© Милютин Д.А., 2023

© ООО «Издательство Родина», 2023

Дмитрий Алексеевич Милютин родился в Москве, в дворянской семье, сыгравшей заметную роль в истории России середины XIX века. Он был старшим из трех братьев, каждый из которых, как говорится, достиг высоких степеней. Средний брат Николай приобретет широкую известность как политический деятель эпохи Великих реформ, внесший значительный вклад в проведение крестьянской реформы 1861 года, а младший брат Владимир станет видным экономистом и публицистом. По материнской линии родственником братьев Милютиных был еще один выдающийся реформатор XIX века – генерал и министр государственных имуществ времен Николая I, граф Павел Дмитриевич Киселев.

Дмитрий Милютин

Будущий военный министр учился в престижнейшем благородном пансионе при московском университете. Продолжил образование в Петербурге, в военном университете, где глубоко изучал геодезию и топографию. Обладал научным складом ума, это сказалось рано. Уже в 16 лет Милютин стал автором труда «Руководство к съёмке планов», который благосклонно оценили специалисты. Дмитрий Алексеевич поступил на службу в Генеральный штаб, но находился там недолго. Уже через три года молодой поручик пожелал отправиться на Кавказскую войну для знакомства с методами ведения боевых действий в крайне сложном регионе. Там он получил тяжелое ранение и чин капитана, а также был награжден двумя орденами – св. Станислава третьей степени и св. Владимира четвертой.

В 1840-х годах Милютин путешествовал по Европе, изучая военное дело. Прирожденный аналитик, он отмечал то, что России стоит перенять из западного армейского опыта. Так, Милютин пришел к выводу, что русскую армию необходимо как можно скорее вооружить нарезным оружием по примеру Франции. Позже он преподавал на кафедре военной географии столичной Военной академии и занимался научной деятельностью. Самый известный фундаментальный труд Милютина посвящен Итальянскому походу А.В. Суворова, полководца, перед памятью которого он преклонялся. За эту работу Д.А. Милютин был награжден Демидовской премией и получил статус члена-корреспондента Петербургской Академии наук. Дмитрий Алексеевич стал «ученым консультантом» при тогдашнем военном министре В.А. Долгорукове, а в 1853 году сопровождал Николая I в поездке в Ольмюц и Потсдам, где участвовал в переговорах с Австрией и Пруссией о возможности совместных действий в случае войны. В 1854 году Милютин, будучи уже генерал-майором, стал делопроизводителем Особого комитета о мерах защиты берегов Балтийского моря, который был образован под председательством наследника престола великого князя Александра Николаевича. В 1856 году Дмитрий Алексеевич составил две записки: «О необходимости разрешения вопроса о крепостном состоянии, с приведением данных по истории Австрии, Пруссии, Остзейских губерний» и «Мысли о невыгодах существующей в России военной системы». В них он рассуждал об экономической несостоятельности и политической опасности сохранения крепостного права – системы, при которой невозможно реформировать армию. Скандал, вызванный этой статьей вынудил Милютина подать в отставку. Но менялись настроения при дворе – и вскоре его назначили начальником Главного штаба Кавказской армии. В 1859 году он участвовал в операции по взятию аула Гуниб и пленению лидера горцев имама Шамиля. Он получил чин генерал-адъютанта свиты, в августе 1860 года был назначен товарищем (заместителем) военного министра Н.О. Сухозанета, а в ноябре 1861 года сам занял министерское кресло.

Он начал проводить в жизнь масштабную военную реформу. Высшей тактической единицей в «милютинской» пехоте и кавалерии стала дивизия, в артиллерийских и инженерных войсках – бригада. Следующей целью министра стало приведение в действие «Устава о воинской повинности», заменившего рекрутскую повинность. Если ранее рекрутские наборы проводились только из податных сословий (крестьян и мещан), то отныне воинская повинность распространялась на все мужское население России. В первой статье документа написано: «Защита Престола и Отечества есть священная обязанность каждого русского подданного». По новому уставу впервые вводится институт «запаса» и сокращаются сроки прохождения службы. Служить полагалось 15 лет: 6 непосредственно в строю (для флота – на год дольше), а оставшиеся годы надлежало находиться «в запасе», то есть жить и работать дома, но быть готовым в случае мобилизации вернуться в действующую армию.

Дмитрий Милютин

По приказу министра в частях создавались школы и курсы, открывались военные гимназии и юнкерские училища. Женские врачебные курсы на более массовом уровне, чем прежде, готовили армейских медиков. Усилиями Милютина в армии были отменены бесчеловечные и унизительные наказания шпицрутенами и розгами.

Реформы вызывали серьезное противодействие. Слухи об отставке Милютина не прекращались. Его обвиняли в разрушении армии, славной своими победами, в демократизации ее порядков, что вело к падению авторитета офицеров и к анархии, и в колоссальных расходах на военное ведомство. Следует отметить, что бюджет министерства действительно только в 1863 году был превышен на 35,5 млн рублей. Противники Милютина предлагали урезать суммы, отпускаемые военному ведомству, настолько, что потребовалось бы сократить вооруженные силы наполовину, вообще прекратив рекрутские наборы. В ответ министр представил расчеты, из которых следовало, что Франция тратит на каждого солдата 183 рубля в год, Пруссия – 80, а Россия – всего лишь 75 рублей.

Милютин был не просто сторонником, но активным проводником реформ, считался либералом. Но это преувеличение. Министр выступал за решительное подавление инакомыслия, был монархистом и сторонником внешней экспансии Российской империи. Он говорил: «Англичане не оглядываются на нас, завоевывая целые царства, занимая чужие города и острова, и мы не спрашиваем у них, зачем они делают это».

Во время Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. император Александр II удостоил Дмитрия Алексеевича Милютина графского титула. Он всегда мог опереться на поддержку самодержца, с которым явно нашёл общий язык. Именно такой военный министр требовался императору-жизнелюбу – трудоспособный, склонный к аналитической работе, не чуждый светских манер. Между ними практически не возникало противоречий. Такое бывает крайне редко – и с другими монархами Милютину вряд ли удалось бы найти общий язык. Он понимал и ценил это.

Вскоре после гибели Александр II Милютин подал в отставку, отклонив предложение нового монарха стать наместником на Кавказе. В его дневнике появилась тогда такая запись: «При настоящем ходе дел, при нынешних деятелях в высшем правительстве мое положение в Петербурге даже в качестве простого, безответного свидетеля было бы невыносимо и унизительно». Его не устраивала политика Александра III, решившего «заморозить» Россию, прекратив серию реформ. Милютин считал, что такой консерватизм ни к чему хорошему не приведёт.

С этого времени большую часть жизни Дмитрий Алексеевич стал проводить в своем крымском имении в Симеизе, но иногда бывал и в двух столицах. В день коронации Николая II Милютин получил высший по табели о рангах чин, став последним в Российской империи генерал-фельдмаршалом. С этим высоким званием, полученным за прежние заслуги и, главным образом, из уважения к сединам, он и вошёл в историю, хотя действующим фельдмаршалом никогда не был. Недоброжелатели называли его «кабинетным стратегом», но это вопиюще несправедливая оценка. Он был и теоретиком, и практиком. Хотя как теоретик и организатор армии проявил себя ярче, чем в тактике и непосредственно при боевых действиях. В итоге он стал кавалером всех российских орденов и дольше всех в истории царской России возглавлял военное ведомство – 20 лет.

Граф скончался в глубокой старости, на 94-м году жизни, 25 января 1912 года, в своем крымском имении, всего на два дня пережив супругу, с которой они прожили вместе 69 лет. Реформатор русской армии застал всех (!) русских императоров XIX века. В год смерти стратега в печати появилось его своеобразное завещание – «Старческие размышления о современном положении военного дела в России», написанные на десятом десятке жизни. По тезисам этого примечательного сочинения видно, что он сохранял здравый ум и интересовался новейшими тенденциями армейской жизни, отлично понимая, что в ХХ веке важную роль в войнах будут играть техника и образование. Почти все свое состояние Дмитрий Милютин оставил армии, богатую библиотеку передал родной Военной академии, а имение в Крыму завещал Российскому Красному Кресту.

Литературное наследие Милютина огромно. Министру не требовались секретари, он умел выражать свои мысли. Читать его не только полезно, но и увлекательно. Это исторический документ огромной силы и полезнейший материал для современных офицеров, армейских управленцев и всех, кто неравнодушен к прошлому и настоящему военной науки и системы.

Кончина принца Оранского, молодого человека, подававшего блестящие надежды своими воинскими дарованиями, поставила австрийское министерство в крайнее затруднение относительно назначений нового главнокомандующего союзной армией в Италии. Сначала внимание обратилось на принца Фердинанда виртембергского; но выбор этот был отклонен под предлогом неприятных отношений венского двора к брату принца, владетельному герцогу Виртембергскому. За тем решено было вверить армию венгерскому палатину эрц-герцогу Иосифу; но молодой принц никогда еще не бывал на войне. Мог ли юноша, неопытный в деле воинском, бороться с французскими генералами, снискавшими уже боевую знаменитость? Невыгоду эту министерство австрийское полагало устранить назначением молодому эрц-герцогу помощника и руководителя из числа опытных генералов. Но и тут представилось затруднение в выборе: между старшими генералами австрийскими одни были известны более поражениями, чем победами; другие не пользовались достаточным доверием императора, или лучше сказать министра его, который опасался с их стороны происков и козней. После долгих колебаний, венский двор вынужден был наконец прибегнуть к императору Павлу и просить его о назначений помощником и руководителем эрц-герцогу русского генерала, «знаменитого мужеством и подвигами». Император Франц решился вверить судьбу своего оружия и своей монархии – фельдмаршалу графу Суворову.

Генералиссимус Александр Суворов

Просьба венского двора была принята императором Павлом с живой радостью. Государь, прочитав два раза письмо своего союзника, сказал бывшему при этом графу Ростопчину: «Вот, Русские на все пригодятся! порадуйся!» (См. прилож. I). Немедленно же флигель-адъютант Толбухин отправлен к Суворову, в новгородскую его деревню Кончанское, где старый фельдмаршал жил в изгнании уже почти два года.

Что же побудило венский двор избрать главным действующим лицом в предстоявшей войне семидесятилетнего старика, скрывавшегося в глуши деревенской? Что заставило надменного австрийского министра, откинув всякую национальную гордость, прибегнуть к иноземцу, который, по-видимому, и в отечестве своем уже предан был забвению?

Несмотря на временное удаление Суворова, слава его гремела в народе; войска одушевлялись при одном имени его; рассказы о дивных подвигах Суворова, перемешанные с бесчисленными подробностями о странностях его, переходили из уст в уста, переносились от чертогов царских до хижины поселянина. В целой Европе знали маленького русского генерала, который наводил такой ужас на польских конфедератов и так удачно расправлялся с турками. Но в особенности Австрийцам он был знаком с кампаний 1789 г., когда он выручал два раза принца Кобургского и одержал вместе с ним две блистательные победы, при Фокшанах и на Рымнике, за что и возведен был в достоинство графа Римской Империи. Кроме того венский двор должен был вспомнить, что еще в 1796 г. императрица Екатерина, вознамерившись послать на помощь Австрии русские войска, поручала начальство над ними Суворову.

Впрочем, не все из современников судили одинаково об этом замечательном человеке: едва ли даже о ком-либо другом мнения были столь противоположны. Обожаемый солдатами, прославляемый народом, Суворов имел и фанатических поклонников, и строгих судей, и непримиримых врагов. Одни преклонялись безотчетно пред его несомненным гением; другие осмеивали его странности и шуточные выходки; многие смотрели на него, как на загадку психологическую. В сочинениях, изданных и при жизни еще Суворова, и вскоре по кончине его, находим те же резкие крайности: в пасквилях, выходивших во Франции и частью в Германий, представляли русского полководца каким-то полудиким варваром, гением разрушения, кровожадным, жестоким; сделали из него пугало для детей. Большая же часть русских жизнеописаний походит на панегирики, в которых перемешаны, без строгой критики, факты истинные с анекдотами вымышленными или переиначенными. Многие из этих анекдотов вошли уже в число преданий народных, так что теперь и трудно очистить истину от примеси баснословной.

Однако же, с другой стороны, беспристрастнее может быть суждение потомства, чем современников. Для Суворова ныне потомство уже наступило. Постараемся же, сколько можно в кратком очерке, обрисовать личность этого необыкновенного человека, занимающего главное место в числе действующих лиц в описываемой войне.

Чтобы постигнуть личность столь оригинальную и своеобразную, необходимо проследить, как постепенно развился этот необыкновенный характер. С самого малолетства и во всю жизнь Суворов шел своим особым путем, не тем, который был обычной колеей большинства. Он не был с колыбели записан в полк, как большая часть баричей того времени; казалось даже, он и не рожден был для военного поприща: малорослый, сухощавый, он был ребенком слабого сложения. Отец его – хотя сам заслуженный генерал – предназначал своего сына к службе гражданской и потому заставлял его с малолетства учиться языкам и наукам. Юноша показывал и охоту к учению, и способности. Он был ума бойкого, живого, и рано обнаруживалась в нем необыкновенная твердость характера. Попадавшиеся ему книги прочитывал он с жадностью; особенно же пристрастился к Плутарху и Корнелию Непоту: такое чтение настроило душу его к высоким помыслам, вселило в нее честолюбие и любовь к славе. Десятилетний Суворов мечтал уже как бы сделаться великим мужем. Из всех родов славы, более всех пьянила его слава воинская; и вот он принялся усердно читать походы Александра Македонского, Цезаря, Карла XII; начал изучать фортификацию по каким-то старым отцовским книгам; во что бы ни стало захотел он быть воином. Родитель его, после многих возражений, уступил явной наклонности сына, и на двенадцатилетнем возрасте записал его в один из гвардейских полков (Семеновский). Вскоре за тем, на пятнадцатом году, Суворов поступил в тот же полк уже на действительную службу рядовым, и девять лет нес солдатскую лямку, постепенно проходя все низшие звания: капрала, унтер-офицера и сержанта (см. прилож. II). Только в 1754 г., на двадцатипятилетнем возрасте, Суворов произведен в первый офицерский чий, поручиком в армию: в эти лета многие из его сверстников были уже генералами или по крайней мере полковниками.

Такое начало служебного поприща имело весьма важное значение в жизни Суворова. Прожив долго вместе с солдатами, он совершенно сроднился с их бытом, с их привычками, с их языком. Всем известно, что Суворов и в высших чинах вел жизнь спартанскую: не иначе спал, как на соломе или на сене; вставал с зарей; довольствовался пищей самой простой; одевался весьма легко, даже зимой; ненавидел всякую роскошь; избегал званых обедов, пиров; изгонял все, что только могло нежить тело и размягчать душу. Придворную жизнь, общество женщин, городские увеселения считал он вредными для воина. Настоящая сфера его была в лагере, на биваке, в походе. Приучившись с молодых лет к такому строгому образу жизни, Суворов, можно сказать, переделал даже натуру свою: здоровье его укрепилось; с виду тщедушный и слабый, он однако же выносил лучше других и утомление, и непогоду, и лишения всякого рода.

Конечно не без умысла Суворов старался во внешней своей жизни применяться к солдатскому быту. Но как ошибались те, которые почитали его в самом деле простым, невежественным солдатом, одаренным только каким-то инстинктом военным! Суворов, как мы видели, получил еще в родительском доме такое приготовительное образование, какого не получали обыкновенно военные люди того времени. Тогда существовало еще в полной силе то поверье, что для военной службы учиться не нужно, ибо невежество не считалось недостатком. Суворов, напротив того, вынес из дома родительского уважение к науке и жажду знания; не успев кончить начатое воспитание, он дополнял его в последствии самоучкой. Уже в чине офицерском, в свободное от службы время, вместо обыкновенных развлечений праздной молодости, запирался он в свою комнату, прилежно учился и много читал. Этой любви к науке Суворов не изменил во всю жизнь свою, и точно также, как во дни юности, благоговел всегда пред великими историческими именами, которые поставил себе в идеал. Можно даже сказать, что военный гений Суворова, несмотря на всю оригинальность свою, выработался под влиянием классических впечатлений.

Занятия умственные, конечно, не мешали Суворову с первых лет службы обратить на себя внимание начальников примерным усердием и точностью в исполнении своих обязанностей: как прежде был он солдатом самым исправным в полку, так потом и офицером самым ревностным; он считался, как говорится, «служакой». Одаренный от природы необыкновенной энергией и силой воли, Суворов принимался за все с жаром, с любовью, и ничего не делал наполовину. Службе предался он вполне, всей душой, и строгое выполнение обязанностей своих доводил до педантизма. Поэтому на него преимущественно возлагались служебные поручения, требовавшие распорядительности и точности. Еще сержантом был он послан за границу с депешами: в Варшаву и Берлин. Спустя, два года по производству в офицеры (1756), он состоял обер-провиантмейстером, потом генерал-аудитор-лейтенантом; затем, в 1758 г., когда русские войска выступили в поход в Пруссию, Суворов в чине премьер-майора формировал третьи батальоны в Лифляндии и Курляндии, и был комендантом в Мемеле. Выпросив дозволение отправиться в действующую армию, он был немедленно же назначен в должность «генерального и дивизионного дежурного» при генерале Ферморе. Первые опыты Суворова, собственно на боевом поприще, были при занятии Кроссена и в сражении под Кунерсдорфом. В последние кампании Семилетней войны он состоял в отряде генерала Берга, и командовал сам отдельными легкими отрядами. Генерал Берг отозвался о подполковнике Суворове, как об отличном кавалерийском офицере, «быстром при рекогносцировке, отважном в битве и хладнокровном в опасности». В этих партизанских наездах впервые обнаружились и, быть может, зародились те свойства Суворова, которые в последствии составляли главные отличительные черты всех его военных действий: предприимчивость, энергия, решимость, находчивость.

Присланный в 1762 г. из Пруссии в Петербург с донесениями к императрице, – Суворов тут в первый раз имел случай представиться Екатерине Великой. Тогда же он произведен был в полковники, в Астраханский пехотный полк, стоявший в Новой Ладоге, и командовал им в продолжение шести лет. Он бывал с полком в столице для занятия караулов, участвовал в учебном лагере и маневрах под Царским Селом, и таким образом сделался лично известен императрице, как отличный и умный полковой командир. Но Суворову не довольно было репутаций исправного штаб-офицера; с самых молодых лет в нем кипело пламенное честолюбие; во что бы ни стало хотел он достигнуть славы и знаменитости и давно придумывал средства к тому. Наконец, одно случайное обстоятельство, как говорят, навело его на мысль: раз императрица Екатерина в разговоре выразилась, что все великие люди имели в себе что-нибудь особенное, чем отличались от людей обыкновенных. Замечание это запало глубоко в уме Суворова: он заключил, что одни достоинства и заслуги не могут проложить пути к известности; что надобно прежде всего дать заметить себя чем-нибудь особенным, отделиться от большинства людей; одним словом, что надобно сделаться оригинальным. Так, по крайней мере, можно всего вероподобнее объяснить начало тех странностей, которыми действительно Суворов успел скоро обратить на себя общее внимание; начав с легких шуток, приговорок, мало-помалу сделался он вполне чудаком: и в разговоре, и в письме, и в походке, и в самой службе. Отбросив общепринятые внешние формы приличия, Суворов ничего не делал как другие люди: говорил отрывисто, какими-то загадочными фразами, употреблял свои особые выражения, кривлялся, делал разные ужимки, ходил припрыгивая. Применяясь к солдатскому быту, он довел до крайности свой спартанский образ жизни: вставая с зарею, бегал по лагерю в рубашке, кричал петухом, обедал в восемь часов утра; притворялся, будто не может выносить зеркал, боясь увидеть в них самого себя. В одежде своей Суворов также не соблюдал общей формы: часто в летний жар являлся даже перед войсками вовсе без мундира, только в рубашке и холщевом нижнем платье; иногда же носил белый китель с красным воротником. Головной убор его состоял обыкновенно из маленькой каски с черным пером. В зимнее время, в самые холодные дни имел он только летний плащ, который слыл под названием родительского; шубы никогда не носил, даже в глубокой старости. Командуя полком, он сам учил кантонистов арифметике, сочинял для них учебники, в церкви пел на клиросе и читал апостол.

В обращении с подчиненными Суворов создал себе совершенно свою, особую систему: строгий к каждому в исполнении обязанностей служебных, он в тоже время не боялся сближаться с солдатами, шутить с ними, забавляя их своими прибаутками. Говоря с подчиненными, требовал от них находчивости и смелости, ответов быстрых и точных; слово не знаю – было строго запрещено. Вдруг обращался он к солдату или офицеру с каким-нибудь странным, нелепым вопросом, – и немедленно же надобно было отвечать ему, хотя бы такой же нелепостью: кто ответить остро, умно – тот молодец, разумник; кто смутится, замнется – тот немогузнайка. Обыкновенные фразы вежливости, приличия, ответы неопределенные, уклончивые преследовал он особыми своими терминами: «лживка, лукавка, вежливка» и пр.

Даже в обучении своего полка, Суворов позволял себе разные странности: вдруг соберет его ночью, по тревоге, и поведет в поход; водит несколько дней сряду; переходит чрез реки вброд и вплавь; держит войска в строю на морозе или в сильный жар. Раз проходя мимо какого-то монастыря, в окрестностях Новой Ладоги, вдруг велел он полку своему атаковать эту мирную обитель и штурмовал стены по всем правилам. На Суворова жаловались за эти проказы, – но все прощалось чудаку.

Действительно, Суворов своими странностями вполне достиг предположенной цели: о нем, разумеется, начали говорить в Петербурге; бесчисленные анекдоты о его проделках дошли до самой императрицы. Государыня, зная уже Суворова как умного человека и отличного полкового командира, милостиво улыбнулась, слыша о его проказах. Проницательный взгляд Екатерины умел открыть в Суворове истинные достоинства под комической маской, которую он на себя надел. Всякого другого подобная маска сделала бы смешным шутом; Суворов, напротив того, умел заслужить общее уважение, и в особенности солдатам внушил неограниченную к себе любовь; они звали его не иначе, как отцом родным. Все подчиненные, которым случалось быть в близких отношениях к Суворову, делались почти фанатическими приверженцами его. Дело в том, что во всех действиях Суворова, в его речах, даже в его шутках и проказах, под самой странной оболочкой всегда просвечивал особый, оригинальный ум: здравый, прямой, но вместе с тем иронический, даже с примесью некоторой своего рода хитрости, – тот именно род ума, который так свойствен русскому человеку. И в самом деле, Суворов по природе был, можно сказать, типом человека русского: в нем выразились самыми яркими красками все отличительные свойства нашей национальности, – а вместе с тем и во внешней своей жизни старался он систематически подражать приемам русского простолюдина и солдата: он строго соблюдал все их привычки и обычаи, умел превосходно подделываться под солдатский язык, применяться к их образу мыслей. Будучи христианином в душе, Суворов исполнял и в наружности все церковные обряды, держал в точности посты, крестился проходя мимо церкви, клал земные поклоны пред иконами. Одним словом, все действия его проникнуты были русским духом. Вот почему именно самые странности и причуды его возбуждали такое сочувствие в русских солдатах и даже обратились впоследствии в народную легенду. В этом же заключается и вся тайна того дивного нравственного влияния, которое Суворов имел на войска.

Странности и шутки Суворова имели еще и другое значение: получив самое простое воспитание, проведши юность в казармах, вместе с солдатам и, он неизбежно чувствовал бы себя в неловком положений, находясь в высшем кругу столицы или среди пышного двора Екатерины: сколько ударов пришлось бы вытерпеть его самолюбию и гордости! Вместо того, он поставил себя на такую ногу, что под кровом шутки иди поговорки высказывал всем, даже надменным вельможам, такие злые истины, которых не перенесли бы они от другого. В особенности бичевал он своими сарказмами низость и угодливость, мелкое тщеславие, высокомерие, чванливость, барскую спесь. Правда, он нажил тем много врагов; но что ему было до того, когда императрица благоволила и покровительствовала? Решившись надеть на себя маску, Суворов не мог уже потом сбросить ее, и продолжал во всю жизнь разыгрывать странную роль; он выдерживал ее так верно, что впоследствии даже трудно было отличить в нем искусственную личину от природной своеобразности характера (см. прилож. III).

