до этого в наших войсках она столь широко и эффективно никогда не использовалась. Достаточно сказать, что в распоряжении начальника Главного управления в центре, а также у всех начальников связи фронтов и армий находились целые части и эскадрильи, предназначенные для поддержания связи с помощью самолетов…

Самолеты авиации связи во время войны выполняли самые разнообразные задачи. Они доставляли в войска и штабы оперативные документы, письма и газеты, успешно дополняли электрические средства связи. При перемещении штабов, особенно при бездорожье, мы нередко использовали эти самолеты для перевозки аппаратуры связи. Бесстрашные авиаторы, летая в зимнюю стужу, и в непогоду, днем и ночью, безотказно выполняли специальные задания командования. Основным типом самолета в авиации связи в то время был замечательный ПО-2.

Фашисты называли ПО-2 «рус фанер», а наши воины «кукурузником» и «огородником». Появление этого самолета всегда считали приятной весточкой. Но, право, еще больше похвалы заслуживают пилоты, летавшие на самолетах ПО-2.

Просматривая документы военных лет, я обратил внимание на одну из фронтовых сводок связи.

В этой сводке было написано:

«6 июля 1944 года при выполнении боевого задания самолет ПО-2 пилота Карякина, вылетевшего с офицером оперативного управления штаба 2-го Белорусского фронта, в районе юго-восточнее Минска был обстрелян зенитно-артиллерийский огнем противника, окруженного в этом районе.

Смертельно раненный пилот Карякин на подбитом самолете дотянул до своей территории, спас жизнь офицеру и сохранил самолет. Карякин скончался. Самолет восстановлен».

За образцовое выполнение заданий командования в боях при форсировании рек Проня и Днепр, прорыва сильно укрепленной обороны немцев, а также за овладение городами Могилев, Шклов и Быхов и проявленную при этом доблесть и мужество, 184-й отдельный авиаполк связи, в котором служил этот замечательный пилот, Указом Президиума Верховного Совета СССР был награжден орденом Красного Знамени.

Связь в сражении на Курской дуге

Во время оборонительных боев основным средством управления войсками была проводная связь. Широко разветвленная сеть проводных линий, вспомогательных узлов и контрольно-испытательных пунктов позволяла хорошо маневрировать и создавать при необходимости обходные направления связи. Это гарантировало устойчивую и надежную связь при всяких изменениях обстановки, при перегруппировках войск и переподчинении частей и соединений. Кроме того, широкое использование постоянных линий позволило тогда создать резервы полевого кабеля, который мог потребоваться при переходе фронта к наступательным действиям…

К этому времени мы уже многому научились. Был использован богатый опыт организации связи, полученный в боях под Сталинградом и под Воронежем. В районе Курской дуги все мы ждали наступления немецко-фашистских войск и готовились к большим боям.

Немцы обрушили на наши позиции всю мощь своей артиллерии и авиации. Началось…

Тогда во фронтовой и центральной печати много писали о наших славных танкистах, артиллеристах, пехотинцах. Но я связист, и мне хочется вспоминать о связистах.

25 июня 1943 года одно из подразделений 156-го стрелкового полка 16-й литовской стрелковой дивизии вело разведку боем у деревни Никитовка Покровского района Орловской области. Связь с этим подразделением осуществлял Виктор Антонович Яценевич. Под обстрелом противника он исправлял многочисленные повреждения на линии, поддерживая бесперебойную связь. В июле 1943 года, когда немецко-фашистские войска перешли в наступление, Яценевич также выполнял обязанности начальника направления связи. Обслуживая телефонную станцию на передовом наблюдательном пункте командира, он до последней возможности передавал сведения о действиях противника, но Виктор Яценевич оказался в окружении и был захвачен в плен.

После того как наши войска освободили район, ранее занятый противником, бойцы нашли его тело. Гитлеровцы подвергли Яценевича зверским пыткам, но не добились от героя никаких сведений. Он до последних минут своей жизни остался верным воинской присяге и выполнил свой долг перед Родиной.

За совершенный подвиг при защите нашей Родины мужественному связисту Яценевичу посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза. И таких подвигов было немало…

Связь во время форсирования Днепра

1943 год был насыщен крупными и важными событиями на всем советско-германском фронте… В августе – сентябре осуществлялась операция по освобождению важной угольно-металлургической базы на юге нашей страны – Донбассе. Осенью в результате стремительного наступления войска Центрального, Воронежского, Степного, Юго-Западного фронтов вышли к Днепру, захватив с ходу свыше 20 небольших плацдармов на его правом берегу.

При подготовке и проведении этих операций надежно действующая связь приобретала особенно важное значение. Но отступавшие войска противника методически разрушали местные узлы и постоянные линии связи. На состоянии и работе связи отражались также быстрые темпы наступления советских войск, требовавшие частых перемещений пунктов управления.

В тот период всех нас очень волновал вопрос, как будет работать связь на фронтах и в армиях во время форсирования Днепра. Как мне представлялось, могло возникнуть многотрудностей. И действительно, штабам фронтов и армий пришлось столкнуться со сложными проблемами: значительная ширина и большая глубина водной преграды, необходимость непрерывного управления войсками при форсировании, а также при боевых действиях на захваченных плацдармах. Трудность заключалась еще в том, что у нас не было достаточного опыта организации связи при форсировании такой крупной реки, как Днепр.

Но очень помогла нам подготовительная работа, которая началась задолго до форсирования Днепра. Были определены способы организации связи с непосредственно подчиненными соединениями, чтобы быстрее получать информацию о бое.

Во всех частях связи создавались резервы полевого кабеля и аппаратуры. Кабель, предназначавшийся для прокладки в воде, покрывался толстым слоем озокерита или пушечного сала. Телефонные аппараты тщательно проверялись и обеспечивались запасными микрофонными капсюлями. Для размотки кабеля с лодок и плотов изготавливались специально приспособленные телефонные катушки. Приводились в порядок радиостанции.

Весь личный состав подразделений обучался прокладке линий связи через реку. Труды эти не пропали даром. Тщательная подготовка при подходе к Днепру и самоотверженная работа во время форсирования способствовали бесперебойной связи и непрерывному управлению войсками.

Много славных боевых подвигов совершили связисты при форсировании Днепра. Вот несколько примеров.

В ночь на 25 сентября передовые подразделения 25-го гвардейского стрелкового корпуса переправились через Днепр и захватили небольшие плацдармы на его правом берегу. Вместе с пехотой туда переправились телефонист роты связи 225-го гвардейского стрелкового полка 78-й гвардейской стрелковой дивизии коммунист И.Н. Бурмистров и начальник Центральной телефонной станции той же роты комсомолец Н.С. Павлов.

Они быстро установили связь с батальонами. Между тем завязался ожесточенный бой. Артиллерийско-минометный огонь противника выводил из строя телефонные линии, нарушалась связь с командиром дивизии и командирами батальонов. Отважные связисты с риском для жизни за один только день 25 сентября устранили 10 повреждений кабельных линий, проложенных в воде и на плацдарме. В тот же день, когда противник перешел в контратаку и почти окружил командный пункт полка, Бурмистров и Павлов вместе с другими связистами вступили в бой. Из автоматов и гранатами они уничтожили около 50 гитлеровских солдат, а Павлов в рукопашной схватке уничтожил фашистского офицера.

За проявленный героизм Ивану Николаевичу Бурмистрову и Никифору Савельевичу Павлову Президиум Верховного Совета СССР 26 октября 1943 года присвоил звание Героя Советского Союза.

Во время форсирования Днепра линии связи выходили из строя бесчисленное множество раз.

При форсировании Днепра взвод, которым командовал В. А. Шулятиков, осуществлял связь штаба 163-й стрелковой дивизии с 529-м стрелковым полком. Под его руководством связисты в течение четырех суток под огнем противника устранили более 800 повреждений на линии, четыре раза прокладывали через Днепр телефонный кабель. Раненный, В.А. Шулятиков не покинул поле боя…

Много героических подвигов совершили и наши радисты. В их числе был старший радист роты связи 31-й стрелковой дивизии Хамит Габдулович Гадельшин. Глубокой ночью 28 сентября, имея при себе радиостанцию РБ, он вместе с передовыми подразделениями 75-го стрелкового полка переправился на правый берег Днепра. Противник вел сильный огонь и освещал берег ракетами. Однако отважный связист благополучно добрался до наблюдательного пункта командира полка, развернул свою радиостанцию и установил связь с командиром дивизии. Трое суток Гадельшин бессменно работал на радиостанции и поддерживал непрерывную связь. В самый разгар боя рядом с ним разорвался вражеский снаряд, и Гадельшина вместе с радиостанцией засыпало землей. Но радист сумел быстро выбраться, установил отлетевшую антенну и продолжал осуществлять радиосвязь. Фашисты, яростно контратаковавшие боевые порядки полка, не один раз вплотную приближались к радиостанции, но Гадельшин не прерывал работы. Когда они уже находились рядом с ним, он, не задумываясь, вызвал огонь наших батарей на себя.

За героические подвиги, совершенные во время форсирования Днепра, Х.Г. Гадельшин был удостоен звания Героя Советского Союза.

Технические достижения советской связи

Конец 1943 года ознаменовался крупной победой нашей науки и техники… Уникальная радиостанция, построенная в военное время, имела мощность, равной которой не было во всем мире, – 1200 киловатт.

Строительство и монтаж радиостанции осуществлялись в исключительно трудных и сложных условиях, в самый напряженный период Великой Отечественной войны. Основное оборудование радиостанции изготавливалось на одном из старейших радиозаводов нашей страны в осажденном Ленинграде. Оно доставлялось из города Ленина через Ладожское озеро на самолетах и пароходах, а зимой по «дороге жизни».

Станция была изготовлена, построена и введена в эксплуатацию за 15 месяцев. За это время из котлована были вынуты десятки тысяч кубометров земли, уложены тысячи кубометров бетона, изготовлены сотни тонн металлоконструкций, проложены десятки километров трубопровода, смонтированы тысячи киловатт мощностей силового оборудования. Во время изготовления оборудования, строительства и монтажа станции было успешно решено много таких сложных технических вопросов, какие до того в радиостроительстве не решались…

Связь в Белорусской наступательной операции

Белорусская операция была сложна во всех отношениях. В ту пору штабы армий меняли пункты своего расположения через один-три дня. Так, например, за первые 15 дней наступления штабы 48-й и 65-й армий сменили места командных пунктов по семь раз, а штаб 28-й армии – 8 раз. Часто перемещались в то время и штабы фронтов. Штабы 1-го Прибалтийского и 3-го Белорусского фронтов за то же время переместились три раза.

Каждый поймет, что это требовало от связистов большой работы. Чтобы не нарушалось управление войсками, надо было своевременно демонтировать узлы на старом месте, вовремя перемещать их и к приезду штаба устанавливать снова.

Боевые действия войск в этой операции были характерны не только размахом наступательных действий всех фронтов, но и, как я уже отмечал, наличием большого числа подвижных соединений, значительной насыщенностью войск техническими средствами борьбы. Все это оказывало большое влияние на работу войск связи, сокращало возможности маневра, затрудняло работу по восстановлению телеграфно-телефонных линий, усложняло работу связи взаимодействия. Однако и в этих сложных условиях связисты с успехом справились со своими задачами: они во время всей операции сумели поддерживать вполне устойчивую и надежную связь.

Несмотря на то, что к тому времени уже недалек был конец войны, в центре и в штабах фронтов тщательно изучался опыт работы частей связи во время белорусского наступления. Были подведены итоги и сделаны основательные выводы о работе войск связи в наступательных боях 1944 года. В них отмечалось, что, несмотря на быстрые темпы продвижения войск и частые перемещения штабов в течение всей операции по освобождению Белоруссии, основным средством управления войсками, в звене Генеральный штаб – штабы фронтов, была проводная связь.

Между штабами фронтов и армий на первом этапе операции проводная связь также была основным средством связи. Однако во время преследования противника она работала менее устойчиво, а на ряде фронтов с большими перебоями.

Опыт показал, что при маневренных действиях войск и быстром их продвижении для осуществления непрерывного управления войсками исключительно важное значение приобретает хорошо организованная и широко используемая радиосвязь. Особенно велика ее роль была при поддержании связи с подвижными группами фронтов и армий. Важную роль сыграла при этом и авиация связи.

Полностью оправдали себя подвижные узлы, смонтированные на автомашинах, позволившие маневрировать и своевременно устанавливать связь при переходах штабов фронтов и армий.

Связь в наступательных операциях второго периода войны

Во время наступательных действий наших войск в направлении Восточной Пруссии мне пришлось быть на командном пункте 11-й гвардейской армии, ею командовал генерал К.Н. Галицкий. Начальником связи там работал бывалый связист, полковник Я.М. Давыденко.

Когда я вошел в квартиру командующего, то увидел к своему удовольствию на его рабочем столе радиостанцию РБ. Галицкий очень хорошо отозвался об этой радиостанции и сказал:

– Она позволяет мне иметь безотказную связь со всеми соединениями…

Мне было приятно наблюдать, как командарм, быстро перестроив радиостанцию на другую волну, стал вести переговоры с одним из командиров корпуса. Закончив разговор, он обратился ко мне:

– Она, моя хорошая, выручает меня в трудные минуты, когда мне надо переговорить не только с непосредственно подчиненными мне командирами корпусов, но и с командирами дивизий, через голову командиров корпусов или, как говорите вы – связисты, – через инстанцию.

Связь через инстанцию возникла еще в самом начале войны, этого потребовала сама жизнь. В начале войны было немало случаев, когда командующие фронтами теряли связь с некоторыми подчиненными им армиями. Ставка Верховного Главнокомандования потребовала от Главного управления установить непосредственную связь Генерального штаба со всеми штабами армий. Позже это важное положение было распространено на все звенья управления вплоть до стрелковых полков включительно и являлось обязательным требованием. К тому времени, когда я был в 11-й гвардейской армии, то есть к концу войны, «связь через инстанцию» широко применялась и целиком себя оправдывала.

…В то время мы особенно тщательно проверяли организацию радиосвязи и в первую очередь в танковых и механизированных соединениях, которые больше других использовали ее для управления войсками. Выезжавшие в штабы представители Главного управления и управлений связи фронтов сличали на месте волны и позывные радиостанций, разосланные сверху. Это делалось потому, что было немало случаев, когда при размножении радиодокументов они искажались, и радиосвязь по этой причине отказывала в самые ответственные моменты операции.

Награждение академии

7 ноября 1944 года был подписан Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении Военной электротехнической академии связи Красной Армии орденом Красного Знамени.

«В ознаменование 25-й годовщины Военной электротехнической академии связи Красной Армии им. С.М. Буденного, за выдающиеся успехи в подготовке офицерских и инженерных кадров для войск Красной Армии и боевые заслуги перед Родиной наградить академию орденом Красного Знамени.

Председатель Президиума Верховного Совета СССР – М. Калинин.

Секретарь Президиума Верховного Совета СССР – А. Горкин.

Москва, Кремль, 7 ноября 1944 г.»

Другим Указом Президиума Верховного Совета СССР была награждена орденами и медалями большая группа генералов, офицеров и служащих академии.

Вручение орденов и медалей академии и награжденным ее работникам правительство поручило мне… К моему приезду в академии была разработана обширная программа праздника, посвященного 27-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции и награждению академии орденом Красного Знамени. В ней предусматривались вручение орденов, парад академии, торжественное заседание, концерт и банкет. Все это было рассчитано на два дня. Вручение ордена академии и парад был проведен на площади перед зданием академии, торжественное заседание и концерт состоялись в Доме культуры Промкооперации…

К тому времени в академии была проведена большая работа. В трудных условиях военного времени был перестроен учебный процесс, глубоко изучался опыт работы войск связи в боевой обстановке, в результате чего намного повысились теоретические и практические знания слушателей. Академия в го время неустанно помогала фронтам, многие преподаватели выезжали на фронт, непрерывно росли научные кадры, оживилась партийно-политическая работа.

Женщины в войсках связи

С самого начала войны и до последних ее дней в правительственные органы нашей страны, в ЦК ВЛКСМ, в Наркомат обороны, в Главное управление связи Красной Армии, а также в штабы фронтов и армий поступало огромное количество заявлений от женщин и девушек, желавших добровольно поступить на службу в войска связи… Вначале мы принимали положительные решения только для женщин, имевших подготовку связиста, и направляли их преимущественно во фронтовые и армейские части связи подальше от переднего края.

Однако острая нужда в связистах, возникшая в ходе войны, а главное, безупречная работа на фронте телефонисток, телеграфисток, радисток заставили нас пересмотреть этот вопрос. Мы стали смелее принимать женщин в войска связи.

К концу войны насчитывались многие тысячи девушек-комсомолок и женщин, прекрасно справлявшихся со своими обязанностями не только во фронтовых и армейских частях связи, но и в частях всех родов войск, действовавших у самого переднего края. Все они наравне со связистами-мужчинами, без какой-либо скидки, самоотверженно несли тяжелую солдатскую службу.

Незаменимыми были телефонистки, особенно в крупных штабах. Если надо было срочно вызвать к телефону кого-нибудь из генералов, они обязательно находили того, кто требовался, где бы он ни был. Мужчина-телефонист в подобных случаях поступал, как правило, иначе, я бы сказал, формально. Если офицер или генерал, которого разыскивают, не оказывался в своем служебном кабинете или на квартире, он говорил: «Ни на работе, ни на квартире абонент не отвечает». Вот и все. Что хочешь, то и делай. Отправляй посыльных, ищи абонента у друзей-товарищей.

Я всегда считал и сейчас считаю, что работа на телеграфных аппаратах, особенно в крупных штабах, совсем не мужское дело. Женщины-телеграфистки, как правило, работают и лучше, и аккуратнее, и быстрее телеграфистов-мужчин. Видимо, эта специфическая работа ближе и удобнее им, чем мужчинам. Ведь не случайно, что тогда в системе Наркомата связи, да и теперь в Министерстве связи, абсолютное большинство телеграфистов составляли и составляют женщины. Совершенно очевидно, что из этого следует сделать вывод.

Девушки-связистки на занятиях

Во время войны я много бывал на различных военно-телеграфных станциях, видел, как женщины-телеграфистки работают на аппаратах, как обеспечивают прямые переговоры по телеграфу высоким начальникам. И во всех случаях они никогда не волновались от того, что рядом с ними сидит маршал или генерал и вели себя непринужденно. Другое дело, солдат-телеграфист. В этих условиях он непременно тушуется, побаиваясь сидящего рядом начальника, и, конечно, при переговорах нередко допускает ошибки.

Кроме того, сидя рядом с женщиной, которая добросовестно трудится, офицер или генерал, ведущий переговор, даже резкий или безмерно ретивый, а такие встречаются, ведет себя как-то повежливей и поскромней.

Немало женщин работало радистками в небольших подразделениях, которые поддерживали связь в тактических звеньях управления: дивизиях, полках и даже в батальонах. Там они также показали себя настоящими героями…

Большую и полезную службу несли женщины в военно-полевой почте. Это их руки обрабатывали миллионы писем, которые позволяли советским людям во время войны получать желанные вести о том, что делается дома, что жив и здоров отец, сын, брат, любимый…

Связь на завершающем этапе войны

1945. Каждый день на телеграф узла связи Генерального штаба не переставали поступать радостные вести со всех фронтов. Советские войска стремительно продвигались на запад. От фашистского ига были освобождены Варшава, Бухарест, Вена, Белград… Операции того времени имели много особенностей, которые оказывали серьезное влияние на управление войсками и затрудняли поддержание связи. К ним, прежде всего, следует отнести: большую растянутость фронтов, высокие темпы наступления, маневренность войск, крупные перегруппировки в ходе одной и той же операции, действия войск при нарушенных коммуникациях… В этих условиях особое значение для управления войсками приобретала радиосвязь, которая осуществлялась как с помощью мощных, так и маломощных радиостанций. На мощных радиостанциях широко применялась аппаратура буквопечатания, а на маломощных – радиотелефонные переговоры.

Большие трудности возникали при осуществлении радиосвязи Генерального штаба со штабами фронтов, удаленных в то время на расстояния, превышавшие возможности фронтовых автомобильных радиостанций. Еще больше было трудностей при поддержании радиосвязи Генштаба со штабами армий, которые находились от Москвы еще дальше. Но и в этом случае выход был найден. Для связи по радио с этими штабами были созданы промежуточные радиостанции, располагавшиеся при узлах связи особого назначения. Они принимали от штабов фронтов и армий всю радиокорреспонденцию и передавали ее в Москву или осуществляли ретрансляцию передач радиостанций штабов фронтов и армий.

Много хлопот доставили связистам взаимные помехи радиостанций, огромное количество которых находилось тогда в войсках. Так, например, в период подготовки Висло-Одерского наступления на Сандомирском плацдарме находилось около десяти тысяч радиостанций различного назначения. В то время о «радиобоязни», имевшей место в начале войны, уже не говорили, ее и в помине не было. Больше того, связисты проводили специальные мероприятия, чтобы уменьшить взаимные помехи работающих радиостанций. Это способствовало устойчивости радиосвязи в завершающих операциях советских войск.

…Во время Берлинской операции широко применялись и личные радиостанции командующих. Высоко ценил свои личные радиостанции и обслуживавших их радистов генерал, ныне Маршал Советского Союза В.И. Чуйков. Он часто пользовался радиостанциями для управления войсками. Их у него было две: переносная РБ и автомобильная – РСБ[62]. Первую он использовал, когда располагался в блиндаже или в другом укрытии, вторую – когда выезжал в войска. Обе эти радиостанции вместе со своими экипажами прошли большой путь от Сталинграда до Берлина. За самоотверженную работу и за четкое выполнение заданий командарма весь личный состав экипажей радиостанции был неоднократно награжден орденами и медалями Советского Союза.

Уроки войны

Война – суровая школа, у нее свои и очень эффективные методы обучения… Связисты несут боевую службу на линиях, узлах связи и радиостанциях в одиночку и небольшими группами, в отрыве от своих частей и командиров. В этих условиях важное значение имеют личная инициатива и дисциплина, высокое мастерство и самостоятельность в работе. Личный пример… при несении специальной службы и выполнении боевых задач – важнейшее требование к… работе в войсках связи. Основной формой воспитательной работы в частях связи является индивидуальная работа с каждым. Политработники и командиры этих частей должны стараться как можно чаще бывать на линиях связи, контрольно-испытательных пунктах и радиостанциях, то есть там, где дежурят или выполняют работу их подчиненные.

Связистам доверяются большие военные секреты. Работая на военно-телеграфных, телефонных и радиостанциях, они присутствуют при важных переговорах офицеров и генералов своих штабов, передают различные оперативные документы и таким образом узнают сведения о намерениях командования, задачах и действиях наших войск… Поэтому воспитание у воинов-связистов высокой бдительности, строжайшее сохранение военной тайны, а также поддержание дисциплины при переговорах по телеграфу, телефону и, особенно, по радио являются одним из главных направлений… работы среди воинов-связистов.

В начале Великой Отечественной войны Главное Политическое Управление издало и разослало в войска «Памятку красноармейцу-связисту». В ней были кратко и предельно ясно изложены основные задачи воинов-связистов. Памятка учила их, как надо осуществлять бесперебойную связь в боевой обстановке. Она требовала от каждого связиста беречь, как зеницу ока, технику, всегда держать аппаратуру в полной боевой готовности, смотреть в оба, чтобы ни на одну секунду не выходили из строя линии связи. Эти памятки помогли политработникам и партийным организациям провести большую и полезную работу, довести до сознания воинов-связистов основные их задачи. Лозунги и газеты также помогали проводить воспитательную работу среди воинов-связистов.

К концу войны многие тысячи воинов-связистов совершили боевые подвиги и показали образцы высокого мастерства, за что были награждены орденами и медалями. Свыше двухсот из них стали Героями Советского Союза. Кроме того, десятки частей связи были награждены орденами, получили звание гвардейских.

Замечательные подвиги во время боев в Берлине совершил телефонист роты связи 1052-го стрелкового полка 311-й стрелковой дивизии сержант И.С. Антипенко.

27 апреля сержант Антипенко осуществлял телефонную связь командира полка с командирами батальонов. В этот день на улицах Берлина шел сильный бой. Вражеские снаряды в четырех местах повредили телефонную линию. Сержант Антипенко по личной инициативе, не считаясь с опасностью для жизни, устранил все эти порывы кабеля и обеспечил командиру полка устойчивую связь. В этом бою он уничтожил 12 гитлеровских солдат, был ранен, но не ушел с поля боя, заявив, что не уйдет с поля боя «до полного очищения Берлина от фашистских войск».

29 апреля, в сложной обстановке, когда полк освобождал дом за домом, а противник неоднократно повреждал линию связи, сержант Антипенко честно и добросовестно выполнял свою боевую задачу и, рискуя жизнью, устранил под огнем противника 5 повреждений, поддерживая связь командира полка с подчиненными ему подразделениями. В этом бою сержант Антипенко был ранен в живот, но, превозмогая острую боль, добрался до командира роты, доложил о выполнении боевой задачи и через 2–3 минуты скончался.

За совершенный подвиг Президиум Верховного Совета СССР посмертно присвоил Иосифу Степановичу Антипенко звание Героя Советского Союза.

Отлично действовали связисты в 79-м стрелковом корпусе, на который была возложена почетная задача – овладеть рейхстагом и водрузить на нем Знамя Победы. Во время наступления проводная связь командира и штаба корпуса была организована по двум или трем каналам на каждом направлении. Линии связи прокладывались по подвалам зданий, в траншеях и специально вырытых ровиках. Иногда прямые кабельные линии от командного и наблюдательного пунктов командира корпуса подводились даже к штурмовым отрядам. При штурме рейхстага за каждым штурмовым отрядом было проложено по две линии.

Вспоминая эти события, нельзя не рассказать об одесской телеграфистке Ф.И. Ладыженской, прошедшей во время Великой Отечественной войны большой и славный боевой путь, В мае 1945 года смена, руководимая Ладыженской, подъехала к поверженному рейхстагу. На его стене, в память о великой победе, телеграфисты 6-го отдельного полка связи 28-й армии поставили свои подписи. Затем они все вместе пошли в бывшую рейхканцелярию. В кабинете Гитлера они подобрали один из валявшихся на полу бланков рейхканцелярии и сделали на нем следующую надпись: «3-го мая 1945 года в 17.00 посетили Берлинский рейхстаг… 2-го мая в 14.00 было водружено Знамя Победы над Берлином. Это знамя висело над разрушенным рейхстагом. Эту великую победу завоевали доблестные войска 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов…»

Опыт Великой Отечественной войны наглядно и убедительно показал, что от состояния и работы связи во многом зависели оперативность управления войсками и успех боевых действий. Значение связи для управления войсками трудно переоценить, и поэтому совершенно справедливо нередко сеть связи сравнивают с нервами живого организма. Линии, составляющие основу сети связи, соединяют между собой различные органы управления, аналогично тому, как нервные волокна соединяют все ткани и органы живого организма. Нарушение в какой-либо точке нервного волокна его физиологической непрерывности немедленно приводит к нарушению нормальной деятельности организма. То же самое происходит и в связи. Прекращение или ее перерыв на каком-то направлении неизбежно ведет к нарушению управления войсками, что в боевой обстановке бывает чревато тяжелыми последствиями.

Именно поэтому войска и средства связи требуют к себе пристального внимания со стороны командиров и штабов, повседневного и конкретного руководства.

(Пересыпкин И.Т…А в бою еще важней.

М.: Советская Россия, 1970)

Связь – нерв армии

Помни, без связи нет и не может быть управления войсками в современной войне. Родина требует от тебя четкой и бесперебойной работы в любых условиях. Хорошо работающая связь – залог победы над фашистской Германией.

Береги как зеницу ока технику связи

Держи ее всегда в полной боевой готовности. Помни, что исправный аппарат и безотказно работающая линия никогда не подведут тебя и не откажут в работе в критическую минуту боя.

Будь бдителен

Не забывай, что враг хитер и коварен, способен перекраситься и исподволь вести свою подрывную работу.

Следи за тем, чтобы в пунктах связи не было и одного постороннего человека.

Никогда и никому, даже близким друзьям, не разглашай военных секретов. Болтун – находка для шпиона. Разглашение военных секретов есть измена Родине.

Товарищ радист!

Помни, радиосвязь – наиболее надежное и основное средство управления войсками. Малейшая твоя неточность и неряшливость в работе, нерадивое отношение к радиостанции могут причинить огромный вред фронту, а тебя превратить в преступника.

– При заступлении на дежурство точно узнай состав сети, позывные, рабочую запасную волну.

– Не допускай открытой передачи. Помни, что противник подслушивает.

Строго соблюдай правила радиообмена и радиодисциплины.

– Передачу производи ясно и быстро, не делай ненужных вызовов.

– Соблюдай очередность и срочность передачи радиограмм согласно их серийности.

– При перерывах связи проверь исправность своей радиостанции и немедленно доложи об этом начальнику станции или дежурному по связи.

– При неисправном передатчике продолжай вести работу на прием.

– Не выноси со станции испорченные бланки радиограмм, а сжигай их в присутствии начальника радиостанции.

– Тщательно маскируй радиостанцию.

– При химической опасности не прекращай работу, прими меры защиты себя и радиостанции.

– Соблюдай все правила противопожарной безопасности и охраны радиостанции.

Товарищ телеграфист!

От четкости твоей работы зависит наш успех на фронте. Вовремя и точно переданный приказ или донесение о противнике обеспечивает победу.

– При заступлении на дежурство точно узнай, на каком проводе и с какими станциями ты держишь связь, номера и позывные этих станций, особенность работы аппарата и линии.

– Строго соблюдай правила и дисциплину телеграфной работы.

– Своевременно отвечай на вызовы и аккуратно веди запись в аппаратном журнале.

– Принятые телеграммы немедленно отправляй по назначению.

– Не называй по аппарату наименование станции, пунктов расположения своих войск и фамилии командиров, ибо тебя может подслушать враг.

Береги как зеницу ока порученную тебе аппаратуру.

Товарищ телефонист!

– Строго соблюдай дисциплину переговоров. Помни, что противник подслушивает, и своей болтливостью ты можешь дать в руки врага секретные сведения.

– Не производи открытой передачи по телефону, не называй фамилии абонентов, пунктов расположения своих войск и не работай без позывных.

– При дежурстве у фонического аппарата непрерывно держи трубку около уха и не нажимай разговорного клапана, если не производишь передачи.

– К разговорам по телефону допускай только с разрешения дежурного по связи или начальника станции.

– При дежурстве на коммутаторе непрерывно следи за вызывными и отбойными клапанами, быстро и своевременно производи соединение и разъединение.

Товарищ линейный надсмотрщик!

Ты отвечаешь за состояние линии, от твоей работы зависит непрерывность связи.

– Не подвешивай кабель на металлические предметы и не проводи две линии близко друг к другу.

– Тщательно делай сростки.

– При прокладке кабеля по земле на неровной местности не забудь его закрепить и не делай большого натяжения провода.

– При переходах кабеля через дороги без шестов линию закапывай глубже в канавки и закрепляй ее колышками.

– При прокладке линии вдоль дороги относи ее в сторону на 100–120 метров.

– Не прокладывай кабель в стык между рельсами.

– Тщательно маскируй станцию и линии на всем их протяжении.

– Всегда будь готов отразить нападение противника, не знай страха в борьбе с ним.

Товарищ связист!

Родина доверила тебе работу, от которой зависит управление войсками. Отлично работай на своем посту. Свято выполняй военную присягу.

При нападении противника на станцию дай сигнал об опасности и, не зная страха в борьбе с врагом, бейся до последних сил. Не оставляй врагу исправную аппаратуру, а также документы. Сдача в плен живым – измена Родине. Презрение к смерти рождает героев и обеспечивает победу.

(Памятка красноармейцу-связисту.

М.: Главное политическое управление РККА и Управление связи Красной Армии, 1941)

Юрий Васильевич Лесков жил и воевал рядом с теми, кто стал героями его произведений. В основе его рассказов лежит личный опыт писателя, воевавшего в пехоте с первых дней войны и дошедшего с боями в составе 169-й стрелковой дивизии до Берлина.

… Четвертый день наш сводный комсомольский полк удерживает рубеж перед Нахабином, на окраине Павловской слободы. Позади Москва: по прямой, через лес не будет и двадцати пяти километров. Да что там двадцати пяти – может двадцать только! Это последний рубеж…

Фашисты заняли деревни Анисино и Покровское, перерезали дорогу, идущую на Звенигород, но передовые роты комсомольцев еще удерживают берег Истры.

Сижу с телефонной трубкой на КП полка. В стылом небе жмутся к друг другу стылые звезды, скорбно скукожился месяц. Шинель не защищает меня от жгучего холода, и все время клонит ко сну – то ли от недавней контузии, то ли от того, что уже двое суток глаз не закрывал по-хорошему. Не хватает воздуха в легких, и знакомая тяжесть плитой ложится на грудь. Пот обессиливающе окатывает спину: видно сказалось, что танк в окопе придавил меня. Поплевал тогда кровью, отдышался и вроде ничего, ан нет. Чувствую, скоро нижняя рубашка и гимнастерка будет хоть выжимай, потом смерзнутся и стиснут льдом тело. В груди свистит оркестр. Одна мысль – хватит ли воздуха, чтоб дышать-то хоть немного?

Сквозь болезненную дремоту слышу голос сержанта Зеке Шополая, командира взвода связи. «Кончай ночевать! Не в госпитале, чтоб жизнью наслаждаться. Быстрей, джигиты, связь давай! Второй батальон заткнулся. Вот провод… Баландина тебе даю Студент. Наладить связь, чтоб сей секунд, орелики!»

Студентом он величает меня за мою, по его понятиям, начитанность и познания в немецком языке. А с легкой руки сержанта – все остальные.

– Есть наладить связь… Чтоб сей секунд… – с трудом вырываю себя из дремотной трясины. Я уже наизусть затвердил, что связь – нервы войска, а значит, хоть болота, хоть река, сугробы ли, лес или поле, бой или бомбежка – тяни нитку. Чтоб связь была! В самые опасные для себя минуты телефонист-катушечник воюет в одиночку. Невелик труд: срастить кабель – долог путь туда и обратно. Никого вокруг, и если ранит, далека помощь.

– Ищи обрыв! – слышится сквозь неодолимую усталость голос Шополая. – Аллюр три креста! Позывные помните? Ну, и хорош! Действуйте, как штыки, братишки. Вперед!

До штыков нам, конечно, очень далеко. Но все же мы попытались развить аллюр, бежали, увязая в снегу и захлебываясь морозным воздухом.

– Найди его, обрыв этот, – причитает коротышка Сергей Баландин, барахтаясь в снегу и то и дело поправляя сползающий с плеч ремень телефонного аппарата. – Может он теперь у немецкой передовой. Ну, если фрицы обошли наш батальон?…

Родной мой Серега, он утопает в сугробах под тяжестью аппарата, но я не могу и второй взять себе, потому что нужно внимательно следить за ниткой, тянущейся по верхушкам деревьев, а Серега мне в этом не помощник – он страшно близорук. Учились мы с ним, милейшим гномиком, в одном классе. Когда прорвался немец к Москве, они всей братией во главе с классным руководителем пошли в ополчение. Вскоре из всех живых остался один гномик. И как только мы с ним встретились в этой людской круговерти! Вот такие коленца выкидывает война – не перестаешь дивиться.

Ветер выжимает слезы, и они сразу же замерзают на ресницах, мешают следить за проводом, змеящимся по верхним веткам. Темнота впереди кажется плотней, шум деревьев таинственней и непонятней. Болезненной белизной светятся березы. Предостерегающе поскрипывает снег под ногами. Наши нервы напряглись до предела. Серега Баландин, у которого я, бывало, списывал все контрольные, тащится у меня на буксире, держась за мой поясной ремень. Еле тяну его за собой, но на душе легче, когда вот так он рядом – верный друг с самого первого класса.

И вдруг страшный свист расколол черную пустоту, всплеск голубовато-желтого света метнулся по стене замерзшего ельника, разом отринув темь и тишину. Вихрь горячего и плотного воздуха толкнул в спину, перевернул в глазах лес, заметнул шинель на голову и грянул меня всем телом о землю. И все-таки я знал, что живой, – опытный уже был пехотинец. Но тут снова послышался заунывный свист. Он нарастал до неимоверной силы, и только я успел подумать – «прямое попадание» – как раздался взрыв, воздух треснул и разлетелся осколками. Обдало смрадом горячего пороха. Зашлепали вокруг кусочки мерзлой земли. Смолкло, и зазвенела мгновенно-вечная тишина.

Мины начали рваться впереди – одна! вторая! третья! «Это уже не в нас! – думал я с облегчением. – Живой, живой, целый!» Но еще ни о чем не ведая, я чувствовал: и вокруг и во мне что-то было не так!

В воздухе, насыщенном пороховой гарью, медленно оседала снежная пыль. Метрах в пяти от меня, полусве-сившись в воронку, лежал мой Серега.