Впрочем, должно заметить, что впоследствии, достигнув высших чинов, Суворов умел вполне, когда было нужно, изменять свое обычное поведение: в известных случаях, как например: при торжествах, церковных обрядах, также в разговорах с иностранными дипломатами и генералами, он совершенно отбрасывал свои странности, принимал вид серьезный; говорил дельно, сохраняя все наружные приличия; удивлял часто ясностью своих суждений и верностью взгляда. В нем были как будто две натуры: в кабинете за делами слушал он внимательно доклады, полагал резолюции, отдавал приказания, не позволяя себе никаких шуток; но лишь только дела были кончены, вдруг превращался совсем в иного человека: вспрыгивал быстро со стула, вскрикивал куш, куш, и тогда начинал по обыкновению шутить и делать всякие проказы. Всем известен анекдот, хоть может быть и вымышленный, о том, как Потемкин, видевший всегда Суворова таким странным чудаком и долго не доверявший ни уму его, ни дарованиям, должен был наконец переменить свое убеждение: рассказывают, будто бы императрица Екатерина, умевшая лучше оценить истинные достоинства Суворова, призвала однажды его в свой кабинет и завела с ним разговор о важных делах государственных, между тем как Потемкин спрятан был за ширмами: услышав основательные, глубокомысленные суждения Суворова, Потемкин не мог удержать своего изумления, вышел из-за ширм и сказал с некоторым упреком: «Как худо знал я вас до сих пор, Александр Васильевич; отчего же вы не всегда так говорите, как теперь?» Но Суворов в то же мгновение переменился, начал опять шутить и с обычными своими ужимками отвечал сильному временщику: «Этот язык берегу я только для одной матушки-царицы»…

Всем известен анекдот о шубе, подаренной ему императрицей Екатериной, в то время, когда он достиг уже высших чинов и почестей: Суворов никак не хотел надеть эту шубу, а возил ее с собой в карете.

Возвратимся, однако же, к хронологическому порядку, и взглянем, как постепенно развилась военная деятельность Суворова, а вместе с ней как возрастала и знаменитость его. Мы видели, его с первых своих опытов в Семилетнюю войну, Суворов уже выказал особенный способности к действиям малыми отрядами, к наездам партизанским. Вскоре представился ему случай еще блистательнее выказать те же качества. В 1768 г., когда направлены были русские войска в Литву и Польшу, для усмирения возникших там волнений, бригадир Суворов также получил повеление следовать туда с Суздальским пехотным полком и двумя эскадронами кавалерии: тут показал он первый изумительный пример своих быстрых переходов, сделав осенью, в распутицу, около тысячи верст в один месяц. Появление Суворова в Польше и Литве навело ужас на конфедератов, с небольшим отрядом своим бросался он стремительно то в одну сторону, то в другую, рассеивал враждебные сборища и разбивал их на голову везде, где только решались они сопротивляться, иногда в силах весьма значительных. Действуя таким образом в продолжение трех лет сряду, Суворов тут вполне уже выказал дух своих военных правил: верно рассчитать, где надо нанести удар, быстрым движением появиться внезапно перед неприятелем, атаковать его смело и решительно, – вот простые правила, которые обыкновенно выражал он сам известными тремя словами: глазомер, быстрота, натиск. Все последующие кампании Суворова были только развитием тех же основных правил; всегда выражался тот же характер действий.

В 1772 году, уже в чине генерал-майора, Суворов возвратился в Петербург, и немедленно отправился, по воле императрицы, в Финляндию, для осмотра границы по случаю ожидаемого тогда разрыва со Швецией; но дела тут уладились миролюбиво, а Суворова манили битвы и победы: он выпросился ехать в армию фельдмаршала Румянцева, которая действовала тогда в Турции. Однако же действия Румянцева, нерешительные, медленные, не удовлетворили надежд и желаний пылкого и предприимчивого Суворова. В кампанию 1773 г., состоя в корпусе Салтыкова, в Валахии, он начальствовал отдельным отрядом; но по общему оборонительному положению армии и по малочисленности своего войска, он осужден был оставаться большею частью в бездействии. Все просьбы его об усилении отряда были напрасны; он жаловался, огорчался, скучал от бездействия и, наконец, занемог. Однако же и тут, не смотря на все препятствия, нашел он случай совершить подвиги геройские: два поиска его к Туртукаю, лежавшему на правом берегу Дуная, и потом оборона Гирсова, были единственными замечательными событиями бесцветной и бесплодной кампаний и 1773 г. Суворов награжден был за эти подвиги орденом Св. Георгия 2 ст. и чином генерал-поручика. Точно также и в следующую кампанию Суворову обязан был Румянцев единственным успехом, одержанным при Кослуджи. Но Суворов, не желая оставаться под начальством Каменского и рассорившись с ним, уехал из армии еще до окончания войны под предлогом болезни.

Еще не был заключен мир с турками, как Суворову открылась уже новая деятельность: он отправился на Волгу и Яик, для усмирения Пугачевского бунта, принявшего тогда опасные размеры. Поручение это было исполнено с необыкновенным усердием и быстротой; сам Пугачев схвачен и казнен. Суворов прибыл в 1775 г. в Москву, где императрица Екатерина пышно торжествовала мир Кучук-Кайнарджийский. Около года Суворов оставался без дела, и в это время вступил в брак с княжной Прозоровской: но он не рожден был для тихого счастья семейного; отдых и бездействие ему скоро наскучили; он рвался снова в свою стихию, на простор лагеря и бивака. В 1776 году он снова отправился на юг, и в продолжение десяти лет, протекших до начала новой войны с Турцией, Суворов нес службу самую деятельную и разнообразную: то в Крыму, то на Кубани и в Черномории, то в Астрахани и на Каспийском море. Быв одним из главнейших действователей в запутанных делах крымских, Суворов тут показал уже в себе не одни качества отважного воина, но вместе с тем и тонкий ум в делах политических. Утомленный, наконец, напряженной деятельностью и чувствуя влияние климата на свое здоровье, Суворов не раз выражал желание переменить место службы: в 1785 году он вызван в Петербург для командования С.-Петербургской дивизией, но оставался тут недолго; ибо в исходе 1786 г. снова получил начальство над войсками в Новороссийском крае. Назначение это имело тогда особенную важность и было знаком милостивого расположения императрицы; ибо в то время Екатерина Великая предприняла необыкновенное свое путешествие в новоприобретенные южные области. Суворов встретил императрицу в Киеве, показывал ей свои войска и сопровождал ее в великолепном ее поезде.

В то время Суворов уже достиг высокого положения в армии и при дворе; произведенный в 1786 г. в чин генерал-аншефа, он имел, кроме Георгия 2 ст., ордена: 1 ст. Св. Александра Невского, Св. Владимира (большого креста), Св. Анны и бриллиантовую шпагу. При дворе он имел сильную поддержку в Потемкине, который в то время достиг уже высшей степени величия. Враги и завистники Суворова, оскорбленные его резкими шутками, или с презрением смотревшие на его странности и приписывавшие все его успехи одному счастью, умолкли на время, видя, что сама императрица благоволила к чудаку, советовалась с ним о делах государственных и всегда горячо вступалась за его ум и достоинства. Екатерина Великая обладала особенным даром и счастьем в выборе людей: при дворе ее, в армии, во флоте, в гражданском управлении, везде выдвинулись замечательные личности, люди блестящие, которых так живописно назвал поэт «екатерининскими орлами». Суворов блистательнее всех оправдал монаршее покровительство.

В 1787 году возобновилась война с Турцией, и первым началом военных действий был опять замечательный подвиг Суворова: мужественная оборона Кинбурнской косы против высадки многочисленных турецких войск. В этом кровопролитном и упорном деле Суворов лично подвергался большой опасности и сильно ранен в руку. Наградой ему был орден Св. Андрея Первозванного. В следующем году Суворов с корпусом своим поступил в состав войск, осаждавших Очаков, под личным начальством Потемкина: продолжительное пребывание целой армии в совершенном бездействии под стенами неважной турецкой крепостцы, выводило из терпения Суворова; он не мог скрывать своей досады, выражал ее и на словах и в письмах; наконец, воспользовавшись однажды вылазкой турок, он сам, без всякого приказания, бросился с двумя батальонами вслед за неприятелем, чтобы внезапным ударом ворваться в крепость. Отважная попытка эта не удалась: в кровопролитной схватке Суворов сам получил тяжелую рану в шею, так что должен был уехать лечиться. Потемкин, уже недовольный на Суворова за его нескромные речи и письма, крайне рассердился на его самовольство и ослушание. Несколько времени спустя, Суворов, еще не совсем оправившись от раны, снова явился к Потемкину; но принят был так грозно, что принужден уже вовсе уехать из армии в Кременчуг.

Крутой нрав Суворова много вредил ему и в отношениях служебных, и в общежитии; он не умел, как говорится, ладить с людьми: своеобычность его доходила до упрямства, пылкость – до строптивости, самолюбие – до зависти. Для начальников он был подчиненный самый беспокойный. В Польше поссорился он сперва с Веймарном, а потом, когда на смену последнего прибыл Бибиков, рассорился и с ним, несмотря на прежние дружеские к нему отношения. В Турции Суворов роптал на Салтыкова, поссорился с Каменским и восстановил против себя Румянцева. Но все эти размолвки не могли быть для него столь опасны, как гнев могущественного и надменного Потемкина. Когда «великолепный князь Тавриды», одолев наконец сопротивление Очакова, прибыл в Петербург торжествовать победу, когда все преклонялось раболепно пред временщиком, осыпанным несметными щедротами монархини, – Суворов казался забытым навсегда. Враги и завистники обрадовались уже его падению. Но Суворов по-прежнему стоял высоко в мнении императрицы и нашел поддержку в графе Платоне Зубове, который в то время только что начинал возвышаться. Сама государыня, ценя высокие достоинства Суворова, постоянно, покровительствовала ему и защищала против всех враждебных на него наветов. Потемкин, со своей стороны, упоенный почестями и торжествами, охотно забыл свой гнев на генерала, в котором мог иметь полезное для своей славы орудие. И вот Суворов вызван в Петербург и снова отправлен в действующую армию.

В 1789 году Потемкин, приняв общее начальство над обеими армиями в Турции, поручил Суворову отдельный корпус, расположенный в Молдавии, у Бырлата, для связи с австрийским корпусом принца Кобургского, расположенным также в Молдавии у Аджуда. В течение этой кампаний Суворову пришлось два раза выручать австрийцев: внезапно являлся он на помощь союзникам, и вместе с ними поражал на голову многочисленные толпы турок, сперва при Фокшанах, а потом на Рымнике. Оба раза Суворов поступил с обычной своей оригинальностью: перед сражением при Фокшанах никак не хотел он иметь свидания с принцем Кобургским, вероятно для того, чтобы избежать всяких с ним прений и несогласий; оба союзные войска соединились почти на самом поле сражения и двинулись общим боевым порядком на неприятеля. Только по окончании боя увиделись оба военачальника: они бросились друг другу в объятия, поздравляя взаимно с победой. Сражение на Рымнике также начато было без общего предварительного соглашения и вторично одержана была полная победа. Необыкновенная быстрота, с которой Суворов прилетал на помощь союзникам, самоуверенность, с которой шел он атаковать неприятеля, несравненно превосходная в силах, верный расчет и твердость в бою внушили принцу Кобургскому высокое уважение к русскому генералу, которого называл он своим спасителем и наставником. Суворов со своей стороны выхвалял мужество принца и храбрость австрийских войск. С этого времени Суворов и принц Кобургский были связаны узами самой искренней дружбы, и когда в следующем году пришлось им расставаться (по случаю примирения Австрии с Турцией), то принц простился с союзником своим самым трогательным письмом. Имя Суворова сделалось знаменитым в Австрии; император Иосиф возвел его в графы Римской Империи. Императрица Екатерина осыпала его наградами: он получил графское достоинство с титулом Рымникского, бриллиантовые знаки Св. Андрея Первозванного и орден Св. Георгия 1-й степени.

Одни победы Суворова придали блеск кампании 1789 года; сам же Потемкин почти все время оставался в бездействии. Следующая кампания была еще бесцветнее и бесплоднее; в то время, когда Австрия примирилась уже с Турцией, когда Потемкин вел также переговоры и ограничивался обложением и осадой некоторых крепостей, Суворов не переставал порицать нерешительность военных действий и твердил о том, чтобы идти за Дунай, даже к самому Цареграду. В конце года Потемкин, желая каким-нибудь успехом заключить кампанию и сделать турок уступчивее в переговорах, решился овладеть Измаилом: предприятие это, считавшееся дотоле неисполнимым, возложено было на Суворова, и скоро неприступный Измаил взять штурмом. Победа стоила много крови; немногие из защитников крепости остались в живых; но обвинять в том победителя, упрекая его в жестокости и бесчеловечии, могли только те, которые не знали, с каким отчаянным ожесточением дрались турки в своих крепостях.

Взятие Измаила было одним из блистательнейших и громких подвигов Суворова; но последствием был окончательный разрыв с Потемкиным. Приехав к нему в Яссы, Суворов был оскорблен приемом Потемкина, который, обняв победителя, сказал ему: «Чем могу я наградить вас, Александр Васильевич?» Вспыльчивый Суворов надменно возразил на это: «Кроме Бога и матушки-государыни, никто наградить меня не может». Потемкин в бешенстве не нашел ни одного слова; они расстались непримиримыми врагами и более уже не видались. Суворов отправился в Петербург; единственной наградой ему за взятие Измаила было звание подполковника гвардии, тогда как Потемкин, также приехавший вскоре потом в столицу, был принят настоящим победителем. Взятие Измаила торжествовали пышно, а Суворова при этом как будто позабыли. Однако же императрица, продолжая покровительствовать ему, вздумала снова дать ему поручение на шведской границе: едва только Государыня выразила о том свое намерение, как Суворов в тот же день садится в тележку, выезжает из Петербурга, и пишет из Выборга к императрице: «Жду повелений твоих, матушка!» Подобные проделки уже не удивляли императрицу: Суворову поручено было начальство над войсками в Финляндии.

Такое назначение имело почти вид почетного изгнания; тяжко было Суворову удаление от театра войны. Но в тот же год (1794) война с Турцией кончилась Ясским миром, а Потемкин вскоре умер. Суворов оставался еще более года в Финляндии, занимался своей должностью с обычным рвением и усердием: обучал войска, осматривал крепости, строил укрепления. Старания его искоренить замечаемые в службе злоупотребления и откровенные о том донесения опять вооружили против него множество старых и новых врагов. В Петербурге осуждали все действия Суворова, находили во всех распоряжениях его самоволие и прихоти; между прочим более всего кричали, что он изнуряет солдат учениями, и в особенности, что вздумал будто бы уничтожать госпитали, столь необходимые по климату Финляндии, располагающему к скорбуту. Суворов, глубоко огорченный распускаемыми на его счет клеветами, горячо опровергал их в своих письмах, оправдывался и не щадил своих врагов. Относительно госпиталей писал он: «Говоря отменить, я разумел опорожнить госпитали оздоровлением». К этому прибавлял вообще свое мнение об этом предмете: «Не терплю госпиталей; тот их любить, кто не радеет о здоровье солдата. Минералы и ингреденции не по солдатскому воспитанию… По вступлении моем в управление Финляндией я нашел 4000 чел. в двух госпиталях; теперь их остается только 40. В госпитале следуют у меня чахотка, водяная, кашель да…, а остальное должно лечить в артелях. Кислая капуста, табак, хрен – и нет скорбута»… и т. д. (см. прилож. V).

Возражения эти приводим здесь в особенности потому, что в числе различных обвинений, которые навлек на себя Суворов, чаще всего упрекали его в том, будто бы он не заботился о сбережении солдат, жертвовал ими бесчеловечно: и при штурмах, и в сражениях, и в быстрых походах, и даже в мирное время, на учениях. Правда, Суворов не избегал решительных сражений, а напротив того, искал их, предпочитая один решительный удар продолжительным, бесплодным камланиям: но всякое предприятие его было заранее обдумано, и когда он решался на что-нибудь, то никогда уже не колебался в исполнении; настойчивость и непреклонная воля составляли отличительные черты всех его действий (см. прилож. VI). Конечно, это вело иногда к сильным кровопролитиям; но кто же сомневается в том, что продолжительные бесплодные маневры, осады, блокады, стоят еще большей потери в людях, чем битвы самые кровопролитные? При своих маршах, неимоверно быстрых, Суворов имел в виду, что внезапность появления пред неприятелем стоит почти победы и с избытком вознаграждает за несколько лишних отсталых. Только посредством этой быстроты удавалось Суворову в Польше предупреждать сборы конфедератов и с ничтожными силами разбивать их многочисленные толпы. Притом Суворов умел особым своим распределением марша облегчать войскам тягость переходов, как увидим подробно в кампаний италийской. Он даже хвалился сам малой потерей людей в своих походах. В мирное время Суворов также приучал войска к большим переходам и ко всем трудам боевой жизни, чтобы укрепить и тело, и душу солдата. Госпиталей не любил он точно так же, как не любят их и сами солдаты; для уменьшения же в войсках болезней и смертности, считал он лучшим средством всегда и во всем применяться к обычному для простого русского человека образу жизни и привычкам, наблюдать чтобы войска исправно получали все положенное им довольствие, а для того искоренять бесчисленные злоупотребления, которые в то время сильно развились в управлений военном. Вот что подняло против него столько злоречия и вражды!

К счастью Суворова, императрица Екатерина продолжала оказывать к нему милостивое расположение, пренебрегала всеми клеветами и не раз выражала ему свое благоволение за полезные его труды по укреплению шведской границы. Но Суворову казался тесным этот круг деятельности. В то время возобновились опять беспокойства в Польше; Суворов просился туда, чтоб потушить искры прежде, чем разгорится пламя. На письме его императрица написала такую резолюцию: «Польские дела не требуют графа Суворова: Поляки просят уже перемирия, дабы уложить как впредь быть». В конце же 1792 года Суворов получил новое назначение: под начальство его вверены все войска, расположенные в Новороссийском крае; вместе с тем на особенное попечение его возложено приведение в оборонительное положение границы империи со стороны Турции.

Поселившись в Херсоне, Суворов занялся обучением своих войск, осмотром крепостей, инженерными работами. В это время получил он новые знаки монаршей милости: императрица Екатерина, торжествуя мир с Турцией, не забыла при этом прежних заслуг Суворова, прислала ему грамоту, бриллиантовый эполет, перстень, и предоставила ему возложить крест св. Георгия 3-й степени на того, кто, по мнению его, наиболее заслужил такую награду в последнюю войну. Среди неутомимых и разнообразных трудов служебных Суворов следил внимательно за ходом политических дел в Европе: наблюдательный и проницательный ум его постиг рано всю важность тогдашних событий во Франции: Суворов и в разговоре, и в письмах предсказывал бедствия, ожидавшие Европу от страшного переворота на Западе, выражал необходимость общего единодушного сопротивления всех монархов разрушительному потоку революций. Суворов был отъявленным врагом революционного духа; в глубине души своей негодовал он на низвержение во Франции прежнего монархического устройства и горячо сочувствовал тем пламенным роялистам, которые решились поднять оружие на защиту законного престола. Суворов с дозволения императрицы написал восторженное письмо к знаменитому предводителю Вандейцев, Шарету. Видя, как безуспешно германские войска боролись с республикой в первые кампании, Суворов досадовал, что императрица не хотела принять деятельнейшего участия в этой войне. Он даже официально просился волонтером в германские войска, действовавшие тогда за Рейном. 7 июня 1793 года Суворов написал прямо императрице:

«Всемилостивейшая Государыня! Ваше Императорское Величество, всеподданейше прошу, Высочайше повелеть меня, по здешней тишине, уволить волонтером к немецким и союзным войскам на всю кампанию, с оставлением мне нынешнего содержания из высокомонаршего милосердия»… (см. прилож. VII).

На это прошение государыня милостиво отвечала следующим рескриптом:

«Граф Александр Васильевич!

Письмом вашим от 24 июля (?), полученным мною сего утра, вы проситесь волонтером в союзную армию. На сие вам объявляю, что ежечасно умножаются дела дома, и вскоре можете иметь тут по желанию вашему практику военную много; и так не отпуская вас поправить дела ученика вашего, который за Рейн убирается по новейшим вестям, Я ныне, как и всегда, почитаю вас отечеству нужным…

Екатерина.

2 августа, 1793 года».

Действительно, вскоре понадобился меч Суворова: дела в Польше приняли такой опасный оборот, что императрица сочла нужным прибегнуть к мерам решительным. Начальство над всеми войсками в Польше предложено было сначала Румянцеву; но семидесятилетний фельдмаршал, дряхлый, истощенный болезнями и огорчениями, отклонил от себя такое тяжелое бремя. Суворов принял его с живой радостью. В то время ему было уже 64 года; при малом росте, сухощавый, несколько сгорбленный, имел он вид дряхлый; на голове его, рано поседевшей, оставалось лишь несколько клоков белых волос, собранных впереди локоном; лицо было в морщинах; но выражение его оживлено было умным, проницательным взглядом: маленькие глаза его сверкали огнем энергии; он сохранил необыкновенную для своих лет бодрость телесную и душевную; бойко ездил верхом; шутя прыгал и бегал; в походе не знал экипажа. Появление этого старика перед войсками, несколько слов его, какая-нибудь шутка, приводили солдат в неизъяснимый восторг. Одно известие о назначении Суворова главнокомандующим в Польше ободрило русские войска и встревожило неприятельские.

Действия Суворова в Польше были непродолжительны: в половине августа выступил он из Немирова, а в конце октября уже взял штурмом Прагу и торжественно вступил в Варшаву. Кровопролитный этот штурм, напомнивший ужасы Измаила, также ставился Суворову в упрек, как бесчеловечное побоище; но можно ли обвинять победителя в последствиях отчаянного сопротивления со стороны побежденного? Суворов со слезами благодарил Бога, когда депутаты варшавские явились к нему с изъявлением покорности и тем избавили его от нового кровопролития. Никто из виновников восстания не был удерживаем; когда же донесли Суворову, что члены бывшего революционного правительства спасаются бегством, то он не велел никого останавливать, и сказал при этом: «Пусть себе бегут; то не мое дело». Все пленные, захваченные в Праге, были отпущены.

За взятие Варшавы Суворов возведен в чин фельдмаршала, причем императрица писала ему: «Вы знаете, что я не произвожу никого чрез очередь и никогда не делаю обид старшим, но вы, завоевав Польшу, сами себя сделали фельдмаршалом». Дело в том, что Суворов производством в фельдмаршалы обошел девять старших генералов; вот почему он особенно обрадовался этому повышению, и как ребенок прыгал через стулья, приговаривая: «Перескочил, перескочил»…

Суворов около года оставался еще в Польше, чтобы утвердить спокойствие и порядок в новоприобретенных Россией областях. Здесь уже является он не простым воином, но правителем целого края, государственным человеком и политиком. Дела польские в то время обращали на себя внимание целой Европы: король прусский прислал Суворову знаки обоих прусских орденов (красного и черного орла); император Леопольд прислал свой портрет, украшенный бриллиантами; императрица Екатерина пожаловала ему алмазный бант к шляпе, три пушки и богатое имение Кобринское. Казалось, наконец Суворов достиг вполне цели своих честолюбивых мечтаний: слава, почести, любовь войска, благоговение целого народа – чего более можно желать? Но Суворову оставалась еще одна мечта, еще одно несбывшееся желание: честолюбивое воображение его стремилось на Запад: «Матушка, пошли меня бить Французов», писал он к императрице из Польши. Какова же была его радость, когда узнал он, что действительно императрица Екатерина вознамерилась послать войско свое на помощь Австрии, и что начальство над этим войском решилась вверить ему.

Суворов отправился в Петербург; путь его был подобен торжественному шествию; везде народ толпился взглянуть на знаменитого героя. В Петербурге он принят императрицей милостивее, чем когда-либо: Екатерина Великая по целым часам беседовала с ним в кабинете, совещалась с ним о делах европейских, выслушивала с доверием и любопытством его смелые обширные планы. В начале 1796 года Суворов отправился в Тульчин, где была главная квартира екатеринославской дивизии, и занялся деятельно обучением своих войск.