Уже по его безжизненной позе я понял – плохо дело. Подполз, расстегнул пробитую осколками шинель, припал ухом к Серегиной груди. Сердце его молчало, глаза стеклянно отражали свет звезд. Погиб мой товарищ…

Один, один я теперь в этой ледяной пустыни. Что же мне делать? Как что?! Приказа-то никто не отменял – обрыв искать надо. Я оглянулся по сторонам, стараясь запомнить место, где оставляю друга, перебросил через плечо ремень аппарата, взял в руки шест, сделал шаг, другой… И тут же почувствовал резкую боль: вот оно – ранен! Сунул руку под шинель – так и есть: на ладони кровь. Я сразу ослаб, белый мерцающий снег внезапно стал черным и ринулся мне навстречу.

Когда я пришел в себя, туман в голове вроде бы немного рассеялся… Задрав голову, я схватился руками за тонкую нить на фоне белесых ополосков давно ушедшего дня… Ощущая на груди теплую струйку, я думал об одном: хватит ли у меня сил, чтобы найти обрыв? Больше всего я боялся потерять слишком много крови и не добраться до повреждения или наткнуться на фашистских разведчиков, которые, бывало, поджидали у нарочно перерезанного провода. А сержанту и послать некого – побило всех связистов. И тут же слышал неистовый голос Шополая, видел его свирепые глазищи: «Давай связь! Связь давай, джигиты!»

Прокладка линии

Я тащился, пропахивая снег руками и ногами.

В зияющем небе ни тепла, ни сочувствия. Темнота седела, расплывалась серой мутью. Земная кора то прогибалась подо мной, так я отяжелел, то, казалось, как перышко подбрасывала к облакам. Лес и кустарник беззвучно струились мимо, колыхались, словно опрокинутые в быструю реку… В мерцающее сознание врывается голос сержанта: «Связь! Связь давай!»

И тут я понимаю, что и правда разговариваю с Шополаем: «Связь сейчас будет, – кричу ему. Только отыщу вторую нитку». «Гони вперед Баландина» – командует тот. «Погиб Серега», – отвечаю. «Смотри у меня, Студент, если убьют тебя, лучше не показывайся. Связь. Связь давай»… Оказывается, я в полубеспамятстве все-таки нашел обрыв и подключил аппарат.

Взбодренный такой угрозой, я, наконец, соображаю перевязаться. Ведь изо рта не идет кровь, значит, осколок не пробил грудь, не задел легкие! Скинул шинель и гимнастерку. Осколок синел под кожей. Хотел было вырвать его, но потом решил, что кровь потечет сильнее. Вытащил бинт и сколько мог туго обмотал грудь, чтобы марля напиталась кровью и засохла на ране. Каждое движение давалось мне с великим трудом, даже поднять веки – и то требовалось немалое усилие.

Я встал на ноги. Это уже было многое. «Второй конец! Неужели не найду второй конец» – вот что страшило меня больше смерти. О смерти уже думалось равнодушно: ну, сядешь, заснешь и перестанешь мучиться. Сладкий сон наплывал, обещал отдых и свободу. Мнился костер, он обдавал мое лицо и руки живительным теплом, пощипывая ноздри смолистым дымком. Блаженство окутывало меня неотступно.

«А батальон?! – очнулся я. – В любое время фашисты могут начать наступление на Москву. Без связи с полком их не удержать… Нет, нет, мне надо выжить. Выжить и найти второй провод. Да найти. Умереть – это слишком легко, слишком просто. А мама? Каково ей будет, если я погибну? Не дожил даже до семнадцати. Неужели? – Нет, доживу, доживу до утра».

Я снова двинулся, еле вырывая из снега налившиеся свинцовой тяжестью ноги. Напрягая глаза, я вглядывался в верхушки деревьев. Где-то здесь, рядом, должна быть проклятая нитка. Нюхом чувствую, что иду правильно. Но где же провод? Вот, вот он – оборванный конец, свешиваясь с ветки, бессильно качается на ветру. Нашел!

Но чтобы срастить нитку требовались силы и точные движения. А им неоткуда было взяться в коченеющих пальцах. И я стал терпеливо собираться к великому подвигу: дышал на руку, разминал пальцы, давая им недостающее тепло, и потихоньку, раз за разом, подтягивал провода друг к другу. Легкие скрипели от учащенного дыхания, я поборол головокружение – и все-таки соединил концы. Связь с батальоном была восстановлена.!

Совсем теряя силы, попросился у Шополая во второй батальон – в полк мне уже было не дотащиться. Зеке разрешил, но велел каждые двадцать минут прозванивать нитку, исправлять ее в случае чего. И я побрел, не веря, что дойду. А ведь дошел!

В батальоне меня перевязали и хорошо накормили. Ранение было не так чтобы уж очень, но крови потерял много. Подкрепили водкой – в таких случаях она на время взбадривает. И вот я лежу на дне окопа у телефонного аппарата и поддерживаю связи с полком.

Бой идет ожесточенный, упорный, вязкий. Бой за Москву. Атаки немцев сменяются контратаками наших – как бесконечные приливы и отливы огненной стихии. Комбат, старший лейтенант, широкоплечий, высокий, с закопченным мальчишеским лицом, решительно и уверенно руководит боем. Глядя на него, немного успокаиваюсь и я. Но откуда-то с левого фланга на КП батальона прорвались вражеские автоматчики. Выскакивают из-за гребня – черные против света. Комбат схватил винтовку связного, перерубленного автоматной очередью, отбил штык кинувшегося на него верзилы, ударом приклада в висок свалил его и выстрелил в упор.

Бой захлестывает траншеи. Уже не разобрать, где наши, а где наступающий противник: сплошной обороны нет – только разрозненные группы в окопах, сражающиеся друг с другом. Плещет автоматный огонь, рвутся гранаты. В ход идут штыки, лопатки, ножи.

Схватившиеся в рукопашной, сатанея, бьются насмерть. Из воронок садят друг в друга пулеметы.

Комбат рванулся ко мне, глаза навылуп:

– Где полк?.. Полк! Полк! – дико заорал он. – Связь! Давай связь! Полк молчит. Выскакиваю из окопа, бегу по линии, точнее, где была линия. Павловская слобода горит. Позиции нашей артиллерии заволакиваются черными свисающими клубами, рассекаемыми клубами огней. И туда же устремляются плотные цепи вражеской пехоты.

Неужели прорвались, смели нашу оборону?! Я бросаюсь назад, к своему батальону. Но и там уже наседают немцы.

– Давай сюда, Студент! – сильная рука хватает меня за полу шинели. Шополай! Лихие усы топорщатся над оскаленным ртом. – Ну и сабантуй! Ленту подправь. Ленту! Сейчас угощу дорогих гостей бешбармаком! – и Зеке ударил из пулемета во фланг наступающим почти с тылу, изрядно прополов густые ряды противника. «Наверное, все полковые резервы бросили к нам», – успеваю подумать. «Ленты, ленты, джигит!» – кричит мне Шополай, доставая бегущих гитлеровцев теперь уже в спину. Я схватил подвернувшиеся полные ленты, и только было подбежал к сержанту, как земля между нами вздыбилась в оранжевой вспышке. Тупой, горячий воздух ударил мне в лицо, перехватил дыхание, швырнул на дно воронки. Когда я очнулся, увидел, что гитлеровцы отхлынули от нашей разрушенной обороны. Бежали из Павловской слободы. За ними гнались бойцы в белых полушубках, в валенках. Мальчишеские лица охвачены азартом атаки. Пулеметные струи метут по наступающим цепям, сдувая с земли юные солдатские души, но все равно остановить свежие полки не могут.

– Сибиряки! Сибиряки, братишки! – радостно кричит мне Шополай. Мы вытащили пулемет на бруствер окопа и хлестнули по отступающим гитлеровцам. Из полуразрушенных окопов выскакивают оставшиеся в живых наши ребята и вливаются в ряды наступающих сибирских батальонов…

«Урр-аа!» – гремит уже в отдалении. Я переваливаюсь через бруствер. Черная поземка струится по истоптанному полю. А ветер, что метет гарь и пепел, доносит до меня хлесткую команду:

– Связь! Давай связь!..

(Лесков Ю.В. Юные герои Великой войны. С. 24–31)

Дмитрий Борисович Ломоносов начал службу в 1943 году, воевал в составе 2-го гвардейского кавалерийского корпуса. В январе 1944 года был ранен, попал в плен и долгих полтора года боролся за жизнь в фашистских лагерях.

Радио-кавалерийская наука

В кабинете командира, кроме него и приведшего меня старшины, присутствовали два лейтенанта: Проус, командир радиовзвода, и командир телефонного взвода, фамилию которого я не помню.

После вопросов о том, где жил, где учился, где работал до призыва, Тесленко сказал:

– Будем учить тебя радиотелеграфному делу, если обладаешь музыкальным слухом. Ну-ка, напой что-нибудь.

Недолго вспоминая что-нибудь из кавалерийской тематики, я запел:

– Отлично, – сказал Тесленко. – Слух вроде есть… Итак, как ты относишься к тому, чтобы стать радиотелеграфистом-кавалеристом? Предупреждаю, будет очень трудно. Времени для обучения очень мало, месяца два, не более. На фронте таких специалистов очень ждут.

– Готов, – ответил я, – но должен предупредить, что в мирной жизни я не имел дела ни с лошадьми, ни с радиотелеграфом.

– Ничего, – сказал старший лейтенант Тесленко, – в армии принято так: не можешь – научим, не хочешь – заставим. Лейтенант Проус, принимайте нового бойца…

На столе у окна стояла настоящая фронтовая радиостанция 6ПК[63] с подсоединенными к ней микрофоном и телеграфным ключом.

– Я не буду читать тебе лекций, все будешь осваивать на практике. Прежде всего ты должен научиться говорить на языке радиосвязи – азбуке Морзе. Начнешь учиться принимать и передавать сигналы прямо сейчас, сидя за общим столом, – сказал лейтенант.

Показав, как держать руку на ключе, зажав его головку большим и средним пальцами и нажимая на нее согнутым указательным, он потребовал воспроизвести эти действия несколько раз.

– Теперь главное, – продолжал он, – азбука Морзе – это чередование точек и тире. Но ни в коем случае не следует считать их количество в каждом символе. Нужно запомнить, как звучит каждый символ, запомнить, как музыкальную фразу. Для начала вот несколько букв: «а». – , «у».. – , «ж»… – , «н» —., «д» —… «б» —…

Он воспроизвел эти буквы звучанием зуммера.

Я потянулся за бумагой, чтобы записать, но он прервал меня:

– Правильно. Запиши и зазубри, но не точками-тире, а буквенными звукоподражаниями: «а» (точка – тире)– «ти та», «у» (две точки – тире) – «ти ти та», «ж» (три точки – тире) – «ти ти ти та», аналогично «н» – «та ти», «д» – «та ти ти», «б» – «та ти ти ти». Теперь передай эти сигналы ключом.

Как ни странно, но передача ключом у меня получилась с первой попытки. После того как я повторил передачу несколько раз, мне показалось, что я эти буквы запомнил.

– Теперь последнее наставление, – сказал Проус. – Прием и передача сигналов производится группами по пять знаков в каждой. Между группами – пауза. При приеме они записываются столбиками. Сейчас ты сядешь за общий стол и начнешь записывать сигналы. Ты знаешь пока только шесть букв, услышишь незнакомые – прочеркиваешь, услышишь знакомые – записываешь. Все понятно?

– Да, товарищ лейтенант!

– Не «да», а «так точно!». Все для начала. Ступай и начинай прием!

Вернулся в зал, сел за стол, вооружившись листком бумаги и карандашом, и стал вслушиваться в звучание зуммера. Увы, все сливалось в бессмысленное пищание, в котором мне никак не удавалось различить отдельные буквы. Я сидел, напряженно вслушиваясь в писк, пытаясь уловить знакомые сочетания. И вдруг уловил: между короткими интервалами «ти та» (точка, тире). Это же «а», сообразил я, но, пока соображал и думал, как записать, в писке зуммера послышались еще пара знакомых знаков…

Прошло немало времени, прежде чем я приспособился сначала выделять из общего писка отдельные знаки, разделяемые короткими интервалами, прочеркивать неузнанные и записывать те, которые узнавал, располагая записи в виде столбцов по пять знаков в строке…

Для приема-передачи сообщений применялись международные коды: «Примите радиограмму – ЩТЦ (QTC), как слышите – ЩРК (QRK)». – «Слышу вас хорошо – ЩСА4 (QSA4)». Уже месяца через полтора я свободно различал в писке «морзянки» буквы, цифры, коды и передавал их, работая ключом. К концу пребывания в Коврове я уже по скорости приема-передачи (цифрового текста 16, смешанного – 13–14 групп в минуту) соответствовал квалификации радиста третьего класса.

Как-то само собой получилось, что я стал понимать передаваемый текст по стуку ключа и различать своих радиособеседников по «почерку».

В начале обучения мы работали на устаревших к тому времени радиопередатчиках: громоздкой, состоящей из двух многокилограммовых вьюков рации РКР (радиостанция конного разъезда) и более компактной 6ПК. Позднее были получены уже более современные, относительно легкие рации РБМ.

В эскадроне связи 4-й гвардейской кавалерийской дивизии

Я оказался в штате радиостанции РСБ-Ф (радиостанция скоростного бомбардировщика фронтовая)[64], размещавшейся в грузовой автомашине ГАЗ-АА, трехосной полуторатонке…

Мне, вместе с уже служившим на рации рядовым радистом, фамилии которого я не запомнил, полагалось нести сменные дежурства, обеспечивая непрерывную связь со штабами корпуса и фронта. Дежурства продолжались по двенадцать часов, так что мы встречались с ним лишь при переменках и во время переездов…

Служба в эскадроне связи при штабе дивизии была намного безопасней, чем в полках и тем более в эскадронах. Штаб, как правило, располагался в нескольких километрах от переднего края, его лишь иногда достигали снаряды немецкой артиллерии и налеты авиации. Правда, нашу рацию в штабе не любили и при перемене места его расположения старались отогнать нас подальше. Причина в том, что, как только мы начинали передавать сообщения, немцы пеленговали наше положение и начинали артиллерийский обстрел, хорошо зная, что рядом находится штаб.

Я быстро понял, насколько мне повезло при распределении пополнения. Хотя насколько, я смог оценить лишь тогда, когда оказался в полковых связистах, и уже значительно позже, после окончания войны. Мой соратник по Коврову Петр Марфушкин оказался сменным радистом на такой же радиостанции РСБ-Ф при штабе 17-й гвардейской кавалерийской дивизии и вполне благополучно довоевал до конца войны. И кроме него и Михаила Лопато, по болезни отправленного в госпиталь, а затем попавшего в Дунайскую флотилию радистом, в списках более трех тысяч ветеранов корпуса, составленных А.Д. Тарасенко, председателем совета ветеранов корпуса в 1980 году, более никого из ковровцев я не обнаружил.

Вполне вероятно, что никого из них не осталось в живых. И неудивительно: срок жизни на фронте полкового связиста краток: при ожесточенном артиллерийском или минометном обстреле противником наших позиций и налетах пикирующих бомбардировщиков, когда солдаты прижимаются к стенке окопа или скрываются в блиндажах, зачастую рвется связь. И командир эскадрона, которому в такие моменты связь жизненно необходима, требует ее немедленного восстановления. Вот и вылезает связист из окопа под бомбы и мины, чтобы отыскать место разрыва и срастить порванную линию связи. И часто уже не возвращается…

Итак, оказавшись в эскадроне связи при штабе дивизии, я почувствовал себя «баловнем судьбы»: почти в безопасности и в относительном комфорте.

В автомашине мы и спали, хотя в тесноте, но всегда в тепле (топилась маленькая печка-буржуйка), мы не мокли под дождем и ехали с комфортом, в то время как весь остальной состав эскадрона передвигался верхами или на конных упряжках, периодически вытаскивая их из колеи. Впрочем, и мы нередко застревали в осеннем бездорожье. Тогда приходилось, подкладывая под колеса ветки деревьев, вытаскивать машину, подталкивая ее плечами и утопая в грязи…

Так, в относительной безопасности прошла осень. Мы проехали Брянщину, Черниговскую область Украины, все время в лесах, минуя города и крупные села. Фронт напоминал о себе лишь звуками постоянной канонады и ранеными, идущими и едущими на бричках к медсанэ-скадрону, часто располагавшемуся вблизи штаба: полки дивизии время от времени вступали в боевые столкновения с арьергардными частями отступавшего вермахта. Один раз пришлось пережить ожесточенную бомбежку нашего расположения «лаптежниками» (пикирующими бомбардировщиками Ю-87, их называли так из-за неубирающихся шасси, напоминавших обутые в лапти ноги), несколько солдат получили ранения, один старший сержант был убит. Попадали иногда под обстрелы дальнобойных орудий, не приносившие вреда. По пути, бывало, попадали под артиллерийский или минометный обстрел.

В конце октября или начале ноября мы вышли к берегу Днепра. Остановились на опушке леса. Перед нами – луг шириной 2–3 километра, за ним видна лента реки и противоположный высокий берег, застроенный одно-двухэтажными домами. К нему вела понтонная переправа, по которой непрерывной лентой двигались повозки, автомашины и пехота. Над переправой в воздухе кружились самолеты, бомбили, возле нее часто возникали столбы взрывов. Несколько раз мы видели прямые попадания бомб, сбрасывавшие в воду повозки и людей. Движение останавливалось, саперы довольно быстро восстанавливали мост, и поток транспорта и людей возобновлялся…

Из радистов штаба дивизии в телефонисты 11-го гвардейского кавалерийского полка

На краю большой поляны в глухом сосновом лесу, недалеко от расположения эскадрона связи дивизии, стоял наш газик с рацией. Я, освободившись от ночного дежурства и успев немного поспать, вышел из машины с полотенцем и котелком воды, чтобы умыться. В это время на той же поляне проходило распределение прибывших в дивизию с пополнением связистов. Помощник начальника штаба дивизии по связи, хорошо знакомый мне рыжий майор Добровольский, часто бывавший на нашей рации, держа в руках список, выкликал фамилии и объявлял вызванному, куда он направлен.

Прислушиваясь вполуха к происходящему на поляне, я вдруг услышал, что выкликают мою фамилию. Наскоро подпоясавшись, подошел. Добровольский, с нескрываемым удивлением увидев меня, прочел, что я направлен во взвод связи 11-го кавалерийского полка. Представитель оттуда – связной солдат из штаба полка – меня ждет…

Неподалеку, километрах в трех от штаба дивизии, мы с моим провожатым оказались уже вблизи передовой, где, несмотря на затишье, потрескивали пулеметные очереди, изредка с завыванием падали мины.

– Вон тот лесок, – сказал мой спутник, – у противника.

Пришли к расположению штаба полка. Представился командиру взвода связи, лейтенанту, фамилию его не запомнил. Отделение радистов: всего двое – командир, сержант, казавшийся мне тогда пожилым, хотя ему было что-то около 30 лет, и я. Радиостанция одна – РБМ (радиостанция батальонная модернизированная), но к ней нет запасных батарей, а имевшиеся уже истощились.

– Пока привезут батареи, будешь в распоряжении сержанта, – сказал лейтенант.

Так началась моя новая служба во взводе связи полка. Близость к переднему краю здесь ощущалась значительнее, чем при штабе дивизии: неутихающая «музыка» фронта— канонада, оружейная и пулеметная стрельба, грохот разрывов мин и артиллерийских снарядов, часто достигавших расположения штаба…

Однажды, помню, мы шли с короткими перерывами четыре дня. И люди и кони засыпали на ходу. Нередко верховые во сне падали с коней, часто, когда колонна поворачивала, многие продолжали идти вперед, пребывая во сне. Засыпал и я на ходу, держась руками за повозку, а когда не спал, все равно находился в состоянии какой-то полудремы, в которой сон переплетался с действительностью.

Идти было очень тяжело: дорога покрыта замерзшими следами людей и коней. В темноте наступаешь на ребро замерзшего следа, нога подвертывается. Преодолевая боль, идешь дальше, стараясь держать в постоянном напряжении сустав ступни.

Во время ночных привалов нужно было налаживать телефонную связь между штабом полка и эскадронами и дежурить у телефонных аппаратов, прижав к уху прикрепленную резинкой телефонную трубку. После подъема, когда эскадроны уже тронутся в путь, нужно сматывать связь и догонять их. Когда во время движения передавалась команда командирам эскадронов собраться у штаба полка для проведения рекогносцировки, мы уже знали, что предстоит выход на передовую.

Эскадроны, сдав коней коноводам, уходили на передний край, сменяя занимавшие его стрелковые части, а мы – свободные от дежурства телефонисты и радисты без раций – занимались саперным делом: рыли блиндажи для штаба, командного и наблюдательного пунктов (КП и НП).

Телефонисты, обеспечивающие связь КП и НП с эскадронами, очень быстро выбывают из строя. Они не штурмуют позиции противника, как бойцы сабельных эскадронов, не ходят в разведку и не несут вахты в передовом охранении, что почти всегда равносильно гибели. Но в то время, когда остальные бойцы прижимаются к земле во время шквальных минометных или артиллерийских обстрелов и бомбежек, как назло, рвется связь: кабель перебит снарядом или танки намотали его на гусеницы.

Командиру эскадрона в таком случае связь жизненно необходима, вот и приходится по его требованию лезть в самое пекло, искать место разрыва, таща на себе катушку с кабелем. Из таких выходов часто уже не возвращаются.

Настало время заменить выбывших телефонистов, и я отправился на передний край.

На этот раз на передовой было затишье, изредка раздавались короткие пулеметные очереди, минометы молчали. Я без опаски, даже не пригибаясь, дошел до хода сообщения, вырытого в полный профиль.

Место телефониста – рядом с командиром эскадрона. Я занял окопчик, вырытый моим предшественником, отправленным в тыл из-за ранения, и подключился к связи.

В пределах полка все его подразделения (штаб, НП, эскадроны, полковая батарея и другие) связаны общей телефонной сетью. Все переговоры командиров и команды, поступающие от КП (командный пункт), слышны в телефонной трубке. Поэтому телефонист – самый осведомленный о происходящем в бою, не исключая командира эскадрона, которому передается трубка, только когда ему нужна связь со штабом или когда его вызывают вышестоящие начальники.

Слушая эти переговоры, я поневоле отвлекался от происходящего рядом и меньше реагировал на постоянный обстрел. При смене позиций тащил провод, вытягивая его из катушки, к новому расположению комэска[65], отрывал окопчик, устанавливал телефон и сообщал на НП (наблюдательный пункт полка), что связь установлена.

Постепенно я втянулся и шел на передний край почти как на работу. Наиболее опасными для жизни, конечно, были выходы на восстановление разорванной связи. Но и они отходили на второй план под влиянием нечеловеческой усталости и постоянного недосыпания…

Самое трудное было преодолеть инстинктивный страх и заставить себя вылезти из окопа на открытое место под минометный или артиллерийский обстрел и, взяв в руку телефонный кабель, отправиться вдоль него, отыскивая место разрыва. Далее, как казалось, приспособившись к складывающейся обстановке, ползешь, одолеваемый лишь одной мыслью – скорее бы найти обрыв. Карабин, надетый через плечо, сковывает движения, катушка с кабелем цепляется за кусты и обрывки колючей проволоки.

Вот наконец обрыв: конец кабеля – в руке. Теперь: где же другой конец? Редко удавалось обнаружить его неподалеку, если обрыв произошел из-за попадания мины или снаряда. Но если кабель порвали танки, поиски другого конца оборванной связи становятся смертельно опасной проблемой. Лежа, прижимаясь к земле при разрывах снарядов и вое приближающихся мин, ничего вокруг не разглядишь. Закрепив чем попало найденный конец, приподнимаешься, оглядывая местность. Если не удается разглядеть, приходится, подавляя страх, ползать, а то и вставать на ноги, чтобы обследовать ближайшую местность.

Найдя другой конец оборванной сети, зачищаешь его и конец кабеля, вытягиваемого из катушки, ножом. Оба конца перед местом сращивания связываешь узлом, зачищенные концы соединяешь и обматываешь изоляционной лентой. Затем ползешь обратно к оставленному месту разрыва и сращиваешь с надставленным концом линии связи.

Кажется, все. Можно ползти обратно к своему кажущемуся таким безопасным окопчику. Этот путь почему-то представляется еще более продолжительным и опасным: ничто не отвлекает от воя приближающихся мин, каждая из которых как будто предназначена тебе. Шорох артиллерийских снарядов не страшен, он слышен тогда, когда снаряд уже пролетел мимо или дальше.

Ползешь, отсчитывая метры, а в сознании растет тревога: а не было ли и других разрывов? Что, если приползу и окажется, что связи по-прежнему нет?

Тогда – вновь вылезать под огонь, искать другое место обрыва.

Бывает, что второй конец оборванной линии не от нашей линии связи, а оставшийся от ранее существовавших сетей…

В таком случае приходится вылезать второй раз, таща на себе еще и телефонный аппарат, чтобы на месте обрыва присоединиться к сети и убедиться в ее принадлежности.

За небольшое время моего пребывания в роли телефониста был случай, достойный упоминания.

Этот участок фронта несколько раз менял хозяев, переходя из рук в руки: то здесь сидели немцы, то мы.

Прокладка кабеля

Очередной раз порвана связь. Мой тогдашний напарник, пожилой татарин, к сожалению, не помню его фамилию, по имени, кажется, Талгат, пополз на поиск места обрыва. Найдя и устранив обрыв, он натолкнулся на немецкий кабель.

Надо добавить, что немецкий кабель был значительно лучше: красного цвета, в обмотке из какого-то похожего на современную синтетику материала. Поэтому его часто и охотно использовали, когда он попадался в руки, и наши телефонисты. Опасаясь нарушить чью-то связь, Талгат, не разрывая линии, зачистил от изоляции кусок кабеля, присоединил к нему конец из катушки и, разматывая ее, пришел к нашему окопу.

Присоединили телефон и услышали… немецкую речь!

Сидевший рядом командир взвода лейтенант Казбеков потребовал:

– А ну-ка, дай мне трубку.

Он слушал некоторое время, затем, дождавшись паузы, заорал в трубку:

– Эй, фриц! Пошел на!..

Послушав, протянул трубку мне. В ней звучала раздраженная тирада, в которой различались знакомые слова: «Иван, швайне, ферфлюхте хунд!»

О случившемся сообщили на НП полка. Оттуда пришел, скорее, приполз офицер разведотдела штаба. Приготовился слушать и записывать, но трубка замолчала.

– Вот черт! – сказал он. – Нужно было бы выслать туда к месту соединения разведчиков, могли бы захватить «языка».

Дни и ночи, проведенные на переднем крае в роли эскадронного телефониста, наполненные фронтовым бытом при ежеминутном ожидании казавшегося неизбежным конца, теперь, через много лет, вспоминаются как один непрерывный бесконечный день. Рассказывая об этом времени, я сознательно умалчиваю о страшных эпизодах гибели и мучений своих товарищей, случавшихся рядом. Мне трудно это объяснить читателям, но каждый такой случай, всплывающий в памяти, до сего дня вызывает во мне тяжело переживаемую нервную реакцию: ощущение того, что такое же ежесекундно ожидает тебя, не покидает меня и до сих пор.

Бой у деревни Хатки

Продолжая преследование отступавшего противника, полк с ходу преодолел заранее подготовленную оборонительную полосу, очень удачно расположенную вдоль глубокого оврага, по дну которого протекал небольшой ручей. Однако не успевшие закрепиться на достигнутых рубежах передовые части полка были сразу же выбиты немцами, перешедшими в контратаку, подкрепленную танками, и окопались на дне оврага за ручьем. Более невыгодного расположения переднего края трудно было придумать: на виду у противника в неглубоких окопах по колено в воде сидели наши бойцы, методично обстреливаемые из минометов. Наблюдательный пункт полка находился перед склоном оврага, так что и без бинокля были отлично видны немецкие позиции. Это позволяло активно действовать нашей артиллерии, подавлявшей огневые точки и минометные позиции немцев. Этим несколько облегчалось положение находившихся в окопах на дне оврага…

На четвертый или пятый день сидения в овраге прямым попаданием мины в окоп был ранен командир эскадрона и убит сидевший рядом с ним телефонист. Я получил приказание явиться на НП полка, и вместе с напарником, нагрузившись катушками и телефонным аппаратом, мы пришли туда. Помню, как вышли из деревни, где стоял штаб полка, прошли мимо единственной уцелевшей хаты, в окно которой выглядывали любопытные детские рожицы. Через некоторое время вышли на дорогу, простреливаемую немцами, которые не замедлили отреагировать на наше появление. Пришлось продвигаться перебежками, от воронки к воронке. Явились на НП, получили указание о том, в какой эскадрон направлены, и начали спускаться по склону оврага. Мой напарник, более опытный фронтовик, чем я, предложил спрятаться в попавшийся на пути маленький крытый блиндажик и переждать до темноты. Он был прав. С противоположного края оврага сидевшим там в окопах немцам мы были видны как на ладони и, очевидно, были бы расстреляны, не добравшись до цели.

Стемнело. В уже ставшей привычной обстановке, при свете часто взвивавшихся в небо из расположения немцев ракет, под непрерывным минометным обстрелом мы добрались до окопа, где сидел вновь назначенный комэск старший лейтенант Курицын. Установили телефон – связи нет, линия оборвана. Мой напарник, жаль, что я не запомнил, как его звали, сказал:

– Сиди и слушай аппарат. Я пойду устранять обрыв, а то тебя, неопытного, сразу подстрелят.

Он пополз назад, взяв в руку кабель, а я сел слушать молчавшую телефонную трубку.

Выглянул за бруствер. За ручейком на дне оврага – проволочные заграждения в несколько рядов, между рядами кольев, опутанных проволокой, – спирали Бруно. На проволоке висят консервные банки и таблички с надписями: Achtung, Mienen! («Внимание, мины!»). Между тем минометный обстрел наших окопов продолжался…

Вдруг в телефонной трубке зазвучали голоса. Я тут же вклинился в разговор:

– Мина, Мина, я – Граната. Мина, я – Граната. Связь восстановлена.

Потребовали передать трубку комэску. Приполз мой напарник, его зацепило, но слегка: отщепило осколком кусок пальца руки. Он уполз, и вскоре я услышал его голос с НП. Его перевязали и оставили дежурить у телефона…

Прижимаясь к земле, высматривая ближайшие воронки, чтобы укрыться после следующей перебежки, я стал продвигаться вперед, разматывая катушку с кабелем. Разорвавшаяся рядом мина осыпала меня комьями земли. Через несколько ползков я обнаружил, что кабель в катушке оборвался. Оказывается, ее задело осколками и порезало кабель. Положение еще более усложнилось: через каждые три-четыре метра кабель обрывался, приходилось останавливаться, искать конец и сращивать, и опять сращивать. Доведенный до полного изнеможения ползанием под аккомпанемент завывающих и рвущихся с грохотом мин (карабин, ящик телефонного аппарата и катушка без конца цеплялись за кочки и кустики болотной травы), я уже перестал обращать внимание на разрывы, скрежет проносящихся пулеметных очередей. В голове пульсировала только одна мысль: «Скорее, скорее, на склоне оврага – мертвая зона, надо туда добраться». Иногда разрыв мины или снаряда раздавался так близко, что горло и нос забивала пороховая гарь.

Не помню, сколько времени это продолжалось, но я наконец добрался до бывшего немецкого окопа – глубокого, отрытого в полный рост, стенки обшиты досками, пол устлан досками на проложенных лагах. Указали на КП комэска – в блиндаже, накрытом двумя накатами бревен (не страшно и прямое попадание мины), только повернутом амбразурами в сторону нашего тыла. Проверил, есть ли связь, – отозвались, все в порядке. Передал трубку напарнику, залез под нары и заснул, как мертвый, в тепле натопленного блиндажа.

Когда меня растолкали, я узнал то, что привело меня в ужас. Оказывается, в процессе многократного сращивания перебитого кабеля я свернул с пути, обозначенного вешками, предварительно проверенного и разминированного саперами, и все это время топтался по минному полю. Связной, посланный из НП полка, шел, как это было принято, вдоль кабеля и подорвался на мине, уцелел, правда, получив несколько незначительных осколочных ран, пришел черный от копоти, с разорванной в клочья шинелью.

Много лет спустя я, вспоминая каждый шаг этого пути, покрывался холодным потом. Даже сейчас, через десятки лет, я пишу эти строки, и меня сотрясает нервная дрожь.

(Ломоносов Д.Б. Записки рядового радиста. С. 122–131)

Воспоминания полковника Евгения Валерьяновича Кояндера – в годы Великой Отечественной войны заместителя начальника войск связи 1-й воздушной армии посвящены организации связи в Военно-воздушных силах и боевым подвигам «крылатых связистов».

Мастера связи

Разумное размещение передающего и приемного центров, оснащение их лучшей аппаратурой, разработка эффективной схемы радиосвязи – многотрудное и хлопотливое дело. Но само по себе оно далеко не гарантирует надежность и точность радиообмена. Тут на первый план выступают люди, обладающие высоким профессиональным мастерством, умеющие преодолевать фронтовые невзгоды и обычную человеческую усталость, сильные духом и волей, беспредельно преданные воинскому долгу.

В своей массе именно такими и были наши связисты. Долгими часами, забывая порой о сне, о пище, они слали в эфир тысячи и тысячи электросигналов, сквозь невероятную какофонию атмосферных шумов и тресков, сильные помехи, создаваемые тысячами работающих раций, наших и вражеских, отыскивали своих корреспондентов, будто бы сердцами воспринимая их еле уловимые позывные.

Среди радистов-слухачей у нас было немало специалистов экстракласса. Истинными асами эфира уже в первые месяцы войны зарекомендовали себя Мария Чурилина, Вильма Крумина (Круминьш), Александра Гарбузова, Надежда Романенко, Валентина Хнальченко, Ефросинья Бабашко. Правильно говорится в народе – молодо не всегда зелено. Эти девушки – а было им лет по 18–19 – в работе на аппаратуре удивляли бывалых, многоопытных мастеров. Я довольно хорошо владел приемом на слух сигналов азбуки Морзе, имел многолетнюю практику. Но всякий раз не переставал восхищаться способностью радисток мгновенно воспринимать чуть слышные сигналы, отличающиеся от подобных только по тону. Такое дано не каждому. Я бы назвал это особым дарованием, талантом.

Забота о подборе, обучении и воспитании радистов постоянно являлась одной из важнейших задач всех органов и должностных лиц военной связи. В школах и техникумах, на предприятиях, в учреждениях, в колхозах и совхозах в довоенные годы среди юношей и девушек широко разъяснялись значение радио для укрепления обороноспособности страны, ответственность и увлекательность работы радистов. В 1938 году у нас проводился очередной набор на окружные курсы радиотелеграфистов ВВС. Кто-то из командиров предложил обратить внимание на воспитанников детских домов. Командование одобрило эту идею. В детдом направили командиров. Они собрали подростков, имевших образование не ниже семи классов, рассказали им о цели своего посещения. Юноши и девушки дружно откликнулись на призыв. Определенную роль, конечно, тут сыграла и авиационная форма наших представителей. Советская молодежь в те годы буквально грезила авиацией.

На курсы отобрали лучших из лучших: с крепким здоровьем, музыкальным слухом, хорошим почерком, дисциплинированных и активных общественников. Огромная настойчивость в освоении профессии и незаурядные индивидуальные способности вскоре позволили молодым людям встать в ряды лучших специалистов. Они в совершенстве овладели радиоделом и даже научились записывать текст принимаемых радиограмм на пишущих машинках. Это считалось большим достижением.

Бывшие воспитанники детского дома, как только началась война, не то чтобы попросились, а именно потребовали зачислить их в армию добровольцами. Командование удовлетворило просьбу юных патриотов и не ошиблось: все они стали опорой руководителей узла, держали радиосвязь в самых невероятных условиях.

Фрося Бабашко, маленькая, худенькая, на вид лет шестнадцати девчушка, обладала удивительнейшей трудоспособностью и точностью приема на слух, при надобности – а она возникала сплошь и рядом – могла несколько смен работать на самых важных, самых ответственных радионаправлениях.

Однажды, во время битвы за Москву, с Фросей произошел несколько курьезный случай. Она отдежурила подряд две смены. Остаться на третью ей не разрешили и велели идти отдыхать. Фрося пошла в столовую, поставила перед собой тарелку полуостывшего супа и тут же заснула. А на узле тем временем возросла нагрузка, на некоторых направлениях резко упала слышимость. Командир роты старший лейтенант П.Л. Буглеев распорядился вызвать Бабашко. Побежали в столовую, видят: она сидит за столом, положив голову на руки, и спит. Стали тормошить – не просыпается. Тогда подняли Фросю на ноги и сказали, что ее немедленно требует командир. Она встрепенулась, передернула плечами и пошла, снова заступила на дежурство.