Суворов, как уже сказано было, обучал войска по-своему; а потому, кажется, не лишним будет здесь сказать несколько слов о том, в чем именно состояла знаменитая суворовская тактика. В сущности, он не изменил ни в чем общепринятого в то время порядка в построении войск и в образе их действий: но как во всех своих кампаниях, и против польских конфедератов, и против турецких толпищ, предпочитал он действовать наступательно, даже в тех случаях, когда по общему положению армий приходилось ограничиваться целями оборонительными: то естественно он должен был и в тактических действиях своих предпочитать натиск холодным оружием тогдашнему ничтожному действию огнестрельному и оборонительным позициям. Поэтому все обучение войск заключалось у Суворова в том, чтобы приучать их к смелому, стройному натиску; отсюда столь известное выражение его: «Пуля дура, штык молодец». Не занимаясь вовсе утонченностями тогдашней линейной тактики, доведенной в Пруссии до педантизма, Суворов заботился лишь о том, чтобы войска его ходили в штыки твердым шагом и в сомкнутой массе. Все учения его были подражанием настоящему бою: для этого строил он иногда одну часть войск против другой, обыкновенно развернутыми линиями, в шахматном порядке, и после непродолжительного, но живого огня, приказывал идти в атаку пехоте на пехоту, кавалерии на кавалерию и на пехоту. Никогда не останавливал он идущих в атаку войск; чтобы приучить кавалерию врубаться в пехоту, приказывал он эскадронам проскакивать сквозь вздвоенные ряды батальона. Маневр этот был небезопасен; а потому иногда вместо людей ставились соломенные чучела. Иногда же позиция неприятельская условно обозначалась каким-нибудь рвом или плетнем, иногда строились по всем правилам укрепления, ставились в них пушки и производился примерный штурм. Особенное внимание Суворов обращал на сомкнутость рядов: проезжая мимо строя пехоты верхом, вдруг поворачивал свою лошадь на людей: если солдаты, забывшись, раздадутся и пропустят его, то он крайне сердился, называл их «немогузнайками», «рохлями»; если же, напротив того, ряды сомкнуты плотно плечами, Суворов хвалил их молодцами, разумниками, и приговаривал: «Подвижная крепость! И зубом не возьмешь!..». Учения производились очень живо, быстро, и потому продолжались обыкновенно не более полутора часа. Суворов никогда не бранил ни солдат, ни офицеров; но по окончании учения, любил держать речи, давал пространные наставления, или повторял любимые свои поговорки. Войска знали уже наизусть правила суворовской тактики; правила эти были даже собраны в письменном наставлении, известном под именем военного катехизиса или поучения солдатам и вахт-парада; оно состояло все из отрывистых фраз, намеков иди условных терминов, которые принадлежали одному Суворову и понятны были только его войскам (см. прилож. VIII). Вот образчики этой суворовской теории: «Каблуки сомкнуты, подколенки стянуты! Солдат стоит стрелкой. Четвертого вижу, пятого не вижу. Военный шаг – аршин, в захождении – полтора. Береги пулю на три дни, а иногда и на целую кампанию, когда негде взять. Стреляй редко, да метко, а штыком коли крепко. Пуля обмишулится, а штык не обмишулится. Береги пулю в дуле! Трое наскочат: первого заколи, второго застрели, третьему штыком карачун!»… «Обывателя не обижай: он нас поит и кормит; солдат не разбойник. Святая добыч: возьми лагерь – все ваше!.. Без приказу отнюдь не ходи на добыч!»… и т. д.

В 1796 году, когда Суворов прибыл в Тульчин и когда все знали уже о намерении императрицы отправить войска на помощь Австрии, Суворов сделал некоторую новую прибавку к своему катехизису: «Безбожные, ветреные, сумасбродные французишки убили своего царя!.. Они дерутся колоннами, и мы, братцы ребята, должны учиться драться колоннами»… Тогда-то Суворов начал учить войска ходить в атаку в колоннах. Не должно однако же думать, что это был такой же правильный строй, какой ныне известен у нас под именем колонн к атаке; тогда войска атаковали сомкнутой походной колонной, которой фронт изменялся, смотря по обстоятельствам. Даже и прежде, в лесистых дефилеях Польши, или на штурме турецких крепостей, Суворову приходилось, по необходимости, производить натиск в колоннах: но это было делом совершенно случайным, и долго еще, как в наших, так и в германских войсках, исключительно боевым порядком оставался развернутый строй.

Большая часть и 1796 года прошла в приготовлениях к походу армии Суворова за границу. С нетерпением ожидал фельдмаршал повеления о выступлении. Следя внимательно за быстрыми успехами Бонапарта в Италии, старый Фельдмаршал говорил иногда: «Ох, далеко шагает мальчик: пора бы унять его»… (см. прилож. IX). Но вместо ожидаемого повеления, вдруг получает он роковую весть о кончине великой императрицы, неизменной его покровительницы и благодетельницы (см. прилож. X).

Новый император был до сего времени весьма милостиво расположен к старому герою. Еще великим князем, он удостаивал Суворова благосклонными рескриптами. По вступлении на престол государь писал ему 15 декабря 1796 года:

«Поздравляю с новым годом и зову приехать в Москву к коронаций – если тебе можно: прощай, не забывай старых друзей» (см. прилож. XI).

Но милостивое это расположение монарха вдруг изменилось: причиной тому были те нововведения, которые император начал производить в войсках с первого же дня вступления своего на престол. Старики, привыкшие издавна к прежнему порядку службы, естественно находили стеснительными для себя многие из новых постановлений, имевших преимущественно целью – ограничить произвол и искоренить вкравшиеся злоупотребления. Но государь строго подтверждал, чтобы все новые постановления были исполняемы во всей точности. Как ни тягостно было отвыкать от старого, однако же мало-помалу во всей армий учреждался новый порядок. Один Суворов, с свойственным его характеру упорством, не скрывал своего неудовольствия, и даже позволял себе насмехаться над некоторыми из нововведений, как-то над пудрой, буклями эспонтонами (см. прилож. XII). По всем вероятиям, шутки старого фельдмаршала дошли до самого государя: на это нашлось довольно людей недоброжелательных, которые обрадовались случаю погубить Суворова. Но главная и открытая причина; навлекшая на него гнев монарха, состояла в том, что фельдмаршал медлил приведением в исполнение некоторых новых постановлений, несмотря на неоднократные ему подтверждения. Между прочим, желая уничтожить существовавшие при генералах многочисленные свиты, отвлекавшие множество офицеров из строя, государь определил точными штатами число лиц в штабе каждого начальствующего лица; а всех излишних затем офицеров повелел возвратить немедленно в полки. Относительно производства офицеров, перемещений их, отпусков, увольнений, положены вновь точные правила. Также запрещено употреблять воинских чинов на частные работы, по домашним делам или в курьерские должности. Новые постановления эти были подтверждены Суворову высочайшим рескриптом от 10 декабря 1796 года и письмом графа Ростопчина от 15 декабря (см. прилож. XIII). Но едва повеления эти дошли до Суворова, как государь узнал, что в Петербург прислан фельдмаршалом адъютант с одними частными письмами, и что прежний штаб его еще не распущен. По этому случаю Суворов получил следующий высочайший рескрипт от 2 января 1797 года:

«Граф Александр Васильевич! С удивлением узнал я присылку от вас сюда адъютанта вашего капитана Уткина с одними только партикулярными письмами. Почитая употребление таковое неприличным ни службе, ни званию офицерскому, с равным же удивлением вижу, что вы по сю пору не распустили штаба своего. Я приказал здесь упомянутого адъютанта вашего определить в полк, а вам предписываю остальных адъютантов и прочих чинов, в штабе вашем находящихся, с получением сего, тотчас перечислить в состоящие под вашей командой полки и к оным их немедленно отправить; да и вообще воздержаться от употребления офицеров в несвойственной службе и званию их должности, что наблюдать имеете и за подчиненными вашими. Пребывая вам благосклонным»… (см. прилож. ХIV).

Несколько дней спустя, 14 января, последовал новый рескрипт, на имя фельдмаршала:

«Господин генерал-фельдмаршал граф Суворов!

С удивлением вижу я, что вы без дозволения моего отпускаете офицеров в отпуск, и для того надеюсь я, что сие будет в последний раз. Не меньше удивляюсь я, почему вы входите в распределение команд, прося вас предоставить сие Мне. Что же касается до рекомендации вашей, то и сие в мирное время до вас касаться не может; разве в военное время, если непосредственно под начальством вашим находиться будет. Вообще же рекомендую поступать во всем по уставу. Впрочем вам доброжелательный…» (см. прилож. XV).

Вслед за тем прибыл вновь в Петербург офицер курьером от Суворова, и снова государь писал фельдмаршалу 23 января:

«Господин фельдмаршал граф Суворов Рымникский!

Заключая по присланному от вас донесению, что вы не получили еще повелений Наших, о неупотреблении офицеров в курьерские должности, для примера другим приказали отправленного от вас капитана Мерлина поместить в Ригу в гарнизонный полк. Удивляемся, что вы, тот, коего Мы почитали из первых к исполнению воли Нашей, остаетесь последним; а как достоинство должно быть поддерживаемо временем, то и надеемся, что вы впредь не доведете Нас до сомнений в оном…»

Одно из полученных от Суворова донесений возвращено ему с отметкой непонятных двух мест и с «напоминовением долга службы»; вмисте с тем повелено ему немедленно прибыть в Петербург (см. прилож. XVI). Между тем Суворов прислал прошение об увольнении его от службы; но еще прежде чем прошение это дошло до Петербурга, он был уже отставлен 6 Февраля 1797 года (см. прилож. XVII).

В марте 1797 года Суворов переехал из Тульчина в свое Кобринское имение; но 23 апреля прибыл туда из Петербурга нарочный с высочайшим повелением фельдмаршалу жить в новгородском имении Кончанском. Суворов с тем же присланным немедленно отправился в путь (см. прилож. XVIII).

Село Кончанское – родовое имение Суворовых, находится в самой глуши Новгородской губерний, в северо-восточной части Боровицкого уезда, в Сопинском погосте. Здесь знаменитый герой Рымника, Измаила и Праги поселился в совершенном уединении, под присмотром полицейского чиновника (см. прилож. XIX). Тяжко было такое изгнание для человека честолюбивого, но Суворов перенес свое несчастье истинным христианином; сохраняя обычную свою твердость духа, он проводил часы одиночества над книгами и внимательно следил за ходом политических событий; однако и здесь, в глуши деревенской, не переставал быть тем же чудаком, каким привык уже показываться при дворе и перед войском: он вмешивался в крестьянские забавы, играл с деревенскими мальчишками, а в праздники читал в церкви апостол, пел на клиросе и звонил в колокола.

Так прошло около года. Император Павел не был злопамятен: великодушно предав забвению справедливое свое неудовольствие на старого полководца, государь пожелал с ним видеться и даже вознамерился принять его снова на службу. В феврале 1798 г. флигель-адъютант князь Горчаков (Андрей Иванович), племянник Суворова, получил повеление съездить в Кончанское, чтобы пригласить его приехать немедленно в Петербург (см. прилож. XX).

Приезд Суворова в столицу столь живо характеризует и старого вождя, и самого императора Павла, что мы не опасаемся нарушить единство исторического повествования, рассказав этот эпизод несколько подробнее, со слов самого князя Горчакова.

Суворов не только не обрадовался полученному от государя приглашению, но даже отказывался ехать в Петербург, отговариваясь старостью и плохим здоровьем. Лишь после долгих и настоятельных убеждений князя Горчакова, старик согласился отравиться в путь, поручив однако же своему племяннику доложить государю, что не может иначе ехать, как проселочными дорогами и на своих лошадях. Князь Горчаков поспешил вперед с этим донесением. Император столь нетерпеливо ожидал свидания с Суворовым, что по нескольку раз в день присылал спросить у князя Горчакова: скоро ли прибудет его дядя?.. Но старик не торопился; он ехал, как говорится, «на долгих». Государь дал приказание князю Горчакову немедленно же доложить Его Величеству, лишь только приедет фельдмаршал, в котором бы ни было часу.

Наконец, после нескольких дней ожидания, кибитка кончанского помещика остановилась у Петербургской заставы. Здесь встретил его князь Горчаков, и хотя время было уже позднее, однако же, исполняя в точности государево повеление, он прямо поехал с донесением во дворец, между тем как Суворов отправился в квартиру своего племянника, графа Д. И: Хвостова. Император имел обыкновение в 10 часов вечера удаляться в свою спальню, раздеваться, и тогда уже не принимал никого. Однако же, на сей раз в виде особенной милости князь Горчаков был допущен в спальню государеву и получил приказание объявить Суворову, что Его Величество немедленно же принял бы его, если б не было так поздно; прием назначен был на другой же день утром, тотчас по возвращении императора с обычной прогулки. Князь Горчаков, предваренный дядей, спросил: в какой форме поведано будет графу представиться, так как он отставлен без мундира? «В таком мундире, какой вы носите», – отвечал государь, то есть в общем армейском. (В то время адъютанты особых мундиров не имели.)

Мундир племянника пришелся почти в пору старому дяде; нашили звезды, кресты, и на следующее утро, в 9-м часу, отправился Суворов во дворец, вместе с князем Горчаковым. Ожидая в приемной комнате возвращения государя с прогулки, Суворов успел, по старому своему обычаю, подшутить над несколькими из бывших тут придворных, и, между прочим, заговорил с графом Кутайсовым по-турецки. Около 9 1/4 часов император подъехал верхом к Зимнему дворцу, и немедленно же Суворов был приглашен в кабинет. Он оставался там глаз на глаз с государем более часа. В первый раз случилось, к крайнему удивлению всех остававшихся в приемной комнате, что император опоздал даже к разводу, который обыкновенно начинался ровно в 10 часов. К разводу приглашен был и фельдмаршал; в угоду ему, государь делал батальону учет, водил его в штыки, скорым шагом и проч., но Суворов явно показывал невнимание: то отворачивался от проходивших взводов, то шутил над окружавшими, то подходил к князю Горчакову, говоря ему: «Нет, не могу более, уеду». Князь Горчаков убеждал своего причудливого дядю, что уехать с развода прежде государя неприлично; но старик был упрям: «Нет, я болен, – сказал он, – не могу больше», – и уехал, не дождавшись конца развода.

Государь не мог не заметить странных поступков Суворова, и после развода, призвав к себе князя Горчакова в кабинет, сурово спросил его: что значит все это? – Молодой князь Горчаков, смущенный, старался сказать что мог в извинение своего дяди; но император, прервав его с заметным волнением, начал подробно припоминать свой продолжительный разговор с Суворовым: «Я говорю ему о заслугах, которые он может еще оказать отечеству и мне; веду речь к тому, чтобы он сам попросился на службу; а он вместо того кинется в Измаил, и начинает длинно рассказывать штурм; я слушаю, слушаю, пока не кончит; потом снова навожу разговор на свое; вместо того, гляжу, мы очутились в Праге или в Очакове»… Потом государь говорил с некоторым удивлением о поведении Суворова на разводе и, наконец, сказал князю Горчакову: «Извольте же, сударь, ехать к нему, спросите у него самого объяснения его действий и как можно скорее привезите ответ; до тех пор я за стол не сяду».

Князь Горчаков поспешил к своему дяде и передал ему слова государя; но нашел Суворова в прежнем раздраженном расположении: «Инспектором я был в генерал-майорском чине, – говорил он, – а теперь уже поздно опять идти в инспекторы. Пусть сделают меня главнокомандующим, да дадут мне прежний мой штаб, да развяжут мне руки, чтобы я мог производить в чины не спрашиваясь… тогда, пожалуй, пойду на службу. А не то, лучше назад в деревню; я стар и дряхл; хочу в монахи!»… и проч. и проч., в том же роде. Князь Горчаков возражал, что не может передать таких речей государю: – «Ну ты передавай что хочешь, а я от своего не отступлюсь»…

Было уже далеко за полдень, а ровно в час государь обыкновенно садился за обед. Князь Горчаков поспешно возвратился во дворец в совершенном недоумении, как доложить императору; он решился сказать, для оправданий своего дяди, будто он был слишком смущен в присутствии государя, и что крайне сожалеет о своей неловкости; что в другой раз он без сомнения будет уже говорить иначе и с радостью воспользуется царской милостью, если Его Величеству угодно будет принять его в службу. Выслушав это объяснение, государь сказал строго князю Горчакову: «Хорошо, сударь, я поручаю вам вразумить вашего дядю; вы будете отвечать за него!»

После того император не раз приглашал Суворова к столу своему, видел его на разводе, и вообще обращался с ним милостиво; однако же старик не просился в службу, и когда разговор касался слишком близко этого предмета, то Суворов начинал обыкновенно жаловаться на свои лета и слабость здоровья. Князь Горчаков, по-прежнему, служил посредником между царем и полководцем, и часто был поставляем в самое затруднительное положение странными поступками своего дяди. В присутствии государя, Суворов искал всякого случая, чтобы подшутить над установленными новыми правилами службы и формами: то усаживался целые четверть часа в карету, показывая, будто никак не может справиться с торчащей сзади шпагой; то на разводе прикидывался, будто не умеет снять шляпу, и долго хватаясь за нее то одной рукой, то другой, кончал тем, что ронял шляпу к ногам самого государя. Иногда же нарочно перебегал и суетился между проходившими церемониальным маршем взводами, что было строжайше запрещено и считалось непростительным нарушением порядка в строю. При этом шептал он молитвы и крестился, и когда раз государь спросил его, что это значит? Суворов отвечал: «Читаю молитву, государь, да будет воля твоя». Каждый раз после подобной проделки Павел I обращался к князю Горчакову и требовал от него объяснений; тот должен был ездить к Суворову и привозить государю ответы своего собственного вымысла; ибо никогда не мог он передать те речи, которые в самом деле слышал от дяди.

Так прожил Суворов в С.-Петербурге около трех недель. Необыкновенная снисходительность и милость императора не смягчили упорства отставного фельдмаршала, который всегда под разными предлогами отклонял разговор о поступлении снова на службу. Наконец однажды, в разговоре с государем, Суворов прямо попросил, чтобы его отпустили в деревню на отдых; Павел I с видимым неудовольствием ответил, что не может его удерживать против воли. Тогда Суворов подошел к руке императора, откланялся, и в тот же день уехал из Петербурга в свою деревню.

Здесь мы должны прервать занимательный рассказ князя Горчакова, ибо дальнейшие воспоминания его, не менее богатые любопытными подробностями, уже не относятся прямо к предмету нашего повествования.

С отъездом Суворова в Кончанское, казалось, он сам обрек себя на вечное изгнание и навсегда уже закрыл себе поприще службы и славы. Кажется, в это самое время он просил даже позволения у государя, удалиться совсем от мирской суеты и провести остаток дней своих в монастыре: вот прошение по этому предмету, найденное в черновых его бумагах (см. прилож. XXI):

«Всепресветлейший, Державнейший, Великий Монарх!

Вашего Императорского Величества всеподданнейше прошу позволить мне отбыть в Нилову Новгородскую пустынь, где я намерен окончить мои краткие дни в службе Богу. Спаситель наш один безгрешен. Неумышленности моей прости, милосердный Государь. Повергаю себя к священнейшим стопам Вашего Императорского Величества. Всеподданейший богомолец, Божий раб

граф Александр Суворов-Рымникский».

Дошло ли это прошение до государя и получил ли Суворов какой-либо ответь, наверное не знаем, но известно только, что спустя полгода после описанного приезда Суворова в Петербург, именно в сентябре 1798 года, приехал в село Кончанское генерал-майор Прево-де-Люмиан, которого фельдмаршал знавал еще в Финляндии и удостаивал своим расположением. Генерал этот, кажется, послан был самим государем, с той целью, чтобы узнать соображения Суворова относительно предстоявшей войны. К сожалению, нет сведений положительных о пребывании генерала Прево в Кончанском; можно, однако же, полагать, что старый полководец охотно вошел в беседу о таком предмете, который давно был любимой его мечтой и постоянно занимал его мысли в долгие часы уединения. По крайней мере, генералу Прево удалось даже записать со слов Суворова мнения его относительно образа войны с Францией. В своем месте мы воспользуемся этим любопытным документом, чтобы показать, как хотел бы действовать сам Суворов, если б ему предоставлено было вести войну по собственному его убеждению.

Уже почти два года Суворов прожил в своем заточении, как вдруг совершился снова неожиданный оборот в судьбе великого полководца. В феврале 1799 года, как уже сказано, прибыл в село Кончанское флигель-адъютант Толбухин с следующим Высочайшим рескриптом (см. прилож. XXII).

«Сейчас получил Я, граф Александр Васильевич, известие о настоятельном желании венского двора, чтоб вы предводительствовали армиями его в Италии, куда и мои корпуса Розенберга и Германа идут. И так посему и при теперешних европейских обстоятельствах, долгом почитаю не от своего только лица, но от лица и других, предложить вам взять дело и команду на себя и прибыть сюда для отъезда в Вену».

Рескрипт этот привел Суворова в совершенный восторг: о чем мечтал он в лучшие минуты своей жизни, то сбывалось теперь, когда менее всего мог ждать такого счастья. Семидесятилетний полководец плакал от радости, целовал строки царские, потом побежал в сельскую церковь, велел отслужить молебен, и молился усердно, стоя на коленях. На дорогу занял он у своего старосты 250 руб., а через два часа уже скакал в простой кибитке, торопясь упасть к стопам великодушного монарха.

Действительно, радость, с которой император Павел принял просьбу венского двора о назначении Суворова, есть черта, свойственная благороднейшему, истинно-рыцарскому характеру. Для славы России государь охотно откинул всякое злопамятство и чистосердечно простил старику. Но решаясь вверить Суворову славу русского оружия и, можно сказать, судьбу целой Европы, император не вполне доверял причудливому и предприимчивому характеру старого полководца, который, несмотря на свои седины, способен был, по мнению государя, к самым пылким увлечениям. Вот что по этому случаю писал Павел I генерал-лейтенанту Герману (который тогда командовал еще корпусом, назначенным в Италию):

«Венский двор просил меня, чтобы начальство над союзными войсками в Италии вверить фельдмаршалу графу Суворову. «Я послал за ним; но предваряю вас, что если он приметь начальство, то вы должны будете, во все время его командования, иметь наблюдение за его предприятиями, которые могли бы повести ко вреду войск и общего дела, когда будет он слишком увлекаться своим воображением, заставляющим его иногда забывать все на свете. Итак, хотя он по своей старости уже и не годится в Телемаки, тем не менее однако же вы будете Ментором, коего советы и мнения должны умирять порывы и отвагу воина, поседевшего под лаврами (см. прилож. XXIII)».

Таким образом, государь, имея высокое мнение о военных дарованиях генерала Германа, надеялся, что хладнокровие его и рассудительность умеряли бы излишнюю пылкость и предприимчивость Суворова. Герман отвечал императору (см. прилож. XXIV):

«Уважая лета фельдмаршала Суворова, блеск его побед, счастье, постоянно сопровождавшее все предприятия его, я употреблю все силы, чтобы примениться к гению этого старого воина. Относительно образа войны против извергов революционеров, мы оба с ним, конечно, имеем сходные мнения: вообще в бою он любит глубокий строй; и я также предпочитаю это построение, с тем однако же различием, что, по моему мнению, оно должно быть приспособлено к параллельному боевому порядку, для уменьшения вреда, наносимого неприятельской артиллерией. Что же касается до направления маршей и лагерного расположения войск, то я, по своему званию генерал-квартирмейстера армии, могу вполне заведовать этой важной частью, от которой часто зависит успех целой кампаний. Во всяком случае, я надеюсь быть полезным службе Вашего Величества и общему делу всех законных правительств…»

Такой ответ обрисовывает вполне человека. Герман был честный, усердный, добросовестный офицер, и принадлежал к числу ученых тактиков того времени, которые ставили всю сущность военного искусства в одном механизме построений. К счастью, Суворов избавился от такого Ментора; ибо Герман, как уже известно, получил вскоре новое назначение, и впоследствии доказал сам в Голландии, что для успеха на войне нужно нечто более, чем одно умение строить войска и рассчитывать маршруты.

Прибытие Суворова в Петербург и свидания его с государем, как кажется, рассеяли совершенно прежние опасения императора и внушили ему полное доверие к вождю «поседевшему под лаврами». Суворов прискакал прямо к Зимнему дворцу, немедленно же был принят государем, кинулся к его ногам и слезами выражал всю признательность свою за великодушие царское. Император Павел I поднял старика, обнял его, и все прошлое было забыто. В тот же день Суворов был зачислен опять на службу прежним чином фельдмаршала, но без объявления о том в приказе. Император сам возложил на него орден Св. Иоанна Иерусалимского. Рассказывают, что при этом Суворов упал на колени и произнес: «Боже, спаси Царя!» – а Государь отвечал ему: «Да спасет Бог тебя, для спасения царей!..». (см. прилож. XXV).

Корпуса Розенберга и Германа были подчинены в полное распоряжение Суворова; им повелено было во всем относиться к фельдмаршалу, а не прямо к государю, как было прежде постановлено. «Распоряжайтесь сами войсками к пользе общей, – писал император в рескрипте к Суворову от 1 марта. – Мы же молим Господа Бога нашего, да благословит ополчение Наше, даруя победу на враги веры христианской и власти, от Всевышнего постановленной, и да пребудут воины российские словом, делом и помышлением истинными сынами отечеству и нам верноподданными…». (см. прилож. XXVI).

В Петербурге прибытие Суворова и милости к нему государя произвели всеобщий восторг. И войско, и народ видели в этом событии несомненное предзнаменование новых побед и новой славы. Толпы теснились везде, где можно было увидеть знаменитого героя; замолили злословия и козни; прежние враги и завистники кланялись низко перед тем, который так немилосердно бичевал их едкими своими сарказмами. Суворов по-прежнему был оригинален, шутлив и весел; везде пересказывались бесчисленные анекдоты о его проказах. Счастье оживило семидесятилетнего старика, возвратило ему всю энергию и бодрость молодости. Замечательно притом, что Суворов в этот раз держал себя перед государем совсем иначе, чем в первый свой приезд: уже не старался он выказывать свое неведение в новых уставах и формах; и шпага уже не беспокоила его, и шляпу снимал он без затруднения, и на разводе находил дорогу, не перебегая между взводами. Он вел себя совершенно прилично, как будто желая показать, что сумеет, когда захочет, не хуже другого соблюсти все мелочные требования службы мирного времени, которыми он обыкновенно пренебрегал, не признавая в них сущности военного дела. Такую резкую перемену в образе действий Суворова князь Горчаков в своем рассказе, объяснял таким образом: прежде фельдмаршал не хотел идти в службу, пока не видел в ней ничего другого, кроме формальностей плац-парада; теперь же он являлся на службу военачальником, которому вверялась судьба целой Европы; ничего более не оставалось ему желать; «баталия была выиграна», прибавил простодушно князь Горчаков.

А. Шарлемань. А.В. Суворов в Милане

С другой стороны, не менее замечательно обращение государя с фельдмаршалом: император осыпал его почестями, оказывал ему всякие знаки внимания; не было границ милостям царским. Некоторые случаи, рассказанные по этому поводу тем же свидетелем, князем Андреем Ивановичем Горчаковым, представляют истинно изумительные примеры снисходительности и великодушия со стороны Павла I.

Пробыв около двух недель в Петербурге, Суворов в первых числах марта отправился через Вену в Италию. Там ожидала его новая слава, которой суждено было ему увенчать конец многолетнего и блестящего своего поприща.

I. См. Собрание писем и анекдотов, относящихся до Суворова. Автор этой книги (Левшин) ссылается на показание самого графа Ростопчина.

II. Несмотря на множество жизнеописаний Суворова, до сих пор остаются темными некоторые из главнейших фактов его жизни; так например: встречается противоречие даже в годах его рождения и поступления на службу. В большей части биографий повторяется после Антинга, что Суворов родился в 1730 году, а в полк поступил 12 лет, т. е. в 1742 году. В собственноручной же записке, поданной самим Суворовым в московское депутатское собрание в 1786 году, показано, что поступил он в службу мушкетером 1742 года на пятнадцатилетнем возрасте, – из чего следовало бы заключить, что родился он в 1727 году. То же самое можно заключить и по летам, показанным в Формулярном списке. Производство в офицеры везде показывается в 1754 году; следовательно, служба его в нижних чинах продолжалась бы всего 12 лет. Наконец, есть некоторые темные показания, будто Суворов учился некоторое время в сухопутном кадетском корпусе; но когда именно – неизвестно, а сам Суворов, в означенной собственноручной записке своей, вовсе об этом не упоминает. Если принять за достовернейший год рождения тот, который показан на надгробном камне, т. е. 1729 г. (13 ноября), то можно предполагать, что в 1742 году, имея всего 12 лет, Суворов был только записан в полк, а пятнадцати лет поступил на действительную службу, т. е. уже в 1745 году, – и в таком случае продолжительность действительной солдатской его службы была бы 9 лет.

III. Суворов сам очертил себя в следующем письме к князю Потемкину от 10 декабря 1784 года из с. Ундалова:

«Служу я, М. Г., больше 40 лет и почти 60-летний; одно мое желание, чтоб кончить Высочайшую службу с оружием в руках. Долговременное мое бытие в нижних чинах приобрело мне грубость в поступках при чистейшем сердце и удалило от познания светских наружностей; препроводя мою жизнь в поле, поздно мне к ним привыкать. Наука просветила меня в добродетели; я лгу как Эпаминонд, бегаю как Цесарь, постоянен как Тюрень и праводушен как Аристид. Не разумея изгибов лести и ласкательств, моим сверстникам часто неугоден. Не изменил я моего слова ни одному из неприятелей; был счастлив, потому что я повелеваю счастьем…».

В этой выписке сохранены с буквальной точностью все ошибки правописания подлинника, который находится у кн. А. А. Суворова. Письмо это напечатано было в Оренбургских Губернских Ведомостях 1852 г.

IV. Уже впоследствии, по смерти Потемкина, императрица предоставила Суворову войти с дополнительным представлением о награждении отличившихся при штурме Измаила. См. Высочайший рескрипт на имя Суворова от 31 марта 1792 года. (Рескрипт этот напечатан в «Собрании писем и анекдотов, относящихся…» и проч. Левшина).

V. Несколько писем по этому предмету помещено С. Глинкой в «Жизни Суворова, им самим описанной», часть II, стр. 10–21; но, к сожалению, с значительным отступлением от подлинника и с пропусками. Письма Суворова любопытны не только потому, что выражают собственный его взгляд на вещи, но и в том отношении, что обнаруживают, как вкрались в то время злоупотребления в военном управлении. Вот несколько образчиков:

«Гофспитали оздоровивши в Тавриде, подрядчики мне давали задатку 7000 рублей на разведение больных – и вышли мы оттуда на «Днепр не оставя там ни одного больного, ниже взявши к тому у обывателей повозку…».

«З-н, что вы бежите в роту? Разве у меня вам худо? Скажите „по совести“. – „Мне там на прожиток в год тысяча рублей“. – „Откуда“? – „От мертвых солдат…“

В письмах своих к Д. И. Хвостову Суворов выражал не раз негодование свое на клеветы: „Я чист душою и сердцем перед Богом и моей великой Императрицей, в чем моя совесть никогда не упрекает… Но как партикулярный человек отвечаю всякому партикулярному человеку как равный ему, кто бы он ни был, и в малейшем предосуждении моей чести буду всегда требовать удовольствия (т. е. удовлетворения). И чтоб то не было одно угрожение, то я и ныне желаю знать, кто на меня дерзнул клеветать…“ (См. Сбор. кн. А. А. Су вор. кн. 5).

VI. В собственноручной биографической записке, представленной Суворовым в московское дворянское собрание в 1786 году, он сам, говоря о первоначальных успехах, одержанных в Польше Огинским над русским отрядом, прибавляет:

„Я напоминаю молодым вождям, что только один глубокий в практике военачальник может строить редко неприятелю золотой мост, как и чинить хитрые маневры. При вышесказанном происшествии под Ландскроном победа произошла не от чего иного, как от оных французской запутанностью, которой российское войско пользовалось; они наклоняют пустые марши больше к изнурению войска, к обленению оного и роскоши; хороши для красоты в реляциях; неприятелю время давать не должно; пользоваться сколько можно его наималейшей ошибкой и брать его всегда смело с слабейшей стороны; но надлежит, чтоб войска предводителя своего разумели“.

VII. Вместе с этим прошением на Высочайшее имя Суворов отправил письмо к гр. Пл. Ал. Зубову:

„Милостивый государь мой граф Платон Александрович!

Великой Монархини я всеподданнейше прошу о увольнении меня на сию продолжительную кампанию к немецким и союзным войскам, с нынешним содержанием, т. е. жалованьем и рационами, с моим стабом и получаемыми столовыми на месяц по 500 руб. К сему потребен мне паспорт с обычным отношением. Ваше Сиятельство покорнейше прошу вспомоществования в снабжении оными меня, здесь в Херсоне, где ныне тишина. Я ж давно без практики“.

Пребываю с совершенным почтением и преданностью, Милостивый государь мой,

Ваше Сиятельство,

Покорнейший слуга

Граф Александр Суворов-Рымникский».

VIII. Поучение это напечатано было несколько раз, но под различными названиями, и со многими вариантами: Вахт-парад и разговор с солдатами – в «Собрании писем и анекдотов», изд. Левшиным; Учение разводное и словесное поучение солдатам – в «Жизни Суворова, им самим описанной», изд. С. Глинкой; Наука побеждать – в «Истории Суворова» Е Фукса; наконец, отдельной брошюрой (в 1848 году) под заглавием: Уменье побеждать.

IX. В донесении императрице от 12 августа 1796 г. из Тульчина Суворов отдает отчет о состоянии своих войск, и в заключение присовокупляет:

«Карманьольцы по знатным их успехам могут простирать свой шаг и на Вислу. Союзный король прусский, примирившийся с ними против трактата 1792 года, для своих выгод им туда особливо чрез Саксонию может быть препятствовать не будет. Всемилостивейшая Государыня! Я готов с победоносными войсками Вашего Императорского Величества их предварить. Турки еще частью спят и прежде полного лета нечего от них ожидать». (См. Сб. князя А. А. Сувор. кн. 3.).

В одном письме своем к Д. И. Хвостову (от 29 августа 1796) Суворов между прочим пишет:

«…Турецкая ваша война… нет, а приняться за корень, бить Французов… от них она родится. Когда она будет в Польше, тогда они будут только 200, 300. Варшавой дали хлыст в руки прусскому королю. У него тысяч 100. Сочтите Турок… России выходит иметь до полумиллиона. Ныне же когда Французов искать в немецкой земле, надобно на все сии войска только половину сего… Публика меня посылает с 50–60 т. против Французов; вы один молчите…»

Суворова весьма тревожили слухи о том, будто бы не ему предназначается начальство над войсками, отправленными против Франции: говорили о Дерфельдене, о гр. Валериане Зубове, отличившемся тогда в Дагестане. Суворов уже замышлял об удалении «в хижину», в Кобринское свое имение. Хвостов успокаивал фельдмаршала: «Император (германский) требует именно вас и настоит на посылке войск ваших…» (Письмо Д. И. Хвостова в октябре 1796 г.; см. также письма самого Суворова, Мандрыкина и кн. Алексея Ив. Горчакова к Хвостову, в августе 1796 г., в Сб. князя А. А. Сув. кн. 3).

X. Не раз уже описано было, как Суворов получил горестное известие о кончине своей благодетельницы; но самая достоверная и любопытная статья, написанная Столыпиным, адъютантом Суворова, напечатана в Москвитянине 1845 г. часть III N 5. В первое время по воцарении нового монарха Суворову служило некоторым утешением падение прежних его врагов. «С одной стороны я плачу, с другой возношу хвалу Всевышнему, что повалил кумиров. Великому государю я верен полвека!»… Так писал Суворов Д. И. Хвостову от 18 ноября 1796 (Сб. кн. А. А. Сув. кн. 3).

В другом письме также к Д. И. Хвостову читаем: «Вы меня восхищаете милосердым нашим государем. Бог вам даруй его благоволение, для себя я начинаю забывать, но не как неблагодарный, – невозвратную потерю…»

Но в том же письме фельдмаршал отзывался с сожалением о перемене политики в отношении к Франции: «Уклон от войны с Французами наклонит вятщую войну: мне полно; но кровь лить не для славолюбия, – что мне не знакомо, а для пользы великого Монарха. Воля Божия определения и Его!»… (Сборн. кн. А. А. Суворова кн. 5).

24 ноября, в день тезоименитства покойной государыни, Суворов писал к Хвостову:

«Сей день печальный! Я отправлял… после заутрени без собрания один в алтаре, на коленях с слезами. Неблагодарный усопшему государю будет неблагодарен царствующему. Среди гонения кн. Платона (Зубова), в Херсоне я ходил на гробь кн. Г. А. Потемкина, помня его одни благодеяния… Ныне у меня в торжественные дни пушки не стреляют. Как-то в Петербурге? – Для восшествия на престол великого государя подарите моим русским крестьянам всем по рублю из оброков». (Сб. кн. А. А. Сув. кн. 3).

XI. Начало этого рескрипта было следующее:

«Граф Александр Васильевич! Не беспокойтесь по делу Вронского; я велел комиссии рассмотреть; его же употребить. Что было прежде, того не воротить. Кто старое помянет, тому глаз вон; у иных, правда, и без того по одному глазу было». А далее как в тексте.

Внизу же приписка собственноручная государя: «Приводи своих в мой порядок пожалуй»…

В ответе своем на этот рескрипт Суворов писал (от 29 декабря 1796 г.):

«Вашего Императорского Величества войска, мне вверенные, по штатам Высочайше опробованным самопоспешнейше приводить буду. По Всемилостевейшему повелению, ежели какие особливости здоровья препятствовать не будут, я в надлежащее время отъеду в Москву и паду к освященнейшим В. И. В-ва стопам. В таковом случае весьма здесь потребен генерал-аншеф кн. Волконский». (Сб. кн. А. А. Сувор., кн. 3).

XII. В сборн. кн. А. А. Сув. кн. 3 – есть довольно много Суворовских писем и заметок, относящихся к этому предмету: старый фельдмаршал делает всякого рода намеки неодобрительные на нововведения и подражания прусской системе:

«Русские прусских всегда бивали; что же тут перенять?» – (Письмо от 3 января 1797, по ошибке выставлено 1796). – «Я лучше прусского покойного короля; я милостью Божьей баталий не проигрывать»… (Заметки 12 января). – «Солдаты невеселы, унылы; разводы скучны. Шаг мой уменьшен в 3/4, и так на неприятеля вместо 40–30 верст… я пахарь в Кобрине, лучше нежели только инспектор, каковым я был подполковником»… «Со дня на день умираю»… (2 января).

В письме Тихановского, одного из приближенных Суворова, к Д. И. Хвостову (от 14 января 1797 из Тульчина), читаем:

«Сей податель, г. Мерлин, послан к вам в Петербург, и граф послал с ним 18 прошений, кои приказал нам подать в отставку, и мы, по привязанности к нему, оное выполнили. Неудовольствие его явно всем, которое не скрывает и публично говорит, что идет из службы… Чистосердечно вам скажу, графа в таком беспокойстве я еще не видал и неудовольствии. В полной мере у нас все по-прежнему; отмены ни в чем ни на «волос нет»…

XIII. Рескрипт Императора Павла графу Суворову-Рымникскому, от 10 декабря 1796 г.:

«Граф Александр Васильевич! Дав уже повеление Наше о немедленном собрании к своим полкам и командам тех нижних воинских чинов, кои по злоупотреблениям до сего вкравшимся, находились в приватных услугах по деревням, дачам и домам, так как излишних сверх положенного числа денщиков, нужным почитаем чрез сие подтвердить всем инспекторам, в том числе и вам, дабы в дивизии, вами командуемой, вышеизображенное повеление Наше в самой точности и без малейшего замедления исполнено было, что Мы возлагаем на особливое ваше наблюдение и взыскание, пребывая впрочем вам благосклонны».

Письмо графа Ростопчина к графу Суворову, от 15 декабря 1796 г.:

«Сиятельнейший граф,

Милостивый государь!

По повелению Государя Императора, при сем отправляю к Вашему Сиятельству двух фельдъегерей, коим и находиться при вас для посылок, вместо употребляемых прежде сего офицеров.

Препоручая себя при сем случае в милость вашу, имею честь пребыть с глубочайшим почтением,

Сиятельнейший граф,

Милостивый государь,

Ваш покорнейший слуга Федор Ростопчин».

XIV. Уже после сего издано 7 января особое Высочайшее повеление, подтверждавшее не употреблять офицеров в курьерские и другие партикулярные должности. (Полн. Собр. Закон. XXIV.)

XV. От того же числа (14 янв.) гр. Ростопчин писал Суворову:

«Милостивый государь мой

Граф Александр Васильевич!

По случаю увольнения Вашим Сиятельством в отпуск сюда подполковника Батурина, – который тотчас по приезде и выслан назад, – Его Императорское Величество Высочайше указать соизволил Вашему Сиятельству сообщить, чтобы в отпуск сюда никого не увольнять, не испросив прежде на то Высочайшего соизволения» и т. д.

XVI. От 26 января 1797 г. последовали следующие два Высочайшие рескрипта Суворову:

1) «Господин генерал-фельдмаршал гр. Суворов-Рымникский! Донесение ваше получа, немедленно повелел возвратить его к вам, означа непонятные в нем два места. По предписаниям Нашим исполнять в точности, не доводя до напоминовения долгу службы».

2) «Господин Фельдмаршал гр. Суворов-Рымникский! С получением сего немедленно отправьтесь в Петербург».

XVII. От 11 января Суворов писал государю:

«Государь Всемилостивейший, Вашего Императорского Величества при победоносных войсках обстоит благополучно, здоровы, и их с прошлого мая по новый год умер сотый человек. На границе болезни не вкрадывались, и всегда было спокойно. В дисциплине, субординации, порядке службы и ее приятности, во все время исправны.

Мои многие раны и увечья убеждают Вашего Императорского Величества всеподданнейше просить для исправления от дни в день ослабевающих моих сил о Всемилостивейшем увольнении меня в мои здешние Кобрннские деревни на сей текущий год».

Но вероятно, кроме сего прошения, было еще другое, оставшееся нам неизвестным; ибо в Высочайшем приказе, отданном при пароле 6 февраля 1797 г., изображено так:

«Фельдмаршал гр. Суворов отнесся к Его Императорскому Величеству, что так как войны нет и ему делать нечего, за подобный отзыв отставляется от службы».

От 14-го же февраля 1797 года гр. Ростопчин писал Суворову:

«Сиятельнейший граф,

Милостивый государь!

Государь Император, получа донесение Вашего Сиятельства от 3 февраля, соизволил указать мне доставить к сведению вашему, что желание ваше предупреждено было, и что вы отставлены еще 6-го числа сего месяца. Пребывая с глубочайшим почтением и преданностью»… и проч.

XVIII. См. письмо Корицкого к Д. И. Хвостову от 25 апреля 1797: «25 числа в 10 ч. по полуночи постигло нас несчастье чрез отъезд его сиятельства с нарочно присланным, в боровицкие его деревни»… и т. д. Все приближенные к фельдмаршалу были отставлены; но Суворов, для обеспечения им средств существования, назначил каждому по деревне из числа пожалованных ему в окрестностях Кобрина. Некоторые из этих лиц даже самовольно завладели деревнями и распоряжались ими, как собственностью. (См. письмо Суворова от 25 ноября 1797 в Сб. кн. А. А. Сув. кн. 3; другое от 7 января 1799 в кн. 4).

Щедрость ко всем окружавшим может одна объяснить, каким образом Суворов, при своей спартанской жизни, впал в значительные долги. При отъезде из Тульчина он должен был занять 2000 руб., в то же время поручал он Д. И. Хвостову уплатить в ІІетербурге более 6000 р. долгу. Но в особенности расстроились хозяйственный дела Суворова вследствие взысканий, наложенных по упомянутому выше делу Вронского и по многим другим претензиям и жалобам, которые начали с разных сторон подавать корыстолюбивые пролазы, лишь только распространилась весть о немилости государя к знаменитому полководцу. Так, между прочим, 35 000 руб. требовал с него владелец местечка Круичиц, сожженного в деле 1794 года; другой требовал вознаграждения за какой-то лес, будто бы истребленный во время военных действий; и т. д. В одном из писем своих к Д. И. Хвостову, Суворов упоминает, что употребляя почти все свои доходы на уплату долгов, отделил на свое содержание только от 3 до 4 тысяч руб. в год. Собственно для себя Суворов и не желал многого; но беспокоился за своих детей и не хотел оставить им в наследство расстроенные имения. В конце 1798 года фельдмаршал решился даже подать прошение и государю, и наследнику престола о сложении несправедливых взысканий. Вся переписка по этим делам находится в Сборн. князя A.A. Су вор. в кн. 1 и 4.

XIX. В Кончанском находился безотлучно при Суворове боровицкий городничий премьер-майор Алексий Львович Вындомский. Старый полководец и в этом скромном убежище не укрылся от преследований злобы и клеветы. Находили предосудительным, что он водится с соседями и приглашает их к себе. По этому предмету находим как бы оправдания Суворова в нескольких письмах его к Д. И. Хвостову:

«Бездушные крамольники да не вменят во зло, что я здесь иногда упражняюсь с моими соседями непорочно в дружеских утехах; они меня любят за мое чистосердечие, как любили солдаты. Тако препроводя святые вечера, с наступлением коих вас поздравляю, изготовлюсь к великому посту, препроводить оный в посте и молитвах с обычным моим благочестием…» (От 18 декабря 1798 г.)

«Войск здесь нет; обращение мое две трети года с дворянами. Государские дни званы были раз 5,6; их не торжествовать я считал за грех. Незваные по дружбе в другие праздники и дни были у меня к службе Божией и одному обеду раз до 8, человек от 3 до полдюжины; сам я был в гостях меньше 10 раз; прочее время препровождал я в глубоком уединении сам друг, сам третей с священником…» (Письмо от 18-же декабря, там же.

ХХ. Покойный генерал Данилевский (в первом издании Истории войны 1799 г.) относит приезд Суворова в Петербург к сентябрю 1798 года. Но в Сборн. князя А. А. Сув. кн. 7, попался нам в копии рескрипт императора к князю Горчакову следующего содержания:

«Ехать вам, князь, к графу Суворову, сказать ему от меня, что если было что от него мне, я сего не помню; что может он ехать сюда; где надеюсь не будет поводу подавать своим поведением к наималейшему недоразумению.

Павел».

Внизу сделана пометка: «получено в С.-Петербурге февраля 12 дня 1798 г».

Поставленный этой пометкой в некоторое недоумение, я решился обратиться прямо к князю Андрею Ивановичу Горчакову, который письменно (от 25 февраля 1854 г.) подтвердил, что означенный высочайший рескрипт действительно был получен им в феврале 1798, что сам Суворов приехал в Петербург в тот же месяц и оставался тут около трех недель (а не трех дней, как было сказано у генерала Данилевского). Впоследствии князь Горчаков словесно повторил мне то же при подробном рассказе о пребывании Суворова в столице.

XXI. Прошение это напечатано Левшиным в его «Собрании анекдотов и писем», и перепечатано отсюда Н. Полевым; но когда именно было оно подано, положительно не указано; г. Левшин только присовокупил в примечании свое предположение, что оно относится к 1798 году.

XXII. Этот рескрипт от 4 февраля 1799, помещен в Сб. князя A. A. Суворова; в некоторых сочинениях находим совсем другой рескрипт, неизвестно откуда взятый:

«Теперь нам не время рассчитываться: виноватого Бог простить. Римский император требует вас в начальники своей армии и поручает вам судьбу Австрии и Италии. Мое дело на сие согласиться, а ваше – спасти их. Поспешите приездом сюда и не отнимайте у славы вашей времени, а у меня удовольствия вас видеть. Пребываю вам доброжелательный…»

См. Сборн. писем и анекдотов и проч. (Левшина). Москва 1814, стр. 42. – Жизнь Суворова, С. Глинки. Ч. 2., стр. 123. – Ист. князя Италийского графа Суворова-Рымникского, соч. Н. Полевого, стран. 219. Во французском переводи Антинга (изд. 1802 г. ч. III. стран. 5), и у Лаверня (стр. 332) помещен еще третий вариант, который также, как и предыдущий, должно считать поддельным (апокрифным).

XXIII. «La cour de Vienne m’ayant demandé le maréchal comte Souworow-Rimniksky pour le mettre à la tête de ses troupes et des miennes en Italie, Je l’ai fait chercher, en vous faisant savoir davance quen cas de son acceptation et pendant le tems de son commandement vous ayez loeil sur les entreprises quil pourroit tenter au préjudice des troupes et de la cause, en donnant essor à son imagination, qui peut lui faire oublier tout au monde. Ainsi, quoiquil soit vieux pour être un Télemaque, mais vous nen serez pas moins un Mentor, dont les conseils et les avis doivent modérer la fougue et laudace de ce guerrier blanchi sous les lauriers». (Подл. рескрипт Императора Павла генер. – лейт. Герману в Императ. Публичной Библиотеке).