Проверяя смену, Буглеев услышал, что Москва начала передачу с предупреждением «Воздух». Это означало наивысшую срочность приема радиограммы и доставки ее адресату. За приемником сидела Фрося с открытыми, уставленными в одну точку глазами и дремала. Будить ее было некогда. Буглеев, радист 1-го класса, сам принял радиограмму. Потом тронул девушку за плечо и начал ее отчитывать. Она как-то отрешенно посмотрела на старшего лейтенанта и сказала:

– А я все помню. Я не спала. Я сейчас…

Фрося взяла чистый бланк и быстро написала на нем восемь цифровых групп, только что переданных Москвой. Буглеев от изумления не смог произнести ни слова – с таким явлением, когда человек в полудреме каким-то особым чувством фиксирует в памяти кучу цифр, он еще не встречался.

Но факт оставался фактом. В удивительной способности Бабашко запоминать до 10 цифровых групп мы впоследствии убеждались не раз. Как это у нее получалось, она и сама не могла объяснить…

Так же как и Фрося, ветеранами фронтового эфира стали старшины Владимир Дударь, Алексей Кравцов, Сергей Досов, Семен Цырин и Вильма Крумина. Они одними из первых в батальоне получили квалификацию радистов 1-го класса, были неоднократно награждены.

Когда шли исключительно ожесточенные бои за Москву, Володе Дударю поручили обслуживать радиосвязь воздушной разведки. В течение недели он аккуратно принимал донесения, передаваемые с самолетов-разведчиков, изучил не только «почерки» своих воздушных корреспондентов, но и тональность их «голосов», особенности передатчиков. При этом пытливый юноша заметил, что все они несколько «гуляют» по волне и поэтому тон и громкость приема постоянно меняются.

На восьмой день дежурства, приняв уже несколько донесений, Дударь вдруг насторожился – вышедший на связь передатчик работал стабильно, корреспондент радировал спокойно и четко. «Нет, передача ведется не с самолета», – решил Владимир и немедленно доложил о своем подозрении. В разведотделе проанализировали полученные данные и установили, что они переданы противником, чтобы ввести в заблуждение советское командование.

Отлично, мастерски «воевали» в эфире эти парни и девушки. Старшины А. Кравцов и С. Досов в 1943 году стали начальниками радиостанций наведения самолетов непосредственно на переднем крае. Старшина С. Цырин переквалифицировался на радиоразведчика. При его активном участии был освоен и широко осуществлялся перехват немецких метеорологических сводок…

Высокая квалификация радистов позволяла дежурным по радиосвязи и старшим смен оперативно и действенно реагировать на различные осложнения в работе обоих центров. Зная индивидуальные способности своих подчиненных, они поручали передачу особо важных документов наиболее опытным людям с хорошо поставленной рукой (почерком), умеющим работать в широком диапазоне скоростей. Если затруднялся прием сообщений от корреспондентов, подключали резервный приемник и высокоподготовленный радист-слухач дублировал работу менее опытного товарища. Такая спаренная работа двух радистов с одним корреспондентом гарантировала полноту и достоверность приема радиограмм. Насколько это важно в боевой, быстро меняющейся обстановке, доказывать нет необходимости.

На помощь дежурным радистам к тому же всегда могли прийти их начальники, что являлось еще одной гарантией в обеспечении правильности приема и передачи. В совершенстве владеть техническими средствами каждый командир-связист, какой бы высокий пост он ни занимал, считал своей прямой обязанностью, своим воинским долгом. Личный пример начальников мобилизовывал подчиненных на стойкое преодоление трудностей. Обучение командирами бойцов по принципу «делай, как я» способствовало быстрому росту специалистов.

Как назначались позывные

Скрытное управление войсками требовало, чтобы все соединения и части, все должностные лица имели определенные позывные. Их необходимо периодически менять, не допуская повторений. В дивизиях стремились подобрать слова наиболее звучные, красивые, как, например, «Орел», «Сокол», Беркут». Этих «орлов», «соколов» да «беркутов» появилось столько, что разобраться в них становилось уже трудно.

Составить новую таблицу позывных было поручено группе работников узла и отдела связи. Старшим назначили меня. Поскольку позывных требовалось очень много – соединениям и частям, органам тыла, командно-начальствующему составу и летчикам, – мы решили их подобрать так, чтобы можно было сразу определись, к какому рангу корреспондентов относятся те или иные группы позывных. Тыловым частям решили дать названия рыб, аэродромам – насекомых, летчикам – птиц. И тут же потерпели полное фиаско: подходящих слов просто не хватило. А ведь требовались такие, которые легко произносятся и четко принимаются на слух. Опыт подсказывал, что предпочтительнее слова, имеющие звук «р». Он очень хорошо воспринимается и по радио, и по телефону. Сколько ни бились, а достаточное количество нужных и притом благозвучных слов не нашли. Наконец общими усилиями пришли к так называемому индексному принципу. Допустим, дивизия получала позывной «Рубин». Он же присваивался и всем летчикам, но при этом у каждого был свой двузначный индекс: «Рубин-01», «Рубин-22», «Рубин-55» – и так далее. Такое предложение прошло. Таблицу утвердил начальник штаба. Позывные в ней были разбиты на четыре группы, каждая из которых применялась в определенное время. Члены Военного совета имели условные фамилии, которые устанавливались штабом фронта и действовали во фронтовом звене управления и выше.

Вроде все сделали хорошо, но без казусов не обошлось. Где-то в конце 1942 года командующий на совещании командиров дивизий не упустил случая подтрунить над нашими позывными.

– Если верить им, – сказал он, – то Баранчуку – «крышка», Филину – «труба», Подгорному – «курорт», а Андрееву – «слава».

Пришлось таблицу опять перерабатывать. И не раз. Книгу позывных штаб ВВС Красной Армии издал лишь в середине войны. За воздушными армиями в ней были закреплены строго определенные разделы. Содержащиеся в них слова мы сами распределяли по дивизиям, частям, тыловым органам. Это создало стройную и удобную систему адресования телеграмм, вызова телефонных станций, осуществления радиопереговоров с летчиками, находившимися в воздухе. Однако некоторые авиационные генералы никак не хотели расстаться с полюбившимися им «драконами», «орлами», «соколами» и продолжали ими пользоваться, что, конечно, порой не содействовало скрытному управлению войсками.

Подвиг стрелка-радиста

Произошло это 15 июля. Девять самолетов 60-го бомбардировочного авиаполка получили задачу нанести удар по танковой колонне, обнаруженной в районе Ельни. Машины СБ[66] летели без сопровождения истребителей. За линией фронта сержант Тупикин, стрелок-радист экипажа лейтенанта Василия Наумкина, еще издали заметил «мессеры», шедшие на перехват нашей группе. Он тут же известил об этом всех боевых товарищей и изготовился к встрече врага.

Фашистские истребители не успели помешать нашим летчикам сбросить бомбы на колонну. Но они напали, когда девятка, отходя от цели, начала разворот, а это исключительно неудобная позиция для отражения атаки, тем более что немцы заходили сверху с задней полусферы. Группа понесла потери. Но и гитлеровцы недосчитались нескольких машин. На самолете лейтенанта Наумкина снарядом перебило тягу руля глубины. Бомбардировщик потерял управление и стал резко терять высоту. Стрелок-радист сразу понял, в чем дело, схватил концы тяги руками и ценой огромного усилия соединил их. Летчик, почувствовав нагрузку на руле глубины, выровнял самолет, присоединился к группе и долетел до аэродрома. Ни Василий Наумкин, ни его штурман не знали, что все время, пока они летели к аэродрому, Тупикин руками удерживал концы перебитой тяги. От неимоверного напряжения его руки так задеревенели, что он не смог их разнять без помощи товарищей.

В годы войны Тупикин совершил 265 боевых вылетов, лично сбил 5 вражеских самолетов и несколько в групповых боях. Он первый из стрелков-радистов в полку удостоился ордена Красного Знамени, был награжден также орденами Отечественной войны II степени и Красной Звезды, многими медалями.

Женщины-связисты

Особенно много женщин к нам пришло в июле 1941 года. Тогда по решению Военного совета фронта бойцов и сержантов, служивших в тыловых частях, отправляли в стрелковые и авиадесантные войска. Из ВВС было переведено туда около 800 связистов. Вместо них к нам прибыло такое же количество молодых женщин, добровольно поступивших на военную службу. В запасном полку удалось подобрать 180 специалисток, ранее работавших в органах НКС[67]. Эти замечательные люди трудились на нашем узле всю войну и вместе с теми, кто работал еще в мирном Минске, внесли неоценимый вклад в развитие и обеспечение надежной авиационной связи.

Многие, порой непомерные тяготы легли в военные годы на хрупкие женские плечи. Телефонистки и экспедиторы, телеграфистки и радистки, большинству из которых в ту пору было по 18–20 лет, работали исключительно добросовестно, аккуратно и четко. Не в укор будь сказано мужчинам, но женщины-связистки трудились лучше, качественнее. Они обладали большей прилежностью и сосредоточенностью, а их нежные, всегда уравновешенные голоса приходились по душе летчикам – они успокаивающе действовали в бою.

– Выходишь на цель, вокруг рвутся зенитные снаряды, бушует огненная смерть, и вдруг слышишь приятный, по-домашнему спокойный женский голос: «Орион-05», «Орион-04», – рассказывал, помнится, один летчик. – И сразу откуда-то берутся уверенность, самообладание…

Прибывшее пополнение связисток сравнительно быстро вошло в строй. Стоило только назвать фамилию командира или начальника, с кем требуется переговорить, как телефонистки тут же разыскивали нужного товарища или того, кто его замещал. Они знали, где и по соседству с кем размещаются работники штаба, в каких отделах чаще всего бывают по делам службы. Поэтому умели соединять абонента даже с теми людьми, которые в нужный момент и не находились на своих рабочих местах…

Появление на узле большого количества женщин изрядно прибавило хлопот командно-начальствующему составу. Их старались расквартировать в чистых и теплых помещениях, заботились, чтобы у них по возможности всегда был элементарный комфорт, все необходимое для устройства чисто женского быта.

Наши связистки с голубыми петлицами на гимнастерках, право же, заслуживали еще большей заботы о себе своей огромной и самоотверженной работой, которую они выполняли. Но война есть война, фронт есть фронт. Девчата мужественно переносили и трудности, и неудобства, с которыми им все же часто приходилось сталкиваться.

Не знаю, есть ли у нас в стране памятник ратному труду связисток в годы Великой Отечественной войны. Думаю, что нет. А создать его надо бы. Героический труд военных связисток, преисполненный героизма и блистательного мастерства, явился бесценным вкладом в победу советского народа над немецким фашизмом.

Контрнаступление под Москвой

Предстоящее наступление выдвинуло перед связистами много новых и острых задач. Требовалось обеспечить управление большими массами войск на широком фронте. Наземные объединения и авиация тогда еще не имели корпусного звена управления, что значительно удлиняло общую протяженность коммуникаций связи, вызывало лишний расход сил и средств. Стояла суровая и снежная зима. Не хватало автотранспорта, горючего, самого различного технического имущества. Не было в резерве и обученных людей. Немаловажно также, что мы не имели опыта организации связи в наступательных операциях.

И тем не менее авиационные связисты выдержали строгий экзамен в первом большом наступлении.

При организации радиосвязи в наступлении нас волновала ее пропускная способность, особенно в радиосетях, по которым старший штаб осуществлял радиообмен с корреспондентами только поочередно. По этому поводу был издан специальный приказ командующего фронтом, которым был урезан объем донесений, установлены порядок и сроки их прохождения в каждой инстанции, отработки и доставки их шифровальным органам и командованию. Генерал армии Г.К. Жуков потребовал, чтобы боевые приказы и распоряжения передавали только квалифицированные радисты.

Приказ заставил штабных работников и начальников служб устранить многословие в распоряжениях, передавать только ту информацию, которая является действительно очень срочной и важной. Все прочие донесения и распоряжения подлежало отправлять подвижными средствами. Этот порядок у нас соблюдался до конца войны.

В повышение пропускной способности радиосвязи немалый вклад внесли и сами радисты. Концентрация радиосредств на фронте росла все больше и больше. В эфире становилось все теснее. Радистам сплошь и рядом приходилось запрашивать у корреспондентов повторения пропущенных при приеме групп, а то и передавать им же для сверки полученные радиограммы, давать так называемую обратную квитанцию. Все это требовало вдвое больше времени, снижало оперативность работы.

Софья Шабан и Надежда Романенко, радиотелеграфисты 1-го класса, внесли предложение записывать радиограммы под копирку. По окончании приема один экземпляр немедленно отправлялся шифровальщикам, а с другим продолжал работать радист – давал квитанцию, исправлял ошибки, восполнял пропуски. Тем временем в шифровальном отделе уже работали над полученным документом. Если при приеме допущены какие-то неточности, шифровальщики учтут их, получив от радиста второй, сверенный экземпляр.

Это очень простое новшество намного снизило время прохождения и расшифровки радиограмм. Через несколько дней этот метод стал применяться во многих дивизиях и частях. Им пользовались на протяжении всей Отечественной войны.

Как связист захватил немецкий самолет

Каких только случайностей не происходит на войне! История с посадкой этого фашистского стервятника скорее походила на залихватски сочиненную небылицу, чем на действительность.

Аэродром готовили для приема полка истребителей. Связисты батальона аэродромного обслуживания проложили необходимые кабели, оборудовали телефонную станцию. Старший сержант Посыпай, начальник станции, на рассвете позвонил на метеостанцию, но она не ответила. «И кого это угораздило повредить кабель!» – в сердцах проворчал старший сержант и отправился на линию. Она шла вдоль летного поля. Вдруг он услышал шум мотора приближающегося самолета. Машина сделала несколько кругов, из нее выпустили серию зеленых ракет. Связист забеспокоился, что экипаж не может сесть, потому что еще темновато, и решил помочь ему. Возле капонира валялась промасленная ветошь. Посыпай, не долго думая, схватил ее, поджег и разбросал в нескольких местах близ взлетно-посадочной полосы.

Пилот заметил огонь, вышел на него, включил передние фары и пошел на посадку. Старший сержант, возбужденный и радостный, что помог летчикам, бросился к остановившемуся самолету. Подбежал – и к месту прирос: на борту – желто-черный крест, на киле – свастика. Из машины тут же выскочили два немца, оба с автоматами. А у Посыпая с собой никакого оружия. Один из немцев грозно спросил:

– Это Гжатск?

Старший сержант немного понимал по-немецки, но как ответить – не знал. Он буркнул что-то нечленораздельное и кивнул. Немцы приняли этот жест за утверждение.

– Где штаб? – последовал новый вопрос.

Посыпай указал рукой в сторону землянки, где находились техники и механики. Командир фашистского самолета, уверенный, что сел на свой аэродром, видно, принял связиста за местного жителя, привлеченного к обслуживанию аэродрома: меховой полушубок, шапка-ушанка без звездочки, валенки.

Гитлеровцы закинули автоматы за плечи и пошли за старшим сержантом, что-то громко обсуждая между собой. Посыпай привел их в землянку к техникам. Когда немцы поняли свою оплошность, сопротивляться было уже поздно, оба покорно подняли руки. Спустя некоторое время привели в землянку и третьего члена экипажа – механика.

Сергей Александрович[68], слушая рассказ, смеялся до слез.

– Надо ж, – говорил он, успокоившись, – один, без оружия посадил боевую машину врага. Взял самолет на огонек, как рыбак щуку на дохлого карася. Молодец, товарищ Посыпай! Наградим медалью «За отвагу», хотя и следует тебя наказать за нарушение формы одежды и выход на линию без оружия.

Обеспечение рейда кавкорпуса генерала Белова

Желающих лететь в тыл врага оказалось много. Выбор пал на воентехника 2 ранга А. Шабленко. Это был смелый и решительный командир, опытный радиотехник, отлично владеющий ключом.

Наш отдел создал маневренную радиосеть. В нее вошли мощные радиостанции, находившиеся на КП ВВС и 215-й истребительной авиадивизии, РСБ и «Север», работавшие у генерала Белова. Сеть действовала круглые сутки. В штабы фронта, ВВС и дивизии поступала обширная информация о действиях советских воинов в тылу противника. Несмотря на частые перемещения кавалеристов, непрерывные бои, наша радиогруппа, возглавляемая Шабленко, всегда своевременно выходила на связь с Большой землей. Во время одной бомбежки была сильно повреждена станция, но воентехник и его подчиненные затратили на ремонт не более трех часов и снова вышли в эфир.

Последнюю радиограмму из тыла врага мы получили в 2 часа 42 минуты 10 июня. Владимир Дударь принял от своего друга Григория Чугунова всего четыре кодовых группы: «Окружен противником, принимаю меры к уничтожению радиосредств…» Следом пошла быстрая и сбивчивая передача открытым текстом: «Фашисты. Экипаж погиб. Рации уничтожаю. Прощайте». Это уже передавал сам Шабленко.

Пять суток радисты узла дежурили на волне Шабленко. Но он умолк навсегда. Все мы тяжело переживали утрату славного боевого экипажа. Многие товарищи стали проситься во вражеский тыл на смену погибшим. Но в этом уже не было надобности. Корпус генерала П.А. Белова выходил на Большую землю. Станцию РАТ[69], по которой мы держали связь с Шабленко, стали называть Шабленковской.

Организация службы наведения самолетов

По настоятельному требованию штаба в состав нашей армии ввели 1-ю отдельную радиороту ВНОС[70]. Она должна была оповещать истребительные части, штабы авиадивизий и армии о воздушной обстановке, наводить истребителей на самолеты противника. Необходимость иметь свое такое подразделение обосновывалась тем, что в период боев под Москвой фронтовую систему ВНОС свернули, а ее функции передали Московской зоне ПВО. После успешного наступления столичные посты ВНОС оказались в далеком тылу, о появлении воздушного противника они сообщали на наши аэродромы с большим опозданием и к тому же не имели радиосредств для наведения фронтовых истребителей.

Роту укомплектовали классными радистами. Возглавил ее волевой и смелый командир капитан И.М. Коростелев. Боевую деятельность она начала в конце июня, имея по девять радиостанций РСБ и 5АК[71].

Посты ВНОС располагались в 7–8 километрах от переднего края, а по фронту – в 20 километрах один от другого. Несколько постов, располагавшихся в полосе одного РАБ, объединялись в районную радиосеть. Начальниками постов назначались летчики тех частей, которые действовали на данном направлении.

Каждый пост имел сигнальную площадку. В центре ее размечалась большая окружность диаметром 60 и шириной обода 3 метра. В центре ее укреплялась подвижная сорокаметровая стрела шириной 3 метра. Образованный круг разбивался на градусы. Возле него обозначался номер поста. Чтобы все это было хорошо видно с воздуха, обод круга и номер наносили на земле мелом или известью, стрелу тоже красили в белый цвет (зимой – в черный). С помощью стрелы пост указывал летчикам направление к цели. Для передачи им сведений о высоте, времени и расстоянии на постах имелись специальные полотнища.

С помощью таких примитивных средств и осуществлялось наведение нерадиофицированных самолетов на цели. Летчик, придя в район поста, с помощью различных эволюции машины передавал сигнал «Я свой», пост в ответ выпускал ракету установленного цвета и, если располагал данными о противнике, приводил в действие свою громоздкую «машину».

Истребители и штурмовики, имевшие на борту рации, запрашивали у постов сведения об обнаруженных целях и тут же устремлялись в бой, уверенные, что земля всегда способна прийти им на помощь, известит обо всех изменениях воздушной обстановки. Но таких самолетов в ту пору было у нас слишком мало. Вот и приходилось прибегать к стрелам да полотнищам…

Конечно, посты визуального наблюдения при наведении истребителей на цель были недостаточно эффективными, но их создание положило тем не менее начало информированию летчиков о воздушной обстановке на поле боя, обобщению ее на главном посту армии.

Связь в воздухе

Основной тактической единицей в нашей истребительной и штурмовой авиации в то время[72] являлось звено – три самолета. Не имея между собой связи, летчики в полете держались компактно, крыло к крылу, постоянно видели командира звена, внимательно наблюдали за его действиями. Он же управлял подчиненными в воздухе по принципу «делай, как я». Такой строй сковывал маневр, не позволял вести непрерывное наблюдение за воздушной обстановкой, ограничивал инициативу в отражении вражеских истребителей.

По приказанию генерала С.А. Худякова в каждом истребительном полку одну эскадрилью полностью оснастили бортовыми радиосредствами. Вместо звеньев в этих подразделениях основными тактическими единицами становились пары – ведущий и ведомый. Штаб армии подготовил положение о боевых действиях пар с широким использованием радиосредств, разработал методику обучения летчиков. Отдел связи составил упрощенную радиосигнальную таблицу, с помощью которой можно было подавать типовые команды: «Разворот», «Замена местами», «Возвращение на аэродром», «Прикрой меня» – всего 10 команд, которые каждый летчик должен был знать на память.

На машинах ведущих установили приемно-передающие станции. Поскольку их еще не хватало, многим ведомым приходилось довольствоваться только приемниками. В таких случаях, чтобы проверить связь, ведущий после взлета запрашивал у ведомого: «Если слышишь, покачай крыльями» или «Если слышишь, сделай горку». Тот отвечал соответствующими эволюциями, подстраивал свой приемник на лучшую слышимость и в полете, в бою строго следовал указаниям своего командира, передаваемым по радио, стараясь ни в коем случае не потерять его из виду. Утратив с ним зрительный контакт даже временно, летчик не мог бы подтвердить, принял ли переданную команду.

Совсем иначе обстояло дело в парах, где на обоих самолетах имелись приемно-передающие радиостанции. Там летчики действовали более уверенно, расходились один от другого на значительные расстояния, постоянно ориентировали друг друга по облакам, высоте, курсу и другим аэронавигационным данным. При необходимости они быстро сближались, своевременно осуществляли тот или иной боевой маневр, оба были уверены, что товарищ не замедлит прийти на выручку, прикрыть от врага.

Летчики осваивали полеты в паре и группами в составе пар. Этот прогрессивный метод неоднократно проверялся в бою и сразу показал свои преимущества перед действиями звеньев из трех самолетов. Первыми в нашей армии тактику пар освоили авиаторы 18-го гвардейского истребительного авиаполка. Здесь все самолеты имели бортовые радиостанции, и летчики научились правильно ими пользоваться. Серьезная заслуга в этом принадлежала начальнику связи полка гвардии капитану Ф. Т. Кирьянову.

1942 год – период рождения новой, вскоре ставшей основной, тактической единицы в истребительной и штурмовой авиации – боевой пары. Она отлично зарекомендовала себя в боях, накрепко привилась во всех частях 1-й воздушной армии. К тому же летчики стали больше уделять внимания поддержанию связи с наземными радиостанциями, научились выходить на приводную станцию при помощи радиокомпасов, запрашивать у пеленгаторов курс на аэродром. Земля помогала им быстрее найти в воздухе противника, занять более выгодное по отношению к нему положение. И если тот или иной летчик одолевал противника в бою благодаря указаниям или подсказкам, полученным через эфир, он сразу становился энтузиастом радио, активным помощником начальника связи в его широком внедрении и использовании.

– Радио и пулемет в бою равны, – заявил однажды командир 287-й истребительной авиадивизии Герой Советского Союза полковник С.П. Данилин.

Освоение полетов парами с применением радиосредств осуществлялось отнюдь не в спокойной, учебной обстановке. Летчики учились и воевали одновременно…

В архивах сохранились некоторые записи радиообмена того времени между летчиками 203-й истребительной авиадивизии и наземными радиостанциями авиаторов. Привожу отдельные из них:

«27 ноября 1942 г.

12.13. «Три волны», я – «Орех». Берите правее. Еще правее! Так, правильно идешь. Атакуй с ближней дистанции.

12.21. «Три волны», я – «Орех». Слева сзади пять Ю-88, не разрывайтесь, заходите со стороны солнца, атакуйте сразу все.

12.23. Смотри, прямо перед тобой Ю-88. Эх, мазилы, делайте второй заход! Не уйдет. Я – «Орех», Назаренко.

14.50. «Две волны», я – «Орех». Влево смотрите, там три Ю-88, один уходит. Атакуй с пикирования.

17 декабря 1942 г.

9.40. «Воздух», я – «Орех». Квадрат 1772, четыре «хейнкеля» бомбят под прикрытием двух «мессеров».

10.57. Я – «Волна-16», дайте обстановку.

10.58. Я – «Орех», Назаренко. Идите этим курсом. Там работают наши «горбатые»[73], прикройте их.

15.07. «Три волны», я – «Заря». Смотрите, впереди правее вас «горбатых» треплют «мессеры». Чего смотрите, атакуйте смелее!

16.07. «Волны», берите курс 90. Высота 3000, восемь бомбардировщиков противника. Действуйте решительно, подходите ближе».

Как видно из приведенных текстов, большинство связей являлись односторонними. На истребителях все еще было мало приемно-передающих радиостанций, а вот число самолетов, оснащенных приемниками, стало заметно расти. Однако это отнюдь не гарантировало надежность приема летчиками всех команд, передаваемых с земли или ведущими.

Работа авианаводчика

Наступление в Белорусской операции, как известно, развивалось стремительно. В этих условиях наибольшая нагрузка при управлении авиацией легла на радио. Офицеры авиации, находившиеся в наземных армиях и подвижных войсках, держали непрерывную связь с ведущими групп бомбардировщиков и штурмовиков. В быстро менявшейся обстановке часто получалось так, что самолеты подходили к цели, скажем к населенному пункту, а он уже был освобожден пехотинцами или танкистами. Любое промедление с перенацеливанием могло привести к удару по своим войскам. Но теперь настали совсем иные времена. Наводчики объяснялись со штурмовиками и истребителями уже не выполнением горок или покачиванием крылом, а живым человеческим голосом. Радиосвязь «земля – воздух – земля» обеспечивала надежность и высокую оперативность управления авиацией над полем боя.

Сошлюсь лишь на один пример. 26 июня командир 2-го гвардейского танкового корпуса через авиапредставителя поставил задачу штурмовой авиации действовать по артиллерийским позициям противника в районе Дятлово, Верховье, Барань и обеспечить переправу танков через реку Обров. Но танки, не встретив существенного сопротивления противника, переправились через реку без помощи авиации. Появилась опасность удара по ним «илов». Офицер-связист 3-го штурмового авиакорпуса капитан Н.П. Воскобойников по приказанию своего командира перенацелил самолеты в район Коханово, на отходящие колонны противника. При этом давать другие целеуказания пришлось еще восьми авиагруппам по 10–12 самолетов и из различных полков! Тут требовалось исключительное мастерство и оперативность.

Нетрудно пенять, как хорошо должны были знать наземную обстановку, как четко управлять авиагруппами, находившимися в воздухе, авиапредставители и наводчики.

В этих исключительно напряженных боях проявил свои незаурядные способности майор И.Д. Капустин, офицер 1-й гвардейской штурмовой авиадивизии. Он знал летчиков не только по фамилиям, но и по голосам. В свою очередь его знали не только авиаторы своей дивизии, но и тех частей, которые действовали на его участке. Капустин работал очень оригинально. Он, указывая экипажам номер цели, тут же кратко характеризовал ее значение для наступающих танкистов или пехотинцев. И коль она являлась весьма важной, и точный удар по ней с воздуха обеспечивал быстрое продвижение наземных подразделений с наименьшими потерями, майор непременно радировал летчикам:

– Милые, постарайтесь, танкисты очень просят!

В самые острые моменты боя, когда авиаторам требовалось, пренебрегая смертельной опасностью, во что бы то ни стало уничтожить цель, в эфир летел вдохновляющий призыв Капустина:

– За Родину! Ура!

Цель разгромлена. Самолеты один за другим ложатся на обратный курс.

– Молодцы, соколы! – передает им авианаводчик. – Танкисты благодарят вас.

Но бывало и так: штурмовка не дала нужных результатов, летчики сработали неточно, огневые средства противника вновь ожили. Тогда уж Капустин, этот скромный и уравновешенный человек, не мог сдержать своего недовольства, вслед штурмовикам летели резкие упреки и нелестные характеристики. Вероятно, по его почину и внедрилась у нас практика оценки боевой деятельности авиаторов сразу после выполнения задачи. Сообщения авианаводчиков тут играли определяющую роль. Эти оценки, как и благодарности наземного командования, включались в боевые донесения частей, записывались в летные книжки.

Работая с ведущими групп, майор И.Д. Капустин умел учитывать степень занятости эфира, при его перегрузках никогда не допускал лишних слов в своих командах. Благодаря его высокому боевому мастерству наши летчики успешно расчищали победный путь пехоте и танкам. Он заслужил огромное уважение у командиров наземных частей, славу лучшего наводчика воздушной армии.

Майору не раз приходилось смотреть в лицо смерти. И в схватках с нею он неизменно оставался победителем. Как сейчас, помню случай, произошедший под Мариамполем. В тот день Капустин наводил из небольшого окопчика штурмовики на появляющиеся все новые и новые цели. Рядом с ним стоял начальник радиостанции старшина И.Ф. Козлов. Ему показались подозрительными танки, продвигавшиеся по шоссе и стрелявшие в восточном направлении. Старшина поднес к глазам бинокль и ясно увидел на машинах немецкие кресты. До них от окопчика оставалось, наверное, не больше 700–800 метров.

– Товарищ майор, фашисты! – крикнул Козлов. Капустин, бегло взглянув на приближавшиеся танки, тут же приказал подходившей девятке «илов» ударить по ним.

– Понимаешь, – спокойно говорил он ведущему, – прорвались, сволочи. Дай им хорошенько. А то такого тут натворят…

Из 25 машин «илы» уничтожили 15, остальные, откатываясь назад, попали под огонь бронебойщиков. «Зафакелило» еще два танка. Лишь восьми вражеским машинам удалось вырваться из огневого пекла.

– Молодцы, хорошо потрудились! – похвалил Капустин ведущего штурмовиков и стал наводить очередную группу самолетов.

– Так ты же практически вызвал огонь на себя! – восхищались сослуживцы действиями майора.

– Какое там на себя, – не соглашался Капустин. – До танков было еще метров триста…

За мужество и стойкость, проявленные под Мариамполем, генерал Т.Т. Хрюкин присвоил майору И.Д. Капустину уникальное звание – «Главный наводчик воздушной армии». Был поощрен и экипаж радиостанции наведения во главе со старшиной И.Ф. Козловым.

Еще о стрелках-радистах

Как бы хорошо ни была отлажена радиосеть управления бомбардировочной авиацией над полем боя, она в конечном счете совершенно беспомощна без воздушного стрелка-радиста. Все усилия авианаводчиков и авиапредставителей, командиров всех степеней в боевой обстановке оказались бы тщетными, если бы не было в воздухе тех, кто всегда быстро и точно принимал команды с земли, являлся главным замыкающим в большой и сложной системе управления самолетами в бою.

Задачи стрелка-радиста точно определены уже в самом названии его штатной должности. Член боевого летного экипажа, он обязан защищать самолет от истребителей противника, поддерживать устойчивую связь с наземными радиостанциями и самолетами, участвующими в боевом вылете.

Вроде коротко и ясно: умей метко стрелять и хорошо владеть бортовой радиостанцией. Но эти обязанности лишь в общих чертах определяют работу стрелка-радиста в боевом полете. Чтобы понять ее сущность, нужно прежде всего представить себе его кабину. Возьмем, к примеру, Пе-2, один из основных самолетов-бомбардировщиков Великой Отечественной войны.

Стрелок-радист размещался позади летчика и штурмана, за бензобаком. Внизу кабины имелось два люка: один – для входа в нее с земли и покидания ее в воздухе, другой – для размещения нижнего турельного крупнокалиберного пулемета. Люк вверху фюзеляжа, закрываемый двумя шторками, служил для осмотра верхней полусферы. Нижняя часть задней полусферы осматривалась через открытый в полете люк для пулемета и через перископический прицел. Обзор влево и вправо обеспечивало боковое остекление фюзеляжа. В нем были отверстия для ствола бокового пулемета. Во время воздушного боя его вручную переставляли с одного борта на другой.

Стрелок защищал самолет слева, справа и с нижней части задней полусферы. Верхнюю ее часть оборонял штурман крупнокалиберным пулеметом, а переднюю – летчик, стрелявший из двух неподвижно направленных вперед пулеметов. К концу войны в кабине стрелка-радиста стали устанавливать еще две кассеты с авиационными гранатами по пять штук в каждой. При сбрасывании у гранат раскрывался маленький парашют, и они медленно опускались. Через 3–5 секунд граната взрывалась и поражала осколками атакующие истребители, если они атаковывали снизу и сзади.

В кабине стрелка-радиста размещались передатчик, приемник, пульт управления с ключом для работы телеграфом, источники питания, самолетное переговорное устройство. Позже там установили и автоматический ответчик наземному радиолокатору «свой – чужой».

Хозяйство, как видите, большое. И всем им нужно управлять, управлять четко, без ошибок даже в самой сложной воздушной обстановке.

Как только летчик и штурман занимали свои кресла в самолете, стрелок-радист начинал наблюдение за воздухом в землей в задней полусфере, высовываясь из кабины по плечи. К этому времени приемник у него уже был настроен на наземную радиостанцию. Он внимательно вслушивался в эфир, чтобы не пропустить возможные команды с аэродрома.

При наблюдении за воздухом на взлете стрелку-радисту приходилось стоять, упираясь плечами в борт верхнего люка и прижимаясь затылком к открытому козырьку. После взлета стрелок-радист ведущего группы устанавливал связь с наземной станцией, а ведомые все время слушали его.

После построения группы стрелок-радист ведущего сообщал кодом на землю об уходе на задание. В это время оба пулемета он приводил в боевое положение, чтобы при необходимости сразу встретить огнем воздушного противника, и в дальнейшем работал только на прием, чтобы не демаскировать идущую на задание группу.

На 3-м Белорусском фронте, как правило, группы бомбардировщиков летали в сопровождении истребителей. Между ними устанавливалась двухсторонняя связь. Это занимало не очень много времени, если в полете не случалось никаких отступлений от плана. Но если оказывалось, что истребители взлетели, а бомбардировщики их еще не встретили или вообще истребители не пойдут на сопровождение, то радистам приходилось попотеть, выясняя причины, уточняя задание. И при этом они были обязаны не прерывать наблюдения за воздухом. Вражеские истребители могли появиться в любую минуту и с любого направления.

Наибольшего накала связь достигала при подходе к линии фронта. В первую очередь требовалось связаться с КП командующего воздушной армией или с авиапредставителем и доложить, по какой цели будет работать группа. Наземная обстановка при наступлении быстро менялась, и, как уже знает читатель, бомбардировщики приходилось частенько перенацеливать. Приказы бомбить запасные цели передавались, как правило, открыто, но подтверждение приказа требовалось проверять паролем. После проверки правильности перенацеливания флагманский стрелок-радист сообщал об этом командиру группы, ведущему истребителей прикрытия. В таких случаях цели находились обычно вблизи линии фронта, и радисту нужно было обладать большим мастерством, чтобы успеть буквально за считанные секунды оповестить об изменении задачи всю группу до ее перестроения на бомбометание.

На боевом курсе перед пикированием и при самом пикировании связь прекращалась, экипаж переговаривался по СПУ. Этот самый ответственный момент боевого вылета доставлял стрелку-радисту много хлопот и весьма неприятных ощущений. При вводе самолета в пикирование действует отрицательная поперечная перегрузка и можно «выплыть» из машины через верхний люк, так как наступает невесомость. Поэтому приходилось ложиться на пол кабины и крепко держаться за ручки люкового пулемета, а ногами упираться в переднюю стенку. Хорошо, что открытый люк и перископический оптический прицел пулемета создавали благоприятный обзор задней полусферы. Лежачее положение позволяло легче переносить как отрицательные при вводе, так и положительные перегрузки при выводе самолета из пикирования. Можно было стрелять из пулемета и наблюдать за результатами бомбометания. При уходе от цели без разворота ни летчик, ни штурман не могли видеть, как и куда легли сброшенные ими бомбы.

Весь полет стрелок-радист совершал, грубо говоря, задом наперед. Такое положение по отношению к направлению полета требовало определенной тренировки, адаптации, чтобы избежать укачивания и дезориентации в пространстве. И то и другое было совершенно недопустимо. От выносливости и натренированности стрелка-радиста всецело зависел боевой успех экипажа, я бы даже сказал – само взаимодействие авиации с наземными войсками…

Гвардии старшина Григорий Злобин, окрещенный в полку почему-то Батей, имел около 100 боевых вылетов. Он, как никто другой в части, мог свободно на слух читать передачи по азбуке Морзе, мастерски владел пулеметом. Гвардии старший сержант Анатолий Рябов, прозванный за безупречную дикцию Левитаном, был пламенным агитатором, активным помощником политработников. А в бою отличался выдержкой, завидной наблюдательностью, безупречно владел бортовыми радиосредствами. В. Игошин летал еще до войны на скоростном бомбардировщике (СБ). Человек спокойного и твердого характера, он не знал устали ни в воздухе, ни на земле, все делал размеренно, четко, с любовью. И больше всего любил летать, летать в бой…

Воздушный бой скоротечен, но и напряжен до предела. Если напали вражеские истребители, стрелку-радисту приходится особенно туго. И связь надо держать, и от противника обороняться. Тут должно сочетаться мастерство с бесстрашием. Ведь немцы, как правило, атаковали наши самолеты с хвоста. И весь их огонь был направлен в первую очередь на стрелка-радиста. На какой-то миг он оставался один на один с врагом. Каким требовалось обладать мужеством, чтобы направить свой пулемет навстречу трассирующему ливню вражеского свинца и открыть ответный огонь. И при этом надо было успеть, обязательно успеть доложить командиру о появившихся вражеских самолетах, их численности и направлении атаки.