XXIV. «En respectant lage de m-r le maréchal comte de Souworow, léclat de ses victoires, la fortune qui a constamment accompagné toutes ses entrepri ses, je ferai tout mon possible pour me faire au génie de ce guerrier famieux. Nos idées sur la manière de combattre ces révolutionnaires atroces, seront sûrement analogues. Il est généralement beaucoup pour lordre profond dans un jour de combat; moi aussi, avec la différence cependant quil doit être adapté à lordre parallèle pour diminuer leffet de lartillerie ennemie. Quant à la direction des marches et des campemens des troupes, par la nature de ma charge de maréchal-des-logis des armées, je puis les soigner, et cest un point important doù dépend souvent le succès de toute une campagne. Dune manière ou dune autre jespère dêtre utile au service de V. M. et à la cause commune de tous les gouvernemens légitimes. Je suis convaincu davance que larrivée des troupes de V. М. I. sur le théâtre fera changer totalementе la face des affaires, et que la fougue impétueuse de ces hordes barbares, énorgueillies et aveuglées par des victoires aisées, se brisera infailliblement contre la fermeté inébranlable de ses troupes… и т. д. (Донесение генерал-лейтенанта Германа от 14-го Февраля 1799 из Брацлавля, в Моск. А. Инсп. Деп.).

XXV. Анекдот этот помещен почти во всех биографиях Суворова. Грамота, пожалованная Суворову на орден Св. Иоанна Иерусалимского и подписанная 13 февраля, напечатана у Фукса II. 11.

XXVI. Рескрипты императора Павла графу Суворову-Рымникскому.

1) От 13 февраля 1799,

«Господин генерал-фельдмаршал граф Суворов-Рымникский! Отправляя вас по требованию верного союзника нашего, римского императора, и сходственно с желанием Нашим, для предводительства войсками, под начальством эрцгерцога Иосифа Палатина венгерского назначенными в Италию действовать против французов, предоставляем вам право, когда вы нужным признаете, требовать умножения числа войск Наших, относясь лично к Нам. Впрочем, подвиги ваши, усердие и вера всем известны. Продолжайте с Богом, и враг блага общего вами же поражен будет. Пребываем вам благосклонны.

Павел».

2) От 1 марта 1799.

«Господин генерал-фельдмаршал граф Суворов-Рымникский! За нужное признаем мы отдать вам в совершенное распоряжение назначенные к соединению и действию в Италии с цесарскими войсками, корпусы войск Наших, под командой генерала Розенберга и генерал-лейтенанта Германа, включая тут и батальоны, для составления Мальтийского гарнизона отправленные. Объявив сей рескрипт, силой оного примите начальство над оными войсками, распоряжаясь оными к пользе общей. Мы же молим Бога нашего, да благословит ополчение наше, даруя победу на враги веры христианской и власти от Всевышнего постановленной, и да пребудут воины российские словом, делом и помышлением истинными сынами отечеству и Нам верноподданными».

3) От того же 1-го марта.

(Собственноручный).

«Граф Александр Васильевич! Нужным нахожу, чтобы вы приказали обоим корпусам Розенберга и Германа относиться во всем к вам, а не ко мне, мимо вас. Желаю вам здоровья; ибо за успехами не станет. Есьм вашим».

(Сб. кн. А. А. Сув. – Фукс, II, 12 и 13).

XXVII. См. «Собрание писем и анекдотов, относящихся до жизни А. В. князя Италийского графа Суворова-Рымникского». Москва, 1809 (3-е изд. 1814).

Назначение мое на должность товарища военного министра последовало 30-го августа 1860 года; но я не мог оставить прежнее свое место начальника главного штаба Кавказской армии ранее 28-го сентября. Переезд от Тифлиса до Петербурга, с многочисленною семьей, в позднее осеннее время, при тогдашних средствах сообщения, представлял нелегкое дело, а к тому же в дороге я схватил простуду, и мы должны были остановиться в Москве на несколько дней, до моего выздоровления, так что в Петербург прибыли лишь 28-го октября, накануне погребения вдовствующей Императрицы Александры Федоровны, кончившей жизнь 20-го октября.

Первоначально поселились мы во временной квартире, нанятой для нас понедельно у Казанского моста, на Екатерининском канале (в доме Ковалевского); но помещение это было неудобно и дорого, а потому нужно было искать другое жилье. После нескольких дней поисков, нашлась приличная квартира на Английской набережной (в доме Челищева), на наем которой разрешено было отпускать из казны 3500 рублей ежегодно. Но квартира эта потребовала некоторых приспособлений; поэтому семья моя переместилась туда прежде, чем я мог переместиться, так что мне пришлось некоторое время жить одиночно в гостинице «Демут». Переехал я на Английскую набережную только в конце ноября.

Первые дни по приезде в Петербург, разумеется, были посвящены официальным представлениям и визитам. Военный министр Николай Онуфриевич Сухозанет принял меня, хотя и любезно, но заметно без удовольствия. Ему не могло быть приятно мое назначение, состоявшееся не по его выбору, а по рекомендации князя Барятинского. Генерал Сухозанет смотрел на меня как на кандидата на место преемника его. Притом у него должно было оставаться в памяти, что до назначения моего начальником главного штаба на Кавказ наши отношения с ним, с первых же дней его вступления в должность министра, были не совсем дружественные; я имел тогда повод считать себя обиженным и просил об отчислении меня от Военного министерства.

31-го октября представлялся я Государю в Царском Селе. Прием Его Величества был самый милостивый, ласковый и продолжался около получаса. Главным предметом разговора, конечно, были дела кавказские1. Прежде всего я доложил все, что было поручено мне фельдмаршалом князем Барятинским, в особенности же его убедительные просьбы об оставлении на Кавказе еще на некоторое время 18-й пехотной дивизии, а также о разных вопросах личных, интересовавших фельдмаршала. Государь слушал мой доклад внимательно и благосклонно, показывал теплое участие лично к князю Барятинскому; но дал мне заметить, что я слишком усердно исполняю роль адвоката, что я должен в своем новом звании быть беспристрастным и не смотреть с кавказской точки зрения. Государь высказал, что при тогдашнем затруднительном положении наших финансов необходима крайняя бережливость и что Кавказ поглощает слишком много средств. Я позволил себе объяснить Государю, что даже в видах финансовых нерасчетливо оставить дела на Кавказе в недоконченном виде, что лучше теперь нести некоторые затраты, чтобы достигнуть окончательной цели- полного умиротворения края, чем сокращая расходы, протянуть дело еще на многие годы и оставить без плодов сделанные уже затраты. Я не мог не заметить в словах Государя отголоска мнений, ходивших относительно Кавказа, как в Военном министерстве, так и в публике.

Императрице я представился лишь 10-го ноября; ранее этого числа не было приемов у Ее Величества по случаю недавних родов (21 сентября родился Великий Князь Павел Александрович). Из прочих членов Императорского семейства особенно благосклонно приняла меня Великая Княгиня Елена Павловна, которая с давних пор оказывала и мне и моему брату Николаю самое милостивое расположение и любезное внимание. Мы оба удостаивались частных приглашений к Ее Высочеству, то к обеду, то по вечерам.

Пока Их Величества жили в Царском Селе, куда военный министр ездил ежедневно с докладом, я был почти совсем освобожден от служебных обязанностей: по утрам разъезжал с визитами; по вечерам знакомился постепенно с делами министерства; видался довольно часто с братом Николаем, который в то время был еще весь погружен в крестьянское дело, – также с сестрою Мордвиновой и с некоторыми из прежних хороших приятелей (И.П. Арапетов, семья Карповых и др.).

О вступлении моем в должность товарища военного министра было объявлено в Высочайшем приказе 1-го ноября, причем было сказано определительно, что мне непосредственно поручаются в заведывание «хозяйственные» департаменты министерства, на правах, присвоенных товарищу Положением 4-го января 1851 года (при назначении князя Вас<илия> Андр<еевича> Долгорукова товарищем к князю А.И. Чернышеву). Несмотря на этот категорический приказ, генерал Сухозанет продолжал сам непосредственно входить во все дела и дал приказание, чтобы доклады по всем департаментам, даже самые маловажные, присылались прямо к нему. Было ли это недоверие его ко мне или нежелание что-либо выпустить из своих рук – не знаю; но во всяком случае мне было весьма неприятно и унизительно, после прежнего моего самостоятельного положения на Кавказе, сделаться безгласным и бездейственным ассистентом, прочитывать бумаги, уже бывшие у военного министра, при возвращении их с его резолюциями в департаменты и чувствовать себя «лишнею спицею в колеснице». Изредка военный министр передавал мне на просмотр какую-нибудь бумагу или дело; но поручения эти большею частию были такого рода, что легко было видеть намерение только чем-нибудь занять меня и тем отнять у меня повод к жалобе на совершенное устранение меня от дел. Такое положение мое было крайне неприятно; но на первое время я молчал и только изливал свою досаду пред братом Николаем, с которым мы были с детства очень дружны. Только с ним одним я мог быть вполне откровенным и делиться мыслями.

Николай Онуфриевич Сухозанет был человек старого покроя: под видом добродушия у него была известная доля лукавства, или что называется- «себе на уме». Впрочем, думаю, что он был человек не дурной, совсем не такой, каким был старший его брат Иван Онуфриевич Сухозанет, которого можно было вполне назвать злым и жестоким самодуром. Николай Онуфриевич, напротив того, был человек добрый, но весьма мало образованный, почти полуграмотный. В описываемое время ему было 67 лет от роду; но он имел уже вид дряхлого старика: весь белый, тщедушный, полуслепой. Утром приободрится, смотрит живым и бойким; а к вечеру – в полном расслаблении. Ежедневные поездки в Царское Село с докладом были для него крайне тяжелы: по возвращении оттуда он приезжал обыкновенно с вокзала железной дороги в квартиру дежурного генерала, в здании Главного Штаба, где ожидали его некоторые из директоров департаментов и другие лица, имевшие надобность видеть министра; в числе их – и я. Старика, еле живого, вводили под руки в кабинет генерала Герстенцвейга, где ожидал его камердинер с переменою платья. Я был несколько раз свидетелем его разоблачения: с него буквально стаскивали всю наружную меховую оболочку, и, после нескольких минут отдыха, он передавал по принадлежности доложенные бумаги для дальнейшего канцелярского исполнения.

Случалось мне приезжать к министру и по вечерам. Он жил на Большой Миллионной, в наемном доме князя Владимира Иван-<овича> Барятинского, том самом, который некогда принадлежал князю Чернышеву (тестю князя Владимира Барятинского) и где он жил прежде, чем куплен был для жительства военного министра великолепный дом Татищева, в Малой Морской (впоследствии подаренный ему). Обширная, длинная зала в нижнем этаже служила кабинетом министру. По вечерам, только в самой глубине залы, одна лампа с зеленым колпаком освещала стол, стоявший пред кушеткой, на которой лежал старый министр; вся остальная часть залы была погружена во мрак. Н.О. Сухозанет занимался в полулежачем положении, с зеленым зонтиком на глазах. Толстый чиновник, выслужившийся из писарей (Харжевский), обыкновенно читал ему вслух бумаги и даже большею частию писал за него резолюции под диктовку министра.

Ближайшими и самыми влиятельными помощниками министра были: директор канцелярии генерал-майор конной артиллерии Александр Федорович Лихачев и дежурный генерал генерал-адъютант Александр Данилович Герстенцвейг. Оба они, люди способные и честолюбивые, ворочали всеми делами. Лихачев, как давнишний подчиненный генерала Сухозанета по артиллерии, был у него почти домашним человеком; он как-то в особенности недружелюбно смотрел на мое появление в министерстве. Лихачев-человек желчный и резонер – не был даже в силах скрывать свое нерасположение ко мне. Напротив того, А.Д. Герстенцвейг, хотя, может быть, также не очень сочувствовал моему назначению, однако ж был со мной, по крайней мере по наружности, в самых лучших отношениях.

Директором Департамента Генерального Штаба, или генерал-квартирмейстером был генерал-адъютант барон Ливен – любимец покойного Императора Николая Павловича, который давал ему часто поручения полудишгоматические, полуинтимные. В свое время барон Ливен был одним из самых блестящих офицеров Генерального Штаба. С ним мы были давнишние знакомые и сослуживцы; но он был гораздо старше меня и летами и чином; он был уже полковником и обер-квартирмейстером гвардейской пехоты, когда я только поступил в Гвардейский генеральный штаб в чине поручика. Теперь мы встретились с ним старыми друзьями; его добродушие сглаживало неловкие наши служебные отношения, так как я, в качестве товарища министра, становился некоторым образом его начальником. В то время, о котором идет речь, барон Ливен не имел значения в министерстве, как потому, что генерал Сухозанет трактовал его с некоторым пренебрежением, или как говорят французы – ne le prenait pas au serieux (не принимал всерьез – прим. ред.), так и потому, что по тогдашнему распределению делопроизводства в министерстве Департамент Генерального Штаба имел самый тесный круг действий. Департамент этот вместе с подчиненным ему Военно-топографическим депо (начальником которого был тогда старик генерал-лейтенант Бларамберг) копошились над картами, маршрутами, квартирными расписаниями, тогда как главные дела по устройству и службе войск велись в Инспекторском департаменте. Генерал Герстенцвейг все забрал в свои руки, – что, впрочем, и оправдывалось необходимостью: в Инспекторском департаменте дела велись с большим знанием, умением, с большею энергиею, чем в Департаменте Генерального Штаба, который еще со времен генерала Шуберта отличался сонливым равнодушием к делам и исключительностию своего специального направления.

Товарищ барона Ливена по службе в Генеральном Штабе, также считавшийся некогда блестящим офицером, но совершенно иных свойств человек – генерал-лейтенант Александр Иванович Веригин был в то время начальником Управления иррегулярных войск. Хотя сам он был высокого мнения о себе, но в действительности не отличался ни особенными способностями, ни обширным умственным кругозором, и мало имел значения в глазах министра. Затем во главе хозяйственных департаментов – Комиссариатского и Провиантского состояли: генерал-майор свиты граф Валериан Егорович Канкрин и статс-секретарь тайный советник Петр Александрович Булгаков». Первый был сын знаменитого нашего министра финансов времен Императора Николая 1-го, этим только и можно объяснить выбор его на должность «генерал-кригс-комиссара». Он отличался чрезвычайною тучностию, славился как bon vivant и ничем не проявлял своих административных способностей. Комиссариатский департамент был самый расстроенный во всем министерстве и более всех других озабочивал генерала Сухозанета, который журил и пилил графа Канкрина; но совершенно вотще, так как ни граф Канкрин, ни сам генерал Сухозанет не были в силах привести в порядок запутанные дела обширной комиссариатской части. Что же касается Провиантского департамента, то во главе его стоял статс-секретарь Булгаков -человек бойкий, самонадеянный и грубый в обращении. Он прославился двумя неудачными изобретениями: учреждением должности «обер-провиантмейстеров» – взамен прежнего столь же неудачного учреждения провиантских комиссий, – и введением особого способа провиантских заготовлений чрез «дворянскую поставку». Практика скоро выказала дурные стороны этого способа. Несмотря на то, Булгаков все-таки пользовался благосклонностью министра, ценившего в нем энергию, бойкость и честность.

К сожалению, однако же, на счет последнего этого качества не все были того же мнения: в публике ходили слухи о каком-то весьма неблаговидном деле по поводу завещания одной вдовы-старухи. Дело это относилось к тому времени, когда П.А. Булгаков был еще губернатором в Тамбове, где подвиги его сохранились в памяти как баснословные легенды. Впоследствии (в 1862 г.) означенное дело разбиралось судом, который однако же не нашел достаточных улик для обвинения Булгакова.

По частям артиллерийской и инженерной существовала тогда в министерстве крайне неудобная двойственность. Рядом с департаментами состояли независимые от них и даже от министра штабы генерал-фельдцейхмейстера и генерал-инспектора инженерной части. Оба Великие Князя, Николай и Михаил Николаевичи, ревниво отстаивали свое независимое положение, и штабы их постоянно враждовали с департаментами. У генерал-фельдцейхмейстера правою рукою был генерал-адъютант А.А. Баранцов, у генерал-инспектора – генерал-майор свиты Константин Петрович Кауфман, – оба прекрасные люди, преданные своему делу. А.А. Баранцов, мой старый товарищ по гвардейской артиллерии и, могу сказать, друг мой, человек добрейший, честный, но горячий, впечатлительный, принимавший близко к сердцу всякое служебное дело. Поэтому он был в натянутых отношениях с директором Артиллерийского департамента генерал-адъютантом Ив<аном> Серг<еевичем> Лутвиковским, о котором нельзя иначе отозваться, как о человеке хорошем и дельном, но совершенно иного склада, чем А.А. Баранцов. По инженерной части происходил такой же разлад между К.П. Кауфманом и Эд<уардом> Ив<-ановичем> Тотлебеном. Последний, пользовавшийся большим авторитетом и знаменитостию, балуемый при Дворе, был крайне тяжел в работе, особенно для подчиненных. Отличительные черты его – тщеславие и самолюбие, доведенное до крайней щекотливости и обидчивости. Что же касается до К.П. Кауфмана, то, по моему мнению, он был в то время одним из самых дельных и симпатичных лиц в составе центрального военного управления.

Директором Медицинского департамента был тайный советник Иван Васильевич Енохин, близкий человек к Государю, при котором он состоял лейб-медиком до восшествия Его Величества на престол. Енохин не имел высокой репутации врача, но был человек умный, прикидывавшийся неотесанным простаком: под этою маской он позволял себе многие вольности при Дворе и со всеми близкими к Государю лицами держал себя за панибрата.

Наконец, директором Аудиториатского департамента недавно был назначен действительный статский советник Владимир Дмитриевич Философов – один из старых питомцев Училища правоведения, человек дельный и достойный полного уважения, но в глазах военного министра авторитетом по военно-судной части был – член Генерал-Аудиториата и сенатор Иван Христианович Капгер, которому поручено было составление проекта нового военно-уголовного устава. Работа эта продолжалась уже несколько лет и подвигалась туго. Председателем же Генерал-Аудиториата был генерал от инфантерии Обручев – бывший генерал-губернатор оренбургский, человек преклонных лет и бесцветный.

Сверх перечисленных главных частей Военного министерства к составу его принадлежало еще несколько комитетов и комиссий: Комитет о раненых, председателем которого был престарелый генерал-адъютант граф Петр Петрович фон-дер-Пален; комиссия для улучшений по военной части под председательством командира Гвардейского корпуса генерал-адъютанта Николая Федоровича Плаутина; Военно-кодификационная комиссия, пред-седательствуемая генерал-лейтенантом А.А. Непокойчицким; Временный распорядительный комитет по устройству военных поселений, под председательством генерал-адъютанта графа Карла Карловича Ламберта и другие.

Таковы были главные действующие лица, которых застал я в Военном министерстве при своем вступлении в должность товарища министра. Между ними, конечно, были личности достойные и мне лично весьма симпатичные; но большинство было таких, с которыми трудно было мне сойтиться. Вообще первое впечатление, мною испытанное при вступлении в новую должность, -было несколько мрачное; в душе я сожалел о перемене прежнего своего завидного положения на Кавказе.

28-го ноября, в сороковой день после кончины Императрицы Александры Федоровны, была торжественно отслужена заупокойная литургия с панихидой, в присутствии всей Царской фамилии, Двора, свиты и высших чинов. К этому дню Их Величества переселились из Царского Села в Зимний дворец. С того же времени я получил приказание присутствовать при докладах военного министра. Ежедневно, к 9-ти часам утра, являлся я во дворец и входил в кабинет Государя вместе с генералом Сухозанетом. Его Величество всегда относился ко мне весьма милостиво и ласково; я слушал молча доклады министра, иногда читал за него бумаги, которые он сам затруднялся читать по слабости зрения; потом присутствовал по-прежнему в квартире дежурного генерала при распределении по принадлежности доложенных министром бумаг. В этом только и заключалось мое участие в делах. Таким образом ненормальное мое положение по службе не изменялось; личные же мои отношения к Н.О. Сухозанету делались все более натянутыми. Он не мог не замечать неудовольствия и холодности с моей стороны и усугублял свои любезности; приглашал к себе по воскресеньям на скучные вечера, иногда же к обеду. Супруга его, Авдотья Владимировна (рожденная княжна Яшвиль), также старалась быть сколько могла внимательна и любезна ко мне.

Не раз намеревался я объясниться откровенно с министром; но все откладывал, думая, что, быть может, он считал нужным дать мне некоторое время, чтобы ознакомиться ближе с делами министерства, и что затем установленный им порядок занятий будет изменен. Однако же наступил и новый 1861 год, время шло, а порядок все оставался прежний.

Прошло ровно тридцать лет со времени польского восстания 1830–1831 годов. Оно было укрощено силою оружия, но крамола польская все-таки не была искоренена; она только притаилась под железною ферулой наместника Императора Николая. Между тем масса польских эмигрантов, – число которых полагали до 6 тысяч человек, – кишела за границей: в Париже, Лондоне, в Бельгии, Швейцарии, Италии. Эти непримиримые враги России, носители заветной идеи восстановления Польши не расставались с этою мечтой и постоянно конспирировали против России. С ребяческим легкомыслием затевали они самые безрассудные попытки для осуществления своей мечты, и несмотря на свои неудачи, повторяли их снова. Таковы были покушения в 1838, 1846 и 1848 годах; каждый раз они кончались только гибелью нескольких новых жертв. Всякое политическое событие в Европе возбуждало в них новые надежды; каждая война, где бы она ни разразилась, была в их глазах благоприятным моментом для восстановления Речи Посполитой в пределах 1772 года15. Однако ж мечты их не осуществились ни в 1849 году, во время венгерского, восстания, ни в Крымскую войну, во время которой поляки не тронулись, в надежде, что они не будут забыты покровителем их Наполеоном III. Парижский трактат 1856 года16 был для поляков крайне тяжелым разочарованием. Но кончина Императора Николая I и фельдмаршала князя Паскевича, изменение, последовавшее в духе управления с переменою царствования, дарование амнистии польским выходцам и ссыльным, – все это ободрило вожаков польской крамолы. Они сами не воспользовались царскою милостию и продолжали интриговать за границей; но воспользовались возвращением в Царство Польское значительного числа темных личностей, частию из-за границы, частию из ссылки, чтобы обратить их в своих эмиссаров для организации в самой Польше революционной пропаганды и для подготовления восстания.

Управление нового наместника, генерал-адъютанта князя Михаила Дмитриевича Горчакова – человека старого, нервного, слабого и физически и нравственно, – составляло совершенную противоположность суровому режиму его предместника. Поляки, сохраняя до поры наружное спокойствие, пользовались слабостью русского управления и хитро проводили свои тайные замыслы. В 1857 году, при съезде в Варшаве трех монархов – все обошлось вполне благополучно; оказанный им прием казался даже сочувственным; но знаменитая фраза в речи Императора Александра П-го «pas de reveries» была как бы ушатом холодной воды, вылитой на горячие головы польских передовых людей. Заграничные вожаки усугубляли свои происки. Фантазии их снова разыгрались с открытием войны в Италии в 1859 году. Поляки были глубоко убеждены в том, что Наполеон III, освободив окончательно Италию, предпримет поход на Россию для освобождения Польши. Но Вилла-Франкский мир был новым разочарованием; поляки увидели, что покровитель угнетенных народностей не только ничего не предпринимает в пользу Польши, но и в отношении к итальянской нации, за которую он прежде так горячо вступался, стал теперь в положение почти враждебное, воспротивившись довершению ее единства.

Политическая деятельность польской эмиграции представляла редкое в истории явление по той настойчивости, с которою так долго поддерживалась революционная агитация, при столь малых вероятиях успеха, можно даже сказать, при полной несбыточности цели. Настойчивость эта особенно замечательна при известной подвижности и впечатлительности польского национального характера и при тех раздорах, которые не прекращались в самой среде польских деятелей. Польские революционеры, как за границей, так и в самой Польше, делились на два противные лагеря: «белых» и «красных», то есть на партию аристократическую и партию демократическую. Во главе первой стоял престарелый князь Адам Чарторыйский, бывший некогда любимцем императора Александра I и, как известно, имевший на него большое влияние в начале его царствования. Не успев достигнуть своих целей относительно восстановления Королевства Польского в прежних его границах, князь Чарторыйский однако ж оставил по себе в России глубокие следы, ополячив значительно молодежь в Литовском крае, в продолжение двадцатилетнего его кураторства в Виленском университете. В 1823 году он был уволен и от этой должности и с тех пор, сохранив звание сенатора, проживал за границей до 1830 года, когда он явился в Варшаву и стал во главе революционного правительства. Только накануне взятия Варшавы русскими войсками (1831 г.) князь Чарторыйский сложил с себя звание президента и уехал в Париж, где с тех пор непрерывно вел козни против России. Он принял на себя роль претендента на корону будущего короля польского. «Hotel Lambert» – жилище князя Чарторыйского в Париже- служило как бы главным штабом партии «белых».

С другой стороны, средоточием партии «красных» был «Центральный комитет», имевший также пребывание в Париже. Беспрерывные раздоры не только между «красными» и «белыми», но и в самой среде Центрального комитета, – повели к распадению последнего на разные фракции. Когда принц Луи Бонапарт, имевший тайные связи с партиею князя Чарторыйского, провозгласил себя императором, Центральный комитет польский должен был перенести свою главную квартиру в Лондон; фракция же его, оставшаяся в Париже, нашла себе покровителя в лице принца Жерома Бонапарта, и под крылом его образовалась так называемая «Батиньольская школа». Palais Royal – жилище принца-сделался таким же средоточием польской демократической партии, каким был Hotel Lambert для партии «белых».

Одним из самых ярых и задорных представителей партии «красных» был Мерославский (Meroslavsky), начавший свою революционную деятельность еще в революцию 1831 года. Тогда он 16-летним юношей состоял уже в чине подпоручика за ординарца при своем отце, начальствовавшем частию польской армии. После подавления мятежа он вместе с отцом бежал за границу и до-’ канчивал свое воспитание в Париже, под покровительством князя Чарторыйского. Но молодой Мерославский скоро (1836 г.) отпал от партии «белых» и передался противникам ее, в качестве военно-политического писателя и публициста. Он скоро приобрел в этой партии большой вес своею горячею приверженностию к крайним революционным идеям, своею самонадеянностию и смелостию планов, так что на него начали смотреть как на будущего вожака восстания. Он даже присвоил себе самозванный титул «диктатора» польского, после неудачной его эскапады в Познани в 1846 году, кончившейся заключением его на несколько месяцев в прусской крепости. Проживая потом то в Париже, то в Лондоне, он успел своим наглым хвастовством привлечь к себе множество слепых приверженцев из польской молодежи, которая благоговела пред рьяным «диктатором». Из числа этих энтузиастов немало пошло добровольцами в шайки Гарибальди.

Безрассудные проделки «красных» часто шли в разрез тонким планам партии «белых». Аристократия польская и в своей революционной деятельности оставалась верною шляхетским традициям старой Польши; идеалом ее было – восстановление королевства Ягеллонов, тогда как противники ее мечтали о республике. Тем не менее партия Чарторыйских избегала явного разрыва с «красными», на которых она смотрела как на необходимое орудие для осуществления своих целей. Аристократы взяли на себя роль дипломатических представителей польского дела пред Европой. Живя в довольстве в разных столицах и наслаждаясь всеми благами цивилизованного общества, они старались загребать жар руками демократов; а эти, в свою очередь, при всей ненависти к аристократам, берегли их» в двояких видах; от них и чрез них добывались денежные средства для поддержания восстания и самой эмиграции, а вместе с тем приобреталась и поддержка Европы. Только с помощью «белых» восстание в Польше могло сделаться вопросом европейским.

Вожаки польской крамолы, поддерживая связи с дипломатией, с высшим аристократическим обществом всей Европы, с Ватиканом и католическим духовенством, в то же время не гнушались и союзом с самыми демократическими элементами европейской революции. Они не отвергали ни партии Мадзини и Гарибальди, ни русских выходцев, ни раскольников, ни полудиких племен кавказских: везде искали они союзников, чтобы вредить России и подтачивать ее силы. В этом отношении нельзя не отдать справедливости необыкновенной деятельности и изобретательности, с которыми велась польская интрига. Вожаки ее пользовались всеми путями, чтобы пропагандировать революционные идеи и подготовлять восстание. Повсюду были у них агенты и пособники, не исключая даже петербургских правительственных сфер. Полезнейшими орудиями их были ксендзы и женщины; притворство, низкопоклонство, лесть, клевета, мистификации – все оправдывалось патриотическою целью. Едва ли можно найти во всей истории другой пример подобной систематической обширной и выдержанной интриги в преследовании политической фикции.

Русские эмигранты, с Герценом и Бакуниным во главе, вошли в союз с польскими революционерами. Сначала они примкнули было к Мерославскому; но потом же разошлись с этим хвастливым говоруном и сблизились с батиньольскою фракцией. Польские вожаки очень рассчитывали на помощь русских революционеров, уверивших их, что Россия находится уже в полном разложении, накануне общей революции, и что немедленно, как только поляки поднимутся, восстание распространится на всю Россию. Поляки верили, что сам Император не прочь отказаться от Польши и даже от западных губерний; что при первой демонстрации Франции Царь поспешит исполнить все требования польские. Подобные идеи были тогда в ходу в среде легкомысленной молодежи, не только польской, но и русской.

В числе разнообразных пружин, которыми действовала польская интрига, было систематическое извращение понятий молодежи. Агенты польской крамолы везде действовали на учащееся юношество, возбуждая среди него беспорядки и смуты, стараясь подорвать в нем всякое уважение к начальству, ко всему государственному строю. Также действовали они и на молодых офицеров; в этом отношении способствовало им то обстоятельство, что многие части армии, особенно же кавалерия и специальные роды службы были переполнены офицерами польского происхождения. Поляки умели ловко пробираться во все части администрации; занимали влиятельные должности, наполняли все специальные, технические ведомства: как-то учебное, почтовое, телеграфное, по железным дорогам и т. д. Они вторгались и во внутреннюю жизнь русской семьи в званиях домашних учителей, воспитателей, управляющих имениями. Не говоря уже о том, что в западных губерниях России землевладение находилось почти исключительно в руках польских помещиков, весь край был вполне ополячен, даже там, где масса сельского населения была русская и православная. Ополячиванию Западного края способствовали чрезмерная доверчивость и близорукость начальства местного и центрального. Правительство привыкло само считать этот край польским. В течение долгого времени, под глазами русских властей, деятельно велась польская пропаганда. Враждебные России элементы еще усилились в крае в конце 1860 года и начале 1861-го массою возвращенных из Сибири, из Оренбургского края и Кавказа поляков, сосланных в разное время за участие в прежних заговорах и революционных попытках. Ни ссылка, ни приобретаемая с летами рассудительность, ни сближение с русским обществом и русскими товарищами не образумили их. Они возвратились на родину теми же восторженными безумцами, какими были в молодости.

Систематическая, неустанная работа польской крамолы подготовляла постепенно почву для успеха замышленной революции. Круг действий не ограничивался Царством Польским и западными губерниями; даже в столицах и во внутренних губерниях образовались тайные революционные кружки, польские и русские. Руководящий комитет петербургский был в сношениях с секциями в Москве, Киеве, Одессе, Вильне, а с другой стороны, сам получал указания из Варшавы и от заграничных вожаков. В этих революционных кружках группировались личности самые разнородные, но преимущественно юношество; тут были и чиновники и офицеры, литераторы, учителя, студенты, юнкера. Руководители кружков коварно заманивали неопытную молодежь.

В 1860 году агитация в Царстве Польском приняла уже характер вызывательный. Началось с демонстраций религиозных; затем в Варшавской медико-хирургической академии все студенты, под каким-то пустым предлогом, оставили заведение; но вскоре они образумились и взяли назад свои прошения; дело разъяснилось подстрекательством некоторых подозрительных личностей. Летом того же года предпринята была в Варшаве уличная демонстрация по самому пустому поводу – погребению одной старухи, вдовы польского генерала Совинского, убитого в 1831 году при штурме Воли. Процессия, сопровождаемая массою народа, с пением патриотических песен и ругательствами против русских властей, произведена была совершенно беспрепятственно, без всякого вмешательства полиции. С этого времени патриотические демонстрации всякого рода повторялись не только в Варшаве, но и в других местах Царства. Городское население подчинялось беспрекословно какой-то таинственной власти, которая заставляла женщин носить траур, лавочников – заменить русские и иностранные вывески польскими и т. д.

В октябре 1860 года, когда происходило в Варшаве свидание императоров русского и австрийского и принца-регента прусского, население города получило от подпольной власти запрет принимать участие в каких-либо общественных собраниях, театральных представлениях и празднествах в честь монархов. В день, назначенный для парадного представления в театре, пред самым началом его, кресла партера были облиты какою-то зловонною жидкостию, так что с трудом успели очистить воздух к приезду государей. Все подобные проделки проходили безнаказанно; законная власть оказалась бессильною, тогда как тайная власть держала се население в страхе и повиновении. Ослушники этой власти подвергались всяким преследованиям: женщин, показывавшихся на улице в цветном платье, обливали кислотою; мужчинам угрожали смертью. На улицах Варшавы появились чемарки, кунтуши, конфедератки, пояса с эмблематическими знаками польской национальности. Подметные письма держали население постоянно в тревожном положении.

В ноябре 1860 года опять происходила в Варшаве большая уличная демонстрация по случаю тридцатилетней годовщины революции 1830 года. В то же время и в Кракове возникли беспорядки, вынудившие австрийские власти прибегнуть к оружию и закрыть на время тамошний университет.

Поднятый русским правительством крестьянский вопрос не мог не повлиять на планы польских революционеров. Хотя в Царстве Польском крепостное состояние давно уже было отменено юридически, однако ж в сущности крестьянин оставался в полной зависимости от помещика, так что при существовавшем искони в Польше шляхетском строе и полном бесправии «хлопов» положение сельского населения было еще тяжелее, чем крепостных в Империи. Еще в царствование Императора Николая I русское правительство неоднократно поднимало вопрос об экономическим устройстве крестьянского сословия в Польше; но местные власти, всегда потворствовавшие польской аристократии, не выказывали большой настойчивости в разрешении щекотливого вопроса о положении крестьян, и дело это не подвинулось ни на шаг. Однако ж польские революционеры сознавали, что для осуществления их планов необходимо было им самим сделать что-нибудь для улучшения быта польского крестьянства прежде, чем русское правительство примется за это дело. Обе партии – и «белых», и «красных» старались привлечь сельское население на свою сторону и морочили бедных хлопов несбыточными обещаниями.

Аристократическая партия решилась неотлагательно взять крестьянское дело в свои руки, и главное руководительство в этом деле принял на себя граф Андрей Замойский, племянник князя Адама Чарторыйского и также один из деятелей польской революции 1830–1831 года. По усмирении этого возмущения, граф Замойский не последовал за своим дядей, а остался в Царстве Польском и с того времени поставил себе целью – сплотить воедино польское дворянство всех частей распавшейся Речи Поспо-литой и вместе с тем привлечь к нему простой народ посредством развития общих интересов их: хозяйственных, промышленных и торговых. В этих видах граф Андрей Замойский стал во главе так называемого Земледельческого (агрономического) общества, учрежденного в Царстве Польском с дозволения русского правительства. Под маскою сельских хозяев, заботящихся об экономических нуждах края, вожаки Земледельческого общества втайне работали с целями революционными. К началу 1861 года в обществе считалось уже до 2 тысяч членов; оно имело общие свои собрания в Варшаве, но разветвлялось на все Царство. Членами общества были помещики всех губерний и уездов, так что граф Андрей Замойский сгруппировал около себя большинство землевладельцев Царства и сделался средоточием обширной революционной сети. Предполагалось распространить круг действия общества и на западные губернии Империи учреждением отделов его в Вильне и Киеве, – на что однако же последовал со стороны правительства положительный отказ.

Уже в начале 1860 года начала выказываться политическая подкладка Земледельческого общества. В годичном своем общем собрании в феврале того года происходило весьма бурное заседание, в котором поднят был крестьянский вопрос. С этого времени граф Андрей Замойский открыто принял на себя роль защитника народа пред правительством и всячески старался приобрести популярность; задавал гомерические угощения собранным из провинции крестьянам и братался с городскими просторабочими. Все это не мешало ему пред наместником прикидываться усердным радетелем о поддержании порядка и спокойствия в городе и крае; он становился как бы посредником между русскою властью и толпою, как будто для укрощения ее раздражения. Такая коварная игра была всегда обычным приемом польских деятелей. Той же иезуитской системе следовало большинство поляков, занимавших разные должности в местном управлении края.

Польские помещики долго ласкали себя надеждами, что русское правительство не будет иметь довольно выдержки и настойчивости, чтобы довести поднятый крестьянский вопрос до действительного разрешения. Надобно сознаться, что такие надежды оправдывались всеми предшествовавшими попытками правительства в Царстве Польском, всегда остававшимися без практического результата. Притом в воображении весьма многих поляков, -как уже было замечено, – рисовалась близкая и неминуемая катастрофа в самой России. Они верили, что и русское дворянство не допустит предпринятой коренной реформы. Но в течение 1860 года крестьянское дело в России уже так подвинулось, что сомневаться в осуществлении реформы сделалось невозможным. В то время, когда в Петербурге заканчивались последние приготовления к обнародованию Императорского манифеста, дарующего свободу и земельный надел десяткам миллионов русских крепостных крестьян, – в Варшаву съезжались польские землевладельцы на годичное собрание Земледельческого общества.

В заседании 8/20-го февраля 1861 года этим обществом принят был с большою торжественностию проект графа Андрея Замойского, состоявший в том, чтобы существовавшую барщину обратить в денежный оброк, с предоставлением крестьянам выкупать свои земельные участки чрез капитализацию оброка по расчету 6 %. Постановлению этому польские паны придали громкое значение – дарования крестьянам земли в собственность, и по окончании заседания по этому случаю устроена была уличная демонстрация в ознаменование мнимого братского союза, установившегося между поместным дворянством и крестьянами. Сам граф Андрей Замойский, во главе собравшейся пред домом Земледельческого общества толпы народа, прошелся мимо наместниковского замка под руку с каким-то просторабочим. И в этом случае разыграна была бессовестная мистификация: принятое Земледельческим обществом решение прославлялось как патриотический акт со стороны помещиков, как великодушно оказанное ими благодеяние крестьянам; но в сущности помещики ни к чему себя не обязывали, предоставив переложение барщины на оброк и затем выкуп земельных участков добровольному соглашению обеих сторон и притом без определения какого-либо срока. Если б постановление польских панов получило в законном порядке утверждение правительства, то весь выигрыш был бы на их стороне. Им удалось бы вполне достигнуть своей настоящей цели – устранить применение к Царству Польскому тех основных начал, которые были приняты при разработке положения об освобождении русских крестьян.

Польское революционное движение, как уже было замечено, не ограничивалось пределами одного Царства Польского (так называемой «конгресувки»); оно охватило и западные губернии Империи, которым поляки дали название «забранного края». Все, что творилось в Варшаве, имело отголосок в Вильне и Киеве.

Представителями высшей правительственной власти в том крае были: в северо-западной части – генерал-губернатор виленский, ковенский и гродненский генерал-адъютант Владимир Иванович Назимов; в юго-западной – генерал-губернатор киевский, волынский и подольский генерал-адъютант князь Илларион Илларионович Васильчиков. Первый из них был человек простой, честный и добрый; он пользовался благорасположением Государя, который с юности своей сохранил к нему привязанность и уважение, так как Назимов еще полковником Преображенского полка состоял в качестве военного инструктора при Наследнике Цесаревиче. Позже Назимов был начальником штаба Гренадерского корпуса, потом попечителем Московского университета, а в 1856 году назначен виленским генерал-губернатором.

Назначение это было принято в том крае с сочувствием, вследствие того, что Назимов еще в 1840 году, в качестве доверенного лица Императора Николая Павловича, был командирован в Вильну для расследований по донесению генерал-губернатора Марковича об открытом будто бы, после известного дела Канарского, обширном политическом заговоре, и тогда Назимов выказал свою правдивость и мужество, опровергнув донесения генерал-губернатора С тех пор сохранилась в польском обществе Северо-Западного края добрая память о Назимове. Со вступления его в должность генерал-губернатора сочувственное к нему отношение местного дворянства дало Назимову возможность дать благоприятное направление стоявшему тогда на очереди крестьянскому делу в Северо-Западном крае. Было бы неуместно здесь входить в подробности этого дела, объяснять затруднительное положение, в которое поставлены были помещики западных губерний вследствие введения Положения об инвентарях, и почему Назимову, знавшему твердое намерение Государя приступить к освобождению крестьян в Империи, не трудно было склонить дворянство вверенных ему трех губерний к представлению всеподданнейшего адреса о готовности своей отказаться от своих крепостных прав. Всем известно, что Высочайший рескрипт 20-го ноября 1857 года на имя генерала Назимова был первым официальным актом, вызвавшим последовательную подачу адресов от дворянства всех губерний, и таким образом Назимову случайно досталась видная роль в истории отмены крепостного права: он дал, так сказать, первый толчок к осуществлению этого великого дела.

Хотя польское дворянство западных губерний хвалилось тем, что ему принадлежит почин в этом деле, однако ж последующий образ действий этого дворянства, к сожалению, вовсе не соответствовал первому его шагу. Когда приступлено было к действительной разработке вопроса, помещики западных губерний начали всячески противудействовать ходу дела; собирались для совещаний о том, как затормозить его, ввиду готовившегося восстания Польши. В то время каждый поляк находился в полном убеждении, что недалеко время освобождения всех польских стран из-под власти России; а раз, что совершилось бы желанное воссоединение Литвы с Польшею, вопрос крестьянский принял бы совсем иной оборот. Нужно ли объяснять, что польское дворянство западных губерний следовало в этом деле той же самой тактике, как и дворянство Царства Польского: под маскою великодушной инициативы оно заботилось только об ограждении собственных своих помещичьих прав.

Главным вожаком дворянства Северо-Западного края был гродненский помещик граф Старжинский, друг графа Андрея Замойского и приверженец партии князя Чарторыйского. Получив воспитание за границей у иезуитов, он приехал в 1846 году в Петербург, попал в большой свет, и увлеченный военною блестящею молодежью, поступил на службу в гвардию юнкером. Дослужившись уже до чина штаб-ротмистра, он вследствие какой-то романтической связи уехал без разрешения за границу, за что был разжалован в рядовые и отправлен на службу на Кавказ. Он служил в Гребенском казачьем полку до конца Крымской войны; в 1856 году вышел в отставку с чином сотника, поселился в своих имениях и, благодаря связям своим с петербургскою аристократией, попал в предводители дворянства Гродненской губернии. Подобно большей части своих земляков, граф Старжинский играл двуличную роль: пред русскими властями выказывал заботливость о поддержании порядка и легальности; старался вкрасться в доверие генералу Назимову; подавал ему разные записки и проекты; а в то же время поддерживал тесные связи с графом Андреем Замойским, с Hotel Lambert и руководил всеми кознями и замыслами польского дворянства в Северо-Западном крае. Ближайшим его пособником в этом отношении был проживавший в Вильне минский помещик Оскерко.

Поляки вели дело в Западном крае с обычным своим коварством: работая, с одной стороны, чтобы затормозить дело освобождения крестьян, они, с другой стороны, внушали крестьянам, что им нечего ждать от правительства, что одни паны могут облагодетельствовать их, когда власть перейдет в польские руки. В то время, когда в Петербурге все было уже подготовлено к обнародованию Манифеста и Положения об освобождении крестьян, польское дворянство северо-западных губерний вздумало еще сделать попытку приостановить приведение этой реформы в исполнение. Предводители дворянства официально заявили министру внутренних дел, что новое Положение неприменимо к Западному краю; но им дан был ответ, что дело решено окончательно, утверждено верховною властию и должно быть приведено в действие.

Даже и по обнародовании Манифеста 19-го февраля, когда в западные губернии командированы были чиновники для введения нового Положения, и тут польское дворянство сумело повернуть дело сообразно своим тайным видам: оно прикинулось озабоченным сохранением порядка и спокойствия в крае, будто бы угрожаемых вследствие своеволия и разнузданности крестьянского населения. Помещики и ксендзы приняли на себя разъяснять крестьянам новое Положение, устранив местных православных священников, которых паны выставляли людьми невежественными, будто бы возбуждающими народ своими превратными толкованиями. Русских чиновников паны уверяли в необходимости строгих мер для удержания крестьян в повиновении. В некоторых местах сами же поляки распускали разные ложные толки с тем, чтобы подстрекнуть крестьян к неповиновению и тем вызвать строгие меры со стороны русских властей. Эта двуличная игра нередко им удавалась, благодаря легковерию и недальновидности начальствующих лиц, из которых многие сами были не чужды в глубине души одинаковых с панами помещичьих наклонностей. Поэтому в некоторых местностях, по науськиванию польских помещиков, против крестьян употреблены были даже войска. Так, например, в одном имении Белостокского уезда (Заблудов), в соседстве с имением графа Старжинского, крестьян подстрекнули к отказу от отбывания повинностей, а затем привели войска и подвергли виновных тяжкой расправе. Паны указывали крестьянам на такие примеры, дабы внушить им необходимость полного подчинения воле помещиков, и сильнее чем когда-либо наложили свою тяжелую руку на бедствующее крестьянское население. Мировые же посредники, набранные, конечно, из местных же поляков, во всем держали сторону панов и угодничали перед ними. Таким образом, крестьянское дело в Северо-Западном крае приняло весьма неблагоприятное направление, противное русским государственным интересам.

Что же касается юго-западных губерний: Киевской, Волынской и Подольской, то в этом крае польское дело находилось совсем в иных условиях, чем в Северо-Западном. В тамошнем населении поляки составляют лишь незначительное меньшинство: масса же простого, крестьянского народа, несмотря на вековое польское владычество, сохранила религию своих предков, свою малорусскую типичную национальность и прониклась глубоко недоверием, даже ненавистью к польским панам и шляхте. Поэтому в начале польского революционного движения поляки в Юго-Западном крае держали себя довольно осторожно; не оказывая явного противудействия ходу крестьянского дела, они заботились лишь о том, чтобы переход от крепостного состояния к свободному свершился как можно выгоднее для помещиков. Главный начальник края князь И.И. Васильчиков- человек честный, благородный, но пропитанный барскою спесью, мало входил в подробности дел и довольствовался тем наружным спокойствием, которое пока сохранялось в крае.

С первых же шагов в новой должности пришлось мне приняться за переустройство наших военных сил и всех частей военного управления, выработав предварительно полную программу предпринимаемых преобразований. Чтобы выяснить, в чем именно состояли эти преобразования и почему признавались они необходимыми и неотложными, я должен буду указать, в каком состоянии застал я наше военное устройство при вступлении в должность военного министра.

Во время Крымской войны, находясь неотлучно при военном министре князе Василии Андреевиче Долгорукове, я имел случай близко присмотреться к ходу дел Военного министерства, оценить наше военное положение, недостатки его и слабые стороны. По окончании войны, с переменою министра и по отъезде моем на Кавказ, разумеется, я несколько отстал от течения дел в министерстве; однако ж не мог не знать, что в продолжение четырех лет моего отсутствия из Петербурга не было сделано ничего, что способствовало бы сколько-нибудь улучшению устройства наших военных сил и большей готовности к войне. Напротив того, все меры, принятые генералом Сухозанетом, имели исключительною целью – сокращение военных расходов: то одно, то другое отменялось, упразднялось, убавлялось, и хотя некоторые из этих мер заслуживали полного одобрения (как, например, упразднение военных поселений и сословия кантонистов), тем не менее все сделанное в этот период времени носило на себе характер отрицательный. Продолжая идти таким путем, можно было довести государство до полного бессилия, в то время, когда все другие державы европейские усиливали свои вооружения.

Мысль эта озабочивала меня с первых же дней по назначении товарищем военного министра. Еще до приезда в Петербург, на перепутье в Москве (во время невольной остановки по болезни), я набросал для самого себя некоторые заметки о тех предметах, которыми считал нужным преимущественно заняться по вступлении в свою новую должность. Впрочем, я нашел, что в Военном министерстве уже были подняты некоторые вопросы и разрабатывались предположения в смысле улучшения в устройстве войск. Директором канцелярии министерства генералом-майором свиты Лихачевым представлена была записка об изменениях в полковом управлении и хозяйстве; записка эта была сообщена на заключение некоторым главным начальникам, и в том числе, конечно, главнокомандующему 1-й армией генерал-адъютанту князю М.Д. Горчакову, по распоряжению которого образована была при главном штабе армии комиссия для обсуждения означенных предположений Лихачева. По получении в Петербурге замечаний этой комиссии и заключения самого главнокомандующего, дальнейшая разработка этого важного дела была возложена на особую комиссию, под председательством командира Корпуса внутренней стражи генерал-лейтенанта фон-дер Лауница. Выбор этот, сделанный еще моим предместником, я нашел весьма удачным. Генерал Лауниц был старый служака, знал во всей тонкости быт войска, но не был рутинистом; нововведения не пугали его. В продолжение всего лета и осени 1861 года мне пришлось часто работать с ним; если б не глухота его, то работа с ним была бы даже приятна. Мы с Лауницем старались добиться того, чтобы казенные отпуски по табелям и положениям соответствовали действительным нуждам войска, так чтобы можно было прекратить произвольное хозяйничанье полковых командиров и так называемые законные их доходы от полка. Это и было первою задачей, за которую я принялся с жаром. В то же время приходилось заниматься с сенатором Капгером, которому поручено было, также моим предместником, составление нового устава о воинских преступлениях и наказаниях.