В нашей армии прославленным мастером воздушного боя являлся уже знакомый читателю стрелок-радист, а затем начальник связи эскадрильи 122-го гвардейского полка 3-й гвардейской бомбардировочной дивизии А.И. Дебихин. Участник 150 боевых вылетов, он лично сбил шесть немецких истребителей и один в групповом бою.

– Если Дебихин находится в воздухе, – обычно говорил К.Г. Стройлов, начальник связи полка, – можно быть спокойным – все будет в порядке.

Майор Стройлов, в прошлом штурман, и сам являлся незаурядным снайпером авиационной связи. Он подготовил и воспитал десятки отличных стрелков-радистов. Связь в этом полку постоянно работала надежно и оперативно…

Надеюсь, простит меня читатель за некоторое отступление от описания Белорусской операции, но я не мог не коснуться боевой деятельности стрелков-радистов. Они, в каждом полете рискуя жизнью, не только обеспечивали связь, но и геройски уничтожали вражеские самолеты, истребляли захватчиков как на земле, так и в воздухе.

Ответственность связистов

В памяти еще был свеж случай, происшедший несколько месяцев назад в 248-м истребительном полку. Одной из его эскадрилий надлежало прикрывать в бою штурмовики. «Илы» в назначенное время прибыли в район встречи с истребителями, но войти в связь с ними не смогли и вернулись на свой аэродром. И все из-за того, что начальник связи полка капитан А.М. Лапта забыл дать указание о перестройке радиостанций самолетов на волну штурмовиков.

Скрытное управление войсками требовало частой смены радиоданных и позывных, перестройки бортовых и наземных радиосредств. Все это производилось по графику одновременно во всей воздушной армии. Несвоевременная смена волн и позывных в наземных радиосетях легко поправима – для этого достаточно вызвать станцию, пользуясь старыми данными, и специальным сигналом дать понять о допущенной ошибке. А вот если не перестроить вовремя самолетные радиосредства, тут уж ничем не поможешь. Взаимодействующие экипажи разных полков не смогут войти в связь друг с другом. В результате – срыв боевого задания.

Капитану Лапте грозил суд военного трибунала. Однако командование учло его предшествующую безупречную службу, чистосердечное признание своей тяжкой вины. Чтобы искупить ее, капитан попросил направить его в штурмовую авиацию рядовым стрелком. За пять месяцев пребывания там А.М. Лапта совершил 30 боевых вылетов, участвовал в самых трудных боевых заданиях, в групповом бою сбил два немецких истребителя. Он был награжден орденом и восстановлен в прежней должности.

Коварство врага

В Восточной Пруссии противник неоднократно предпринимал попытки дезориентировать по радио советских авиаторов. Он держал под постоянным контролем наши воздушные радиосети управления, посылал в эфир провокационные команды. Когда, например, группа истребителей 909-го истребительного авиаполка под командованием старшего лейтенанта Шевченко прибыла в заданный район, ведущего вызвал на связь «Гранит» (позывной одной из наших радиостанций наведения) и передал: «Вы пришли не вовремя, идите обратно, не мешайте работать другим». Старший лейтенант усомнился в достоверности полученного распоряжения, запросил у «Гранита» пароль. Прошло несколько секунд, но ответа не последовало. Немцам не удалось обмануть нашего летчика, потому они и замолчали. Зато в эфир вышел настоящий «Гранит». Его радист услышал немецкую передачу, и авианаводчик отдал распоряжение Шевченко: «Я – «Гранит». Приказываю выполнять поставленную задачу. Прием».

А спустя пару дней авиагруппа майора Паршина из 943-го штурмового авиаполка при подходе к линии фронта получила с ВПУ подтверждение о штурмовке заданной цели. Паршин быстро уточнил курс и повел самолеты на местечко Бранкунен. И тут женский голос торопливо передал: «Я – «Алтай-тридцать два». Бранкунен занят нашими войсками. Бранкунен не трогать. Действовать по цели сорок восемь». Женский голое насторожил Паршина: радисток на станциях наведения штурмовиков у нас не было, и об этом все летчики звали. Поэтому ведущий группы немедленно запросил пароль и, конечно, ответа не получил. Он продолжал выполнять боевую задачу и нанес по Бранкунену штурмовой удар. А вот цель № 48, на которую его хотели навести немцы, оказалась уже занятой нашими пехотинцами.

В период Восточно-Прусской операции наша армия совершила свыше 20 000 самолето-вылетов. В отдельные часы на поле боя одновременно находилось до 300 самолетов. На армейском КП, на ВПУ и у наводчиков в полосе наступления имелось около 34 радиостанций. Кроме того, на аэродромах работало еще 50 раций разное мощности. Такое огромное количество радиосредств, действующих практически непрерывно и на одних и тех же частотах, требовало от летного состава и расчетов наземных радиостанций безупречного мастерства и строжайшего соблюдения радиодисциплины, правил радиообмена. Только благодаря этому немцам ни разу не удалось внести дезориентацию в боевую работу авиаторов.

В этих условиях безукоризненное боевое умение, бдительность и мужество повсеместно проявляли экипажи наших радиостанций и авианаводчики. Они постоянно находились в боевых порядках наступающих войск, неоднократно попадали под вражеский огонь, но связь с самолетами держали устойчиво и непрерывно. Потерь среди личного состава мы понесли немного, но вот к концу операции у нас не было ни одной радиостанции, на которой не имелось бы пулевых или осколочных отметин.

Нет победы без связи

Приведу лишь некоторые данные.

За последний год войны среднесуточный обмен корреспонденцией на узле связи 1-й воздушной армии составляя: от 3 до 4,3 тысячи телеграмм общим объемом до 150 тысяч слов-групп, 8,3 часа прямых телеграфных переговоров, от 240 до 420 радиограмм общим объемом 15 тысяч групп; 1 час 32 минуты переговоров по радио, 200 телеграмм, переданных по радио буквопечатанием; 1,5 часа переговоров по РСТ-1. Налет самолетов связи за день доходил до 60 часов, чем обеспечивалась доставка адресатам до 2 тысяч пакетов. Телефонная станция дальней связи производила в сутки до 1000 соединений абонентов.

Приведенные цифры свидетельствуют, что в обмене информацией приоритет принадлежал проводным средствам. На долю радио приходилось не более 8–9 процентов нагрузки. И это, как убеждал опыт войны, являлось закономерным. Радиосвязь в авиации включалась в работу главным образом тогда, когда на тех или иных направлениях выходили из строя проводные линии или когда они отсутствовали совсем. Во время же подготовки операции, на исходном положении пользоваться радио вообще запрещалось. Зато оно было безраздельным владыкой при управлении авиагруппами над полем боя, при наведении самолетов на цели, при их перенацеливании. Тут уж все другие средства были бессильны.

За период войны наши воины оборудовали 50 армейских узлов проводной связи и 50 радиоцентров, восстановили, построили и проложили свыше 40 тысяч километров постоянных проводных, более 10 тысяч километров кабельных и тестовых линий.

(Кояндер Е.В. Я – «Рубин», приказываю…

М.: Воениздат, 1978)

РОЛЬ И ЗНАЧЕНИЕ РАДИОСВЯЗИ В АВИАЦИИ

Современная боевая операция характеризуется участием в ней различных родов войск, выполняющих одну общую задачу. Для успешного выполнения боевой операции необходимо, чтобы действия всех участвующих в операции соединений были строго согласованы. Эта согласованность может быть достигнута только в результате хорошо налаженного управления боем, который главным образом зависит от безотказной работы средств связи.

Основным средством связи в авиации является радиосвязь, так как никакие другие технические средства не могут обеспечить непрерывную и надежную связь с самолетами, передвигающимися с исключительно большими скоростями на дальние расстояния.

Потеря связи во время боевой операции является одной из самых серьезных причин, отрицательно влияют на успех выполнения поставленной задачи. Для успешного выполнения поставленной задачи стрелок-радист должен в совершенстве овладеть сложной техникой и организацией радиосвязи.

Только тот стрелок-радист может успешно выполнить поставленную перед ним командованием задачу, который хорошо знает свое дело и умеет четко выполнять свои обязанности.

ОБЯЗАННОСТИ СТРЕЛКА-РАДИСТА ПО СВЯЗИ

1. Стрелок-радист должен хорошо знать все средства связи своего самолета и уметь устранять в воздухе простейшие неисправности.

2. Уметь безошибочно принимать на слух и передавать на ключе по установленной норме и хорошо знать правила радиообмена и документы скрытого управления.

3. Уметь вести двустороннюю связь на весь радиус действия своей радиостанции и уметь принимать сигналы радиомаяка.

4. Стрелок-радист несет полную ответственность за исправность всех средств связи и аппаратуры радионавигации своего самолета; он ведет дневник работы радиостанции и всей радиоаппаратуры.

5. О всех ненормальностях в работе докладывает командиру экипажа и радиотехнику. Все неисправности устраняет на земле совместно с радиотехником.

6. Перед полетом стрелок-радист должен получить все данные для работы по связи.

7. Строго соблюдать все правила по связи на данный полет (операцию).

8. В случае вынужденной посадки на территории противника обязательно уничтожить документы по связи и вывести радиостанцию из строя.

Кроме работы по радиосвязи, стрелок-радист должен непрерывно наблюдать за воздухом и во время воздушного боя вести стрельбу.

ОСНОВНЫЕ ПРАВИЛА РАДИООБМЕНА

Запрещается производить радиопередачу, не проверив предварительно занятость рабочей волны…

Категорически запрещается производить настройку антенны до начала работы на связь. Противник, перехватив работу передатчика в момент настройки антенны, обнаружит самолет до выполнения им боевой задачи.

При передаче команд микрофоном или ларингофоном не нужно сильно кричать. Говорите ровно и спокойно, это повысит разборчивость передачи…

Настройка приемника очень «острая», поэтому при поиске радиостанции корреспондента, верньерную ручку приемника необходимо вращать медленно. В противном случае радиостанция корреспондента может быть не замечена, особенно если ее сигналы слабы.

При настройке приемника нельзя руководствоваться исключительно только слышимостью передачи корреспондента и не обращать при этом внимание на установку волны на шкале настройки. В этом случае легко настроить приемник на второй канал. Дальность действия радиосвязи при приеме на втором канале значительно уменьшается…

1. В связь входить быстро. Хорошие радисты входят в уверенную связь после первого же вызова.

2. Передаваемые радиограммы должны быть возможно более короткими, так как каждая лишняя секунда работы на передачи облегчает противнику наблюдение за радиостанцией.

3. Передавать нужно четко, не допуская ошибок. Нельзя увеличивать скорость передачи в ущерб качеству.

4. Запись радиограммы производить спокойно и аккуратно. Неряшливая запись может повлечь даже при правильном приеме к недоразумениям, так как плохо написанный текст легко спутать при прочтении и расшифровке.

5. Все служебные переговоры вести только по таблице условных сигналов. Работа открытым текстом допускается только тогда, когда это позволяет оперативная обстановка или в исключительных случаях (аварии и пр.).

(Памятка стрелку-радисту ВВС ВМФ.

М.-Л.: Государственное Военно-морское издательство

НКВМФ Союза ССР, 1941)

Георгий Кириллович Личак вместе со своим бомбардировочным полком прошел большой боевой путь: битва под Москвой, Курская дуга, Изюмо-Барвенковская, Бобруйская операции. Стрелок-радист пролетал над Вислой и Одером, воевал в небе над Берлином.

Передо мной, сколько может видеть глаз, – заснеженное поле фронтового аэродрома. В блеклом, быстро меркнущем зимнем небе появляются черные точки – с боевого задания возвращается эскадрилья.

Самолеты идут на посадку. Только один почему-то не торопится, тревожно кружится над аэродромом. Пилот радирует на землю о том, что не выпускаются шасси. Следует команда по радио – садиться «на живот» в стороне от посадочной полосы. Вот уже, вздымая снежный вихрь, самолет коснулся земли. И мгновенно запылал мотор, охваченный прозрачными языками пламени. Все, кто был на аэродроме, устремляются к самолету. Через несколько минут огонь потушен. Санитары вытаскивают из кабины стрелка-радиста. У него бессильно запрокинута голова, в лице – ни кровинки. А рядом, несмотря на тридцатиградусный мороз, сбросив шлемофоны и расстегнув воротники, пилот и штурман, еще не остыв после боя, возбужденно рассказывают о воздушном поединке…

На следующее утро мы получили задание – разбомбить скопление эшелонов на железнодорожной станции, удаленной от линии фронта.

Мороз крепкий. Высунешь голову из кабины – струя воздуха обжигает лицо, моментально мертвеет кожа, то и дело приходится оттирать нос и щеки перчаткой.

Идем плотным строем… Флагманский стрелок-радист старшина Казаков держит связь микрофоном с истребителями прикрытия и передает команды группе самолетов. Мое задание – держать связь телеграфом с аэродромом вылета.

Связь устанавливаю быстро, передаю, что группа легла на курс, и, перестроившись на волну ведущего, начинаю слушать.

Подходим к аэродрому истребителей. Нашу группу должны сопровождать два «яка». Я вижу их, медленно ползущих по аэродрому, похожих на больших шмелей. Командир передает команду истребителям – догонять группу и, не дожидаясь их взлета, берет курс на цель. Вот и линия фронта. Изломанные линии траншей хорошо заметны с воздуха. Масса воронок. Некоторые из них овальные – это воронки от артиллерийских снарядов, другие с разорванными краями – от мин. Исковерканная полоса земли, шириной в несколько километров, кажется мертвой. Но это не так. Там, внизу, глубоко зарывшись, сидят сотни людей. Может быть, в эту минуту они ожидают сигнала, чтобы ринуться на врага.

Над линией фронта нас встречает тишина. Со стороны гитлеровцев – ни одного выстрела, вероятно, не хотят открывать расположение зенитных батарей. Теперь уже все стрелки-радисты высовываются из кабин по пояс, внимательно осматривая безоблачное небо. Наших истребителей почему-то не видно.

До самой цели летим спокойно. Наконец, под нами станция. На путях стоят два эшелона, третий дымит на подходе, за несколько километров. Командир принимает решение бомбить станцию звеньями: два звена сбрасывают бомбы на эшелоны, стоящие на станции, третье – на тот, что подходит. Казаков передает команду по радио, и эскадрилья перестраивается. Впереди, ниже нас вспыхивают разрывы зенитных снарядов – заградительный огонь.

– Прицеливайся тщательнее и главное не спеши, – говорит штурману командир самолета.

Стрелок-радист штурмовика

Зенитные разрывы вспыхивают ближе. Черные клубы дыма появляются между самолетами и долго плывут в воздухе, медленно тая. Один снаряд разрывается совсем близко от нас. Хорошо видно пламя разрыва. Бьют крупнокалиберными. Противник начинает пристреливаться. Снизу бегут к самолетам разноцветные трассы: белые, красные, зеленые. Это с эшелонов трассирующими пулями стреляют пулеметы. Чувство неприятное: кажется, возьми левее – и прошьют насквозь.

Отрываются бомбы. Я смотрю, как, качая головками, стайки их стремительно несутся вниз.

– Есть! – радостно кричу летчику.

Бомбы разорвались на путях между эшелонами. Некоторые из них угодили прямо по вагонам.

Вспыхивает яркое пламя, дым пеленой застилает станцию.

Далеко позади появляются два истребителя. Они быстро приближаются. «Наши истребители догнали», – думаю я.

Когда эскадрилья последний раз разворачивается, истребители неожиданно появляются над строем. Я вижу обрубленные концы крыльев, черные кресты на плоскостях и свастику на хвосте.

– Стреляй! – во весь голос кричу штурману.

– Спокойно, без паники! Стрелять прицельно! – раздается властный голос командира.

«Мессершмитты» расходятся в разные стороны.

По радио звучат команды:

– Пристраивайтесь быстрее. Отражать атаки всем.

Я торопливо выстукиваю на ключе: «…Встречены двумя истребителями противника».

Теперь уже никто не обращает внимания на зенитные разрывы. Взгляды всех прикованы к истребителям со свастикой. Они атакуют отставшее от строя звено лейтенанта Леонтьева. Один «Мессершмитт» стреляет издалека – видно, боится огня наших пулеметов. Он отворачивает в сторону и набирает высоту, чтобы ринуться в атаку. Другой нахальнее: он атакует снизу самолет командира звена, не обращая внимания на огонь, который ведут радисты.

Два самолета быстро сближаются. Мне очень хорошо видно их в боковое окно кабины. Стрелок-радист Власов почему-то не стреляет.

– Стреляй же, стреляй! – кричу я, словно радист может меня услышать.

Первым стреляет фашист. Я вижу, как трассы от его пулеметов уходят под живот самолета Леонтьева.

Чуть позже открывает наконец огонь Власов. Очередь длинная, он стреляет в упор, прямо «в лоб» гитлеровцу. «Мессершмитт» «клюет» и стремительно «несется вниз, оставляя за собой черный шлейф дыма.

– Сбил! Сбил! – радостно кричу я.

– Не кричи, – спокойно говорит летчик. – Внимательно следи за вторым.

Но и самолет Леонтьева подбит – за ним тянется широкая белая полоса. Видно, повреждена водяная система.

Командир полка сбавляет газ, давая возможность Леонтьеву пристроиться к группе. Самолет его прямо под нами, но высоту, видимо, набрать не может. Теперь он под прикрытием огня пулеметов всей эскадрильи.

Второй «Мессершмитт» заходит сверху, атакуя наше ведущее звено. Штурманы стреляют дружно, и гитлеровец близко не подходит. Еще одна атака, на этот раз снизу и сбоку. Я ловлю в прицел самолет и нажимаю гашетку. Вздрагивает, как живое, тело пулемета. Очередь. Еще. Еще. Фашист отворачивает.

«Трусишь!» – радостно бьется мысль.

Наконец «Мессершмитт» уходит. Леонтьев далеко внизу. Я быстро настраиваю радиостанцию и слышу его позывные! Власов передает, что самолет идет на вынужденную посадку в районе населенного пункта N. Я представляю себе Власова – невысокого плотного крепыша, собранного и неторопливого. Сейчас, наверное, летчик высматривает площадку, чтобы посадить самолет. Может быть, даже ее нет, и самолет сядет на изрытое снарядами поле, а Власов спокойно работает на радиостанции…

Знакомое поле аэродрома. Теперь уже я не чувствую мороза. Сдвинул на лоб очки, расстегнул меховой комбинезон. Жарко. К самолету командира собирается весь летный состав. Говорим все сразу, перебивая друг друга. Первый вылет мне кажется очень удачным. Ведь сбит истребитель противника, подорваны эшелоны на железнодорожной станции. Впрочем, не все так думают. Командир полка суров, неразговорчив. Выйдя из самолета, он на ходу сбрасывает парашют и спешит на радиостанцию. Леонтьев благополучно совершил посадку, самолет цел.

Вечером наш связной самолет привез экипаж Леонтьева. Все жмут руку Власову, поздравляют со сбитым самолетом. Он застенчиво улыбается.

(Личак Г.К. Бомбардировщики.

Записки воздушного стрелка-радиста. С. 17–21)

Предлагаемый вниманию читателя фронтовой дневник Федора Михайловича Смольникова, воевавшего на должностях начальника связи сначала 12-й авиационной дивизии, а затем 3-го гвардейского истребительного авиакорпуса, содержит немало горьких и критических замечаний. И это естественно – не все на войне шло гладко. Но нельзя не заметить, что они высказаны исключительно честным и добросовестным офицером, настоящим русским патриотом.

30 июля 1941 года, Ржев

Было партсобрание. Это первое за время войны. Стоял один вопрос. Это приказ т. Сталина о налаживании связи[74].

21 января 1942 года, Можайск

Связь с дивизией считается только тогда, когда есть связь по телефону. Даже Морзе и СТ-25 признается на правах не полноправных. Такое у меня сложилось мнение.

Слышать голос своего командира хорошо, еще лучше личное общение, но надо исходить из технических возможностей…Я поставил себе задачу, где только возможно внушать: радиосвязь в условиях наступления есть основной вид связи, все остальное прилагательное. Никакая проволока не поспеет за войсками.

15 апреля 1942 года

…мы много проиграли – когда 23 года занимались развитием интернационального чувства: родина это вся земля. Я помню как ругали тех, кто вспоминал историю русского народа. Я сам был бит в 23 и 24 году за разговоры о Суворове, Кутузове, Минине и Пожарском, о Петре Великом и т. д. и т. д. Это же народное, русское, оно так крепко живет! Мы бы вот теперь, еще в начале войны больше сделали и тем больше в период наступления. А вот не сделали. Дух-то все-таки не в том расцвете, как было у наших стариков. Его надо было беречь и выпестывать, а не прививать абстракцию. Сейчас расплачиваемся кровью.

11 июня 1942 года, Спас-Загорье

«Почему вы не выполнили приказание?» Как часто слышишь эту фразу от верха до низа. Одна постановка вопроса уже разрешает приказ не выполнять. Это говорили с мест и начальники связи дивизий. «Расстрелять!» Это не трудно и очень дешевая работа. Гораздо труднее организовать управление (связь).

26 августа 1942 года, Москва

Трудно, очень трудно стране. Немец лезет все дальше и дальше на юг. Болит сердце за Родину. Плохо воевали прошлый год. Знамена Дмитрия Донского, Александра Невского, Суворова, Кутузова надо было вносить в среду солдат Крас. Армии 24 года назад. Поздненько взялись. Родина была у нас долгие годы какой-то абстракцией – весь земной шарик. Платимся сейчас кровью и какой еще кровью.

9 сентября 1942 года

В силу нашей «мощи»[75] работы пока нет. Приказано заняться командирской учебой – 4 ч. ежедневно. Все недовольны этой мутью. Уж если нечем бить немца, так учись стрелять, вырабатывай выносливость. Заросли мышцы жиром у некоторых, а у других ослабли… Эти занятия ничем не отличаются от командирской учебы в мирное время, когда тоже тошнило и возмущало. Занимались не тем, что пришлось хлебнуть нам воевать… Эти занятия убивают «плоть» командира, но не питают его духом Суворова и Кутузова… На книгу Суворова обратили внимание только тогда, когда Полит. Управление прислало оную с указанием: «надо прочесть и сделать реферат». Никто раньше не читал.

16 сентября 1942 года

Из центра прибывает много хороших книг, инструкций, брошюр, указаний. По ним надо только одно самое короткое приказание: кто не знает еще, что там написано, посмотреть, что пишут, изучить, как приказ. Нет, мы делаем иначе. Сколько мы пишем, боже, ск. портим бумаги! Свою страсть к митингам словесным мы перенесли на митинги на бумаге.

К плану развернутый план, к развернутому плану детализация вопросов, после чего однодневный сбор нач. связи дивизий – накачка и после – 3-х дневный сбор начальников связи полков и наконец после – учить летчиков. Да ко всему оному два здоровенных приказа с категорическим требованием изучить, изучить, уметь, уметь! Это после неоднократных приказов Ставки Верх, командования.

Знамя Суворова мы поднимаем только в эту войну. До войны мы о Суворове не вспоминали. Наш солдат его не знал. Мы горько расплачиваемся за это и многое другое.

17 ноября 1942 года

А война еще будет, будут битвы. Кто кого? Мы? Немец? Мы. У нас есть неистощимость духа, и этот дух даст нам необходимую материю. А у него нет мощи духа. У него истощается материя. Победим мы. Фрицы не будут жить. Жить будем мы. Жить будет Россия, народы Советского Союза.

18 марта 1943 года

На телефонах висят все – от ком-pa до любого чина штаба, все говорят длинно, «умно, никаких позывных не употребляется, все называются по званию и должностям. Все задачи ставятся открыто, с упоминанием пунктов, с буквой, к примеру «Б», и даже ориентируются, где находится эта буква «Б», от пунктов, которые называются полностью.

Н/ш[76] хриплым голосом кричит матерно и вообще открыто. Опер, работники ссылаются на армию, мол де, она сама «чешет» открыто, а мы люди маленькие…

Немец жмет[77].

20 марта 1943 года

Что бы там ни было, я за Россию-матушку – Советскую Россию, без какого-либо Союза, тем более союза с гитлеризмом… Тяжело отступать. А все-таки придет наш час, когда всех оккупантов изгоним из России.

15 октября 1943 года

Много неполадок в моей работе, все на углях, все горит и все получилось сразу. Меня разрывают на части, грозят расстрелять, а я без них, генералов, знаю, чем пахнет, если не налажу сейчас. А горючего нет, масла нет, питания нет, люди выбывают из строя, льется кровь…

Это называется вой-на[78]. Я знаю, почем все это стоит… А генералы с олимпийских высот кричат, нервничают, приказывают, грозят. В воздухе сражения, на земле битва, а у меня немец разбомбил связь. Сделаем, будет связь[79].

3-10 ноября 1943 года

Завтра мне вручают орден[80], а я ему не рад. Так, наградят и все. Нет выношенного чувства, чувства приподнятости. Оно убивается низостью людей, кот. себя любят больше, чем Родину, а дано им очень много… Имея власть, можно заставлять все делать, но воодушевления к выполнению нет – это можно видеть у многих. Что ему мешает быть с нами, с офицерами, близким? Он окружил себя подхалимами и им верит. Честный, прямой, с достоинством офицер у него успеха не имеет. Боится болезненно, что командир, докладывая, высказывает свое мнение и знание. Последнее сейчас же обрывается: «Я сам знаю, вы не думайте, что я не знаю и т. д., вы меня не учите»[81]. Никогда не надо бояться, если в докладе подчиненного я познаю. Если вообще у подчиненного я некоторым вещам научусь.

16–22 декабря 1943 года

Какая мука перебазирование[82]! И всех больше достается беднягам-связистам. Горючего нет, транспорт разваливается. Все делаешь через невозможное…

Старая, давно известная история: у начальника связи дивизии рота связи без транспорта. Кабель развозит на волах (!) Есть поговорка: «Везут на волах». Это значит, что приедет очень не скоро. Для тыла секрет, а для нас, связистов, давняя истина – воюем на волах. Как надоело это нищенство. Как надоело: «Умри, но сделай, приказ выполни».

29–12 декабря 1943 года, д. Мироновна.

Включил приемник. Транслируют Штрауса. Бесконечно хорошо. Все в прошлом. А настоящее еще – война, угроза смерти, нечеловеческие трудности, кровь, тоска по мирной жизни. Злоба на немца. Выстояли, а теперь выдюжим. Ничего, наша возьмет. Конец тебе, немец, скоро.

7 января 1944 года

Успех боя во многом зависит, как работает радиосвязь на борту самолета, в радиосети наведения и УКВ.

Мы научились воевать и неплохо.

24 января 1944 года

Сейчас я получил указание построить канал УКВ. Боже! Какая это мука, никакой материальной базы. Все будет висеть на соплях. Ответственное дело. А почему не РСБ? «Зато я знаю, что в канале УКВ я один!!!» Это был ответ. Можно построить, но только при условии неподвижности, обороны, а мы собираемся наступать. Надо научиться управлять по радио типа РСБ. Там, где нельзя перекричать рацией типа СЦВ-299, там строят (кто строит? связисты несчастные) сумасшедший канал УКВ.

26 апреля 1944 года

Трудно стало ждать конца войны, пошел четвертый год[83]. Во многом стали грубые, стали солдаты-профессионалы.

17 сентября 1944 года. Бухарест.

Гостиниц Амбасадор, ресторан, нижний этаж. Я вижу как гуляет праздная публика… На меня смотрят, как на редкость. «Русский офицер!!!» Я очень скромно одет, более чем скромно. Пусть. Мы все равно будем в Будапеште. Это так же верно, что я в Бухаресте.

Первоклассный ресторан. Публика разодета, красивейшие румынки лезут глазами вызывающе…

Мне козыряют! Я подполковник русской армии, и пусть козыряют. Я заставил их силой.

Пусть Одессу восстановят, пусть вернут, что украла Румыния. Вы много горя дали и мне лично. А за Родину никогда не прощу. Вас сейчас проходят тысячи, все вы таращитесь на меня, русского офицера, а мне наплевать на вас. Я одет по-фронтовому. Мы знаем цену себе. Вы отдали свою столицу Бухарест. Мы возьмем Будапешт. Мы возьмем Берлин, и ни вовеки проклятому фашизму не быть в Москве!

6 октября 1944 года

Если записывать все невзгоды связиста, то это получилась бы книга трагедия. От связи требуют, ругают, жмут, высокопарно говорят: связь – это нервы армии! От связи берут все в первую очередь, связи дают все в последнюю очередь. Трем полковникам машины не положены, они приобретают легковые трофейные, шоферов берут в несчастной роте связи. «Пикап» освобождается, машина нужна, как воздух, связи – машину отдают в опер, отдел, шофера берут в роте связи.

1 февраля 1945 года

Над городом патрулируют наши гвардейцы. Пришла четверка, запрашивает: дайте цель, что бить, чтобы не ударить по своим. Надо все время смотреть и информировать свои самолеты, где наши и где немцы…

Артиллерия ищет эти вездесущие и все знающие станции, дерзко и под самым носом сидящие у немцев. Они остевенело бросают снаряды, направление берут верно, но ни одного разу здесь снаряд не сожрал мою станцию.

Очищение Будапешта от немцев идет в упорных кровопролитных боях.

15 февраля 1945 года

Вчера был в Будапеште специально посмотреть.

Это был отличный европейский большой город. Но невозможно что-либо представить фантазией, каким он был. От-де-ла-ли его. Сердце радовалось. Пусть знают, что такое война, навязанная нам. Мы этого не хотели. Мы предлагали сдаться. Нет ни одного живого дома. Нет буквально. Все избито, исковеркано, раздавлено, взорвано. Я остался очень доволен этой экскурсией.

19 марта 1945 года

Мы много колесили сегодня… Хорошо видел, как кипит жизнь фронта, передовой в наступлении. Какой пульс жизни, сколько нечеловеческих трудов! Много танков, очень много танков, самоходок…

Моя квартира это штаб… Среди грубых, мужественных солдат и офицеров.

9 мая 1945 года

Война кончилась. Сегодня весь день гуляли. Расстелили ковры, скатерти, расставили вино, закуски. Гуляли. Как непривычно – войны нет. На небо смотришь и по привычке ищешь самолет противника.

Многое, многое будет непривычно. Трудно будет привыкать к мирной жизни.

(Смольников Ф. ВОЮЕМ! Дневник фронтовика.

Письма с фронта. М.: «Классика плюс», 2000)

Связь требуется не только на фронте. Без связи теряет почти всякий смысл тяжелый и опасный труд разведчиков: нельзя быстро довести до сведения командования срочное донесение о появлении новых сил противника, нельзя навести свою авиацию на цель, получить от командования новую задачу.

От надежности связи зависело выполнение боевого задания многочисленными разведывательными группами, забрасывавшимися в тылы противника, партизанскими отрядами, боровшимися на оккупированных немецкими войсками территориях СССР и стран Европы.

Я часто думаю сегодня, что означало тогда добровольно пойти в разведчики-связисты для юноши, для девушки? В юном возрасте самим шагнуть в тыл врага, имеющего мощнейшую карательную систему, оснащенную моторизованной, подвижной, передовой пеленгаторной техникой? Пойти в леса и болота, где на сотни верст враги, где нет соседа ни справа, ни слева, а голос Большой земли – лишь мерцающий писк «морзянки»?

Это могло означать только одно: великое самопожертвование во имя Родины… Читая архивные материалы, мы не перестаем поражаться подвигам радистов… Оказывается, и у разведчиков-связистов есть свои Покрышкины, Кожедубы, Маринески, Кузнецовы. Да, работа у них неброская, будничная и на первый взгляд не такая уж сложная. Их охраняют, оберегают, случается острый момент – от пули закрывают. Хотя в рейде, в бою не всегда и закроешь…

Разведчики-радисты разбивались при десантировании и тонули в болотах, горели заживо в самолетах, гибли в боях с карателями и в застенках гестапо… Так пропала без вести разведгруппа «Вера», в состав которой входила радистка Анфиса Горбунова. После войны в Пскове в одной из камер бывшей гестаповской тюрьмы строители за притолокой двери обнаружили пожелтевший листок из школьного учебника, на котором кровью с одной стороны было написано: «Сегодня 17 октября 1942 года. Больше месяца сидим в этой одиночке. Нас трое. Мы честно выполняли свой долг перед Родиной. За это нас истязают фашисты. Чтобы они ни делали, мы погибнем честно, как в бою. Прощайте, товарищи! Отомстите за нас»…

В 1942 году лично Гиммлеру докладывали о возмутительном случае – гибели двух эсэсовцев в городе Тосно Ленинградской области… во время допроса советских разведчиков – радистки Валентины Чеботаревой и лесника по прозвищу «дед Вася». Рейхсфюрер не мог взять в толк, как безоружной девятнадцатилетней девушке удалось расправиться с опытными сотрудниками службы безопасности. Оказалось, русские молчали, и тогда охваченный яростью фашист бросал на стол пистолет и начинал избивать разведчиков. Это заметила Чеботарева. И когда в очередной раз оружие было брошено на стол, она схватила пистолет и выпустила в фашистов всю обойму.

Мужественно действовала в критической ситуации и разведчица-радистка Антонина Вернигора (псевдоним «Онега»). Разведгруппа, в состав которой входила Антонина, работала в тылах 2-й немецкой армии, в Польше.

В декабре 1944 года немцы начали карательную операцию. Фашисты вышли к расположению группы, когда Вернигора, ни о чем не подозревая, в палатке вела очередной сеанс связи с радиоузлом 1-го Белорусского фронта. Во время приема радиограммы кто-то вошел в палатку. Радистка оглянулась… У входа стоял немецкий солдат. Ему оставалось лишь нажать на спусковой крючок, но разведчица опередила фашиста. Она схватила пистолет, который всегда лежал в готовности рядом с ключом Морзе, и одним выстрелом уложила карателя…

Героизм, мужество были присущи разведчикам-радистам не только во время столкновения с врагом, на допросах в гестапо, но и в ходе тяжкой повседневной работы в тылу врага. Там они часто становились заложниками обстоятельств: радистка Анна Алексеева сгорела в самолете при пересечении линии фронта. В воздухе, во время прыжка с парашютом, погибла, прошитая автоматной очередью, Евдокия Громова. Утонула в озере вместе с радиостанцией при выброске разведгруппы Тина Корнейчук.

Нередко разведгруппа десантировалась вдали от места назначения. Как правило, это была ночь, вражеское окружение и ты один… Куда идти, как найти товарищей?

Подобный случай произошел с радисткой разведгруппы «Воронкин» Анной Быковской. В августе 1944 года она была заслана в тыл врага в районе города Бяльска, что в Польше. При десантировании разведчиков разбросало. Утром, чтобы определиться в обстановке, радистка зашла в дом на краю села. Хозяин дома попытался задержать парашютистку и выдать ее немцам. Быковская уничтожила предателя и ушла в лес. Семь дней в одиночестве, в незнакомом лесу, со скудным запасом пищи, не зная языка, она искала свою группу. И нашла…

В августе того же года разведгруппа «Арап», в состав которой входили радистки Галина Сущева и Лидия Вербовская, была выброшена в семидесяти километрах от места назначения. Ошибка пилотов стоила разведчикам изнурительного двухнедельного перехода по тылам, занятым врагом. Шли ночью, по лесам и горам, обходя фашистские оборонительные рубежи, засады и облавы… И все-таки вышли в заданный район и приступили к разведке.

Сегодня не перестаешь удивляться изобретательности и дерзости разведчиков-радистов. Галина Степашина вела сеансы связи прямо из расположения гитлеровской дивизии, забираясь по ночам в русскую печку, а Лиза Вологодская спряталась вместе с рацией в собачью конуру и оттуда передавала радиограммы…

Таковы лишь некоторые подвиги и некоторые фамилии наших разведчиков-радистов. А сколько их было на той войне!.. Только в последние два года, с мая 1943 по май 1945-го, в гитлеровском тылу действовали 1236 разведывательных групп….

Софья Родина, разведчица-радистка записывала в блокнот свои мысли и впечатления. Они, к счастью, сохранились. Их нельзя читать без волнения, а порой и без слез. Записки молодой девушки-радистки потрясают. Это бесценный документ той героической эпохи.

«Парашюты пристегнуть…»

18 мая 1944 года

…Летим двумя самолетами в Польшу в Яновские леса… В нашей группе летят шесть радистов. Старший – Игорь Козырев.

Наш самолет слегка покачивало, за бортом темнота…Вдруг яркие всполохи, словно праздничный фейерверк, озарили темное небо. Это взрывы зенитных снарядов, самолет обстреливался зенитками при пересечении линии фронта. Затем постепенно все стихло, мы сидим молча в глубоком раздумье. Кажется, что-то долго летим… Но вот раздается команда: «Парашюты пристегнуть к тросу». Правая рука на кольце.

Дверь самолета открылась, и я вывалилась в темную бездну вслед за Игорем, толкнув его рукой… Мягкий рывок, и надо мной появился огромный купол парашюта. Показалось, что долго лечу. Достаю из кармана телогрейки фонарик. Верхушки деревьев, затем… шлеп, не устояла на ногах, упала, брюки мокрые, в сапогах вода. Барахтаюсь в канаве с водой. Господи! Ведь подумают, что я от страха…

…Села на краю канавы и думаю, пусть найдут меня здесь. Огляделась, рядом лес. Вижу поле, костры…

Боже мой, а рация! Где она? Я совсем забыла о ней. А вдруг она намокла? Тогда осталось только застрелиться! Щупаю – мокрая. Скорее к костру сушиться. А ноги не слушаются, заплетаются. Кричу ребятам, но никто не реагирует.

Гляжу, все оживленно говорят по-польски, наших нет. Пристально вглядываются в небо. Я объясняю, что мы уже прилетели и надо искать грузовые мешки, а они смеются, помогают мне снять вещи, усаживают у костра…

Наши товарищи приземлились все хорошо, за исключением Веры, которая зависла между двумя деревьями. Летчик не ошибся, выбросил нас правильно на обусловленные костры.

Через два дня мы были уже на месте. Меня определили радисткой в польский отряд, командиром которого был Анатолий. Он свободно говорил по-русски. На сумке моей радиостанции был нашит красный крест. Ведь по версии я медсестра.

…Вскоре мы направились на север вдоль реки Висла под Демблин. По пути вели разведку противника. И вот Анатолий приносит мне первое, довольно-таки пространное сообщение обо всех укреплениях и объектах противника, встреченных по пути. Зашифровала информацию, но передать радиограмму не смогла, так как связи с оперативным центром пока не было. Моя рация была в мертвой зоне (расстояние 80–90 км).

Завхоз Владек – весельчак, любимец всего отряда, обеспечивал нас питанием, размещал на стоянку в деревнях в хороших домах. Меня опекал и даже ухаживал, «строил» глазки и сыпал комплименты. Он хорошо говорил по-русски.

Однажды Анатолий принес мне важные сведения об укреплениях по р. Висле и просил связаться с Центром… В одной из радиограмм, полученных из Центра, говорилось: «В вашем отряде находится Владислав Ющик – агент гестапо. Немедленно арестовать, допросить и доставить в штаб». Передала радиограмму Анатолию и спрашиваю, кто это такой.

Командир молчал, лицо его бледнело, и, не сказав ни слова, ушел. А через несколько дней Владек был арестован.

…Мы по-прежнему в пути. Во время остановок в деревнях занимали подворье с большим сараем, в котором хранилась солома. Для проведения сеанса связи ребята обычно помогали мне развернуть радиостанцию, главное, подвесить повыше антенну и правильно расположить противовес (это делалось по компасу)…

«Мне было так трудно…»

Июнь 1944 года

Трудно представить себе работу радиста разведгруппы в тылу врага, если самому не пришлось выполнять такую задачу.

В кино, поди, как все просто. Вдумайтесь только… со мной работала мощная радиостанция типа РАФ, а у меня небольшая рация «Север», мощностью всего-то 2,5 ватта. Антенна длиной 12 метров должна подвешиваться на высоту 10–15 метров. А противовес натянут над землей и сориентирован точно по компасу на радиоузел (Киев).

А что такое радиограмма? Это не просто морзянка. Это важное разведывательное донесение, которое должно быть подготовлено для передачи в эфир кратким телеграфным языком, кроме того, оно должно быть закрыто – зашифровано. Это делала я. Шифр сложный… Каждое слово перед работой надо было превратить в алфавит из цифр. Смысловой текст радиограммы преобразовать в цифровое изображение, разбить на группы по 5 цифр. И это только часть работы, которая должна быть представлена до того, как возьмешься за развертывание радиостанции и подвеску антенны.

Иногда радиостанцию развернешь в таком месте, что трудно связаться с Центром. Тебя не слышат… Принимаешь меры. Наконец, тебя услышали на два балла, а я их на девять. Из-за слабой слышимости моей станции часто приходилось повторять текст радиограммы. Центр, к примеру, давал: повторите с 16-й группы до 30, с 52 до 60, с 65 до 80 и т. п…и повторяешь им, повторяешь, а батарейное питание рации от длительной работы все садится и садится… надо прерываться (сберечь питание) до следующего сеанса связи.

Часто по причине опасности мы не могли долго оставаться на одном месте, нашу рацию могли запеленговать. И это действительно было так. Это вам не в кино…

Бывало и так, что времени не было развернуть радиостанцию. Иногда в ночь преодолевали до тридцати километров, а порой и шесть километров не могли одолеть. Так было, например, в Южной и Юго-Западной Польше, где в основном пески, покрытые голубоватым мхом, где можно ехать на велосипеде с деревянным ободом колес. По такой местности налегке-то идти не просто, а тут на тебе еще столько навешано: радиостанция, бумага, компас, часы, пистолет и 500 патронов к нему, бельишко кое-какое. Пистолет должен быть на животе, чтобы в мгновение его можно привести в действие… Бывало, наступаешь на такую почву, и нога по щиколотку уходит в землю.

Отряд наш – большой, разведгрупп много, донесений в Центр хватало… Одним словом, работа, работа, без сна и просвета. Днем ребята спали. А я работала… а вечером снова марш…

Мне было так трудно, что и передать невозможно!

«Мечты, мечты…»

22 сентября 1944 года

Вчера выдался хороший вечер, я была почти счастлива и забыла о многом. Не думала, что вот следующая облава нас все-таки поцарапает. Эта прошла стороною, каратели не дошли до нас с полкилометра.

…Зажгли фонарь, забылись, замечтались так, что пропустили последние известия!

Мечтать в такой обстановке, говорить о будущем, когда вокруг все напоминает о суровой действительности, даже любить – все равно, что в двенадцатилетнем возрасте, сидя в теплой уютной комнатке в Москве, говорить об открытии необитаемых островов.

И все-таки, дрожа от холода, накрывшись с головою плащ-палаткой, думать о будущем после войны, когда не надо нащупывать на поясе пистолет, который мешает хорошо лежать, еле слышным шепотом разговаривав об учебе, мечтать о работе на севере, где-нибудь на земле Франца-Иосифа, доставляет много удовольствия. Помогает забыть, что ты партизан, сидишь в лесу на польской земле, и переносишься на Большую землю, мысленно, конечно!

Отрадно думать о России, России-матушке! Мечтаю, что скоро, может быть, к зиме, будем в Москве; очутимся в подземных дворцах метро! Вот когда ходишь по Москве, ежедневно проезжаешь по ней много километров, то не ценишь этого, не замечаешь красоты, глаз привыкает. Но, очутившись за тысячу километров от нее, чувствуешь потребность видеть вновь, ощущать тротуары своими ногами!

Но мы все здесь стали немножко националистами. Как никогда чувствуешь гордость за то, что ты русский…

22 ноября 1944 года

Под Коториным (Польша) против нас была проведена карательная операция с применением бронетранспортеров и легких танков. Наша группа бойцов численностью в 25 человек скрывалась в молодняке (в кустарнике в человеческий рост), растянувшись примерно на 500 метров. Когда танки с трех сторон начали «утюжить» этот кустарник, мы стали прорываться через наступавшие цепи пехотинцев. Мы не просто бежали как зайцы, а пробивались к опушке леса с боем, ведя автоматный огонь, и забрасывали врага гранатами. Может быть, по причине нашей малочисленности каратели не стали нас преследовать.

К вечеру нас собралось 7 человек, зашли на хутор Которин, фашистов там уже не было. Обогрелись и подкрепились немного, а утром пошли на место вчерашнего боя… Власовцы-каратели раненых наших бойцов не оставляли в живых, они добивали их разрывными пулями. Крестьяне-поляки обещали похоронить убитых, а мы отправились на поиски наших бойцов, отбившихся от группы.

7 декабря 1944 года

Прошло уже много времени, когда последний раз я оторвала карандаш от этой страницы!

Много воды утекло с тех пор, и из веселой, резвой хохотушки стала скучная, даже угрюмая Софка, уж не срывается с ее уст тот беззаботный задорный смех, а проскальзывает лишь утомленная улыбка. Что такое случилось, что перевернуло в ней душу?

Первое октября – первая утрата в жизни!

30 сентября мы возвращались в Бродово. Это день моих именин. Мы, конечно, справили их, хоть и в дороге. Наутро мы были в лагере. Все ждали возвращения Проселкова, который должен вернуться ночью. Шел страшный дождь. Все промокли до нитки…

Утром еще затемно пришел Рудченко с раненым Кобцом. Доложил подробно о стычке с жандармами. Была рукопашная между Кобцом и жандармами. Тима уложил двух из автомата, потом оторвались от погони и ждали Колю с Володей и Николаем Ивановым. Те не вернулись…

…У меня перехватило дыхание, эта фраза сверлила мне мозг, я больше ничего не слышала, я повторяла ее, но казалось не понимаю, что это значит, и продолжала твердить: «Не вернулись…». Я шла в лагерь, надеясь, что еще протяну навстречу Володе руки. Что, как раньше, он поцелует мои пальцы, ладошки, хотела прикоснуться губами к его мягким белокурым волосам.

…Подаю руку Анатольке, Тиме, пацанам, ищу глазами Володю… а его нет. Один Ванюшка понял меня. Он знал, как крепко любила я того гордого политрука.

Было много, много работы, я весь день не вставала с места, дождь все не переставал. Я верила в то, что вернутся не сегодня, то завтра.

…Но нет, они уже не вернутся. Их окружили двести жандармов в семь часов вечера в доме. Коля был ранен в живот еще в комнате, двоих наших положили во дворе. Погибнув сами, они убили семь врагов и двоих ранили.

Два дня лежали у дороги два белокурых и один черноволосый красавец – цвет нашего отряда. За них жандармы расстреляли 13 поляков…

Их зарыли в лесу. На могиле мне не удалось побывать.

25 декабря 1944 года

…Мы шли, как всегда, по одному, гуськом. Впереди пара проводников, группа Панова, наша штабная, саратовская, хозяйственники и поляки – около ста человек. Мы проходили по этой дороге два часа назад и вернулись. Нам сообщили о предстоящей облаве, о том, что назначенное для дневки место окружено и мы в мешке. Я шла, дремала, как никогда хотелось спать. Вдруг отчетливо из темноты слышим крик: «Стой, кто идет?» Залегли по обе стороны дороги, и мгновенно по нам открыли пулеметный огонь. Мы беспорядочно отвечали. Шепотом передаем команду отходить. Быстро ползем и перебегаем по дороге, по нам беспрерывно бьют из пулеметов и карабинов и, кажется, из автоматов.

Отошли метров двести от леса, но огонь не прекращается. Никто ничего не знает. Впереди меня шел Павел – капитан, слышу его приказ – через дорогу направо. Передаю команду. Все, кто слышал, собрались направо в лесу. Зовут Сергея, зовут Павла, ждем команды. Сзади огонь сплошной линией, бьют разрывными. Кто-то сказал: «Сзади преследуют» и… все понеслись по лесу, по кочкам, по колено в воде. Не было слышно никакой команды…

Дошли до густого кустарника, здесь решили переждать день. До рассвета часа два с половиной. Мокрые по колено, морозит. Легли немного отдохнуть. Утром распределились по группам и решили: каратели не зайдут в этот кустарник, такой он был густой. Тихо лежали, не шевелясь. Вокруг во всех направлениях были слышны выстрелы, гул машин. Невдалеке слышны крики.

Крик, говор все приближались, был уже слышен топот ног, шорох по кустам и разговор по-русски: «Здесь, должно быть, есть». В эту минуту сзади дали огонь из автоматов, немцы шарахнулись от кустов, и на пару минут все затихло.

Потом заговорили пулеметы, карабины и автоматы. Били с трех сторон по нашему кустарнику. Столпились несколько человек и все спрашивали: «Где Сергей? Где командир?» Снова стрельба, и снова шарахаемся в разные стороны. На нашем конце кустарника, откуда шли немцы и украинцы, скопилось около двадцать пяти человек. Свист пуль заставил нас лечь в канаву, послышался стон и голос Саши: «Пристрелите меня, братцы». Я поняла, что Саша ранен. Гриша не вернулся, он прямо бежал между двух огней. Ураганный огонь был направлен и сосредоточен на нем. По нашему краю бил только один пулемет. Рядом хрипел Саша, он остался лежать в канаве перед кустарником. Возле него на корточках прощался Михаил. Саша, бледный, увидел меня, слабо кивнул головой и улыбнулся. «Ноги, кажется», – прошептал он и снова захрипел.

Минут через десять мы с Вандой выбежали первыми. По нам вели ураганный огонь. Мы то и дело падали и вновь бежали. Слева метра на три впереди бежала Ванда. Вдруг она как сноп ничком упала и не поднимала головы, я пробежала вперед, оглянулась – она недвижимо лежала в том же положении.

Через минуту мы перебежали дорогу, еще кусты, еще дорогу. Прислушались. В направлении оставшихся ребят били все так же. Прибавился рев танкового мотора. Решили ждать темноты, которая наступила через полтора часа.

Нас оказалось восемь, но Ванды среди нас не было.

Ночь переспали в деревне, на день ушли в лес. Под вечер ходили на место боя, где увидели все своими глазами. Стоит ли говорить, насколько тяжело было смотреть на своих товарищей, Сашу и Тиму пристрелили. Видимо, они еще были живы. Анатолька был убит одной пулей под лопатку, которая осталась в сердце. Ивану разрывной вырвало грудь. Мы смотрели на это с поникшими головами…

30 декабря 1944 года

Вечером к нам приходит… Кого я не ожидала видеть… – Володя Фетисов!.. Оказывается, он был вместе с Костей за границей Польши. Рассказал подробности о том, как их атаковали жандармы в селе, как ранили Костю в ноги автоматной очередью, как потом гнались за ними по пятам два километра. Командир был ранен в живот, его несли, но вынуждены были оставить одного умирать. Костя, видимо, застрелился или попал живым в руки немцев. О судьбе оставшихся раненых никто не знает и никто, вероятно, не будет знать. Ведь никто так далеко из наших групп не ходил и уже не пойдет, так как наступила зима. В этом бою из нашей группы в 21 человек вернулись только девять. Мы знаем о восьми разбитых русских группах, а скольких не знаем.

1 января 1945 года

Пришел долгожданный Новый год! Никаких изменений. Наступления нет, выпал снег – партизанам скоро придет конец!.. Когда? Когда придет сюда наша освободительница?! Мы все тут накроемся, если не освободит нас Красная Армия!!! Может быть, некоторых уже постигла эта судьба здесь, никто не знает о судьбе сорока шести, лучших ребят».

Софья Родина осталась жива. Вышла из польских лесов и вынесла записи, которым ныне нет цены… Возможно ли сегодня такое самопожертвование? А если нет, то как нам жить дальше?

(Болтунов М.Е. Невидимое оружие ГРУ. С. 179–187)

В годы войны средства связи не только служили для передачи разведданных, но и активно использовались для сбора ценной разведывательной информации. Об этом свидетельствует пособие «Разведка средствами связи», вышедшее в 1944 году.

Организуя усиленную разведку средствами связи, немцы особой разницы в смысле эффективности между работой слеженного радиоприемника и работой станции подслушивания не видят. Поэтому уже в конце 1915 года на немецких радиостанциях и на немецких телефонах появилась призывающая к бдительности надпись: «Vorsichtig! Der Feind hort» (Осторожно! Враг слышит)[84]. Необходимо предостеречь тех товарищей, которые предполагают, что немцы слабо знакомы с русским языком. Эти предположения неверны, что видно из приказа штаба пехотной дивизии, захваченного нашими войсками в ноябре 1943 года. Из этого приказа явствует, что в каждом из штабов пехотных полков германской армии имеются опытные переводчики: «…Штабам полков выделить в распоряжение этих команд по одному переводчику, который может в совершенстве подслушивать русский язык»…

Надо твердо запомнить, что применение одной какой-либо меры борьбы с вражеской разведкой средствами связи, как бы радикальна эта мера ни была, не даст серьезных положительных результатов.

Опыт войны показывает, что умелое использование всего комплекса мер борьбы с вражеской разведкой средствами связи в значительной степени парализует коварные замыслы врага в этом направлении. В унылых признаниях пленных фашистских офицеров-связистов о малой эффективности немецкой разведки средствами связи, помимо стремления усыпить нашу бдительность, имеется и большая доля истины. Возросшая культура работы наших генералов и офицеров и их штабов является все большим, зачастую непреодолимым препятствием для вражеской разведки средствами связи.

Лучшее средство борьбы с подслушиванием текста передачи – широкое применение при работе и по радио, и по проводным средствам кодированной карты, а также хорошо разработанных переговорных таблиц и частая смена их ключей. При открытой передаче необходимо пользоваться системой паролей, применяемых для опознавания передающей радиостанции или телефонной станции, обязательно кодируя наименования и номера частей, должности командиров, их фамилии и пункты местности. Какие последствия может повлечь за собой нарушение этих требований, можно продемонстрировать на некоторых боевых примерах.

К сожалению, до последнего времени все еще наблюдается легкомысленное отношение к использованию радио. В ноябре 1943 года в одном из соединений дежурный по связи задержал радиограмму, которую предполагалось передавать открытым текстом. На первый взгляд она выглядела совершенно безобидно. Подписавший ее офицер интендантской службы радировал, какие продукты и в каком количестве потребуются ему для питания части в течение пяти дней. Автор данной радиограммы не подумал лишь об одном – что по этим цифрам, переданным открытым текстом, противник ориентировочно определит количественный состав части.

Необходимость избегать передач по радио и по телефону открытым текстом ясна и врагу.

В пункте 7 Памятки по связи, изданной штаб-квартирой СС дивизии «Мертвая голова», сказано: «Незашифрованный текст дает возможность противнику узнать намерения командования. Командиры, отдающие распоряжение о передаче незашифрованного текста, несут за это ответственность и должны перед отправлением радиограммы подтвердить свое распоряжение подписью. Только в неотложных случаях (например, внезапное нападение танков) можно прибегать к передачам открытым текстом»…

Особое внимание должно быть обращено на строжайшую дисциплину переговоров как по радио, так и по телефону.

Считаем необходимым привести один весьма поучительный боевой эпизод, сообщенный подполковником И. Цейтлин.

Батальону капитана Лебедева была поставлена задача – захватить высоту «Дальняя». Подступы к этой высоте были совершенно открытыми и хорошо просматривались противником. Успеха можно было достигнуть только решительным фронтальным ударом. Поскольку подразделениям батальона пришлось бы несколько сот метров продвигаться по местности, на которой все ориентиры были пристреляны врагом, предстояло понести значительные потери.

Командир батальона, имея в своем распоряжении несколько дней, решил сблизить свой передний край с передним краем противника. Несколько ночей подряд пехота прокладывала траншеи к высоте. За эти же дни наземная разведка точно установила передний край обороны противника, характер его инженерных сооружений и систему огня. Наконец, все было готово к атаке. Артиллерийские и минометные подразделения, поддерживавшие батальон, начав артиллерийскую подготовку атаки, точно поражали заранее разведанные цели.

Но когда батальон после артиллерийской подготовки перешел в атаку со сближенного рубежа, он успеха не имел: Под сильным вражеским огнем пехота залегла. Секрет неудачи хорошо подготовленной атаки раскрылся лишь через несколько дней. Ближней разведкой, проникшей за передний край обороны противника, была захвачена в 500–600 метрах от переднего края немецкая станция подслушивания и ее личный состав: два связиста и один переводчик.

В записной книжке переводчика была обнаружена запись, сделанная в день неудачной атаки батальона. Приводим ее дословно.

«– Осина? Говорит Ива.

– Ну, я Лебедев. Как вы, готовы?

Ива. Готовы, но один самовар у нас не в порядке.

Осина (тот же голос Лебедева). Ну тогда работайте остальными пятью самоварами. Вы знаете распоряжение? Цель № 77… Да, да, прямо против нас.

Ива. У нас так и установлено.

Осина. Хорошо, ждите моей команды. Минут через 15 начинаем…».

Под этим перехваченным разговором помещена запись хозяина записной книжки: «Мины и снаряды противника ложились точно, однако потерь почти не было. Все были предупреждены и ушли в убежище, а после артиллерийского налета вернулись и встретили русских огнем».

Любопытно, что в записной книжке переводчика были записаны, по-видимому, из какого-то другого источника, справочные данные по жаргону, рассчитанному на дурачков: аптека – ремонтная мастерская; горох — патроны; самовар — миномет и т. д.

Адреса радиограмм и телефонограмм должны быть обязательно закодированы…

Вот какой пример приводит польский разведчик полковник Стежинский в своей книжке «Radiotelegrafja jako zrodeo wiadomosci о niepzya-cielu» (вышла в свет в 1928 году).

В 1920 году штаб нашей 4-й армии не закодировал адреса циркулярной радиограммы, вследствие чего полякам удалось расшифровать состав этой армии. Вот эта радиограмма: «Военным комиссарам 10, 12, 15, 18, 53, 54, 48 дивизий, 3-го конного корпуса, 164-й бригады и отделу снабжения 4-й армии. С получением сего запрещается использование шифровального ключа «Натиск», и вместо него с 9 августа вводится ключ «Революция».

Кодировки адресов в этом случае было бы мало; противник по числу закодированных адресов все равно определил бы число соединений, входящих в. состав армии, хотя, конечно, не так точно, как это получилось при незакодированных адресах.

Из указанного ясно, что для передачи циркулярных радиограмм и телефонограмм надо устанавливать общий для всех соединений циркулярный позывной.

Врагу иногда бывают известны фамилии не только командиров соединений и частей, но и командиров подразделений. В 1914 году в боях под Сталлупененом и Гумбиненом (Восточная Пруссия) у убитых офицеров, принадлежавших к немецким частям, разгромленным 3-м армейским: корпусом, были найдены подивизионные и полковые списки офицерского состава 3-го армейского корпуса. По фамилии командира враг определяет соединение, часть, даже подразделение… Поэтому при переговорах и по радио и по телефону совершенно недопустимо такое грубое нарушение дисциплины, как, например, обращение к собеседнику по званию его и по фамилии. Это положение хорошо понимает и враг. Так, например, по немецкой инструкции, захваченной нами при разгроме 518-го немецкого пехотного полка осенью 1941 года, обязательно закодирование должностных лиц и командного состава германской армии до командиров рот включительно.

В пункте 3 Памятки по связи, изданной штаб-квартирой СС дивизии «Мертвая голова», записано: «Чтобы усложнить действия радиоразведки противника, необходимо при радиоразговорах тщательно соблюдать дисциплину переговоров и хранить военную тайну». И там же: «4. Порядок составления радиограмм, в) отправитель и получатель должны быть зашифрованы: получатель – в начале радиограммы, отправитель – в конце».

Требование строжайшей дисциплины надо распространить и на все служебные переговоры персонала, обслуживающего как радиостанции, так и телефонные станции. Насколько высока должна быть требовательность в этом отношении, видно из следующих примеров.

В 31 – й французской пехотной дивизии в период Первой мировой войны был не в меру вежливый радист. Каждое утро он желал своим соседям «доброго дня» «Bonjour, monsieur». По этому приветствию немцы в течение длительного времени определяли все передвижения 31-й пехотной – дивизии, а следовательно, и корпуса, в состав которого эта дивизия входила.

Известен случай, когда радиостанция противника открытой болтовней о местонахождении аккумуляторов выдала группировку своих войск и тактический замысел своего командования. Благодаря фразе «аккумуляторы не в школе, а на бумажной фабрике» радиоразведка смогла определить местоположение радиостанции, а следовательно, и штаба; фраза «говори громче, проклятые танки все заглушают» расшифровала направление главного удара и наличие на этом направлении танков.

В периоды сосредоточения войск, перегруппировки их и подготовки наступления применение радиосвязи на передачу не разрешается. Лишь воздушная и наземная разведка использует радиосвязь на передачу без ограничения. В этот период применение проводной, главным образом телефонной связи, тоже ограничивается.

Однако надо учитывать, что хотя вражеская разведка не сможет при данных условиях определить новую группировку наших поиск и замысел нашего командования, – самый факт почти полного прекращения работы технических средств связи не только не маскирует перегруппировки и планируемой операции, но, наоборот, подчеркивает подготовку этих мероприятий. Поэтому необходимо организовать на это время ложную работу кочующих радиостанций и вести дезинформирующие противника телефонные переговоры…

Кроме перечисленных мер борьбы организационного характера, сильное противодействие вражеской радиоразведке оказывают и разумно примененные технические мероприятия. Из самых распространенных технических мер борьбы с радиоразведкой противника надо прежде всего отметить работу радиостанций пониженной мощностью и на пределе слышимости. Это означает, что радиостанции должны работать только той мощностью, которая нужна для покрытия расстояния до слушающей радиостанции. Подобный способ действий крайне затрудняет работу слеженных и в особенности пеленгаторных радиостанций противника…

На точность пеленгования влияет также и способ работы передающей радиостанции. Для пеленгования радиостанций, ведущих передачу микрофоном с одинаковой степенью точности напряженность электромагнитного поля у пеленгатора должна быть примерно в два раза больше, чем при работе ключом (азбука Морзе). В ряде случаев падение точности пеленгования может быть еще больше указанного, поэтому с точки зрения ухудшения возможных результатов вражеской пеленгации наших радиостанций более выгодно работать микрофоном, чем ключом. Это выгодно еще и потому, что скорость передачи микрофоном значительно выше, чем ключом, а следовательно, пеленгаторные и подслушивающие радиостанции противника располагают при одном и том же тексте передачи меньшим временем для своей работы.

По шумовому фону, сопровождающему работу радиостанций, опытный радиоразведчик довольно легко может отличить работу радиостанции, обслуживающей, например, танковую часть, от радиостанции, действующей в сети общевойскового командира. Дело в том, что радиостанции, установленные в танках и на самолетах, вместе с голосом передают через микрофон и шумы, создаваемые мотором, пропеллером, лязгом гусениц танка, вибрацией его брони и т. д. Характер создающегося при работе радиостанции шумового фона различен для танковой радиостанции и радиостанции самолетной и довольно легко различается слухачами средней опытности, работающими на слеженных и пеленгаторных радиостанциях. Таким образом, радиоразведка может по шумовому фону радиопередачи определить район сосредоточения танков, следить за самолетом в воздухе и т. д.

Все сказанное частично относится и к радиостанциям, которые находятся на огневых позициях артиллерии, ведущей огонь.

(Николаев Е.А. Разведка средствами связи. С. 40–51)

Александра Ивановна Анисимова – советская радистка, работавшая в годы Великой Отечественной войны в немецком тылу – передает свои мысли о том, как должна вести себя женщина в воинском коллективе.

Трудно девушке одной жить среди мужчин. Вместе с ними спать на земле, не раздеваясь, а в холод – не снимая пальто и платка. Вместе с ними напряженно пережидать дни в бункере, а в редкие вечера, завесив одеялом угол землянки, помыться чудесной горячей водой, принесенной и согретой их заботливыми руками. Нужно быть со всеми ровной, ласковой. А если среди них появится один, к которому потянет со всей силой большого чувства, надо заставить свое сердце замолчать. Сделать это трудно, но нужно. Пусть ты быстрее мужчин устаешь, мерзнешь, падаешь на крутых спусках и подъемах – они простят тебе физическую слабость. Но сердце твое должно быть твердым, ты дороже им вот такой, «ничьей». В тебе так много бесценных мелочей, оставленных дома каждым из них и кажущихся просто невероятными здесь, в лесной глуши: ленточки в косичках, пестрое платье, туфельки. И песенки твои немудреные, которые ты поешь в этом опостылевшем бункере, им дороже столичных ансамблей…

Но как хотелось иногда выбраться из бункера, из лесной темноты, и хоть раз, единственный раз среди белого дня пройти по селу не оглядываясь, лечь спать, не думая о револьвере!

(Анисимова А.И. На короткой волне. С. 122–123)

Отрывок из повести Эммануила Генриховича Казакевича повествует о честном выполнении воинского долга, о невысказанной любви, верности двух молодых людей, встретившихся на войне и навеки разлученных войной.

…Травкин так и не дописал письмо. Пришел Бражников, неся маленькую рацию. Вслед за ним явились начальник связи дивизии майор Лихачев, Катя и два других радиста. Лихачев еще раз объяснил Травкину правила пользования кодированной картой и таблицей:

– Гляди, Травкин. Танки противника обозначаются цифрой 49, пехота – цифрой 21, а карта расчерчена на квадраты. Вот, например, нужно сообщить, что танки вот в этом районе. Ты передаешь: 49 квадрат Бык четыре. Если пехота, значит: 21 Бык четыре и так далее.

Они устроили последнее тренировочное занятие. Позывная разведгруппы была окончательно установлена: «Звезда»; позывная дивизии – «Земля».

В тишине овина раздались странные слова, полные таинственного значения. Разведчики, стоявшие молча вокруг Лихачева и Травкина, с невольным трепетом прислушивались к этому разговору.

– Земля, Земля. Слушай Звезду. Говорит Звезда. 21 Буйвол три. 21 Буйвол три. Прием.

И Лихачев, тоже взволнованный, замогильным голосом отвечал:

– Звезда, Звезда. Земля у аппарата. Правильно ли я понял? Повторяю: 21 Буйвол три. Прием.

– Земля, у аппарата Звезда. Понял правильно. Дальше. 49 Тигр два.

Под темными сводами овина раздавался таинственный межпланетный разговор, и люди чувствовали себя словно затерянными в мировом пространстве. А ласточки, вьющие гнезда под крышей овина, весело шелестели крыльями, ведя свой семейный беззаботный разговор.

Напоследок Лихачев крепко пожал руку Травкина и спросил:

– Может, возьмешь все-таки с собой радиста? Ребята у меня хорошие и просятся в разведку. Сегодня я даже получил, – он улыбнулся немного сконфуженно, – докладную от младшего сержанта Симаковой, – она с тобой хочет идти.

Травкин нахмурился и сказал:

– Да что вы, товарищ майор, не нужно мне радиста. Не на прогулку идем.

Катя, услышав такой оскорбительный отказ в ответ на свою горячую просьбу, выбежала из овина. Она была глубоко уязвлена презрительными словами Травкина. «Какой грубый, нехороший человек! – думала она о Травкине, и раздражение накипало в ней. – Только дура может полюбить такого…»

Окончательно убедившись, что в роще немцев нет, и выставив на всякий случай охрану, Травкин снял со спины Бражникова рацию и передал первую радиограмму.

Он долго не мог добиться ответа, в эфире раздавался треск и смутный гул, доносились обрывки разговоров и музыки, а по соседству со своей волной он уловил твердую и властную немецкую речь. Услышав ее, Травкин невольно вздрогнул – такое близкое соседство волн, казалось, может открыть немцу тайну Звезды. Наконец он услышал неявственный отклик, голос, твердивший одно и то же слово:

– Звезда. Звезда. Звезда. Звезда.

И Травкин и далекий радист Земли – оба радостно вскрикнули.

– Передаю, – сказал Травкин. – 21 Филин два. 21 Филин два.

Далекая Земля, помолчав, сообщила, что она поняла. Хорошо поняла.

– Много, очень много двадцать один, – твердил Травкин, – только что прибывшая двадцать один.

Земля и это поняла и повторила, как эхо:

– Много, очень много двадцать один…

По голосам с Земли Травкин понял, что там его сообщение принято как нечто неожиданное и очень важное. В заключение с ним заговорил женский голос, и Травкин узнал Катю. Она пожелала ему успеха и скорого возвращения.

– Мы горячо обнимаем вас, – закончила она дрожащим от волнения и гордости за его успех голосом и, как будто сказав нечто имеющее прямое отношение к служебным делам, спросила:

– Поняли вы меня? Как вы меня поняли?

– Я понял вас, – ответил он…

Все повеселели. Пройти такой передний край, а затем начиненные немцами леса и потом связаться по радио и передать своим об этих немцах, – нет, так стоит жить!..

Рация, работающая со Звездой, стояла в уединенном блиндаже. Младший лейтенант Мещерский проводил здесь круглые сутки. Он почти не спал, изредка склоняя голову в тяжкой полудремоте, но и тогда ему мерещилось характерное хлюпанье эфира в ушах, и он вдруг просыпался, моргая длинными ресницами, и ошалело спрашивал дежурного радиста:

– Говорит, кажется?

Радистов работало трое. Но Катя, кончив свою смену, не уходила. Она сидела рядом с Мещерским на узких нарах, склонив светлую голову на смуглые руки, и ждала. Иногда она вдруг начинала сварливо спорить с дежурным, что тот якобы потерял волну Звезды, выхватывала из его рук трубку, и под низким потолком блиндажа раздавался ее тихий, умоляющий голос:

– Звезда. Звезда. Звезда. Звезда.

По соседству с волной Звезды кто-то без умолку бубнил по-немецки, а чуть подальше говорила, пела и играла на скрипке Москва – вечно бодрствующая, могучая и неуязвимая.

По нескольку раз в день в блиндаж заходил командир дивизии. От овина к блиндажу и обратно сновали разведчики…

На третьи сутки Звезда заговорила, – вторично после того, как Травкин перешел фронт. Не прибегая к шифру, Травкин настойчиво повторял:

– Здесь сосредоточивается пятая танковая дивизия СС «Викинг». Пленный девятого мотополка «Вестланд» показал, что здесь сосредоточивается пятая танковая дивизия СС «Викинг».

Затем он сообщил состав полка «Вестланд», местопребывание штаба дивизии и подчеркнул, что части разгружаются и движутся только по ночам. И снова повторял, повторял бесчисленное количество раз:

– Здесь сосредоточивается, тайно сосредоточивается пятая танковая дивизия СС «Викинг».

Сообщение Травкина наделало шума в дивизии. А когда полковник Сербиненко лично позвонил командарму и полковнику Семеркину об этих данных, заволновались и в штабе армии.

Подполковник Галиев позабыл, что такое сон, отвечая на телефонные звонки из корпуса, армии и соседних дивизий. Он сразу же перестал зябнуть и куда-то закинул свою бурку, стал криклив, требователен, весел. «Галиев почуял немца», – говорили про него.

На тысячи карт между тем синим карандашом наносился район сосредоточения дивизии «Викинг». Из штаба армии данные эти внеочередным донесением пошли в штаб фронта, а оттуда – в ставку Верховного Главнокомандования, в Москву…

Так ширились круги вокруг Травкина, расходясь волнами по земле: до самого Берлина и до самой Москвы. Ближайшим следствием этих событий для дивизии было: прибытие танкового полка, полка гвардейских минометов и большого пополнения людьми и техникой.

Получили пополнение и разведчики. Мещерский начал проводить усиленные занятия и полдня пропадал на переднем крае, ведя наблюдение за противником. Бугорков со своими саперами минировал местность перед передним краем. Майор Лихачев целыми днями суетился, получая новые рации, телефонные аппараты и провод. Полковник Сербиненко уехал на свой наблюдательный пункт и оттуда руководил действиями частей. Он как-то помолодел и посуровел, как всегда перед большими боями. Серьезно и подолгу изучал он только что прибывшие новые карты, обнимающие почти всю Польшу, вплоть до Вислы. В этих далеких краях он побывал однажды в 1920 году в составе Первой конной армии Буденного.

В уединенном блиндаже оставалась только Катя.

Что означал ответ Травкина на ее заключительные слова по радио? Сказал ли он «я вас понял» вообще, как принято подтверждать по радио услышанное, или он вкладывал в свои слова определенный тайный смысл? Эта мысль больше всех других волновала ее. Ей казалось, что, окруженный смертельными опасностями, он стал мягче и доступней простым, человеческим чувствам, что его последние слова по радио – результат этой перемены. Она улыбалась своим мыслям. Выпросив у военфельдшера Улыбышевой зеркальце, она смотрелась в него, стараясь придать своему лицу выражение торжественной серьезности, как подобает – это слово она даже произносила вслух – невесте героя. А потом, отбросив прочь зеркальце, принималась снова твердить в ревущий эфир нежно, весело и печально, смотря по настроению:

– Звезда. Звезда. Звезда. Звезда.

Через два дня после того разговора Звезда вдруг снова отозвалась:

– Земля. Земля. Я Звезда. Слышишь ли ты меня? Я Звезда.

– Звезда, Звезда! – громко закричала Катя. – Я Земля. Я слушаю тебя, слушаю, слушаю тебя.

Она протянула руку и настежь отворила дверь блиндажа, чтобы кого-нибудь позвать, поделиться своей радостью. Но кругом никого не было. Она схватила карандаш и приготовилась записывать. Однако Звезда на полуслове замолчала и уже больше не говорила. Всю ночь Катя не смыкала глаз, но Звезда молчала. Молчала Звезда и на следующий день и позднее. Изредка в блиндаж заходили то Мещерский, то Бугорков, то майор Лихачев… Но Звезда молчала. Катя в полудремоте целый день прижимала к уху трубку рации. Ей мерещились какие-то странные сны, видения… Она опоминалась, дрожа от ужаса, что могла пропустить мимо ушей вызовы Травкина, и принималась снова говорить в трубку:

– Звезда. Звезда. Звезда.