Император Александр II

С назначением меня военным министром я счел своею обязанностию немедленно же заняться составлением общей программы предстоявшей мне деятельности, с тем, чтобы эта программа, получив Высочайшее утверждение, служила мне во всех действиях опорой. Составление такой программы потребовало всестороннего пересмотра и обсуждения всех частей нашего военного устройства. В этих видах я собирал почти ежедневно совещания, составлял особые комиссии по разным специальным вопросам; открыл свободный доступ всяким посторонним предложениям, мнениям и проектам. Правда, что я был завален множеством разнообразных записок и проектов, из которых только немногие оказывались к чему-нибудь пригодными; но этим средством возбуждена была в министерстве живая деятельность, общее участие в предпринятой работе. По вопросу об организации армии была образована комиссия под председательством начальника Николаевской Академии Генерального Штаба генерал-майора Александра Карловича Баумгартена. От всех Департаментов министерства потребованы были соображения о нуждах и недостатках, вызывающих новые меры или законодательные работы.

Вообще могу сказать, что с 9-го ноября во всем министерстве закипела необыкновенная деятельность, чему способствовало и назначение нескольких новых лиц в число ближайших моих сотрудников: генерал-лейтенанта графа Ф.Л. Гейдена – дежурным генералом, генерал-майора свиты К.П. Кауфмана – директором канцелярии, тайного советника Якобсона – управляющим Комиссариатским департаментом, генерал-лейтенанта А.А. Данзаса – генерал-провиантмейстером, генерал-лейтенанта Н.И. Карлгофа – начальником Управления иррегулярных войск и т. д. Приниматься за переделку всего старого возможно только с новыми людьми.

Главными же моими сотрудниками собственно в составлении означенной выше общей программы предстоявшей деятельности Военного министерства были: действительный статский советник Фед<ор> Гер<асимович> Устрялов и полковник Генерального Штаба Виктор Мих<айлович> Аничков. Первый занимал прежде должность «Редактора Свода военных постановлений» (до учреждения «Военно-кодификационной комиссии») и был мне драгоценным помощником по своей опытности и познаниям в военном законодательстве; второй – был профессором военной администрации в Николаевской Академии Генерального Штаба, издал весьма дельный курс военной администрации, а в конце 1861 года был назначен в число положенных по штату чиновников для поручений при военном министре (с оставлением и профессором в академии). Это был человек еще молодой, весьма развитой, даровитый и отличный редактор. В течение всей своей службы встречал я мало таких искусных редакторов; он схватывал чужую мысль на лету, умел весьма скоро примениться к слогу и манере начальника. Полковник Аничков много облегчил мне исполнение, в короткое время, такой обширной работы, каково было составление общей программы преобразований и улучшений по всем частям военного ведомства. Работа эта была исполнена менее, чем в два месяца, и хотя не поспела к Новому году, как я желал, однако ж была поднесена мною Государю 15-го января 1862 года.

С самого окончания Крымской войны как, уже замечено выше, Военному министерству поставлено было главною задачей – уменьшить сколько возможно военные расходы. Министерство усердно принялось за дело для достижения этой цели. Не ограничиваясь уменьшением наличной численности войск с приведением их на мирное положение, оно прибегло к упразднению целых частей и приступило к пересмотру всех штатов войск и военных управлений для сокращения нестроевого состава. Кропотливая эта работа Инспекторского департамента продолжалась многие годы; постепенно упразднялись разные команды: инвалидные, военно-рабочие, мастеровые и т. д. Работа эта хотя доставляла ничтожные сбережения, сравнительно с общею цифрою военных расходов, тем не менее заслуживала полного одобрения. Напротив того, нельзя было не скорбеть о том, что при этой хирургической операции над нашею армией слишком уже беспощадно пожертвовано было и значительною долей боевой ее силы, как-то чрезмерным уменьшением кавалерии, приведением пехотных полков в некоторых корпусах в двух-батальонный состав и т. д.

Ценою таких тяжелых пожертвований достигнуты были следующие результаты: бюджет Военного министерства доведен был к 1859 и 1860 годам до цифры около 106 миллионов рублей; число же войск по штатам мирного времени полагалось в 1860 году до 798194 нижних чинов, со включением 32662 человек в разных нестроевых частях, не имевших боевого назначения. Но действительный наличный состав войск был гораздо значительнее штатного. Беспокойства в Польше, как уже было в своем месте сказано, побудили перевести войска 1-й армии и 5-й армейский корпус на военное положение, а батальоны соответствующих резервных дивизий в тысячный состав. Через это списочный состав регулярных войск к началу 1861 года возвысился до 862 тысяч нижних чинов при 33232 генералах и офицерах.

В течение 1861 года численный состав войск оставался почти тот же, хотя и сделаны были некоторые переформирования частей, и по примеру предшествовавших лет, продолжалось сокращение штатов и упразднение некоторых нестроевых команд». К концу года состояло по спискам в регулярных войсках 31856 генералов и офицеров и 858997 нижних чинов. С добавлением же к этому числу состоявших на действительной службе иррегулярных войск (до 86358 нижних чинов) все наличное число войск в 1861 году доходило до 946 тысяч нижних чинов при 38 тысячах генералов и офицеров, а всего на довольствии казны числилось 1034603 нижних чинов.

Цифра громадная для мирного времени! И таков был результат всех мер, принятых в истекшие четыре года для сокращения войск. Какие же силы могли мы выставить в военное время? Число регулярных войск по тогдашним штатам военного времени возрастало до 1410027 нижних чинов; с присоединением иррегулярных войск (штатный состав которых полагался в 184312 нижних чинов) все наши вооруженные силы достигали 1594340 нижних чинов.

Но, к сожалению, эта цифра была грозною только на бумаге. В действительности же наша тогдашняя организация представляла следующие важные невыгоды:

Во-первых, мы не имели в готовности ни запаса людей, ни запаса вещевого, нужных для приведения наших вооруженных сил в предположенный штатами военный состав. Для этого требовалось призвать на службу до 612 тысяч нижних чинов собственно для регулярных войск и 98 тысяч казаков. Последних имелось более чем достаточно; но для регулярных войск числилось в начале года в отпуску (бессрочном и временном) всего 242 тысячи. Цифра эта, разумеется, постепенно уменьшалась, так как рекрутские наборы не производились с 1856 года, и вся текущая убыль в войсках пополнялась, по мере надобности, призывом нижних чинов из отпускных. Так уже к концу 1861 года число отпускных понизилось до 210 тысяч человек. Притом следует принять в расчет значительный недобор в числе призываемых на службу отпускных. Следовательно, при том числе отпускных, которое имелось в 1861 году, необходимо было бы, для приведения всех наших военных сил в полный состав, произвести рекрутский набор в размере свыше 400 тысяч человек. Сколько требовалось времени, чтобы произвести этот набор при тогдашних порядках! Производство даже обыкновенного набора составляло сложную, весьма тяжелую и медленную операцию. Сколько времени пошло бы на то, чтобы эту массу рекрутов одеть, обуть и снарядить при тогдашнем израсходовании всех прежних запасов в складах комиссариатских, провиантских и артиллерийских! А паче того, сколько времени пришлось бы обучать громадную массу новобранцев, и какова была бы армия, составленная на целую треть из рекрутов, только что взятых от сохи!

Вторая невыгода тогдашней организации заключалась в том, что для приведения на военное положение резервных войск (составлявших почти половину намеченной боевой силы пехоты), приходилось формировать вновь большое число новых тактических единиц, т. е. батальонов, полков и дивизий с их штабами.

В-третьих – из приведенной цифры вооруженных сил, кажущейся громадной, только часть могла быть признана боевою силою против врага внешнего, в случае войны европейской; ибо весьма крупная доля войск полевых была, так сказать, прикована к отдаленным местностям азиатских окраин и Кавказа, частию же была необходима для обеспечения порядка и спокойствия внутри государства, особенно при тогдашних смутных обстоятельствах.

Сокращать что-либо в войсках на дальних азиатских окраинах, при огромном их протяжении, было немыслимо. В Кавказской армии уже приводились тогда в исполнение довольно значительные сокращения, насколько признавалось возможным до окончания происходивших еще военных действий. В западном крае – не только не могло быть речи об уменьшении войск, но можно было предвидеть необходимость значительного усиления их. Наконец, во внутренних губерниях, с включением обеих столиц, не было излишества в войсках, даже и для мирного времени.

Какие же боевые силы могли бы мы выставить на театр войны в случае, если б возгорелась война европейская. Предположим возможным вовсе не усиливать наших войск на Кавказе и на азиатских окраинах и употребить весь имевшийся запас отпускных нижних чинов на пополнение одних действующих войск в Европейской России; и в таком случае мы с трудом могли бы довести наши силы на западной границе до 500 тысяч человек. Силы эти были бы недостаточны даже для борьбы с одною Пруссией, а тем более с коалицией нескольких держав». Резервные наши войска не могли бы принять участия в военных действиях ранее, как по истечении нескольких месяцев, да и то весьма сомнительно, в состоянии ли они были бы, при импровизованном их формировании, меряться с благоустроенною прусскою армией и ее ландвером.

Вследствие этого соображения указывались мною на первый раз следующие главные задачи для деятельности Военного министерства:

1) Продолжая прежнюю работу сокращения нестроевого элемента в войсках, переформировать или упразднить те части, которые исключительно несут одну службу мирного времени, не имея никакого полезного назначения для развития боевой силы в случае войны;

2) довести резервные войска до полной подвижности в прямом значении резерва боевого;

3) устроить кадры для войск запасных, формируемых в случае войны, с тем, чтобы постоянно пополнять убыль людей в частях войск, действующих на театре войны;

4) образовать исподволь такой запас нижних чинов, подготовленных к строю, какой действительно нужен для пополнения всей разности между штатным составом по мирному и по военному времени.

По первому пункту имелось в виду упразднить состоявшие при кавказских войсках инвалидные роты, преобразовать часть военно-рабочих рот инженерного ведомства в мастеровые команды, а прочие роты упразднить, и еще разные другие подобные меры; главное же предположение состояло в упразднении Корпуса внутренней стражи, с возложением обязанностей внутренней службы на другие разряды войск. Упразднение этого корпуса было давно желанием самого Государя; но министерство затруднялось привести его в исполнение. Мое предположение состояло в том, чтобы во всех губернских городах Европейской России, за исключением 6 отдаленных (Архангельска, Петрозаводска, Вологды, Перми, Вятки и Астрахани) возложить караульную службу в мирное время на резервные войска; в военное же, с уходом этих войск, все обязанности внутренней службы переходили бы на вновь формируемые запасные части, для которых предполагалось иметь постоянные кадры. В означенных же шести отдаленных губернских городах – держать постоянно по батальону тех же запасных войск, которых главным назначением было бы в военное время пополнять действующие армии вновь призываемыми из запаса людьми и обучение рекрут в случае нового набора. Поэтому полагалось на командиров кадровых частей запасных войск в каждой губернии возложить и все обязанности по заведованию нижними чинами запаса и все распоряжения по призыву их в случае надобности.

Главнейшею мерой для образования действительно боевого резерва предполагалось – в замене существовавших четвертых батальонов всех пехотных полков, остававшихся в мирное время в составе резервных дивизий, в виде кадров для формирования резервных полков, – образовать целые полки трехбатальонного состава; но содержать их в мирное время в кадровом составе. При этих кадровых полках полагалось иметь в готовности полный материальный запас на целый полк по военному времени.

Для того, чтобы все действующие и резервные войска пополнять быстро до военного состава, указывалась совершенная необходимость установления впредь равномерного контингента для комплектования войск, посредством ежегодных наборов со всей Империи, а не по прежним полосам (западной и восточной). Применяясь к тогдашнему способу рекрутского набора, я считал возможным определить нормальный контингент рекрут по 4 на 1000 душ ежегодно; но в первые семь лет усилить до 5 рекрут с 1000 душ. Такой размер был бы достаточен для того, чтобы за пополнением ежегодной убыли в войсках и увольнением из строя известного сверхкомплекта нижних чинов, образовать в семилетний период запас людей, соответствующий надобности. По тогдашнему счету ревизского населения набор по 5 рекрут с 1000 душ давал приблизительно 125 тысяч человек контингента; предполагая общую численность регулярных войск в мирное время примерно в 750 тысяч человек, приходилось бы увольнять нижних чинов на 7-м или 8-м году службы, и в семь лет образовался бы запас в числе приблизительно 750 тысяч человек.

Такое предположение, разумеется, вело к сокращению сроков службы. По этому предмету в докладе моем высказывались следующие мысли: «Сокращение срока действительной службы солдат должно иметь благодетельные последствия для государства. Ваше Величество постоянно желали, чтобы военная служба не вела солдата к разрыву всех семейных и имущественных связей с родиной, чтобы по возвращении отставного домой он не оставался без приюта, не обращался в бродягу, ни к чему в сельском быту неспособного, и не был бы чрез то в тягость и себе и обществу. В этих видах Вашим Величеством уже положено в 1859 году начало сокращения сроков обязательной военной службы. Ныне, с прекращением крепостного права, устраняются и последние препятствия к полному достижению означенной цели. При развитии временных отпусков солдат, по окончании непродолжительного срока действительной службы, мог бы войти опять производительным членом в состав своего общества, с весьма незначительным пособием от казны» и т. д.

На первый раз я не решился предложить слишком значительное сокращение установленного тогда 10-летнего срока службы, чтобы не поднять напрасно тревогу в нашей военной среде; предложение же мое увольнять нижних чинов во временной отпуск ранее выслуги срока никого не пугало; это было уже дело привычное. Что же касается до предположенного размера ежегодных наборов, то он не мог считаться слишком обременительным для народа, ввиду соразмерности конскриптов, призываемых на службу в других государствах. Во всяком случае, ежегодный равномерный набор не имеет такого пагубного влияния на благосостояние населения, как те экстренные, усиленные наборы, которые приходилось у нас производить в каждую войну. Так в 1847, 1848 и 1849 годах произведено было каждый год по два набора, так что в эти три года было взято рекрут: с западной полосы 22 с 1000 душ, с восточной 18. В Крымскую войну (1853–1855) в самое короткое время взято с западной полосы 51, с восточной 42 рекрута с 1000 душ. Такие наборы вконец разоряли население и подрывали его жизненные силы на долгое время.

В программу мою входило как неразрывное условие коренное изменение самого порядка рекрутских наборов. Существовавший тогда варварский порядок придавал набору тяжелый, удручающий характер. Взятым рекрутам велся счет наравне с податями; рекрутские квитанции имели ход как всякие другие ценные бумаги; «недоимки» считались половинками и четвертями рекрута.

Самая процедура приема рекрут имела унизительную, суровую обстановку. Для пересмотра рекрутского устава я предложил образовать особую комиссию из представителей разных министерств и указывал некоторые меры к облегчению тяжести воинской повинности для народа, в том числе распределение рекрут по возможности в ближайшие от их родины части войск и привлечение к отбыванию этой повинности большей части населения, то есть ограничение существовавших многочисленных льгот и изъятий для разных классов и групп населения.

Перейду ко внутреннему устройству и образованию наших войск. Тяжелый урок Крымской войны открыл нам глаза на многие важные недостатки нашей армии, которую мы прежде считали верхом совершенства. В особенности выказалась бесплодность существовавшей прежде системы обучения войск, вся непригодность для войны прежних педантических требований на плац-параде и в манеже. С тех пор совершенно переменилась у нас точка зрения на обучение солдат. В этом деле большую заслугу оказал генерал-адъютант граф Ридигер, которому принадлежала инициатива всех мер, принятых в означенный промежуток времени, по части распространения между солдатами грамотности, гимнастики, фехтования, стрельбы в цель, упрощение строевых уставов, более осмысленное обучение войск и проч. Состоявшая первоначально под председательством графа Ридигера, а по смерти его генерал-адъютанта Плаутина «Комиссия для улучшения по военной части» принесла нашим войскам несомненную пользу. Оставалось только идти вперед тем же путем, с возможно большим развитием работ этой комиссии. В этом отношении в 1861 году из бывших уже гимнастических команд образован общий «учебный фехтовально-гим-настический кадр»; имелось в виду: усилить в войсках средства к обучению солдат грамоте и развитию их умственных сил; усилить отпуск учебных припасов для стрельбы; устраивать стрельбища; продолжать устройство «полигонов» для усовершенствования артиллерийской стрельбы; все более и более упрощать строевые уставы и взамен бесполезной и бессмысленной «муштровки» усиливать занятия войск в летнее время маневрированием на разнообразной местности с наибольшим приближением к действительным требованиям войны.

Вопрос об улучшении полкового управления и хозяйства, как уже сказано, был также поднят еще до моего приезда в Петербург и возложен был на комитет генерала Лауница, в связи с разными другими задачами, касавшимися внутреннего устройства войск и положения солдата. Комитет тщательно разбирал все статьи полкового хозяйства и определял размеры всех видов довольствия; он также не упустил из вида жалкого состояния войскового обоза и предложил новый образец полковой повозки, хотя уже имелся ввиду другой проект, выработанный специальною обозною комиссией генерал-адъютанта Лутковского. Для сравнительного обсуждения обоих проектов образована была в конце 1861 года новая комиссия, под председательством члена Военного Совета генерала Липранди. Комитет Лауница затронул и вопрос обмундирования и снаряжения войск, с целью упрощения и удешевления их, а вместе с тем облегчения солдата. Некоторые из предложенных комитетом изменений по этой части были уже одобрены Государем в 1861 году; другие еще разрабатывались.

Кроме работ означенного комитета имелись в виду и другие предположения по Инспекторскому департаменту: установить правильный порядок для выбора лиц на должности командиров частей войск, для чего завести кандидатские списки; привести в большее единообразие чинопроизводство в разных разрядах войск, причем затронут был щекотливый вопрос о преимуществах гвардии «старой» и «молодой» пред армией, и т. д. Приступлено было к пересмотру правил и форм делопроизводства, в особенности же сокращение чрезмерно обременявших войска срочных донесений. Но всех затронутых в это время частных вопросов перечислять было бы здесь невозможно.

Одною из самых трудных задач было – поднять нравственно положение солдата и в особенности унтер-офицера. В этом отношении положение армии хотя несколько и улучшилось в последнее время, однако ж все еще представляло многие черты непривлекательные. Стоит заметить, какие элементы входили в состав комплектования войск. В 1861 году в числе 73514 человек, поступивших на пополнение годовой убыли, значилось: 2112 рекрут, взятых в зачет будущих наборов или без зачета (т. е. сданных в виде наказания); 567 – отданных в солдаты за бродяжничество и проступки; 587 – зачисленных во внутреннюю стражу из других ведомств по «неблагонадежности» в поведении; 247 – солдатских детей; 5688 – обращенных из неспособных 2-го и 3-го разрядов; 34-воспитанника военно-учебных заведений, выписанных за дурное поведение, и т. д… На правах вольноопределяющихся поступило только 389 молодых людей.

Немалую обузу для Военного министерства составляла масса «неспособных» нижних чинов, разделявшихся на четыре разряда. Только причисляемые к 4 разряду совсем увольнялись в отставку или возвращались в первобытное состояние; 3-й разряд увольнялся во временной отпуск; люди же 1-го и 2-го разрядов оставались в разных нестроевых командах и при батальонах внутренней стражи, напрасно обременяя казну своим содержанием без вся- Л кой пользы для службы. В один 1861 год было причислено к батальонам внутренней стражи 7384 неспособных 2-го разряда и уволено в отпуск 5512 человек 3-го разряда.

Оставление неспособных 2-го разряда при батальонах внутренней стражи предположено было отменить; переселение «порочных» солдат в Восточную Сибирь было прекращено. В 1861 году состоялось Высочайшее повеление (4-го июля) об отмене определения в военную службу бедных дворян Империи и Царства Польского, а также повеления 2-го апреля 1853 года об обязательном зачислении в военную службу сыновей офицеров и чиновников, не дослуживших до права потомственного дворянства. Кроме отмены этих драконовских мер, Высочайше утверждено (26-го июня) положение Военного Совета о дозволении вольноопределяющимся выходить в отставку, когда пожелают. Сроки выслуги на офицерский чин для вольноопределяющихся были тогда установлены различные, по сословиям, и достигали для не дворян 6 и 12 лет. Понятно, что военная служба не могла привлекать молодых людей недворянского сословия, чем и объясняется малое число поступавших в войска вольноопределяющихся.

С повышением требований военной службы и с упразднением кантонистов войска начали встречать затруднение в комплектовании унтер-офицерского состава, а также писарей, мастеровых и других нестроевых должностей. Хотя от прежних батальонов кантонистов еще оставались так называемые «училища военного ведомства», но заведения эти сделались уже анахронизмом; предполагалось упразднить их или коренным образом преобразовать. Состоявшие при этих училищах «мастеровые команды» решено было упразднить неотлагательно. Команды эти, имевшие назначение приготовлять для войск мастеровых, состояли из солдатских сыновей (большею частию евреев), отдаваемых на 5-летний срок в обучение частным хозяевам ремесленных заведений, по контрактам. Такое учреждение – сколок прежнего крепостничества – не могло быть долее терпимо. Таким образом, Военному министерству предстояло изыскивать новые меры для устранения встречаемых войсками затруднений в приготовлении собственными средствами как унтер-офицеров строевых, так и разных нестроевых.

В деле благоустройства и совершенствования армии имеет первостепенное значение – хороший офицерский состав. И в этом отношении тогдашнее положение наших войск нельзя было признать удовлетворительным. Со времени Крымской войны в армейской пехоте образовался большой сверхкомплект офицеров; в числе их оставалось еще много таких, которые принимались на службу во время самой войны без всякого разбора, и хотя потом значительная часть этих офицеров была увольняема, однако ж такая очистка армии от непригодного элемента продолжалась еще и в 1861, и следующих годах. В кавалерии же, напротив того, жаловались на некомплект офицеров. Служба в армии была так непривлекательна, что молодые люди с достатком перестали стремиться к офицерскому званию.

В отношении к образованию офицерский состав делился на две резко отличавшиеся категории: главная масса офицеров в армии состояла из выслужившихся юнкеров, вольноопределяющихся и унтер-офицеров общего срока службы; большая часть этих офицеров не имела никакого образования; много было едва грамотных; военные же их познания ограничивались строевыми уставами.

Другая категория – воспитанники кадетских корпусов и других военно-учебных заведений – составляли меньшинство, служили почти исключительно в гвардии, в специальных родах оружия: в военных управлениях. Из этой категории офицеров старшие, выпущенные из корпусов в давние времена, большею частик) были хорошие служаки, фронтовики, но мало развитые и чуждые вовсе специально-военного образования; младшие же -питомцы недавних выпусков, более образованные и развитые, к сожалению, были в значительной доле заражены тогдашнею революционною пропагандой, относились с пренебрежением к военной службе и составляли, можно сказать, опасную язву в войсках.

В четырехлетие, протекшее с Крымской войны, почти ничего не было сделано для возвышения и улучшения офицерского состава. Учреждение офицерских школ: стрелковой в Царском Селе и кавалерийской в Елизаветграде – имело цели совершенно специальные – приготовлять инструкторов по части стрельбы и кавалерийского дела. Заведения эти не имели будущности; ибо цели учреждения их могли с большею пользою и меньшими издержками достигаться посредством преобразования образцового пехотного батальона и образцового кавалерийского эскадрона в учебные части, что вскоре и было сделано. Закрытию означенных школ содействовало и то обстоятельство, что в среду обучавшихся офицеров проникла довольно в сильной степени тогдашняя революционная пропаганда.

Тою же прискорбною заразой страдали и все три военные академии (Генерального Штаба, Артиллерийская и Инженерная), которые в управление покойного Я.И. Ростовцева и благодаря его личным стараниям получили непомерное расширение в ущерб специальному назначению каждой из них. В последние годы во всех трех академиях был громадный наплыв слушателей, чему покойный Яков Иванович радовался, считая академии в некотором роде военными университетами, имеющими целью возможно широкое распространение в войсках высшего научного образования. К сожалению, с увеличением числа учащихся заметно понизился уровень их образования и способностей; понизилась и серьезность их занятий, особенно специально-прикладных, а вместе с тем облегчился доступ в академии личностям неблагонадежным в различных смыслах.