До нее издали доносились артиллерийские залпы, гул начинающегося сражения.

В эти напряженные дни майор Лихачев очень нуждался в радистах, но снять Катю с дежурства у рации не решался. Так она сидела, почти забытая, в уединенном блиндаже.

Как-то поздно вечером в блиндаж зашел Бугорков. Он принес письмо Травкину от матери, только что полученное с почты. Мать писала о том, что она нашла красную общую тетрадь по физике, его любимому предмету. Она сохранит эту тетрадь. Когда он будет поступать в вуз, тетрадь ему очень пригодится. Действительно, это образцовая тетрадь. Собственно говоря, ее можно было бы издать как учебник, – с такой точностью и чувством меры записано все по разделам электричества и теплоты. У него явная склонность к научной работе, что ей очень приятно. Кстати, помнит ли он о том остроумном водяном двигателе, который он придумал двенадцатилетним мальчиком? Она нашла эти чертежи и много смеялась с тетей Клавой над ними.

Прочитав письмо, Бугорков склонился над рацией, заплакал и сказал:

– Скорей бы войне конец… Нет, не устал. Я не говорю, что устал. Но просто пора, чтобы людей перестали убивать.

И с ужасом Катя вдруг подумала, что, может быть, бесполезно ее сидение здесь, у аппарата, и ее бесконечные вызовы Звезды. Звезда закатилась и погасла. Но как она может уйти отсюда? А что, если он заговорит? А что, если он прячется где-нибудь в глубине лесов?

И, полная надежды и железного упорства, она ждала. Никто уже не ждал, а она ждала. И никто не смел снять рацию с приема, пока не началось наступление.

(Казакевич Э. Звезда. М.: Госиздат, 1963)

Рассказ выдающегося писателя Виктора Петровича Астафьева основан на личном фронтовом опыте. «В бою 20.10.1943 г. красноармеец Астафьев В. П. четыре раза исправлял телефонную связь с передовым НП. При выполнении задачи, от близкого разрыва бомбы, был засыпан землей. Горя ненавистью к врагу, тов. Астафьев продолжал выполнять задачу и под артиллерийско-минометным огнем, собрал обрывки кабеля и вновь восстановил телефонную связь, обеспечив бесперебойную связь с пехотой и ее поддержку артиллерийским огнем», – так было написано в представлении к награждению его медалью «За отвагу».

Рассказ писателя-фронтовика заставляет задуматься о цене и значении солдатской взаимопомощи и взаимовыручки.

Никакое большое военное сражение не утихает разом. От него, словно от свалившейся в омут булыжины, еще долго расходятся по сторонам волны… Остановив отступающие войска на Буге, наши части отбивались от шалых наскоков, налетов и сдерживали так называемую активную оборону противника…

Сказать о Буге в этом месте «река» – язык не повернется. Предчувствие гор, так называемое Прикарпатье, всхолмило землю и задрало ее, отложив по оподолью серую луду, а по руслу реки в беспорядке вымытые каменья разной величины. Под скатами берегов и шевелилась черная лента речки с неустойчивыми забережками, перехваченная кое-где бляшками льда, неохотно и как-то совсем вяло шевелясь на перекатах и в шиверах.

Здесь стояло, точнее, рассыпано было по холмам по обе стороны реки село, бесприютное, не по-украински сиротливо-нагое, безрадостное. Оно наполовину выгорело, и лишь по разложинам кое-где темнели кусты да возле остовов еще недавно белых хат там и сям темнели садовые деревца, чудом выжившие, но, может, и обгоревшие до черноты. Правая, более сохранившаяся сторона села смотрелась приветливей, хотя тоже большей частью была голой и зябко ежилась по холмам и пригоркам, выстроившись подобием улицы вдоль Буга. В середине села реку перехлестывал, скорее серой гусеницей переползал, мостик, шибко разбитый снарядами, ощетинившийся ломьем плах, нетолстых скрепов и кривых брусьев из чуть отесанного леса. По мостику густо, разрозненно виднелись бугорки, прикрытые снегом, – это наши убитые солдаты, в основном связисты.

Бригада, в которой воевал связистом Федя Скворцов, поперед многих частей просквозила по тому мостику в ночное время, заняла оборону и утром уже бойко и дружно вела огонь по еще шевелящемуся в снегах немецкому войску. Пурга, снег, густо веявший, временами хлещущий, сугробы наметавший вдоль оград и по-за хатами, да еще пугающе обрывистый Буг помогли нашим частям затормозить противника, затем и остановить.

Взвод управления дивизиона стодвадцатидвухмиллиметровых гаубиц, лучших на ту пору орудий на русском фронте, имел и вояк достойных. Ночью же управленцы хитро оборудовали наблюдательный пункт возле хаты со сгоревшей соломенной крышей, сплошь выбитыми окнами, сделав ход сообщения под стеной к бедному, нищенски на бугре скрючившемуся садику из десятка яблоневых, вишневых деревьев и стенкой терновника. Топили печь, сделанную из каменных плит вроде камина, ящиками из-под снарядов, ход сообщения под стенку и сразу к стереотрубе завесили плащ-палаткой, окна тоже загородили чем могли, и не ахти что, но все же маленько обогреться можно и горячей водой брюхо повеселить.

Командир отделения связи, большой дока в своем деле, еще за Днепр представленный к званию героя, и, если б не эта зимняя боевая и природная кутерьма, давно бы получил Звезду Героя, ночью же велел проложить две линии, запасную через мост, вторую, через Буг к батарее, выставленной на прямую наводку. «Промочимся же!» – заныли связисты. «А что лучше – мокрым быть или мертвым?» – взвился сержант, и по его вышло, на мосту набито народу вон сколько, да еще славяне, выбегающие на порыв, из линии вырезают куски, чтобы починить свою связь, и нитка через мост почти не работает, разве что в ночное время.

Федя и посейчас явственно помнил, как схватило в груди, когда он с безжильного кислого льда шагнул в воду и быстро, быстро, но чтоб, Боже упаси, не упасть, вовсе не вымочиться, семенил по жгущейся воде, ощущая ее стремительное тут течение икрами, перетянутыми обмотками, подошвами ботинок чутко нащупывая острые, пуще того – гладкие каменья.

Когда, буцкая мерзлыми ботинками, звеня льдом обросшими штанами и обмотками, они с напарником ворвались в хату с телефонами энпэ[85], командир отделения товарищ сержант Ряжов помог им быстренько раздеться, бросил сухое обмундирование и, главное, нагретые валенки, выпить дал, пусть и понемножку. Потом и отдохнуть приказал. Федя с напарником, слепившись спинами, хорошо придавили на ящиках, сделанных вроде нар, с расплющенной на них соломой и сверху прикинутой палаткой.

И ничего, даже кашля не было, сопли только и текли, ну а как здесь, при сопливой зиме, да без всяких вовсе последствий существовать? Батарея за рекой, и не одна, крушила остатки крупного немецкого соединения, вся бригада из села поддерживала ее огнем и всем, чем могла. Снаряды и заряды возили, но чаще на себе таскали солдаты, хлеб, горячий харч – тоже, обратно волокли раненых и связь непрерывную, добрую связь держали с боевой батареей, которая несла большие потери: за трое суток в ней сменилось едва ли не по три расчета.

Сержант Ряжов, человек, конечно, боевой, но уж и беспокойный. Нитка связи через мост давно и безнадежно изорвана, надежда на ту лишь линию, что легла через Буг. И тут отделенный проявил дальнозоркость, повелев положить на дно речки не наш хиленький провод, но кусок трофейного провода, добытого в боях. У немцев провод давно уж в прочной оболочке, непромокаемой и жесткой, по нему слышимость что надо, а наш в сырости быстро вянет, промокает, шипенье по нему да всякий треск, как от льняной костры, и больше ничего.

Отделенный держал телефониста на наблюдательном пункте или сам садился к телефону, линейного же связиста гонял как Сидорову козу по линии, чтоб батарея за рекой ни на минуту не оставалась без связи…

Сержант Ряжов человек, конечно, героический, но, как уже говорилось, очень неспокойный, и никому от него покоя нету. Вот гоняет и гоняет по линии солдат, а чего гоняет? Порыва ж нету. По его же приказанию линию, что проложена через реку, протянули в стороне от дороги, чтобы буксующие машины ненароком не смотали провод на колеса или танки или тягачи не изорвали ее; там, где все же вынуждены были перехлестнуть линией заметенную снегом дорогу, провод глубоко закопали, ладом притоптали, сам товарищ сержант выходил на линию и проверял, хорошо ли закопали, плотно ль притоптали, но вот по работающей связи носись, подсоединяйся, делай проверку.

Оно, конечно, на войне береженого Бог бережет, а разинь смерть пасет, но все же уж и в хате за ветром посидеть охота.

Так вот нехитро рассуждая, связист Скворцов катил по линии и на спуске к Бугу, в наметенном за каким-то хилым заборчиком сугробе увидел копошащегося свово брата связиста. При ближайшем рассмотрении связист оказался девкой. Она держала в руках оборванные провода и пыталась стянуть их вместе.

В рукавички и за ворот ее шинели набило снегу, в обувь, стало быть, в валенки, начерпано. Девушка, чуть подвывая, взнуздывала себя иль еще кого-то: «Н-ну, н-ну-у, ну!» Отдавленный снегом провод в порыве разошелся…

Федя свернул в сторону и сразу увяз в сугробе, но мужик же, воин же, быстро он выбил себя из снега, взял у девушки концы провода, потянул, крикнул: «Помогай!», и вдвоем они чуть даже стянули провода, но не соединили, и тогда Скворцов еще глубже попер в сугроб, рванул колючую проволоку с забора и стал ее ломать. Проволока не ломалась, рвала рукавицы, царапалась. Федя еще раз рванул уже со злом и оторвал одну нить, приступил ее ботинком, вертанул туда-сюда и, отделив конец метра в три, подал его девушке, коротко и властно приказав:

– Делай вставыш. Слышимость, конечно, будет не та, но все же. На обратном пути изладим все ладом, отроем провод.

– Ой, дяденька, у меня руки замерзли.

Пока они возились в снегу у рахитного забора, не сожженного в печке только потому, что здесь, на спуске к реке, много стреляли, разочка уж три в сугроб плюхались и подбрасывали снег мины, по-злому скрипуче рвущиеся на холоду. Один раз, когда близко засвистело и разорвалось, Федя даже и на девушку упал, вдавил ее в снег, как бы героически прикрыв собою.

– Ну, действуй, я сейчас до моста слетаю, проверку сделаю, если обрыва нет, мигом вернусь.

– Ладно, хорошо, дяденька, – пискнула связистка, держа конец ржавой проволоки в рукавице и ничего, однако, не делая.

В это время опять над ними просвистели мины, и где-то поблизости хрястнуло по мерзлой земле иль грудой развалившейся хате.

– Давай! Давай! – уже на ходу крикнул Федя и ринулся со всех ног по склону.

На мосту валялись клубки изорванной связи, но запасная линия родного дивизиона была в порядке. Подключившись ненадолго, Федя сделал проверку и, зацепив ногой из-под снега оборвыш провода, ринулся назад. По мосту, выбивая щепки, шаркнул пулемет из-за реки, и это прибавило связисту резвости.

Девушка все же сделала вставыш, который Федя тут же отсоединил и бросил подальше, сростив порыв подобранным на мосту концом провода, и только тут он подумал, куда же делась связистка-то? И увидел ее, распоясанную, открыто и как-то безвольно тащившуюся вверх по дороге, по-за нею тянулись темные извивы и кляксами разбившиеся о дорогу пятна крови.

Он ее быстро настиг, подставился, она обняла его за шею, они ускорили ход. Глянув в раскид шинели, Федя увидел, что девушка пыталась перевязать себя, но лишь перехлестнула поверху гимнастерку своим индпакетом, больше у нее ничего не было.

– Как же ты, а? Как же… – задышливо твердил Федя, почти на себе уже волоча связистку. – Неужто не слышала?

– Слышала, но порыв проклятый, – медленно выбивая из себя слова, плаксиво пожаловалась девушка.

– Порыв в порядке. Все я залатал. И счас. Счас вот тебя тоже обиходим, тоже, понимаешь…

– Где ее тебе Бог дал? – расстегивая сумку, угрюмо заворчал санинструктор Яшка. – Своих раненых не знаем, куда девать и чем перевязывать.

– Давай уж как-нибудь постарайся, – виновато потупился Федя, а девушка в поддержку ему прошелестела:

– Пош-жа-пош-жа…

Яшка начал раздевать ее, она, загородившись слабой рукой, попросила:

– Бойцы… пу-пусть выйдут… бы-бы-цы…

– Ну, милая, тут не до деликатностей, тут работа идет, война…

Долго возился с раненой Яшка, она все пыталась загородить ладонями живот, Яшка отводил, один раз и отбросил раздраженно ее руки. Федя кочергой выдвинул из непрерывно топящейся печи чугунок с кипящей водой, налил для Яшки кипятку в рукомойник, кружку с горячей водой поднес к губам девушки. Они у нее были обветрены, шелушились остью, их успело когда-то обметать грязно-коричневым налетом. Жадно припав губами к кружке, девушка ожглась, но от кружки не отлепилась.

– Спа-си-бо! – отстраняясь и опадая на лежанку, слабо выдохнула раненая.

Федя оторвал кусочек бинта от Яшкой брошенного на стол белого свертка. Тот от рукомойника покосился на него, но ничего не сказал. Обмокнув кусочек бинта в кружку с горячей водой, Федя вытер губы связистки, стараясь мокрым клочком вычистить грязь из уголков ее аккуратненького рта, попутно и по лицу легонько прошелся, вроде как освежил его, и девушка еще раз, вроде чтобы никто не слышал, шепотом молвила:

– Спа-си-бо.

Приподняв палатку, из-под стены возник начальник штаба, заменивший днями раненного командира дивизиона. Был он в солдатских однопалых рукавицах, под телогрейкой рыжела кем-то, скорее всего сержантом Ряжовым, уделенная безрукавка, но все равно озяб, приморозил руки о железо стереотрубы и, подсунувшись к челу печи, почти сунул их в нагоревшие уголья.

– Это кто? – спросил он у Яшки, кивнув в сторону раненой.

– Да вот Скворцов на дороге напарницу себе подобрал.

– Откуда она?

– Не говорит. Военную тайну сохраняет. Но связисты, трепачи, давно уж подслушали: отдельная это спецчасть, обслуживает штаб танкового корпуса.

– Ну, которые обслуживают, те по линии не бегают, – скривил посиневшие от холода губы капитан. – Ты вот что, подготовь раненых, и ее тоже. Из тылов к нам пробивается колонна санитарных машин.

– Есть, товарищ капитан.

Яшка ушел, капитан, кашляя, налил себе кипятку в кружку, достал из кармана таблетку или кубик сахару, пил мелкими глотками и все время косился на Федора Скворцова, дежурившего у телефона, по всему было заметно, хотел к чему-нибудь придраться и кого-то распушить. Но связист в порядке и хитер, бродяга: пока капитан выпил кружку кипятку, раза три проверку сделал, выявляя радение, поругался со связистами на промежуточном пункте, к девушке же, тише мышки лежащей на соломе, не придерешься, телефониста, с ночи храпака задающего, никакой руганью не проймешь, и, высморкавшись в таз под рукомойником, капитан натянул рукавицы, на всякий случай приструнил свое воинство: «Ну, смотрите у меня тут!» – и опустился под стену, нарочно, видать, оставив ход приоткрытым, чтобы не одному ему мерзнуть.

Федя палатку над входом поправил, придавил ее с боков комками земли и катушкой со связью, про себя старчески ворча: «Иди уж, иди, ругай своих разведчиков, оне у тебя рожи поотъедали и от спанья опухли». После чего подвинулся вместе с ящиком телефона ближе к раненой девушке, деловито, как Яшка-санинструктор, пощупал ее лоб ладонью и спросил на всякий случай:

– Ну как ты тут, болезная?

– Ни-ничего. Дайте еще кипяточку, если можно. – Девушка понимала, что на чужом она подворье находится, проявляла скромность в поведении.

Федя вспомнил, что в кармане шинели у него, завернутый в тряпочку, хранится кусочек сахару, он его развернул, обдул и, бросив в кружку, помешал в ней запасным заземлителем. Девушка попила с удовольствием, причмокивая, и даже чуть порозовела лицом, еще раз поблагодарила Федю и прижмурила глаза, начавшие плыть от поднимающегося жара.

– Слышала, санмашины к нам идут?

Девушка чуть внятно что-то ответила и стала впадать в забытье, чем напугала Федю, и, чтобы не дать ей забыться и, как казалось связисту, незаметно и тихо умереть, он начал тормошить ее разговорами:

– Тебя как зовут-то?

– Вика, – последовал едва слышный ответ.

– Это как?

– Ну, Виктория, – уже внятней и даже как бы сердито пояснила девушка.

– A-а, имя городское. Я тоже городской, но с окраины, с рабочей, Мотовилихой она зовется, пермяк я – солены уши.

– Как это? – в свою очередь спросила связистка.

– Ну, слышал я, что в древности ушами звались у нас грибы. А ты чё думала, людям, что ли, уши солили?

Девушка не ответила. Федя склонился над нею, она вся мелко дрожала, и из губ ее, неплотно закрытых, вместе с перекаленным воздухом вырывался птичий звук: «Фик-фик-фик».

Федя снова поднес кружку с уже теплой водой к этим пляшущим и свистящим губам, снова девушка отпила воды, на этот раз почти жадно. «Где этот Яшка, распаскудник, где те долбаные санмашины?» – затосковал Федя и на всякий случай решил проверить, слышит ли чего девушка и вообще какова ее жизнеспособность.

– Та-ак, – протянул он, – имя мы узнали, а фамилия у тебя какая будет?

– Си-си… фик-фик-фик… Синицына, – собравши силы, молвила девушка и, трудно приподняв руку, показала на нагрудный кармашек, заметно оттопыренный, – там у нее была красноармейская книжка, догадался Федя и нарочно громко воскликнул:

– Ну прямо птичник какой-то собрался, я-то ведь Скворцов. Ты Синицына, я Скворцов. Ну и молодцы мы с тобою, птахи небесные.

Наговаривая так, Федя стянул с себя шинель и, оставшись в телогрейке, бережно прикрыл раненую, заботливо подтыкав с боков, поискал еще бы чего теплое и содрал шинель со спящего на полу товарища, тот подогнул ноги почти до самого подбородка, пошарил рукою вокруг, невнятно сказал: «Топаз слушает», – и на этом угомонился.

И под двумя шинелями девушка не согрелась, все фикала, все выдувала изо рта жаркую, грудь давящую тяжесть. «Может, мне лечь к ней спиною? – подумал Федя. – От меня теплее». Но в это время в хату ворвался Яшка с двумя бойцами и закомандовал: «Быстро, орлы, быстро, аллюром!»

Связистку не очень бережно сгребли с лежанки, перекатили на носилки. Яшка вынул из кармана девушки красноармейскую книжку и заполнял какую-то бланку, меж делом прикрикивая на помощников:

– Ну чё стоите как пни! Тащите раненого в машину.

Федя, сделав предупреждение по линии, выбежал следом из хаты, помог водвинуть носилки на нижнюю подвеску и еще подумал, что холодно будет Синицыной от пола. Но машина была набита до маковки, по боковым железным скамейкам и на полу хохлились так и сяк сидящие иль полулежащие, второпях перевязанные раненые, сплошь в кровавых, где и в грязных бинтах. В машину запрыгнул Яшка, застегнул на девушке шинель и сунул под твердый от грязи отворот шинели заполненную бланку.

– Ну, с Богом, – сказал санинструктор, – тут обстреливают.

И они с Федей и двумя солдатами еще и подтолкнули сзаду машину, пробуксовывающую в плохо прикатанной колее. Так вот, буксуя и вихляясь, машина поднялась на холм и, пуская густой дым, исчезла за высотой. Вослед ей припоздало полоснул пулемет. «И ведь видят же, как-то вот видят или слышат?» – недоумевая, сердился Федя и вслух спросил у Яшки:

– Ты-то чего не поехал с ними?

– Много работы, не велено отлучаться. Сопровождающий от санбата есть.

– Один на все машины?

– Да, один на пять машин. Ну ничего, вместе они скорее пробьются, а там уж… – Там уж, верили все бойцы и санинструктор тоже, там спасение и рай земной…

А назавтра в этой самой хате, где располагался командный пункт, на той самой лежанке, с совсем уже расплющенной соломой лежал, дожидаясь санобоза, и Федя Скворцов. Ранило его на той самой запасной линии, что пролегала по мосту и которую связисты неприязненно звали пожарной линией. Мост был избит, развален, перила его там и сям болтались и под ветром скрипели на гвоздях и скобах…

Сколько и сколькие этот дежурный пулемет подавляли и докладывали, что все, капут, подавили, а он снова вдруг заявит о себе, прихватит парней на мосту, ладно, если на исходе его, тут мигом вались вниз, в сугроб, но коли на середке прихватит, тогда, куда деваться, ложись и молись, если Бога не забыл…

Вот так вот примерно размышлял Федя Скворцов, мчась по «пожарной» линии связи на очередной порыв, и прихватило его очередью аккурат посередь моста. Он видел, как шла эта очередь по мосту, всплескивая султанчиками белого снега синие огоньки…

«Господи! Спаси и помилуй!» – взмолился Федя и упал брюхом на бревешки, попытался вдавиться в пролом. Как ударило снарядом, так три бревешка проломились и просели на крестовины моста. Вот в этот пролом и вдавился тощим брюхом, головою, грудью связист Скворцов. Но ноги-то куда девать? Ноги и руки, нужные в деле, в работе, под пулями лишние – некуда их девать. В ногу и попало Феде, слава Богу, пока в одну. Сперва его раза два дернуло за взгорбившуюся на спине шинель, в крошку разбило ящичек телефонного аппарата, съехавшего на спину же, потом вот и ногу дернуло. Феде помстилось, что кто-то из связистов, балуясь, накинул на ногу провод петлею и дернул его, шуткуя. Блажь, конечно, нелепость, но чего с испугу не войдет человеку в голову.

Федя Скворцов, боец опытный, битый – до этого два легких ранения получил, убитых и раненых навидался – не запаниковал, не задергался, хотя в ботинке начало жечь, нога перестала шевелиться и слышать себя. Он дождался, когда уймется пулемет. Вылез из своей нечаянной, ненадежной ухоронки и пополз, стараясь прижиматься ближе к бревенчатому брусу, под которым и которым скреплялся настил моста, но уж из бревешек потоньше. В одном месте уцелел пролет перил. Федя взял себя, перебираясь руками, заспешил к своему берегу, да не больно спешилось, как-то неловко вывернулась и не шла, волоклась нога, оставляя за собой красную борозду.

Привыкший бегать по линии, а мост даже и пролетать, он долго сползал к дороге, какое-то время еще и по дороге полз. Как нарочно, никакой нигде твари нету, ни тебе несчастного, одинокого связиста, ни тебе посыльного иль шалого, всегда вроде бы пьяного разведчика. Он увидел под забором торчащий из сугроба кончик колючей проволоки. Былинку пустырной травы она напоминала с двумя острыми лепестками. Узнал это место Федя, заполз во двор разбитой хаты, потом и в хату влез, точнее, в короб стен, оставшийся от хаты.

Здесь велся народ, чей-то энпэ располагался, но чей – разузнавать времени не было. Он попросил молодого лейтенанта послать кого-нибудь к мосту, где под первым пролетом, настелив под задницу будыльев, на промежуточном пункте дежурили два связиста, пусть один прибежит и ему поможет. Ребята, тоже артиллеристы, но малокалиберные, на скорую руку перевязали Скворцова, дали глоток водки из фляжки глотнуть. Тут и связисты примчались. Оба. Радехоньки, что причина нашлась смыться хоть на время от гибельного моста и погреться возле печки, может, и пожрать чего-нито…

Прокладка шестовой линии

Яшка долго возился с Федей Скворцовым, укол от столбняка сделал, ботинок порезал, штаны до колена располосовал, со словами «больше не понадобятся» брезгливо бросил скомканные, грязные обмотки в печку. Связисты с промежуточной во всю силу, будто кони овес, хрумкали сухари, устроившись возле чела печки. Яшка принес в кружке горячего чаю, разломил напополам сухарь об колено и сказал Феде:

– Поешь и попей маленько. Тебе это необходимо.

Потом появился сержант Ряжов. Покачал головой:

– Совсем людей мало осталось. Опытных – единицы. – И попер связистов, швыркающих кипяток возле печи, на свою, на законную, точку. Затем капитан из-под стены возник, снова грел руки и косился на Федю Скворцова.

– На мосту? – спросил, чтоб хоть о чем-нибудь говорить.

– На мосту, товарищ капитан.

– Ах, этот проклятый мост, сожгли б его уж, что ли. – И обратился к Яшке, кивнув в сторону Скворцова: – Что у него?

– Да и ранение вроде бы невелико, но препакостное, перебито сухожилие, тронута лодыжка. Парень, считай, что выбыл от нас навсегда.

– Ну что за место клятое? И боев-то настоящих не было, а народу потеряли дополна. Скоро санитарная-то будет?

– После обеда обещали, товарищ капитан.

– После обе-еэда, они там все обедают и водку пьют.

– Нашу, – поддакнул сержант Ряжов.

– Может, и нашу. Яков, всех раненых сопроводить, в целости доставить. – И подал руку Феде: – Ну, Скворцов, прощай, хорошим ты связистом и помощником был. – И, увидев, как бледный лицом раненый, недавно переживший потрясение, проливший кровь, заплакал и закрылся рукою, растерянно потоптался возле лежака: – Ну, ну, чего ж плакать-то? Не маленький и не из рая, а из ада выбываешь. – Хотел еще что-то добавить.

Феде показалось, капитан хотел покаяться за то, что крут бывал, орал, не подбирая выражений, разика два по голове трубкой бацкнул, один раз пинкаря под жопу дал. Горячий, еще молодой человек, а ответственность на нем какая – тут и заорешь, и запинаешься. Ничего более не сказал командир дивизиона, махнул рукой, натянул рукавицы и опал в подкоп, прошуршал плащ-палаткой и на этот раз не оставил вход полуоткрытым, тщательно прикрыл палатку.

«Это чтобы мне, раненному, не дуло», – подумал Федя и снова заплакал от умиления и жалости к себе. Сержант Ряжов приказал не раскисать, держаться и катнул на лежанку облупленную горячую картофелину, да еще самолично и посолил ее.

– Ох-хо-хооо, доля солдатская, – молвил он в пространство и какое-то время смотрел неотрывно вдаль, вроде бы как сквозь стену. В эту минуту полного отрешения своего командира Федя подумал, что сержанта скоро убьют, но впоследствии, на встрече ветеранов артбригады, узнал он, что сержант Ряжов погиб не скоро, погиб уже в Германии при штурме Зееловских высот.

В санбате Федя Скворцов пробыл недолго и в каком-то отдалении от себя, как бы в полусне. Перед эвакуацией в тыл вдруг попросил сестричку, что ставила ему уколы и давала порошки, нельзя ли узнать что-нибудь про Вику, Викторию Синицыну.

– Ой, тут такой поток раненых был, такой поток. А она кто тебе?

– Напарница по телефону.

Сестричка была сообразительна, просмотрела журнал с регистрацией умерших в санбате и похороненных поблизости.

– Средь умерших Синицына не числится, а к эвакуации назначенных такие списки, такие бумажные дебри, что в них не вдруг и разберешься, но я постараюсь. Как ночное дежурство выпадет, так разузнаю…

И везде: в санпоездах, в госпиталях, средь инвалидов, толкущихся в приемных разных комиссий, даже будучи в доме отдыха, в Краснокамске, – Федя Скворцов осторожно интересовался насчет Синицыной Вики. Очень ему хотелось узнать, жива ли она, и если жива, то как ее судьба сложилась.

Один большой, много знающий человек надоумил Федю написать в Москву, в медицинские архивы, и оттудова пришел радостный ответ, что да, такая Синицына Вика, Виктория Александровна, излечена и проследовала на местожительство в Ярославль. «Вот и хорошо, вот и славно», – думал Федор Скворцов, и одно только сомнение было в нем, Яшка-санбрат говорил, что рана у Вики широкая, но не очень опасная, сбруснуло вместе с мясом кожу с ребер, задело живот, так вот, как она, бедная женщина, будет таить такие шрамы от жениха, не поморгует ли он, не отвернется ли, не обидит ли бедную женщину с таким красивым именем.

На этом и сошла с колес память о войне. Казалось, кто-то другой там был и действовал. Лишь в каком-то туманном полусне, опять же в отдалении, виделся ему иногда белый сугроб с полосами от пожара и пороха, девушка, роющаяся в снегу, и парень, молодой, бравый, хотя молодым он бывал, но бравым никогда, тем паче в тех изнурительных боях, но как виделся, так и виделся.

Парень тот бравый с шутками-прибаутками помогал раскрасавице связистке починить линию, и она исцарапала все руки колючей проволокой, пока соединила порыв, а ведь у него приструненный к поясу под шинелью был конец провода, прихваченный на всякий случай. Отчего же он не отдал свой провод-то в беду попавшему человеку, тогда, глядишь, и не поувечило бы ее, и не мучилась бы она под чужими мужицкими глазами.

Вот этого Федор Сергеевич Скворцов, сколь ни тужился, ни понять, ни простить себе не мог.

(Астафьев В.П. Военные рассказы //Новый мир, № 7, 2001)

Леонид Николаевич Рабичев родился в Москве в 1923 году. В ноябре 1942 года по окончании военного училища лейтенантом, участвует в освобождении Сычевки, Вязьмы, Ржева, Ярцево, Смоленска, Борисова, Орши, Минска, Лиды, Гродно, в боях в Восточной Пруссии, потом в составе 1-го Украинского фронта – в Силезии и Чехословакии. Награжден тремя боевыми орденами и медалями.

Наступление в марте-апреле 1943 года

После весеннего прорыва немецкой обороны Центральный фронт перешел в стремительное наступление. Чуть ли не каждый день я получал приказы о передислокации, о новом расположении своих постов на берегах новых рек и на новых стратегических высотах, едва бойцы мои закапывались в землю и наводили новые линии связи, как, оказываясь в тылу, сворачивали эти линии и получали новые приказы о размещении на новых позициях. Наступление шло вдоль Минского шоссе…

Но не мы одни испытывали трудности. Минометчики тоже теряли лошадей и, задыхаясь, тащили свои минометы на руках, а выбивающиеся из сил пехотинцы побросали в кюветы вдоль шоссе свои тяжелые каски и противогазы, множество их валялось справа и слева от нас вдоль всего переполненного людьми и техникой шоссе. Движение замедлялось ввиду образовавшихся на шоссе глубоких и широких воронок, возникающих от взрывов немецких тяжелых авиационных бомб.

Очередной раз я получил приказание передислоцировать свой взвод на двенадцать километров. Скатали на катушки все линии связи и двинулись по Минскому шоссе. Не доезжая до деревни Бодуны, я увидел в воздухе на высоте двух километров восемь немецких бомбардировщиков «Хейнкель-111». В воздухе появилось множество черных палочек, и чем более они снижались, тем более казалось нам, что они летят на нас, и уже ясно было, чту это за палочки.

– Ложись! – скомандовал я. Все мои бойцы мгновенно распластались на земле, кто где был, слева от шоссе. Основная масса бомб упала на окраину деревни, но несколько – недалеко от нас. Самолеты развернулись и исчезли за горизонтом, а в воздухе на недосягаемой высоте появился жутко маневренный немецкий самолет «Фокке-Вульф» – разведчик и корректировщик огня. Надо было немедленно уходить из зоны бомбардировки, и мы погнали своих лошадей вперед по Минскому шоссе. Но едва проехали несколько сот метров, как я увидел на обочине своего друга лейтенанта Олега Корнева.

Он стоял на пригорке и из-под руки смотрел на запад, где над горизонтом появилась новая партия немецких бомбардировщиков. Олег объяснил мне, что его взводу приказано было связать расположенный в деревне штаб дивизии с находящейся в пяти километрах зенитной бригадой, что штаб дивизии ночью расположился в Бодунах, шло наступление, и о маскировке никто не думал. Десятки штабных машин, танков, самоходок, грузовиков закупорили все улицы деревни, но утром неожиданно в воздухе появился немецкий разведчик и, видимо, понял, что за люди расположились в деревне. Связисты Олега уже установили в кабинете комдива телефонные аппараты и с минуты на минуту должны были вывести линию связи на шоссе. Мы говорили, над нами кружился «Фокке-Вульф», а новых восемь немецких бомбардировщиков стремительно приближались. Олег увидел за собой пехотную ячейку и засмеялся.

– Мне повезло, – сказал он, – яс ординарцем лягу в ячейку, а ты ложись рядом, нам надо договориться о дальнейших действиях.

– Я не могу задерживаться, Олег, мне надо через час разворачивать посты вокруг переправы, кончится бомбежка – и мы поедем дальше. Но самолеты были уже над нами, и уже десятки палочек отделились от них, и я рухнул на траву, и все мои бойцы легли, кто где стоял.

На этот раз основная масса бомб упала на центр деревни, и лишь три летели на нас. Я понял, что одна из бомб летит прямо на меня, сердце судорожно билось. Это конец, решил я, жалко, что так некстати, и в это время раздались взрывы и свист тысяч пролетающих надо мной осколков.

– Слава Богу, мимо пронеслись, – закричал я Олегу. Посмотрел в его сторону, но ничего не увидел, ровное поле, дым. Куда он делся? Все мои солдаты поднялись на ноги, все были живы, и тут до меня дошло, что бомба, предназначавшаяся мне, упала в ячейку Олега, что ни от него, ни от его ординарца ничего не осталось. Кто-то из моих бойцов заметил, что на дереве метрах в десяти от нас на одной из веток висит разорванная гимнастерка, а из рукава ее торчит рука. Ефрейтор Кузьмин залез на дерево и сбросил гимнастерку. В кармане ее лежали документы Олега. Рука, полгимнастерки, военный билет. Больше ничего от него не осталось. Полуобезумевший, подбежал ко мне сержант взвода Олега.

– Аппараты сгорели вместе с избами, катушки с кабелем разорваны на части, линия перебита, бойцы, увлекаемые штабными офицерами, бросились к реке, но туда обрушилась половина бомб, машины на улицах взорваны и только командир дивизии, генерал, не потерял самообладания и требует, чтобы мы немедленно соединили его со штабом армии, но у нас ничего нет, помогите, лейтенант!

И я бросился в горящую деревню, увидел почерневшего генерала и растерянных штабных офицеров и сказал ему, что у нас есть и кабель, и телефонные аппараты, что лейтенант Корнев погиб, но что мы сделаем все от нас зависящее, чтобы выполнить то, чего уже не может сделать он.

– Надо немедленно связать меня со штабами корпуса и армии, а через них и с моими полками, – сказал он, – помогите, лейтенант.

Радисты морской пехоты под огнем

Со мной было человек десять моих связистов. Части из них я приказал разыскивать уцелевших бойцов взвода Олега, другую часть послал на шоссе за кабелем, аппаратами и людьми. Минут через пятнадцать началась наша работа, а через двадцать пять минут над нами появилась новая волна немецких бомбардировщиков. Но деревня горела и сквозь дым трудно было уже определить что к чему и где кто, а под прикрытием дымовой завесы мы уже подсоединяли кабель к армейской линии связи. Падали бомбы, разрывали нашу линию. Я, как и все мои солдаты, находил и соединял разрывы. Дым, который разъедал глаза, окутывая нас, помогал нам уцелеть. Внезапно заработали телефоны, и генерал доложил в штаб армии о трагической ситуации, посыльный его нашел меня и попросил зайти в штабную избу. Генерал поблагодарил меня и записал мою фамилию. Над деревней появились наши истребители. Немецких самолетов больше не было.

30 апреля 1943 года наградили меня за эти Бодуны орденом Отечественной войны…

(Рабичев Л.Н. Война все спишет. С. 115–119)

Военный дневник начальника радиостанции РБМ старшего сержанта Василия Ивановича Ермоленко рисует войну такой, какой ее видел радист, хоть и не участвовавший в атаках и рукопашных схватках, но своим каждодневным неимоверно тяжелым солдатским трудом наравне с прочими приближавший день общей Победы.

10 июня 1943 года

По всему видно, что на нашем участке фронта назревают новые грозные события. Поэтому я, как и мои товарищи, серьезно занят учебой по своей специальности, чтобы в грядущих боях не подкачать, обеспечить войска надежной связью. А когда разобьем фашистов, с головой окунусь в литературную работу.

18 июня 1943 года

Познакомился с личным составом роты… В нашей роте народ все молодой, образование у каждого не ниже семи классов. Так что беседовать можно на любую тему. Это еще раз говорит о том, как поднялся народ за годы советской власти в своем культурном развитии.

3 июля 1943 года

После долгих мытарств я снова попал в свою часть. Прибыл сюда 29 июня. За время моего пребывания в другой части, в моей родной радио-роте произошли значительные изменения Многому научились мои товарищи, и теперь придется мне их догонять.

3 августа 1943 года

Сегодня пешим порядком перешли на новое место, преодолев более десяти километров. По дороге движутся машины с войсками. Какая большая разница с сорок первым годом. Тогда военных частей на машинах было очень мало. Теперь их выпуск значительно больше. Значит, тыл наращивает выпуск военной продукции.

6 августа 1943 года

Сегодня по радио узнал о большой победе героической Красной Армии. Наши войска освободили Орел и Белгород… Начали мы бить фрица не только зимой, но и летом… Мы на нашем участке тоже бьем фрица. Работы много, дежурим круглые сутки и обеспечиваем бесперебойную радиосвязь, несмотря на частые бомбежки и артиллерийские обстрелы.

10 августа 1943 года

Работаем с предельной нагрузкой. Кроме того после частых переездов копаем глубокую траншею для радиостанции. Адский труд. Немцы нас сильно бомбят, без траншеи давно бы разнесло нашу радиостанцию вдребезги. А мы выкопаем траншею, загоним туда машину, и горя нам мало. Поэтому времени писать нет. Нередко сутками не спим, все копаем: для машины – глубокую траншею, для личного состава – щели.

28 октября 1943 года

Мы уже на границе с Белоруссией. Немцы сильно огрызаются. Нас противник бомбит и обстреливает ежедневно. Отступая, враг все сжигает на своем пути… Но их тоже ждет печальная участь. Я сейчас работаю на радиостанции РБМ. Все хорошо. Гоним немцев на запад.

13 ноября 1943 года

Продвинулись вперед. Со мной в экипаже Иван Лисица. Ох, и намучились же мы. Остановились в лесу, а там нашего брата-солдата видимо-невидимо. Землянок нет, дров тоже, хотя кругом лес. Мы с Иваном все же отвоевали землянку у другой части, но в ней собачий холод. Даже кашу сварить нельзя. Дрова сырые, не горят. Да и простудились мы с напарником. У меня голова гудит, Иван лежит и стонет, ничего не ест. Что поделаешь – на войне, не в гостях у тещи.

1–6 декабря 1943 года

Вот и декабрь пришел. На Смоленщине стоит плохая погода. То снег, то дождь… В землянках сыро и неуютно, с потолка капает вода. Мы подвесили под потолок плащ-палатку. За ночь набирается несколько котелков воды.

Меня перевели в радиороту 972-го отдельного батальона связи 72-го стрелкового корпуса. Здесь хорошие ребята и девушки.

21 декабря 1943 года

На фронте установилась непривычная тишина. Не слышно ни одного выстрела. Обе стороны копят силы… Но ведет себя противник нахально. По вечерам видно, как за Днепром машины по дорогам двигаются с зажженными фарами. Это они хотят показать, что не боятся нас. Зря бравируют. Скоро мы перешагнем через Днепр и погоним захватчиков до самой Германии.

Наш фронтовой быт трудный. Плохо с дровами. Воруем друг у друга одно-два полена.

10 января 1944 года

Снова переехали на новое место. Здесь «жарко». Немцы сильно обстреливают местность… Позавчера возле землянки разорвалось два снаряда. Меня оглушило, и в голове до сих пор гудит.

22 февраля 1944 года

Сегодня у нас большая радость. К нам приехали из дворца культуры Западного фронта артисты, показали свои таланты. Особенно всем понравились иллюзионисты. Смешными были сценки о Геббельсе, чорте и Гитлере. Присутствующие наградили артистов дружными аплодисментами.

2 марта 1944 года

Сегодня закончил читать книгу «Пятнадцатилетний капитан». Роман превосходный. Жюль Верн обрушился на работорговлю – это отвратительное явление прошлых веков. Жестоко поступали торговцы «живым товаром». Много времени прошло с тех пор. И вот сейчас гитлеровцы перещеголяли работорговцев, допускают еще более изощренные зверства. Недавно нам пришлось воевать в Ленинградской области. Там целые районы превращены в пустыни. Часть населения истреблена, часть отправлена на каторгу в Германию. Суровая расплата ждет за это фашистов.

6 апреля 1944 года

И в Смоленскую область пришла, наконец, весна. Снег тает быстро… Война войной, а птицы живут своей жизнью. Но и птицам война принесла немало горя. Вот тот же жаворонок. Прилетел из теплых краев, а прошлогодней рощи нет. Ее вырубили на блиндажи и дрова. И вокруг все перепахано снарядами. Но жаворонок поет, радуется весне, думает о своем потомстве. Такова сила жизни.

11 апреля 1944 года

Сегодня я вступил в партию… Когда подполковник Якушев вручал мне кандидатскую книжку, он сказал немало хороших напутственных слов и в то же время покритиковал за излишнюю сержантскую браваду. Я завел себе усики, а на голове носил кубанку с красным верхом, хотя по форме это не положено. Вот за это мне и влетело. Но это все пройдет, сказал подполковник. Главное состоит в том, что я хороший радиоспециалист, обеспечиваю командование надежной радиосвязью. Это сейчас в моей жизни самое главное.

17 апреля 1944 года

Вообще-то тяжело на войне без крепкого словца. Особенно нередко они вырываются в адрес фрица. Загнешь иногда в три царства и три государства, и в центр мирового равновесия, и на душе сразу станет легче.

30 мая 1944 года

Вчера состоялось партийное собрание нашего батальона связи. На нем шел разговор о том, как мы выполняем приказ т. Сталина № 70…[86]Резко выступил помощник начальника связи майор Петушенко. Особое внимание он обратил на подготовку связистов к будущим наступательным боям. Личный состав фронта и особенно коммунисты повинны в том, что немцы на нашем участке находятся в четырехстах километрах от Москвы. На оккупированных территориях нас ждут не дождутся советские люди. А мы все топчемся под Витебском. За передним краем зреет урожай, который не должен достаться немцам. Кроме того Орша и Витебск – это исторические ворота от Москвы до Берлина. Они усеяны костями наших предков, политы их кровью. И коммунисты должны отдать все силы, все свое умение, чтобы отбросить немцев с этих рубежей, погнать их на запад. Перед нами трудная и ответственная работа. И надо приложить все силы к тому, чтобы с честью ее выполнить. Возможно ценой собственной жизни.

6 июня 1944 года

Только что радио передало радостную весть. Союзники, наконец, открыли второй фронт. Ну, теперь держись, немец! Уже не за горами то время, когда наш русский солдат поставит точку в этой войне, а на мирной конференции будут решаться судьбы народов мира.

6 июня 1944 года

По поручению командования ходил вчера в 846-й стрелковый полк, где проверял готовность радиостанций к боевым действиям. Проверкой остался доволен. Материальная часть содержится в хорошем состоянии, радисты знают свое дело. Можно сказать, что теперь радиосвязь прочно вошла в жизнь армии. Не то, что раньше. Сам был свидетелем, когда некоторые командиры презрительно относились к радио, а рации держали в полковых обозах. Сейчас командиры днем и ночью держат возле себя радистов. И это правильно. Ведь во время боя провода рвутся, и вся надежда на радиосвязь.

За три года армия радистов значительно выросла, закалилась в боях, приобрела хорошую боевую выучку. Теперь радисты обеспечивают связью части и подразделения в самых сложных боевых условиях. Вот только надо поднять престиж радиста, да и самим радистам гордиться местом в армейском строю.

22 июня 1944 года

Наконец-то сегодня началось наступление и на нашем участке фронта… Два часа ревело и бушевало все вокруг. Над позициями противника поднялась сплошная стена дыма и пыли… К ночи оборона противника была прорвана и наши войска пошли вперед. Настроение у всех сразу поднялось. Радиостанции работают с предельной нагрузкой, посыльные едва успевают относить и приносить радиограммы.

1 июля 1944 года

Поддерживаем с войсками устойчивую радиосвязь…. Подтягиваем тылы, приводим в порядок технику, подводим итоги наступательных боев, готовимся к новым. Уже недалеко Германия, всего сто километров до ее границы… У всех огромное желание добраться поскорее добраться до Германии. До той самой Германии, что зажгла пожар Второй мировой войны, и показать в ее доме, что такое война, какие беды она несет людям. И пусть немцы и внукам закажут никогда не воевать.

26 июля 1944 года

Каждый вспоминает свое прошлое, как будто приятный сон. Жили радостно и счастливо, не думая о войне. Прекрасные перспективы видела перед собой молодежь нашей великой державы. И когда война началась, сотни тысяч мужчин оставили жен, детей, невест и ушли защищать от агрессора свою Советскую Родину. После войны мы построим еще лучшую жизнь. За нее мы теперь и воюем.

20 августа 1944 года

Часов около десяти утра немцев пошли в контратаку, причем большими силами. Несколько десятков танков, самоходки, бронетранспортеры с пехотой. До десятка танков прорвались в глубину нашей обороны и стали угрожать нашим тылам. Да это не сорок первый год. В бой вступили и связисты, и радисты, и писаря. Окопались, приготовили гранаты, бутылки с горючей жидкостью. Но к нам танки так и не дошли. Их уничтожила наша артиллерия. Правда, и нам немного попало от немецких самоходок. К счастью для нашей роты, на этот раз обошлось без потерь. Это потому, что мы своевременно и хорошо окопались. На фронте так. Поленишься зарыться в землю и пропал. А вот мы не поленились и остались живы.

28 сентября 1944 года

Стоим в обороне. Фрицы иногда контратакуют… Коль стоим в обороне, значит каждодневные занятия. В программе тактика, огневая, строевая, химическая подготовка. Прошлой ночью был десятикилометровый марш… При подъеме по тревоге, чтобы быстрее обуться, я не зашнуровал ботинки, а примотал шнурки обмотками. Так и шлепал до самого привала. Были и казусы. При одевании Сашка Сенишев сказал: «Какая к черту тревога. Я после боевого дежурства не спал». В роту вернулись на рассвете. Такие тревоги полезны… Это необходимо еще и потому, что немцы приступили к созданию специальных партизанских и диверсионных отрядов для ведения боевых действий в нашем тылу. Поэтому всегда надо быть начеку… Так что зря Сашка ворчал, что он не выспался. Отоспится после войны.

16 октября 1944 года

На построении читали воззвание политуправления Третьего Белорусского фронта, в котором нас призывали смело идти на штурм немецкой обороны, созданной в Восточной Пруссии.

21 октября 1944 года

Границу мы пересекли 19 октября в 11 часов 30 минут утра… Немцы по-своему нас приветствовали. Обстреляли переправу из реактивных минометов. Из наших никто не пострадал. В реке много плавает рыбы. Солдаты ее выбирают кто чем может. Хорошая добавка к солдатскому рациону. Сопротивление врага не ослабевает. Особенно трудно вести борьбу с дотами противника. Они очень крепкие… Дело пошло намного лучше, когда нам подвезли ящики с горючей жидкостью. Бывает, что пехота уходит вперед, а добивать доты оставляет нам. Вот мы и выкуриваем фрицев из бетонных колпаков бутылками с горючей смесью. Очень помогает.

24 октября 1944 года

Очень плохо с художественной литературой. В свободные минуты отдыха читать просто нечего. Хотя некоторые мои товарищи говорят: «Нашел время для чтения». Но я так не считаю. Пока человек жив, он думает о живом… А без книг я просто не могу. Есть хрестоматия за девятый класс. Прочитал всю от корки до корки.

1 ноября 1944 года

Было партийное собрание по директиве 012 Политуправления Красной Армии. Многие выступали. Особенно мне понравилось выступление нашего нового командира батальона… Он говорил толково и ясно.

11 ноября 1944 года

Изучаем приказ т. Сталина № 200. Не за горами дни, когда мы нанесем по Германии решительный удар, и войне придет конец.

14 ноября 1944 года

Несколько слов о новом командире нашей роты лейтенанте Житникове. Хороший он человек. Но у него не хватает требовательности к своим подчиненным. Поэтому дисциплина в роте немного упала

Много мороки с нашими девушками. Ведут они себя не совсем хорошо, поэтому и отношение солдат к ним неважное

15 ноября 1944 года

…Гитлера хватил удар. Очень жаль, что его смерть не настигла. Миллионы людей с облегчением вздохнули бы и перекрестились…Верно говорит народная пословица: «За кого люди, за того и бог». Безусловно положение резко бы изменилось, если бы Адольфа черти прибрали.

19 ноября 1944 года

В обороне время ползет, как черепаха, становится нудно…Каждый день с утра до вечера проходят занятия. Только после их окончания можно поговорить, спеть, покалякать о женской половине. Что ж, солдат хоть языком потреплет, и то легче станет.

19 ноября 1944 года

Немцы предпринимали попытки выбросить нас со своей территории. Позавчера на участке 5-го гвардейского корпуса неприятель предпринял атаку. Ему даже удалось захватить две наши траншеи. По немцам был нанесен такой мощный удар, что они выскочили из этих траншей, как пробка из бутылки.

Как только немцы начали артподготовку, сразу же заработали все наши радиостанции, в эфир понеслись сотни радиограмм. К опасному участку подтянули мотопехоту, артиллерию, «катюши». И все это благодаря нашей хорошей радиосвязи и проволочным линиям. В общем, фриц понюхал, чем пахнет наша оборона.

3 декабря 1944 года

Погода по-прежнему изменчивая. Иногда выпадает снег, но он быстро тает и становится еще грязнее. Быстро изнашивается обувь. Это потому, что она постоянно мокрая, а просушить ее не всегда имеется возможность. У нас скоро начнутся зачеты на радиста третьего и второго классов… Несмотря на тяжелые условия, в которых мы находимся, мы все же сумели хорошо организовать занятия… В плохо отапливаемых помещениях, постоянно с мокрыми ногами, мы повышаем свое мастерство. Работает учебная радиосеть. Через месяц у нас не должно остаться ни одного не «классного» радиста.

22 декабря 1944 года

Никак не закончим оборудование новой стоянки нашей радиороты. Работа адская. Земля сильно промерзла, даже кирка ломается. Но мы грызем ее, не покладая рук. Такова уж солдатская доля. А не зароешься в землю, пропадешь, как муха.

28 декабря 1944 года

В роту прибыло пополнение. Из него в наш экипаж направили Мезенцеву Марию… Первое впечатление от новенькой неплохое. Старательная девчонка, а что касается работы на ключе – не все получается у нее пока гладко. Но мастерство радиста – дело наживное. Постараюсь ей помочь, передать свой опыт. Девушка на фронте – дело деликатное. С ней надо обращаться осторожно, чтобы не обидеть.

19 января 1945 года

Наши части наступают… Мирных жителей на нашем пути пока не встречали, все уходят в глубь страны… Ну и зря. Мы бы их не съели. На чердаках уцелевших зданий много всякого домашнего хлама. Но нас все это мало интересует. Мы движемся вперед.

15 февраля 1945 года

Несколько слов о нашем продовольственном положении. Оно хорошее. Живем в основном за счет противника. В избытке мясо и свежая картошка. Ввиду теплой зимы ее хранят в кагатах. Разгребем землю и солому, а под ними свежие крупные клубни. Жарим картошку с мясом, печем блины, пьем чай из чашек.

12 марта 1945 года

Хочу остановиться на одном очень важном вопросе. Это отношение командиров Красной Армии к своим подчиненным. За годы войны люди морально устали, и к ним нужен особый подход. В наших условиях иногда невозможно действовать согласно букве Устава. Вот здесь-то и должны командиры проявить находчивость и смекалку, найти путь к солдатскому сердцу, вызвать к себе уважение. От этого часто зависит успех боевых действий. Некоторые молодые командиры не понимают этого и воспитательную работу с подчиненными относят на второй план. Я на своем опыте убедился в необходимости вот таких качеств.

Командир должен быть культурным и вежливым в обращении со своими подчиненными.

Денно и нощно заботиться о них.

Любить своих подчиненных, как отец любит своих детей.

Бороться с чувством неприязни к отдельным солдатам.

Быть строгим, но справедливым в своих требованиях к подчиненным.

Взыскивать с нерадивых, поощрять отличившихся, не жалеть доброго слова для подчиненного.

Не грозить подчиненному какими-то карами.

Не наказывать подчиненного через голову.

Не ругать своего непосредственного начальника при подчиненных. Этим ты только уронишь свой авторитет.

Уча солдата, всегда учись сам.

25 марта 1945 года

Сегодня ходили на передовую за трофеями… Где- то около десяти чесов немцы пошли в контратаку. Пришлось и нам связистам, принимать участие в отражении. Забрались на чердак и оттуда били по фрицам. Сашка Сенищев и Юра Елисеев стреляли из карабинов, а я поливал наступающих из автомата. Когда кончились патроны, подобрал валявшуюся на полу немецкую винтовку и пустил ее в ход. С одним немцем, который засел в траншее, я устроил настоящую дуэль. Он по мне палил из винтовки, а я по нему. Так никто никого и не одолел…

Только обрались уходить, заработал немецкий «Скрипун»[87]. Вокруг нас разорвалось более десяти тяжелых снарядов, но мы остались живы.

Только мне на спину упал горячий осколок, обжег кожу. После обстрела благополучно добрались в расположение своей роты, но без трофеев. Спасибо, хоть ноги унесли.

15 апреля 1945 года

Одолевает тоска по родным русским просторам. Здесь все похоже на тюрьму, замурованную камнем, одетую колючей проволокой. Серые дома с толстыми стенами, с красной черепицей. И все одинаковые, как близнецы. Каждый двор обнесен железной сеткой высотой в два метра. Участки отгорожены друг от друга колючей проволокой с бетонными столбами. Посмотришь на поля, на землю, и душа болит. Разве может человек в таком окружении быть добрым, великодушным? Нет. Он знает только свой дом и свой участок, обнесенный металлической решеткой.

9 мая 1945 года.

Вот и долгожданный День Победы. Четыре года мы ждали этот день. Ждали в окопах солдаты, ждали в дремучих лесах партизаны, ждали на заводах Германии наши невольники, ждали на Урале, в Сибири, на Дальнем Востоке. Победа над фашизмом пришла.

По случаю Дня Победы мы за обедом выпили, помянули павших товарищей. Все возбуждены, смеются и радуются. На глазах у многих слезы.

(Ермоленко В.И. Военный дневник старшего сержанта.

Белгород, 2000)

Пехотинец, танкист, морской летчик – всего трое из более чем одиннадцати тысяч Героев Советского Союза и трое из 329 связистов, удостоенных этого звания. Всего три связиста, на земле и в небе покрывших себя бессмертной славой в боях за Родину.

175-му гвардейскому стрелковому полку предстояло форсировать Одер. Командир решил сначала переправить на противоположный берег небольшую группу разведчиков и связистов для корректировки артиллерийского огня и под его прикрытием переправлять главные силы.

Старшим был назначен гвардии старший сержант Виктор Федорович Шишков – командир отделения связи, один из лучших связистов в полку.

Разведчики-связисты на берегу Одера

Ночью бойцы отплыли от берега, одновременно разматывая телефонный кабель, связывавший их с огневыми позициями артиллеристов. Но противник все же заметил переправлявшихся и открыл огонь. Вскоре лодка была разбита миной, а трое из пяти бойцов убиты. Шишков был контужен. Очнулся он уже на берегу, куда его вытащил оставшийся в живых товарищ, и тут же забеспокоился, не обнаружив при себе телефонного аппарата.

– С таким трудом проложить через реку кабель и не иметь возможности использовать его для связи! Нет, надо найти выход, – подумал связист.

Посоветовавшись, разведчик и связист решили пробраться в окопы противника и взять у немцев телефонный аппарат с боем – другого выхода не было. Ползком вдвоем двинулись они вперед, останавливаясь и осматриваясь, не видно ли часового или блиндажа. Так и есть, вот он – немецкий блиндаж и рядом маячит часовой.

Подобравшись ближе, разведчик прыгнул на часового, и тот, даже не вскрикнув, рухнул на землю. В блиндаж полетели гранаты. Когда взорвалась последняя, бойцы ворвались в фашистское укрытие. Там оказалось два телефонных аппарата. Прихватив их, воины тронулись в обратный путь.

Однако взрывы гранат встревожили немцев. Едва советские бойцы выбрались из блиндажа, как разведчик был убит, и связист Шишков остался один. Долго переживать потерю боевого товарища у него не было времени. Надо было работать, поскорее установить связь, помочь артиллеристам открыть огонь по врагу и тем отомстить за погибших.

Шишкову пришлось некоторое время пролежать в окопе, пока патрули и дозорные не перестали ходить около, то и дело освещая местность вокруг себя фонариками. Только когда вокруг все стихло, связист ползком добрался до берега, где был закреплен кабель, включил в линию телефонный аппарат и, доложив о случившемся, сообщил первые данные о расположении противника.

Как только рассвело, связист осторожно перебрался на возвышенное место и стал наблюдать за противником. О каждом объекте – огневых позициях артиллерии, сосредоточении пехоты и танков – Шишков немедленно передавал по телефону. По его целеуказаниям наши артиллеристы с противоположного берега вели огонь, уничтожая одну цель за другой.

Так прошли целые сутки, а на следующий день полк успешно форсировал Одер и продолжил наступление на запад.

За этот подвиг В.Ф. Шишков был удостоен звания Героя Советского Союза.

Несколько танков 117-й Унечской танковой бригады ворвались на высоту у местечка Добеле и, обстреляв в последний раз отступающие подразделения противника, остановились.

Радист-пулеметчик одного из танков Вячеслав Федорович Чухарев передал донесение о выполнении задачи, снял на минуту шлемофон и облегченно вздохнул:

– Хорошо поработали! – Но тут же прислушался и проговорил, обращаясь к командиру танка: – Вот тебе и передохнули!

На высоте разорвался сначала один снаряд, потом другой. Не успели танкисты занять свои места, как очередной снаряд угодил прямо в танк. Чухарев был контужен. Придя в себя, связист вытащил из машины израненных товарищей и тщательно укрыл их в ближайшем окопе. Затем, осмотрев танк, он с радостью обнаружил, что машина даже после тяжелого повреждения может двигаться. Можно было вести огонь из пушки, работала и радиостанция.

Чухарев доложил об обстановке командиру роты старшему лейтенанту Плугарю и предложил вывести танк в безопасное место. Но услышал в ответ, что их машина стоит на очень важной для наблюдения и ведения огня высоте, и долг радиста оставаться и держаться как можно дольше. Чухарев заверил командира, что до конца выполнит задачу.

Под вечер раненые члены экипажа были переправлены в тыл, и радист остался один. Он еще засветло внимательно осмотрел местность, определил, какие кусты мешают вести наблюдение и огонь по врагу, откуда противник может скрытно подобраться к высоте. Не мешкая, Чухарев срубил мешавшие ему кусты, тщательно замаскировал ими свой Т-34 и приготовился достойно встретить врага.

Как только стало светать, он поочередно с мест командира танка, водителя и заряжающего осмотрел все вокруг, на глаз определил расстояния до рубежей, на которых ему выгоднее всего было встречать огнем противника. Коротко доложил обо всем по радио и снова стал наблюдать за врагом.

В этот день фашисты несколько раз предпринимали попытки взять высоту, но меткий огонь радиста-пулеметчика обращал их в бегство. Особенно запомнилась Чухареву одна из атак, когда впереди пехоты ползли два «Тигра» и несколько других танков. Здесь-то и пригодилось отважному воину умение обращаться не только с пулеметом, но и с пушкой. Вторым снарядом он смог поджечь один из «Тигров», остальные танки повернули обратно.

Наконец, поняв, что перед ними всего один танк, немецкие автоматчики решили захватить его и снова двинулись на высоту. Передав короткое донесение по рации, Чухарев зарядил пушку осколочным снарядом. Выбрав подходящий момент, он выстрелил – раз, другой, третий. Снаряды один за другим разрывались в гуще фашистов. Немало их осталось лежать на земле, остальные разбежались.

Доложив, что атака отбита, Чухарев продолжил наблюдение. Вот на шоссе промелькнула машина и скрылась. Наведя на то место пушку, радист терпеливо ждал появления новой цели. Вскоре появилась вторая машина, мчавшаяся на большой скорости. Выстрел – и она остановилась, перегородив дорогу.

Приближалась ночь – наиболее опасное время, когда немцы могли скрытно подобраться к танку. Зарядив пушку и пулемет, положив поближе несколько гранат, Чухарев приготовился драться до конца и, если придется, подороже продать свою жизнь.

Однако на высоту было выслано подкрепление и новый экипаж.

Все еще грозный, несмотря на повреждения, танк, в котором доблестно сражался всего один радист-пулеметчик, сдвинулся с места и пошел вперед.

Об этих событиях сводка Совинформбюро от 21 сентября 1944 года сообщила: «Западнее города Иелгава (Митава) наши войска успешно отбивали атаки крупных сил пехоты и танков противника».

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 24 марта 1945 года за образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с немецко-фашистскими захватчиками и проявленные при этом мужество и героизм младшему сержанту В.Ф. Чухареву было присвоено звание Героя Советского Союза с вручением медали «Золотая Звезда». Награду он получил в Москве 28 августа 1945 года, будучи уже курсантом танкового училища.

Минно-торпедная авиация Северного флота имела много первоклассных стрелков-радистов. Одно из первых мест в их ряду принадлежит главному старшине Михаилу Михайловичу Бадюку.

В июне 1942 года М.М. Бадюк вместе с экипажем участвовал в потоплении немецко-фашистского танкера. Через месяц он пережил радость новой победы – уничтожения транспорта и сторожевого корабля противника. За эти победы стрелок-радист был награжден орденом Красного Знамени.

1943 год ознаменовался для Бадюка новыми победами. Он принял личное участие в потоплении семи транспортов, сторожевого корабля, дозорного катера и сбил самолет врага.

15 января 1943 года в районе Сюльте-фьорд был потоплен транспорт противника водоизмещением 6000 тонн. На подходе к цели уже на боевом курсе Бадюк обстрелял из пулемета прислугу зенитных установок кораблей охранения противника, не дав ей возможности вести сосредоточенный огонь по советскому самолету. Через несколько дней в районе Варангер-фьорда был потоплен вражеский дозорный корабль. А 27 февраля 1943 года в районе Конгс-фьорда гвардейский экипаж отправил на дно транспорт противника водоизмещением в двенадцать тысяч тонн. Если принять во внимание, что вес одного железнодорожного эшелона составляет в среднем тысячу двести тонн, то потопленный транспорт равнозначен потере десяти вражеских железнодорожных составов! На груди у главстаршины засияли два ордена Отечественной войны первой степени и медаль «За отвагу». От полета к полету росло мастерство стрелка-радиста.

Целью вылета на боевое задание 1 мая 1944 года был транспорт. На подходе к нему наши самолеты были обстреляны интенсивным огнем зенитных орудий кораблей охранения и береговых батарей, а также атакованы истребителями. Торпедоносцы вступили в бой с «мессершмиттами». Два фашистских самолета набросились на самолет капитана Балашова, на котором летел и Михаил Бадюк.

– Как, Миша, у тебя все в порядке? Прорвемся? – услышал в шлемофоне голос Балашова стрелок-радист.

– Прорвемся, командир, – отвечал Бадюк.

Бой принял ожесточенный характер, неприятель неистово нападал. Вражеский истребитель зашел в хвост нашего самолета, у которого, к тому же, отказала люковая пулеметная установка. Над советским экипажем нависла смертельная угроза. Мгновенно оценив обстановку, Михаил Бадюк принял решение выбить самолет противника из-под хвоста, через киль своего самолета. Когда гитлеровец отвернул влево, главный старшина дал четыре длинных очереди из пулемета; они оказались предельно меткими, и стервятник, объятый пламенем, рухнул на землю.

7 июля того же года М.М. Бадюк в составе экипажа капитана Балашова участвовал в потоплении транспорта противника водоизмещением 8000 тонн. Во время атаки на боевом курсе и курсе отхода их самолет был атакован тремя вражескими истребителями. Завязался бой, в ходе которого Бадюк и воздушный стрелок Емельяненко подбили два гитлеровских самолета. Но и советский торпедоносец получил повреждения и произвел вынужденную посадку в районе полуострова Рыбачий. Подбитая машина затонула, но экипаж спасся на резиновой лодке.

Выполняя боевые задания командования, М.М. Бадюк постоянно обеспечивал бесперебойную связь с аэродромом и самолетами, участвовавшими в боевых вылетах. Не было таких случаев, чтобы радист не обеспечил связью свой воздушный корабль, а это было непременным условием успешных действий экипажа. Главный старшина Бадюк удачно сочетал специальности радиста и стрелка, его ставили в пример всему личному составу. Ходатайствуя о присвоении М.М. Бадюку звания Героя Советского Союза, командир полка писал, что к декабрю 1943 года он совершил 86 боевых вылетов, в ходе которых участвовал в потоплении 12 транспортов общим водоизмещением 84–86 тысяч тонн и сбил самолет врага.

Указом Президиума Верховного Совета Союза ССР от 22 февраля 1944 года старшему воздушному стрелку-радисту 9-го гвардейского минно-торпедного авиационного полка 5-й минно-торпедной авиационной дивизии гвардии старшине Михаилу Михайловичу Бадюку за образцовое выполнение боевых заданий, проявленные при этом отвагу и геройство было присвоено звание Героя Советского Союза.

В войска связи я попал служить… за неотдание чести, или, как стали стремиться говорить в наше время, воинского приветствия.

Такой неожиданный кульбит моя военная судьба совершила неярким ноябрьским днем 1982 года, когда мы с мрачноватым рязанцем Олегом Стафурой неторопливо брели по улицам Архангельска в поисках штаба 26-го армейского корпуса. Торопиться нам было решительно некуда. За месяц, что прошел с того момента как мы сменили курсантские погоны славного ЛАУ[88] на простые черные погоны рядовых Советской Армии, перед нами с новой стороны раскрылась древняя, как мир, истина, выраженная немудреной пословицей «Солдат спит, а служба идет». При всей моей юношеской опрометчивой нелюбви к философии, эта концептуальная перверсия стала, пожалуй, первой жизненной иллюстрацией ее незыблемого закона, утверждающего, что бытие определяет сознание.

Для зеленого и наивного еще курсанта Зверева пословица вначале звучала тревожно-предостерегающе: не спи, дескать, солдат, будь бдителен, служба-то, тово… идет!! И только рядовому Звереву приоткрылась вся глубина правды русского солдата, наверно с николаевских времен не привыкшего видеть в служебных перипетиях ничего для себя хорошего, и мудро определившего, что сон есть наилучший способ коротать время, находясь на действительной военной службе…

Из состояния блаженной беспечности нас вывел хорошо поставленный командный голос: «Стойте, товарищи солдаты!» Принадлежал он строгому на вид старшему лейтенанту в щегольской шинели, которого мы по столичной привычке предпочли «не заметить». Подумаешь, невидаль, какой-то старшой! Оказалось, однако, что это была фатальная ошибка, ибо старший лейтенант оказался начальником штаба отдельного 1068-го батальона связи, куда он, пользуясь знакомствами в штабе корпуса, и не замедлил нас препроводить для дальнейшего прохождения службы.

Понять его было можно. Батальон, как и большинство частей корпуса был кадрирован, т. е. для экономии содержался в мирное время на сокращенных штатах, отчего людей хронически не хватало ни на что. Достаточно сказать, что все время службы мы ходили в наряды и караулы в лучшем случае через сутки, ну а когда батальон выезжал на учения, а случалось это довольно часто, остававшиеся в пункте постоянной дислокации «счастливчики» и вовсе поселялись на «тумбочке»[89], КПП, в столовой и караулке недели на две. К тому же мы были курсантами, а значит, нам полагался более высокий уровень IQ (хотя этого слова тогда никто и не знал), и более высокая мотивация к службе (а это было уже всем хорошо известно), поскольку годы курсантской жизни в солдатский стаж не засчитывались, и решение об увольнении неудавшегося офицера в запас принималось командованием части. Это означало, что служить можно было от полугода до полных двух лет, почувствуйте, так сказать, разницу.

Все эти соображения в совокупности и обусловили то, что нас с Олегом определили служить на станцию космической спутниковой связи Р-440 «Кристалл». Космическая связь тогда была редкостью; в корпусе было всего две машины, которые были закреплены за командиром и начальником штаба, а мы, в соответствии с этим, считались «прикомандированными» к батальону связи. Это волшебное для каждого солдата слово, предполагавшее некоторую независимость и самостоятельность, несколько большую «степень свободы», оказалось на деле чистой фикцией, поскольку батальонное начальство полагало нас вполне «своими» и нагружать нарядами и работой нисколько не стеснялось.

И все же нам определенно повезло. Новую станцию толком никто не знал, поэтому к «кристаллистам», или «космонавтам», относились с некоторым пиететом, не то что к привычным радистам, релейщикам, засовцам, линейщикам и солдатам других специальностей, которых было хоть отбавляй. Повезло и с непосредственным начальством. Командир взвода старший лейтенант Ткачев, которого все подчиненные за глаза именовали просто Гришей, был очень крепкий физически, но тихий и интеллигентный офицер, производивший впечатление о чем-то глубоко задумавшегося человека. Он был хорошим специалистом, прекрасно разбиравшимся в аппаратуре связи. К нам он обращался всегда очень мягко, но исключительно по фамилии, поддерживая необходимую дистанцию.

Друг Ткачева (конечно вне службы) командир роты капитан Сергей Анисцов был полной его противоположностью. Невысокого роста, прекрасно сложенный, он, казалось, излучал энергию, двигаясь пружинисто, быстро и решительно. По гордой посадке красивой, породистой головы, осанке видно было, что он чрезвычайно гордился своим офицерским званием, которым, впрочем, нисколько не злоупотреблял: обращался к солдатам исключительно на «вы», никогда от него мы не слышали ни одного грубого слова. За чуть заметную рисовку солдаты между собой прозвали его «поручик Голицын».

Начальник ПУС[90] майор Владимир Георгиевич Матвейчук был старым служакой, было ему на вид лет 35–38, что для нас, пацанов, значило – чуть ли не дед. Впечатление усугубляла седина, обильно посеребрившая голову начальника. Невысокий, щуплый, немного мешковатый майор отличался большим знанием жизни и солдатской души. Никогда не кричал, может потому что шепелявил, не оскорблял и не ставил непосильных задач. Не лез в душу и не напирал на «политику партии». Все его требования были внятными и обоснованными; солдаты хоть и ворчали (а какой солдат не ворчит и не обсуждает про себя начальника), но всегда выполняли все, что он говорил, на совесть.

«Человечность» ближайшего начальства с лихвой искупала строгость начальства батальонного. Начальника штаба Владимира Сидорова, которому и было-то всего 26 лет, весь батальон величал не иначе как «страшный Сидоров» (производное от слова «старший», поскольку был и еще и Сидоров-младший, командир телеграфно-телефонной роты). Он поражал энергией, напором, язвительным остроумием, одержимостью «наполеоновским комплексом» и отчаянным карьеризмом. Требователен был неимоверно; на инструктажах наряда требовал знания статей устава внутренней службы наизусть и умел добиться своего от бойцов, во всем руководствовавшихся приведенной выше пословицей, которых, казалось, не пронять было ничем. По одной простой причине – никому не хотелось попасть к нему на язык. Высмеять перед строем он мог кого угодно, но никогда, надо сказать, не хамил. Оттого, хоть и кляли его втихомолку, но побаивались и уважали.

Комбата подполковника Владимира Попова боялся не только батальон. Его чрезвычайно уважало, по-моему, все население Архангельска. Пристальный, с многообещающим прищуром взгляд из-под нависших бровей бывшего чемпиона округа по тяжелой атлетике мог заставить задуматься кого угодно. В подразделениях комбат появлялся относительно редко, предпочитая обитать в штабе, но каждый раз появление его мощной фигуры, плывшей с удивительной для ее объемов грацией, означало маленькую катастрофу для суточного наряда. Как правило после этого кто-нибудь да отправлялся на «губу».

Но по-другому с нашим личным составом было, наверно, нельзя, ибо солдаты и сержанты, или «бойцы»[91] на армейском жаргоне, подобрались в батальоне на диво. Прежде всего, сюда отправляли дослуживать осужденных и отбывших срок в дисциплинарных батальонах чуть ли не со всей Советской Армии. Встречались и экзотические экземпляры, вроде молдаванина ефрейтора Карпа, высланного за сомнительное поведение аж с Кубы.

Из дисбатов люди прибывали битые и тертые. Как то раз у ротной канцелярии я обнаружил двухметрового верзилу в наглаженной крохотной шапке, хромовых сапогах, офицерском п/ш[92], с пышным аксельбантом до пояса и… звездой Героя Советского Союза на груди. Пораженно походив вокруг да около, я все же решился задать ему мучивший меня вопрос.

– Послушай, друг, а где ж твой орден Ленина[93]?

– А денег на орден не хватило, – после недолгой паузы, давшей понять всю глубину моего ничтожества, смерив меня свысока взглядом, хладнокровно пробасил Вовка Потримайло. Так его, как оказалось, звали.

Личность это была неординарная, авторитетная, на «зоне» исполнявшая почетную должность каптера. Этим и обуславливалось своеобразие облика. Звезда, конечно, была выпилена умельцами из рандоли.

Впрочем, люди, прошедшие дисбат, раз обжегшись, на рожон предпочитали не лезть и скоро становились добрыми товарищами, сохраняя только подчеркнутую дистанцию с офицерами и нами, бывшими курсантами, которых тоже было немало, по принципу «вы ж хотели нами командовать…».

Но все же до «дедовщины» не доходило. Во многом, кстати, благодаря командованию батальона, решительно посадившего после одного из случаев сразу четырех человек. По этому делу и пострадал в свое время товарищ Потримайло, не нашедший ничего лучшего, как поставить фингал личному водителю прокурора гарнизона (!), тоже прикомандированному к нашему батальону.

Отсутствие казарменного хулиганства обуславливалось и тем, что призывы были в основном из Ленинграда и Мурманска, – и они определяли атмосферу в подразделениях. Присутствовал, конечно, и «интернационал»: от эстонцев, говоривших с непередаваемым акцентом, до казахов, старательных и уживчивых, дороживших дружбой с русскими. Хватало и представителей разных небольших народностей. Был даже чечен Салман Муцуев, на «гражданке» работавший высотником; после падения с опоры ЛЭП он остался фактически инвалидом, но в армию пошел служить, умолив военкома, поскольку понимал, что в противном случае ни одна девушка в родном ауле на него даже не взглянет.

Ребята подобрались хорошие, развитые, настроенные очень патриотично. Многие писали рапорта с просьбой отправить их служить в Афганистан, рвались повоевать, находя рамки воинской дисциплины очень уж сковывающими. Но таких чрезмерно инициативных начальство не жаловало.

Задачи батальон выполнял серьезные – обеспечивал связь в звене корпус – армия – штаб округа – Генеральный штаб. Последнее выпадало, как правило, на долю моего взвода. Оттого мотались мы по всему северо-западу: от Архангельска по Кольскому полуострову до самой норвежской границы.

Все командно-штабные учения были наши. Поэтому минимум два раза в год мы грузились на железнодорожные платформы и перебрасывались в районы проведения учений, а уж участие в командно-штабных тренировках и тренировках по связи никто и не считал. Нередко предстояло и совершать марши своим ходом, когда, например, наши экипажи усиливали дивизионные батальоны связи. В этом случае мне, как технику станции, приходилось фактически действовать за начальника, поскольку от взводного прапорщика толку было очень мало, в армию он пошел, чтобы не посадили за хищения стройматериалов.

После того как мы эшелоном добрались до Петрозаводска, моему экипажу с приданной станцией телефонной связи «Булава» тогда пришлось прокатиться триста километров вдоль Беломоро-Балтийского канала, развернуться по карте на незнакомой местности и дать связь с Генеральным штабом. Причем, чтобы определить точные координаты своего местоположения для ввода в программное устройство управления антенной, надо было воспользоваться артиллерийской буссолью, входившей в комплект станции. Вот тут-то и пригодились мои навыки бывшего артиллериста.

Поскольку поблизости никакого источника электроснабжения не было, приходилось работать от собственных агрегатов. Раз в три дня к нам приходил бензовоз и наполнял горючим все емкости, которые только находились на станции. Мы с экипажем вдоволь нахлебались бензина, перекачивая его из баков в канистры старым, как мир, способом.

Лето в Карелии выдалось в 1983 году довольно жаркое, и наши «москвичи»[94] здорово перегревались; приходилось постоянно доливать в радиаторы воду. В один из таких моментов сильно пострадал мой водитель Сашка Стяжкин, – снимая крышку с горловины радиатора, он неосторожно наклонился над ней, и струей кипятка, ударившего, подобно гейзеру, ему обварило все лицо. Сашку немедленно увезли, но каково было наше удивление, когда к вечеру он вернулся весь в бинтах до самых глаз и заявил, что сбежал из лазарета.

Оказалось, что в память любившего вкусно поесть водителя запал готовившийся радиомехаником грибной суп, а в санчасти какого-то танкового полка ему предложили такую бурду, что он предпочел смыться к нашему супу и сухому пайку, который, надо признать, был вкусным и питательным. Естественно, что весь котелок с супом был отдан в его распоряжение, а я невольно задумался об истинных причинах проявления такого героизма в годы войны.

Экипажная жизнь на учениях сплачивала не хуже земляческих отношений, которые в армии, безусловно, первичны. Первый вопрос, который незнакомые солдаты задают друг другу звучит так: «Ты откуда призвался?» Но тот же Сашка, происходивший из Казахстана, случалось, рьяно защищал меня, бывшего столичного курсанта, от язвительных уколов и подтруниваний со стороны отдельных «дизелистов»[95].

Несмотря на длительную оторванность от удобств, порой изматывающий физический труд (чего стоило, например, погрузиться в эшелон, особенно в зимних условиях) и нервное напряжение, сопряженное с высокой ответственностью за выполнение спецработ, выезды в поле мы любили. И почитали за величайшее несчастье остаться в казармах батальона для несения внутренней службы. Было приятно сознание, что ты что-то знаешь и умеешь делать, что от тебя зависит выполнение большого и важного дела. Поэтому своим солдатским званием мы, безусловно, гордились. И фотографировались на «дембельские» альбомы не с распущенными поясами и лихо расстегнутыми воротниками, а на фоне секретной боевой техники. Как о том перед строем и объявлял не раз майор Матвейчук:

– Вот во взводе «Кристалл» люди интеллигентные, не станут около сковородки с жареной картошкой себя запечатлевать, нет, непременно на фоне аппаратуры, за что им и светит, как минимум, от пяти до десяти…

Но это были только слова. Майор понимал, что солдату надо будет чем-то гордиться и о чем-то рассказывать дома, а то и в письме любимой девушке. Вообще, знания по специальности в батальоне ценились, и звание «Лучший специалист подразделения» не было пустым звуком. Уважали, что самое главное, и товарищи.

В солдатской среде не прощали только подхалимство и стукачество, молча презирали «правильных», умевших говорить красивыми «политкорректными» фразами на митингах и заседаниях, делавших свою небольшую карьеру с расчетом на характеристику после окончания службы. Но таких было немного. А после того, как один активист, бывший до армии чуть ли не инструктором райкома комсомола, принятый у нас в партию (случай для батальона исключительный, учитывая «контингент»), немедленно по «дембелю» сел за хулиганство в пьяном виде, к ним прониклось недоверием и начальство.

Вообще, вся наша «политграмота» ограничивалась умением показать на карте мира какой-нибудь Камерун, не более. Да и то, это свидетельствовало скорее об эрудиции; беспомощное ползание по карте другого материка всегда сопровождалось насмешками личного состава.

Особенно жадно мы ловили малейшие слухи о том, что происходило на войне в Афганистане, много говорили о ней, обсуждали ее причины. Прапорщик из соседней роты, прошедший это пекло, пользовался немыслимым авторитетом, его избегал задевать даже комбат, который, раздражаясь, вообще бывал крут. Но тут было видно, что прапорщик человек совершенно особенный, который никогда не спустит ничего, выходящего за рамки устава и субординации.

Такие люди служили примером для всех нас.

В Афганистане трудно было не только организовывать связь в боевых условиях, трудно было даже просто добраться до места службы. Афганские дороги таили в себе немало опасностей.

«Связистом быть – нелегкая судьба», – поется в популярной песне времен Афганистана. Пожалуй, на войне нелегка судьба представителя любой военной специальности – по-своему опасна, по-своему сложна…

У меня в руках – старая, но не пожелтевшая от времени, а серая, любительская фотография, более тридцати лет назад отпечатанная на простенькой фотобумаге – той, какая, собственно, была под рукой. То ли – привезенная из Союза, то ли купленная по случаю в гарнизонном военторге. На снимке – оборудованный в недостроенном, а может – уже частично разрушенном двухэтажном здании блокпост. На крыше – советский флаг, возле строения застыл в готовности в любой момент открыть смертоносный огонь старенький, но все еще надежный танк Т-55. Неказистые деревца, несколько праздно шатающихся бойцов слева и – горы, горы и еще раз горы на заднем плане…

– Блокпосты…

Сидящий напротив меня жизнерадостный крепкий мужчина среднего роста вдруг перестает улыбаться, как будто вспомнилось что-то неприятное…

– Да… Блокпосты… Служба на них, честно говоря, ну его в баню… Месяцами ребята сидели на них – только продукты им подвозили, да боеприпасы время от времени. Сидят заросшие, небритые, а то и с бородами… Форма у кого просто грязная, а у кого – и вся промасленная… Вот на этот блокпост мы приехали как-то… Шлагбаум закрыт. Старший блокпоста, летеха, не пускает. Говорит: «Куда прешь, старлей? Постреляют вас там!». А потом вдруг: «А спирт у тебя, авиация, есть? А то скучно уж больно»…

Налили лейтенанту флягу спирта, и он пропустил маленькую колонну из трех армейских грузовиков через блокпост. Три машины в ней стало недавно, изначально их было больше, но об этом рассказывает уже другая фотография. На ней – выстроилась довольно солидная колонна, в которой ЗИЛы, Уралы, ГАЗы и УАЗы стояли вперемешку с машинами боевого охранения БМП-1. Колонна должна была выдвигаться из Кабула в Баграм, и в ней были представители различных частей не только Баграмского, но и нескольких соседних гарнизонов. Без сопровождения ехать было чистейшим самоубийством, потому по две-три машины не выпускали – ждали, пока сформируется колонна попутчиков.

Блокпост

Командиру взвода связи узла наведения авиации с аэродрома Баграм Александру Бусыгину с водителем в этот раз, что называется «повезло». За руль «сто тридцать первого» посадили бойца-туркмена, который за полтора года службы в армии за баранку не садился ни разу – все время нес караульную службу. Пока колонна выезжала из парка – еще ничего, а потом… Когда через Кабул шли, пару легковушек доблестный военный водила таки помял!

Только колонна вышла за территорию Кабула, как вдруг она остановилась. Оказалось, что по связи поступила команда возвращаться: штабные что-то напутали, и загрузили в бортовые машины не тот груз…

Возвращаться назад – означало ночевать в Кабуле. А вот этого как раз не хотелось! Ни помыться, ни поесть нормально! Дома есть дома, даже если этот дом – глиняная мазанка на краю аэродрома…

Пока Александр раздумывал, как бы все-таки не остаться на ночь в Кабуле, к нему подошли двое развязных пехотных лейтенанта:

– Ну что, фанера, рванем тремя машинами или слабо?

Самым обидным для авиатора было услышать в свой адрес пренебрежительное «фанера». Обиделся старший лейтенант за фанеру и за то, что пехота могла предположить, что ему и на самом деле «слабо». Обиделся и совершил крайне несерьезный поступок – согласился ехать без сопровождения, на трех машинах…

Три грузовых автомобиля объехали еще стоявшую на месте колонну и, в надежде проскочить, помчались на северо-запад, в сторону Баграма.

Вскоре машины, в первой из которых ехал старший лейтенант Бусыгин, с остановкой миновали блокпост со скучающим лейтенантом. А неподалеку от него – развалины кишлака, который все почему-то называли Аминовка, наверное, в честь свергнутого всего чуть больше года назад афганского лидера. Только машины начали приближаться к развалинам дувалов, как по первой из них ударил пулемет. Первая очередь легла в аккурат между старшим машины и водителем, едва не задев левый бок Александра, а вторая – точно по его правому боку. Ни живой, ни мертвый старлей застыл на своем сиденье старшего машины.

– Сижу, слышу барабанную дробь пуль, а понять ничего не могу, – вспоминает Александр Петрович. – Потерял счет времени… А в голове, вот как говорят, за несколько секунд вся жизнь промелькнула… И самая яркая картинка – цветная – я в детстве на трехколесном велосипедике… К своему стыду, так ничего в эти секунды и не сделал, только сидел и ждал своей пули…

А водитель-туркмен в этот момент ударил, как он думал, по тормозам. Именно его неопытность и спасла их! По ошибке неопытный шофер вместо тормоза надавил на педаль газа, и их десятитонная машина, радиостанция Р-140М на базе автомобиля ЗиЛ-131 понеслась вниз с холма с еще большей скоростью, благодаря чему, собственно, и выскочила из-под обстрела.

Выехали на горушку, остановились. Вышли с водителем из машины, смотрят, а кунг (кузов-фургон – прим, ред.) – как решето! Насчитали дюжину отверстий калибра 5,45 или натовского 5,56 миллиметров, восемь дырок – от нашего стандартного семь шестьдесят два, и даже две дырищи от крупнокалиберных пуль ДШК! Радиста-азербайджанца, ехавшего в кузове, спасло то, что он не сидел, а, спал, разгильдяй, устроившись на полу…

Пехотные лейтенанты подъехали и, ничего не понимая, с вопросами бросились к машине:

– Чего стали?!

И тут, увидев пробоины в кунге связного ЗИЛа, умолкли. Оказывается, по ним даже не стреляли – весь удар приняла на себя первая машина, а в двух других и понять ничего не успели! Молча сели по машинам и продолжили путь. Только теперь Александр ехал уже, не просто держа автомат на коленях, а сняв его с предохранителя и дослав патрон в патронник…

(Связистом быть – нелегкая судьба…

http//www. 8 корпус http://ak-inzt.net/)

Рассказ посвящен деятельности подразделений связи и подвигам советских воинов-связистов в годы войны в Афганистане (1979–1989).

Наверное, каждый читатель слышал выражение: связь – это нерв армии. И от того, насколько он надежен, во многом зависит успех дела. Убеждаешься в этом, побывав несколько дней в подразделении связистов. Командует им майор Константин Белов. В составе ограниченного контингента советских войск в Афганистане оно по праву считается одним из лучших. Высокая организованность, дисциплина, порядок сразу видны, как только заходишь в городок. И еще взгляд останавливается на стенде «Их наградила Родина», на котором – десятки портретов воинов-связистов с боевыми орденами и медалями на груди.

Первый раз колонну подразделения связи душманы обстреляли в крутом ущелье, протянувшемся змеей в сторону Газни, что на востоке от Кабула. Очередью из крупнокалиберного пулемета прошило головную машину, и она остановилась. Мгновенно заработало все оружие боевого охранения, которым командовал старший лейтенант Виктор Кузьмин. Его подчиненные быстро расчистили дорогу, и колонна возобновила движение, на большой скорости проскочила опасное место…

– Ноль три, я – Ноль первый. Прием. – Майор Белов запрашивал по радио старшего лейтенанта Кузьмина.

– Я Ноль третий. Слушаю вас. Прием.

– Молодцы! – только это и сказал Белов.

В наушниках что-то зашуршало. И хрипловатый голос тихо ответил: «Спасибо».

…Связисты шли туда, где афганские войска вместе с советскими подразделениями очищали район от бандформирований. Это в нескольких километрах от пакистанской границы. Обычно душманы начинали обстрел наших позиций из реактивных установок. Афганские корректировщики едва успевали засечь их, как бандиты сворачивались и снова – в Пакистан. Я видел в бинокль, как наши артиллеристы накрыли одну установку. Точным попаданием снаряда ее разбросало на части.

По прибытии в район боевых действий машины связистов заняли рабочее положение. И тут же начался новый бандитский обстрел. Одним из осколков снаряда разорвало кабель дальней связи. Надо было срочно заменить его. Майор Белов и начальник телефонного центра старший лейтенант Юрий Погорелов со своими подчиненными под артиллерийским обстрелом начали разворачивать новую катушку. Мне показалось, что они нарочно бравируют, дескать, вот какие мы храбрецы. Потом понял: нельзя ждать, пока обстрел закончится. Иначе – перебой в связи, а он недопустим.

– Главное, не нервничать, – говорил командир солдатам. – На фронте куда жарче, наверное, было, но связь бесперебойно работала.

– Это верно! – поддержал Белова майор Александр Кременчуцкий. И тут же добавил: – Хотя нам тоже жарко.

Александру не раз доводилось бывать под огнем душманов, так что у него были основания утверждать: «у нас то же самое». Он имел в виду, конечно же, мужество связистов, их стремление во всем походить на славных фронтовиков, продолжить их традиции. А традиции он сравнивает с пружиной, один конец которой упирается в прошлое, другой толкает вперед.

Как на фронте… Благородное это стремление молодых – равняться на фронтовиков. Подвиг, известно, никогда не рождается на пустом месте, у него глубокие корни. Посмотрел мальчишка фильм о герое, прочитал книгу о войне, услышал рассказ фронтовика и уже непременно что-то взял для своих поступков. А когда он станет солдатом, героизм старших поведет его на подвиг…

Орден Красного Знамени радиста рядового Зураба Члачидзе вручен его матери, которая живет в Москве. Высокой награды Зураб удостоен посмертно.

А было дело так. В узком горном ущелье Члачидзе с товарищами обнаружил караван с оружием, сопровождаемый многочисленной бандой. Самим совладать с бандой горстке наших солдат было не под силу. Но и пропустить ее они не могли. Где душманы, там кровь невинных людей.

Безрезультатно Зураб пытался вызвать помощь по радио. Вокруг лежащие горы не пропускали радиоволн. Рация лишь жалобно попискивала. И тогда Зураб Члачидзе, рискуя жизнью, начал подниматься вверх, где бы радиоволнам не мешали каменные скалы. Бандиты заметили его и открыли огонь. Связист, казалось, не обращал внимания на свинцовую метель. Ему удалось послать в эфир нужную информацию, передать координаты местности, где банда находилась. Душманы не прошли. Но вражеская пуля не пощадила храбреца…

Во время пребывания в подразделении я внимательно наблюдал за Беловым, и он все больше и больше мне нравился. И как человек, и как командир. Он крепкого телосложения, редко хмурился. Своей открытой улыбкой заражал всех оптимизмом. Забота о подчиненных у него на первом плане. При мне он, едва сдерживаясь, отчитал одного офицера за то, что тот не обеспечил вовремя едой связистов, находившихся в отрыве от подразделения.

При нашем первом знакомстве он не без гордости показывал, в каких добротных условиях живут связисты. Уютные спальные помещения, столовая, комнаты быта. А весь городок – в зелени. На фоне камней, песка и пыли – самый настоящий оазис.

Связисты несут службу и на «точках», куда добраться без помощи вертолетов практически невозможно.

Те, кто там находится, – первейшая забота офицеров подразделения. На самых отдаленных «точках» (три экипажа радиостанций обеспечивали афганские части связью в боях за Хост) несли, например, службу подчиненные кавалера двух орденов Красного Знамени – советского и афганского – капитана Виктора Лихтаря. Капитан использовал любую возможность, чтобы лично побывать у солдат. Он беспокоился о них. Хотя, казалось бы, есть радиосвязь, свяжись да узнай, как там у них дела.

Подобный стиль взаимоотношений командира и подчиненных – от майора Белова. А майор выработал его в себе на протяжении многих лет службы…

Он честен, говорили о Белове в части, а у честного человека беспокойное сердце. И это действительно так. Тогда, прибыв в район боевых действий, командир первым делом приказал подчиненным окопаться. «Остановился на час, окапывайся», – заметил с улыбкой…

О своих подчиненных майор говорит, что они люди замечательные, хорошо подготовленные профессионально. С ними любая задача по плечу. Как правило, солдаты приходят сюда после школ ДОСААФ[96]. Азы радиодела познают там, а тут, в подразделении, шлифуют свое мастерство…

О дружбе, взаимовыручке связистов хотелось бы сказать особо. Принцип «Сам погибай, а товарища выручай» здесь свят. Я видел, как солдаты помогают друг другу в любом деле. Вспоминаю русского старшего радиотелеграфиста рядового Владимира Николотова из города Троицка Московской области, эстонца старшего водителя-электрика рядового Гейдо Соодла из Тарту и ногайца водителя старшего сержанта Фазиля Керейтова из Карачаево-Черкесской автономной области – все они выпускники школ ДОСААФ. Подружились ребята сразу, как только пришли в подразделение. И теперь читают друг другу письма, делятся самым сокровенным. Выпадает свободная минута – стремятся увидеться. В один голос говорят, что в армии очень близко узнали друг друга и что только тут по-настоящему дружбу и поняли.

…И вот еще на что обратишь внимание, побывав у связистов. Юноши, освоившие учебную программу в радиотехнических школах ДОСААФ, быстрее находят свое место в армейском строю. Что такое современная связь? Она уже далеко не та, что была в годы Великой Отечественной войны. Войска связи оснащены самой современной техникой. Ее надо твердо знать и уметь с ней обращаться. Безупречное исполнение воинского долга и прочные профессиональные навыки личного состава подразделения – вот что прежде всего обеспечивает бесперебойную связь.

(Светиков В.Н. Жаркий месяц саратан. С. 44–47)

Трудные задачи на земле Афганистана приходилось решать не только армейским связистам. Разведчики, группы специального назначения, деятельность которых до сей поры скрыта под грифом «секретно», также остро нуждались в надежной радиосвязи.

О войне Советского Союза в Афганистане написано немало. Однако смею утверждать – о деятельности разведчиков спецрадиосвязи на территории ДРА в открытой печати до сих пор не сказано ни слова. А ведь именно они спасли сотни жизней своих коллег-спецназовцев на той войне.

Вот лишь одно официальное донесение. «15 июня 1980 года дежурным радиотелеграфистом рядовым Яковлевым был принят боевой сигнал от группы спецназа. Группа попала в окружение и вела тяжелый бой. Боевой сигнал был немедленно передан командованию. В воздух были подняты вертолеты и направлены на помощь группе. Группа спецназа спасена».

И таких сообщений отдельный центр спецрадиосвязи ГРУ в Афганистане за время войны принял сотни. Афганистан, откровенно говоря, устроил суровый экзамен разведчикам-связистам. Да, им было не впервые работать в сложных условиях, но война, как ни крути, это не захват посольства и не экстремальная эвакуация под угрозой применения оружия. На войне как на войне.

Первое, с чем столкнулись разведчики-связисты, – отсутствие сплошной линии фронта. Спецкорреспонденты были разбросаны по всей стране, располагались в разных направлениях на достаточно больших расстояниях от 300 до 700 километров. Нужны были направленные антенны. И к ним предъявлялись особые требования, ведь прием следовало обеспечивать практически с любого направления.

Афганистан – это горная страна. 75 процентов территории занимают горы. На юге и юго-западе – высокогорные равнины с котлованами, где располагаются пустыни и полупустыни. Здесь летом господствуют пыльные бури и ионосферные возмущения. А пыльные бури, как известно, враги радиоволн, они препятствуют их распространению, поглощают значительную часть и без того малой энергии волн. Особенно подвержены этому коротковолновые диапазоны – основа спецрадиосвязи военной разведки. Нередко маломощные сигналы прерывались пыльными бурями на несколько часов, а то и суток. Все это приводило к увеличению продолжительности сеансов связи.

Условия высокогорья – 1000 и более метров над уровнем моря – сказывались на работе автономных агрегатов электропитания. Ведь в

Афганистане многие районы не имеют электросетей, и круглосуточной энергией обеспечивались лишь крупные города – Кабул, Джелалабад, Кундуз Мазари-Шариф, Пули-Хумри.

В одном из документов по итогам работы спецрадиосвязи ГРУ в первые месяцы боевых действий в Афганистане говорится: «Следует отметить, что радиосвязь не в полной мере отвечала требованиям устойчивости и оперативности по следующим причинам: протяженность трасс от 50 до 700 км, причем 70 процентов из них – от 150 до 200 км, – это наиболее трудные для работы КВ трассы в связи с наличием мертвой зоны. Преодолеть ее можно применением антенн зенитного излучения, увеличением мощности передатчика и чувствительности приемника. Пока же, малая мощность агентурных радиостанций, их табельные антенны не позволяют бороться с этим явлением и обеспечивать устойчивую связь».

С этого, соответственно и начинали разведчики-связисты. Разведгруппы накапливали боевой опыт, военная разведка совершенствовала специальную радиосвязь. Скажу только, что совершенствование шло по разным направлениям и о сути его говорить пока рано.

Приведу лишь одно свидетельство этой работы.

Привал в горах Афганистана

«Подполковник Квасов (фамилия изменена) Владимир Андреевич в марте 1982 года был командирован в Демократическую Республику Афганистан с целью внедрения на боевую эксплуатацию радиолинии «Комар». Суть проблемы заключалась в следующем:

Во время боевых действий поставка оружия и боеприпасов моджахедам осуществлялась с территории Ирана и Пакистана «караванным» методом по более чем 50 тропам. Для перекрытия этих каналов потребовалось бы не менее 50 отрядов специального назначения, что не представлялось реальным. Поэтому для обнаружения караванов было предложено оснастить органы агентурной разведки на территории Афганистана малогабаритными радиопередатчиками-маяками, которые с помощью агентуры внедрялись бы в караваны и по их сигналу авиация наносила бы удар по идущим караванам.

В задачу Квасова В.А. входило на месте, в реальных условиях провести испытания радиолинии и выработать практические рекомендации по их применению. Были разработаны соответствующие программа и методика испытаний. Для их проведения командование 40-армии выделило самолеты и вертолеты. К проведению испытаний привлекались офицеры и прапорщики службы спецрадиосвязи кабульского разведцентра.

По результатам испытаний была разработана инструкция по применению радиолинии «Комар».

Что же касается человеческого фактора, то службе спецрадиосвязи и здесь есть чем гордиться. Приведу пример.

Разведгруппе в составе 17 человек под командованием старшего лейтенанта Е.Е. Корнейчукова была поставлена задача организовать засаду с целью захвата каравана с оружием. Замеченная при десантировании с вертолета, окруженная душманами, группа вступила в бой. В течение семи (!) часов в ночное время разведчики отбивали натиск 300 вооруженных душманов. Радистам младшему сержанту В. Попову и рядовому Т. Алкаеву было приказано связаться с Центром и сообщить о тяжелом положении группы. Открытая, хорошо простреливаемая местность не позволяла где-либо укрыться с радиостанцией. Более того, во время установления связи антенная мачта была перебита пулей. Попов привязал антенну к стволу автомата и стоял, пока Алкаев не передал сигнал в Центр.

С рассветом на выручку прибыли вертолеты огневой поддержки. Группа была спасена. Она уничтожила свыше 90 мятежников, два каравана с оружием и без потерь была эвакуирована с поля боя. За мужество, отвагу и хладнокровие, проявленные при выполнении специальных задач… В. Попов был награжден орденом Красной Звезды, а рядовой Т. Алкаев медалью «За отвагу».

(Болтунов М. Е. Невидимое оружие ГРУ. С. 255–258)

Как известно, главной наградой солдату на войне является жизнь и возвращение домой. Но как трудно бывает эту награду заслужить! Об этом – рассказ о службе связистов мотоманевр енных групп Пограничных войск, закрывавших от афганских моджахедов границы СССР.

Анализ первых же неудачно проведенных в Афганистане операций показал: моджахеды успешно занимались разведкой, в том числе радио-разведкой. Они активно прослушивали наш радиообмен. При этом в бандах были люди, достаточно хорошо владевшие как специальной аппаратурой, так и русским языком. С каждым годом войны техническая оснащенность и подготовленность бандформирований только улучшалась… К тому же специальными центрами РЭБ (радиоэлектронной борьбы) на территории Ирана, Пакистана, Китая, Турции систематически осуществлялся еще более качественный радиоперехват, радиопеленг и иные методы радиоразведки. Поэтому недооценка технических возможностей врага, нарушение правил скрытого управления войскам (СУВ) и дисциплины радиосвязи отдельными офицерами подчас приводила к поистине трагическим результатам.

Так одной из причин гибели 19 пограничников Панфиловской заставы в Зардевском ущелье 22 ноября 1985 года[97] вполне могла стать утечка оперативной информации через радиообмен в открытом эфире… К таким же трагическим последствиям могла привести даже непродолжительная потеря связи при передвижении подразделений по территории Афганистана в колонне или пешим порядком. Ведь радиосвязь является основным средством управления войсками в современных условиях. Знали об этом и душманы, поэтому командно-штабная машина «Чайка»[98] всегда была первоочередной целью при обстреле колонны. Из тех же соображений высокие штабные гости нередко как черт ладана боялись прогулки по Афгану в колонне на броне «Чайки».

Такая надпись наносилась на аппаратуру связи в Советской Армии

Безусловно, наиболее сложной и ответственной была служба связистов во время боевых выездов. Не каждый может себе представить, в каких условиях приходилось нести дежурство радисту при движении «Чайки» по афганским дорогам. При температуре в тени за 40 под раскаленной на солнце броней, в шлемофоне, зажатый в тесном, трясущемся на кочках отсеке между ревущими двигателями БТРа и горячими блоками радиостанций, со струями пота, стекающими по запыленному лицу, связист скорее напоминал кочегара в адской топке, чем представителя войсковой интеллигенции при штабе. Именно на выездах проверялись человеческие качества, выучка и мастерство связиста. Ведь в боевом рейде все приходилось делать самому, не с кем было советоваться и не у кого просить помощи. Нагрузка на экипажи КШМ «Чайка» на боевых[99] возрастала многократно. Ведь в течение недель, а иногда и месяцев все виды службы круглосуточно выполнялись тремя членами экипажа: дежурство на связи, рытье окопов и капонира под «Чайку», боевое охранение в ночное время суток, приготовление пищи в полевых условиях и обслуживание техники.

Во время движения боевой группы по Афганистану водитель и дежурный радист были непрерывно заняты выполнением своих обязанностей, но и третьему члену экипажа редко удавалось отдохнуть, даже если перед этим ночью он нес службу. Ведь при движении по вражеской территории, особенно в горах, необходимо вести постоянное наблюдение. Как правило, левый и правый секторы наблюдения делили между собой радист, не занятый на дежурстве, и переводчик, который часто тоже ездил на «Чайке» при разведчике или старшем колонны. Кроме того, во время остановок в кишлаках во время проведения оперативных работ с местным населением связист с «Чайки» охранял старших офицеров, при необходимости обеспечивал связь с КШМ, другими боевыми машинами через носимую УКВ радиостанцию и даже выполнял обязанности посыльного. Ведь старший боевой группы (начальник, НШ или замполит ММГ) должен постоянно быть на связи со своими и приданными подразделениями, а также вышестоящим штабом – опергруппой погранотряда. Этот принцип непрерывности управления в боевых условиях не нарушался ни при каких обстоятельствах. Отрыв командиров и начальников от средств связи хотя бы на непродолжительное время недопустим, это может привести к потере управления войсками.

КШМ «Чайка» – это бронированная машина на базе БТР-60ПУ, но бронемашина, не имеющая группового крупнокалиберного вооружения. Поэтому в боевых условиях экипажу КШМ нужно было быть готовым решать любые неожиданно возникающие задачи. При прохождении узких, как щель, перевалов свободный от смены связист вместе со стрелком идущего следом БТРа мог по команде старшего быстро вскарабкаться по склонам нависающей сопки и двигаться пешим порядком по гребням сопок в составе боковой походной заставы до выхода на равнину. При обстреле нужно было организовать круговую оборону и немедленно доложить обстановку в управление погранотряда через закрытые каналы связи, вызвать борты[100] для поддержки с воздуха или эвакуации раненых.

На практике не всегда все получалось гладко. Дело в том, что в движении «Чайка» поддерживает KB-связь через АЗИ (антенну зенитного излучения). АЗИ – это как раз те стальные трубы, установленные по периметру немного выше брони, по которым духи визуально выделяли в колонне штабную машину. Дальность связи через АЗИ в движении по среднепересеченной местности – до 75 км. Но в горах уверенный прием мог исчезнуть неожиданно в любой складке рельефа. Нередко связистам приходилось прямо под огнем противника на короткой остановке поднимать телескопическую мачту и на скорую руку растягивать провода диполя в нужном направлении. Правильно ориентированный диполь обеспечивал связь на расстоянии 350 км. Иногда для быстрого установления связи достаточно было лишь немного приподнять телескоп и буквально разбросать провода диполя в разные стороны.

Вообще связисты должны были хорошо ориентироваться на местности, постоянно отслеживая свое положение по карте, не только для того, чтобы в любой момент сообщить в опергруппу квадрат своего местонахождения, но, главное, чтобы правильно определять направление на управление погранотряда или узел связи ММГ для уверенной связи на стоянке.

Задачи на выездах действительно случались разнообразные. При проведении засадных рейдов в пограничной полосе могла потребоваться постоянная скрытая телефонная связь с линейной погранзаставой, связист брал катушки с «полевкой» и в сопровождении стрелка с РПК шел через сопки, прокладывая линию проводной связи от заставы к боевой группе.

Приведем лишь один пример того, какие опасности каждодневно таили афганские дороги. В декабре 1987 года при возвращении после длительного выезда с тяжелейшей операции водитель «Чайки» на затяжном спуске был вынужден поменять передачу. Но передачу включить не удалось, и многотонную машину с ускорением понесло вниз. На развилке водителю удалось выскочить на бугор, тем самым остановить БТР и спасти экипаж. Машину сильно тряхнуло, но командование и экипаж удержались на броне. Все были настолько возбуждены чудесным спасением, что не сразу заметили, что в заднем отсеке уже не было дежурного радиста. Его нашли без сознания на камнях в нескольких метрах от машины с пробитой головой и сломанным позвонком. Радиста просто вышвырнуло из заднего люка. От смерти его видимо спас шлемофон. Вылетая из люка, головой в шлемофоне он ударился о трубы АЗИ и упал на камни. Причем две сваренные между собой стальные трубы АЗИ выгнуло вверх сантиметров на пятнадцать. Впоследствии эти трубы выпрямляли весом и силой нескольких человек, но до конца выпрямить так и не удалось…

Связь иногда называют войсковой интеллигенцией. Но почему? Из-за ее близости к командованию? Из-за того, что сидят [связисты] в тепле в своих стационарах и аппаратных? Из-за того, что раньше всех узнавали о прилете бортов с долгожданными письмами с Родины? Сколько людей, столько и мнений. Мы надеемся, что после прочтения нашей статьи многие поймут, какой сложной и ответственной деятельностью, порой незаметной для других, каждодневно занимались простые связисты мотоманевренных групп в Афганистане: офицеры, прапорщики, сержанты и солдаты.

(Внимание! Противник подслушивает. http//www. mmg-kalai-naw. ucoz. ru/publ/organizacija_svjazi_mmg)

Успешность ведения радиоразведки требует от связиста не только профессиональных навыков работы в эфире, но уверенного владения иностранными языками и целого комплекса знаний психологии и менталитета противника.

О специалистах, занимающихся радиоразведкой говорят очень мало… Расскажу лишь об одном эпизоде, чтобы читатель понял, как, не вставая с места, порой удается вычислить местонахождение хорошо укрытой базы боевиков…

Помимо специальной аппаратуры на посту радиоперехвата находится радиостанция японского производства «Уоки-токи». Бывает так, что на некоторых частотах идет просто «сборная солянка» из переговоров боевиков, федералов, радиолюбителей. Мой знакомый, о котором пойдет речь, – профессиональный радиоразведчик – в свободное от несения вахты время не прочь был «пройтись» по радиолюбительским частотам. Надо сказать, что в училище, в котором он учился, преподавали много разных иностранных языков, и делали это очень хорошо. На его долю достался персидский. Никто и предположить не мог, как он пригодится ему…

Итак, прослушивая в очередной раз волну радиолюбителей, офицер наткнулся на переговоры чеченских боевиков. Из разговора понять ничего было нельзя, кроме позывных. И вдруг, не зная почему, он сам нажал тангеиту переговорного устройства и вышел в эфир на персидском языке. Позывной одного из боевиков был «Ваххаб». Радиоразведчик начал вызывать его на персидском языке, автоматически присвоив себе позывной «Тегеран». Чеченец откликнулся на удивление быстро. Услышав непонятную ему речь, он отозвался на русском языке, пытаясь уточнить, кто же с ним говорит. Однако мой знакомый продолжал говорить на чужом для чеченца языке, называя постоянно при этом свой позывной.

Вскоре боевики нашли какую-то женщину, умеющую более-менее сносно говорить по-азербайджански. Она в довольно бесцеремонной манере попыталась выяснить, с кем имеет дело. Ответ ей был не менее «ласковым», что называется конкретным. Дело в том, что наш разведчик хорошо знал из рассказов своих преподавателей, побывавших в Иране, о том, какое место занимает женщина в исламском мире… Так что он быстро поставил нахалку на место. После этого в эфире воцарилась кратковременная пауза.

По прошествии нескольких минут чеченцы начали вызывать «Тегеран» на связь. Женщина говорила на этот раз в совершенно другом тоне. Называя «перса» братом, она просила его пробираться к ним на базу. Разведчик, решив продолжить игру до конца, сказал что находится на горе Лечкорт и плохо представляет, где располагается «Ваххаб». Женщина принялась объяснять, как добраться от этой горы до базы. Надо отдать ей должное, она описывала путь очень подробно и дотошно. Нашему «персу» оставалось вычертить маршрут на карте и нанести на нее место дислокации боевиков.

После этого последовал бомбоштурмовой удар по базе. «Ваххаб» и его подруга навсегда исчезли из эфира…

Вот такие сценарии из жизни разведчиков в Чечне подбрасывает сама жизнь.

(Жестокие уроки Чеченской войны. С. 111–113)

Автор: Г. Вахания