Многолетние заботы и старания Я.И. Ростовцева о поднятии кадетских корпусов в учебном отношении также привели неожиданно к столь печальному результату, что само начальство военно-учебных заведений увидело необходимость коренных изменений в устройстве этих заведений. В конце 1861 года, одновременно с возбужденными мною предположениями о преобразованиях в военном ведомстве, поднят был также и вопрос о преобразовании военно-учебных заведений; но так как управление этими заведениями не входило тогда в состав Военного министерства и приступало к делу совершенно независимо, то об этих работах его будет мною упомянуто особо, в другом месте.

Впрочем, надобно здесь заметить, что военно-учебные заведения в то время давали армии не более 650 офицеров, тогда как пополнение ежегодной убыли в офицерском составе требовало свыше 1600. Недостающее число и пополнялось, как выше сказано, людьми едва грамотными, вовсе не подготовленными к офицерскому званию. Поступавшие в войска юнкерами «недоросли из дворян», большею частию также без предварительного общего образования, лишены были средств получить какую-либо, хотя бы самую элементарную военную подготовку. Из существовавших в прежние времена при войсках «юнкерских школ» уцелела только одна – при 4-м армейском корпусе, но и та была в плохом состоянии. В 1861 году вновь учреждено было в Гельсингфорсе юнкерское училище, взамен существовавшей там прежде при 22-й пехотной дивизии «стрелковой школы», собственно для подготовления к военной службе молодых финляндцев, вовсе не знавших русского языка.

Устройство юнкерских училищ, сколь можно в большем числе и в приличной обстановке, считал я одною из неотложных мер к обеспечению комплектования армии офицерами, если не вполне соответствующими требованиям современного военного дела в Европе, то по крайней мере несколько подготовленными к их служебной деятельности и общественному положению. Какие бы ни были введены улучшения и изменения в устройстве кадетских корпусов, они все-таки никогда не могли снабдить офицерами всю нашу армию, особенно в случае предположенного развития наших вооруженных сил. Главным рассадником офицеров армии неизбежно должны были оставаться юнкерские училища. Еще надолго необходимо было нам довольствоваться такими заведениями, сравнительно низшего разряда, которые стоили бы недорого и в которых учебный курс соответствовал бы степени развития наибольшей массы поступающих в армию молодых людей. Уровень этот мог быть мало-помалу повышаем, соразмерно с повышением общего образования в государстве; на первое же время следовало быть не слишком требовательными, тем более, что тогдашнее положение армейского офицера и материальная его обстановка были далеко не привлекательны.

Поэтому в предположениях моих ставились в тесную связь между собою два ряда мер: с одной стороны, установление в юнкерских училищах такого учебного курса, который впредь служил бы общим мерилом образования, требуемого для производства в офицеры армии; с другой стороны, улучшение материального и нравственного быта офицеров.

Наконец, ввиду требуемого для приведения армии на военное положение огромного числа офицеров сверх состоящих на службе в мирное время, указывалась необходимость образования офицерского запаса.

Вследствие чрезмерного сокращения нашей регулярной кавалерии после Крымской войны оставалась у нас надежда на возмещение недостатка в этом роде оружия, в случае большой войны, многочисленною нашею иррегулярною конницей.

Общая цифра казачьей конницы была весьма внушительна: 154 конных полка, несколько отдельных дивизионов и эскадронов» и 30 конных батарей. Во всех же строевых частях, со включением 34 1/2 пеших казачьих батальонов и Грузинской дружины, числилось по штатам 3984 офицера и 184318 нижних чинов; по спискам же – 4307 офицеров и 266208 нижних чинов, а со включением служащих башкир – до 302961 человек.

Значительная часть этой силы была, так сказать, прикована к тем отдаленным местностям, охранение которых было прямою целью существования казачьих войск. В случае войны в Европе можно было рассчитывать лишь на известную часть ближайших казачьих войск: Донского, Кубанского, Терского, Оренбургского и Уральского. В этих пяти больших казачьих войсках числилось штатных конных полков 125 и 24 батареи, а с присоединением небольшого Астраханского казачьего войска: 128 полков и 24 батареи.

Из этого числа полков и батарей в то время несли действительную службу 71 полк и 11 батарей, то есть более половины. Такая усиленная служба в мирное время объясняется тогдашним положением дел на Кавказе и в оренбургских степях. На Кавказе – продолжавшиеся военные действия за Кубанью и охранение спокойствия в остальных частях края не только поглощали большую часть сил местных казачьих войск (Кубанского и Терского), но еще удерживали значительное число выкомандированных в тот край донских казачьих полков, – хотя в последнее время число их было уже уменьшено на 7 полков. В оренбургские же степи высылались оренбургские и уральские казаки для охранения края от вторжения соседей и от разбоев внутренних хищников. Значительное число донских полков несло постоянную службу вдоль всей европейской границы от Торнео до Прута; от оренбургских и уральских войск высылались ежегодно части в Москву, в Нижний во время ярмарки, в Казанскую и Пермскую губернии для полицейской службы.

Таким образом в предположениях на будущее время одною из первых мер представлялось уменьшение наряда казачьих частей на службу в мирное время до узаконенной нормальной соразмерности (т. е. трети всего состава). Достижение этой цели зависело, конечно, от хода дел на Кавказе и на азиатских окраинах; на первый же раз следовало домогаться по крайней мере освобождения казаков от внутренней полицейской службы, и в этом отношении в 1861 году удалось отменить командировку из Оренбурга сводного казачьего полка в Москву и наряд астраханских казаков на внутреннюю кордонную и береговую Каспийскую линии.

Сокращение наряда казаков на службу имело и цель финансовую. Содержание казачьих частей в мирное время обходилось не дешево – до 9 1/2 миллионов рублей. Единственным средством к уменьшению этого расхода было уменьшение наряда на службу.

Затем Военному министерству представлялась другая задача – совершенствовать строевое образование и вооружение казаков. В этом отношении все казачьи войска нуждались более или менее; но в особенности оставляли желать многого Донское и Оренбургское войска. С некоторым же усовершенствованием заключавшегося в этих войсках превосходного материала казаки могли действительно, в случае войны европейской, составлять отличную легкую конницу для аванпостной и партизанской службы.

На Кавказе существовали особого рода иррегулярные части, под названием «постоянных милиций». Кроме Грузинской пешей дружины, Дагестанского конно-иррегулярного полка и Гурийской пешей сотни в последнее время (частию в 1861 году) вновь сформированы: в Кубанской области – два конно-иррегулярные эскадрона, Лабинский и Кубанский (последний взамен прежнего Анапского горского полуэскадрона); в Терской-Терский конно-иррегулярный полк; в Дагестане – 12 конных сотен. Еще имелось в виду сформировать некоторые части в Кутаисской губернии. Формирование этих милиций из туземцев приносило двойную пользу: давало возможность уменьшать наряд казаков и вместе с тем извлекало из туземного населения и дисциплинировало именно тех бездомных сорванцов, которые обыкновенно являются первыми зачинщиками в народных волнениях и мятежах.

В какой степени боевая сила, доставляемая 3-х миллионным казачьим населением, вознаграждает те потери, которые государство несет в экономическом отношении – это такой вопрос, для решения которого требовались бы весьма сложные исследования; касаться его здесь было бы неуместным. Военное министерство, на которое возложено не одно лишь заведование казаками как частию военных сил государства, но также и управление всем населением известных областей, – должно считать своею задачей вести дело так, чтобы согласовать, сколько возможно, противуположные интересы военные и гражданские, то есть заботиться о наибольшем развитии и устройстве казачьего войска в боевом отношении, насколько эта цель совместима с гражданским благосостоянием и преуспеянием народа. Министерство не должно забывать, что казачьи территории – не военные лагери, но части государства, имеющие полное право пользоваться благами гражданского и экономического развития, наравне с другими частями Империи.

В этих видах предстояло приступить к целому ряду мер и преобразований по всем частям гражданского устройства с тою целью, чтобы применить по возможности к казачьим областям предпринимаемые общие государственные реформы; устранить все те устаревшие особенности казачьего быта, которые, не принося пользы в военном отношении, только задерживали гражданское преуспеяние и способствовали отчуждению казачьего населения.

Существовавшее законодательство относительно казачьих войск, основанное на Положении, составленном в 1835 году для Донского войска, совершенно устарело и не могло уже служить руководством на практике. Некоторые из казачьих войск вовсе не имели утвержденного Положения. Еще в 1859 году возникло в министерстве предположение о составлении для всех казачьих войск новых Положений; составление предварительных проектов было возложено на временные комитеты, образовавшиеся во всех войсках, под председательством атаманов их. Сроком представления проектов назначено было 1-е января 1862 года; но работы в комитетах подвигались туго; некоторые из них просили отсрочки. Притом работы эти, как и предвиделось, велись на совершенно различных основных началах. Поэтому в 1861 году министерством признано было необходимым преподать местным комитетам одну общую программу, в которой были бы установлены общие начала для всех Положений, насколько такое единообразие признавалось возможным и необходимым, с предоставлением комитетам применять эти основные начала к каждому войску, сообразно особенным местным условиям. Для составления этой программы образован был «временный комитет» при Управлении иррегулярных войск, под председательством нового начальника этого управления генерал-лейтенанта Карлгофа. Другой временный комитет образован был при том же управлении для определения главных оснований военного и гражданского устройства Кубанского казачьего войска, которое находилось тогда в положении исключительном: оно составилось из слияния двух разнородных войск- бывшего Черноморского с частию бывшего «Кавказского линейного».

Некоторые из казачьих войск находились в то время в положении крайне неудовлетворительном; именно – Азовское и Новороссийское. То и другое, по малочисленности населения и по земельному стеснению, лишены были возможности получить и в будущем развитие и значение. Азовское войско, занимавшее в прежнее время низовья Дуная, приучилось к службе на воде; а потому, с перемещением его на берега Азовского моря, несло крейсерскую службу, на легких баркасах, вдоль Кавказского берега. Предполагалось азовских казаков переселить на этот берег, равно как и Новороссийское войско, занимавшее весьма невыгодное расположение в южной части Бессарабии.

Войско Башкирское, в котором считалось до миллиона душ обоего пола, существовало почти только по имени. Положением Комитета министров в 1855 году уже решено было постепенно обращать башкир в гражданское состояние; из числа 28 кантонов, на которые делилось войско, 19 были уже освобождены от военной службы, взамен которой население было обложено известным денежным сбором; остальные 9 кантонов пока отбывали еще казачью службу малыми командами; но имелось в виду вскоре упразднить окончательно все Башкирское войско».

Из числа сделанных в 1861 году многих частных распоряжений по иррегулярным войскам заслуживают упоминания»: включение Тобольского конного полка, Тобольского пешего батальона и Томского городового полка в состав Сибирского казачьего войска и сравнение офицеров Кубанского и Терского войск в окладах жалования с офицерами армейской легкой кавалерии.

Рядом с предположенным изменением устройства наших вооруженных сил стоял другой, не менее капитальный вопрос – преобразование нашего военного управления.

Существовавшие у нас в то время управления войсковые и военно-административные не составляли стройной организации; между разными органами администрации и разными инстанциями власти не было правильной связи. Отсюда происходило излишество инстанций, многочисленность личного состава, усложнение отношений, размножение переписки. Не подлежало сомнению, что в тогдашнем устройстве военного управления можно было произвести многие упрощения и сокращения; но от этих сокращений нельзя было ожидать заметных сбережений в расходах. По моему мнению, пересмотр наших штатов управлений был необходим не в видах финансовых, а с целью упрощения административного механизма, приведения его в стройность посредством лучшего распределения органов и властей. Сокращения же, какие могли оказаться при этом в личном составе и в расходах, должны были послужить не в пользу Государственного казначейства, а к возможному повышению установленных с давних времен скудных окладов содержания служащих.

Главный и общий недостаток существовавшего у нас военного управления заключался в чрезмерной централизации его, уничтожавшей всякую самостоятельность административных органов, стеснявшей их мелочною опекой высших инстанций. Поэтому в основание предположенных преобразований была положена – возможная децентрализация всего военного управления посредством введения территориальной системы.

Предположение это заключалось в том, чтобы образовать военные округа, в которых главные начальники сосредоточивали бы в себе и высшее командование расположенными в округе войсками, и заведование местными органами военной администрации. Начальники эти, облеченные достаточно самостоятельною властию и правами, должны были служить непосредственными органами центральной власти для ближайшего на местах контроля за действиями местных хозяйственных учреждений. Предполагалось вместе с тем соединить в одном лице звания главного начальника военного округа и генерал-губернатора там, где существование этой последней власти признавалось нужным. В военное же время военно-окружная организация облегчила бы мобилизацию войск, доставила бы готовое устройство базиса и тыла действующей армии. Личный состав военно-окружных управлений послужил бы кадром для скорого сформирования полевых управлений армий.

Мысль о территориальной системе военного управления зародилась у меня еще за несколько лет ранее, именно в начале 1856 года и была изложена тогда в записке, составленной мною вследствие одного разговора с моим дядей графом Павлом Дмитриевичем Киселевым о военном положении России. Мысль эта постепенно развилась в продолжение моих работ по устройству военного управления на Кавказе, окончательно же выработалась в конце 1861-го и в последующие годы.

С образованием военно-окружного управления предположено было упразднить в мирное время не только существовавший главный штаб 1-й армии, но и деление войск на корпуса, в том соображении, что распределение войск на армии и корпуса, зависящее от обстоятельств военного времени, может без особых затруднений совершаться во время самой мобилизации войск. В мирное же время высшею единицей в группировке войск полагалась дивизия, причем имелось в виду предоставить начальнику дивизии несколько большие, чем прежде, права и значение.

Предположенное упразднение в мирное время корпусной организации вызвало впоследствии наиболее нападок на военно-окружную систему. Постоянному существованию армий и корпусов приписывалась та выгода, что избегалось формирование новых штабов при самом начале войны и что войска выступали в поход под начальством тех лиц, с которыми они уже свыклись и которые знали близко подчиненные им войска. Но выгода эта была более воображаемая, чем действительная. Опыт всех прежних войн показывал, что с самого начала мобилизации происходила значительная перетасовка начальствующих лиц; только немногие из командиров крупных частей оставались на своих местах; войска распределялись по стратегическим соображениям, так что редко целый корпус оставался в своем составе; случалось, что корпусный командир оставался с одним штабом своим без войск, в то время, как формировались временные отрядные штабы. Надобно притом заметить, что упразднение корпусов в мирное время было предложено мною вовсе не потому, что корпусное деление признавалось несовместимым с военно-окружною системой, а единственно ввиду сокращения лишней инстанции и сбережения денежных средств, которые могли быть обращены на покрытие новых расходов по военно-окружным управлениям. Поэтому, если «корпусную» организацию противопоставляли «военно-окружной», то это было простым недоразумением. Восстановление корпусов в позднейшее время, без малейшего нарушения военно-окружной системы, было наглядным доказательством того, что корпусная организация вполне уживается с военно-окружным управлением и что существование в мирное время одной лишней строевой инстанции может возбуждать сомнение разве только со стороны экономии, нисколько не умаляя значения военно-окружной системы.

Вследствие подобного же недоразумения выставлялся впоследствии пример прусской «корпусной» организации как бы в противоположность предложенной у нас военно-окружной. Тут, очевидно, выказывалось неясное понимание прусской системы, которая не только не была противоположна нашей военно-окружной, но всего ближе служила ей образцом. Разница лишь в том, что у нас, по особым условиям географическим, деление на округа никак не могло совпадать с тактическим делением армии на корпуса. Мы не имели возможности, по прусскому образцу, распределить все наши войска равномерно по всей территории государства и каждую тактическую единицу приурочить к известному местному району. Большая часть нашей армии сосредоточена на западной окраине и на Кавказе. Обширнейшие пространства к северу и востоку остаются вовсе без полевых войск.

Надобно еще заметить, что существовавшие у нас корпуса имели неодинаковое значение: одни – были чисто единицами строевыми; из них три корпуса (1-й, 2-й и 3-й армейский) входили в состав 1-й армии, расположенной в Царстве Польском и в западной пограничной полосе; армия эта, во главе которой стоял наместник в Царстве Польском, сохраняла все органы полевого управления и служила как бы постоянною угрозой Европе. Прочие корпуса состояли в непосредственном ведении Военного министерства. На азиатских же наших окраинах: корпуса Кавказский (переименованный потом в армию), Оренбургский, Сибирский -имели совсем иное значение: это были военные управления местные; звание корпусного командира было присвоено местному генерал-губернатору (на Кавказе – наместнику), как лицу, соединявшему в себе власть гражданскую и военную в крае. В управлениях этих корпусов заключались также все органы полевого управления армии. Следовательно, к значению этих корпусов всего ближе подходили те военные округа, которые предположено было образовать во всей Империи. Как западная наша полоса, так и азиатские окраины в сущности представляли уже то слияние власти в лице главного местного начальника, которое имелось в виду достигнуть в предположенном проекте.

Независимо от строевого деления полевых войск на корпуса существовали у нас и прежде округа специально по каждому из отдельных военных ведомств: были округа внутренней стражи, округа артиллерийские, инженерные, комиссариатские, провиантские, военно-учебных заведений. Но районы этих разных округов не совпадали, и потому каждая часть войск, расположенная в известном пункте, должна была, для удовлетворения своих материальных потребностей, обращаться в разные стороны: по части обмундирования туда, где находилась ближайшая комиссариатская комиссия; по части продовольствия -в провиантскую комиссию или к ближайшему обер-провиантмейстеру; по вооружению – в другой пункт, где находился артиллерийский арсенал и т. д. Можно представить себе, какие происходили от этого неудобства, проволочки и усложнения. Каждое из местных хозяйственных учреждений имело весьма ограниченный круг власти и должно было во всех мелочах обращаться за разрешением к соответствующему департаменту, права которого, в свою очередь, были весьма стеснены и в котором большая часть хозяйственных дел проходила чрез «общее присутствие» коллегиальным порядком. Кто помнит тогдашние порядки и кто имел сам случай испытать их на практике, тот не забыл, конечно, какие происходили тогда пререкания между строевыми начальниками и хозяйственными учреждениями, какие жалобы доходили до министерства от войскового начальства; какой был ропот в войсках, не говоря уже о крупных злоупотреблениях и воровстве. Можно представить себе, какие затруднения встретились бы в отношении мобилизации при тогдашнем разъединении местных органов военного управления; быстрая мобилизация была тогда совершенно невозможна. Приведение армии на военное положение требовало многих месяцев, несмотря на то, что войска содержались в большем составе, несмотря и на существование корпусных штабов и главного штаба армии. Так, например, в 1859 году для приведения на военное положение четырех корпусов, т. е. для сбора каких-нибудь 67 тысяч отпускных нижних чинов потребовалось более пяти месяцев.

Военные округа были предложены именно для того, чтобы устранить испытанные уже в продолжение долгого времени огромные неудобства прежнего разъединения в местном военном управлении. Объединение было тем необходимее, что во всех европейских государствах, в подражание Пруссии, военные силы развивались в громадных размерах и везде принимались меры, чтобы иметь возможность в самое короткое время «мобилизовать» все войска, т. е. привести их на военное положение и сформировать армии там, где потребуется по соображениям политическим и стратегическим. При создании военных округов имелось в виду придать местному военному управлению достаточную степень самостоятельности, устранить излишнюю централизацию в министерстве, сохранив однако же связь территориальных отделов военно-окружного управления с соответствующими департаментами министерства, в той мере, сколько это необходимо для поддержания единства в направлении и общего контроля во всех войсках и частях Империи.

Само собою разумеется, что первое мое заявление о предположенном преобразовании всей организации нашего военного управления ограничивалось лишь указанием главных оснований военно-окружной системы. Только в случае Высочайшего одобрения этих начал могло быть приступлено к дальнейшему развитию предположения и к разработке проекта Положения.

Вместе с преобразованием местного военного управления имелись в виду и значительные перемены в организации министерства. Предполагалось соединить департаменты Комиссариатский с Провиантским в одно Главное управление «хозяйственное» или «интендантское»; департаменты Артиллерийский и Инженерный слить с соответствовавшими штабами генерал-фельдцейхмейстера и генерал-инспектора инженерной части. От этих изменений ожидалось сокращение числа служащих лиц, упрощение делопроизводства и уменьшение переписки. Сокращение же личного состава министерства должно было доставить средства к улучшению содержания служащих.

Военно-судная часть требовала коренной переработки. Источниками наших военно-уголовных законов были воинские артикулы Петра Великого, постановления XV-ro тома Свода законов, замененные еще в 1845 году по гражданскому ведомству «Уложением о наказаниях уголовных и исправительных», наконец, «Полевое уголовное уложение» 1812 года, почти буквально переведенное с французского кодекса того времени. Все эти узаконения, внесенные в Военный Свод без согласования одного с другим, дополненные или измененные отдельными постановлениями, выходившими в разное время и по частным случаям, – представляли ряд противуречий, неопределительность и неполноту, так что участь подсудимых предоставлялась в сущности произволу конфирмовавших дела начальников. Не менее было несовершенно военное судопроизводство и судоустройство. Военные суды не имели никакой самостоятельности; приговоры их получали силу только по утверждении начальником или Генерал-аудиториатом, имевшим право увеличивать или уменьшать положенное судом наказание на основании исключительно письменного производства дела, не видев в глаза ни подсудимого, ни свидетелей. Притом «полевой» суд был установлен совершенно на иных началах, чем обыкновенный военный суд мирного времени. Военно-судные комиссии составлялись из офицеров, временно командируемых из войск и вовсе несведущих в судебном деле, а потому все производство и решение дел зависело от аудиторов – людей необразованных, большею частию из выслужившихся писарей.

Еще в 1837 году предполагалось приступить к пересмотру военно-уголовного устава; но только в 1856 году работа эта была возложена на сенатора И.Х. Капгера, при содействии генерал-аудитора действительного статского советника В.Д. Философова и некоторых других лиц. К 1861 году, как уже было упомянуто, составлен был проект нового «Устава о воинских преступлениях и наказаниях»; труд этот, по Высочайшему повелению, поступил на рассмотрение особого комитета при II-м отделении Собственной Е.В. Канцелярии. Дело это затянулось в ожидании затребованных от разных ведомств сведений и заключений.

При составлении означенного проекта введены были некоторые существенные изменения в системе наказаний. Шпицрутены вовсе отменялись; телесные наказания розгами полагалось оставить временно, пока не устроены тюрьмы, и то исключительно для нижних чинов второго разряда, то есть таких, которые уже неоднократно подвергались исправительным взысканиям. Зато полагалось в более важных случаях, требующих строгого взыскания, подвергать виновных и в мирное время суду по полевым уголовным законам, то есть назначать положенные для военного времени наказания, не исключая и смертной казни.

Предстояло еще приступить к двум другим работам: 1) преобразованию военного судопроизводства и судоустройства и 2) преобразованию военно-арестантских рот.

В первой из этих работ полагалось сообразоваться с теми основными началами, на которых разрабатывался проект общего уголовного судопроизводства и судоустройства в государстве. В ожидании результата трудов особого по этому предмету комитета при Государственном Совете в предположениях Военного министерства заявлены были предварительно следующие основания: 1) учредить в центральных пунктах расположения войск постоянные военно-судные комиссии; в случае введения территориальной системы военного управления полагалось избрать для означенных военных судов те же пункты, где учредятся военно-окружные управления; 2) для наблюдения за правильностию производства дел учредить при судах особых прокуроров; 3) военным судам предоставить полную самостоятельность, изъяв приговоры их от влияния воинских начальников; ревизии Генерал-аудиториата подвергать судебные решения лишь в кассационном порядке; 4) для ограждения участи подсудимых предоставить им право заявлять свои оправдания пред судом, лично или чрез защитников и 5) сократить по возможности письменное производство следствий, заменив его гласным и публичным производством в присутствии суда.

Таковы были первоначальные предположения относительно преобразования военно-судной части. Хотя впоследствии этому делу дана была несколько иная постановка в связи с общим преобразованием судебной части, однако ж в приведенных пяти пунктах уже заключался зародыш, и можно сказать, вся сущность того преобразования, которое осуществилось несколько лет позже.

Что касается военно-арестантских рот, то преобразование их было делом неотложным. Учреждения эти, состоявшие тогда в инженерном ведомстве (потому только, что арестанты были употребляемы на работы в крепостях), не способствовали исправлению преступников, а служили школою разврата. Предполагалось обратить эти роты в «военно-исправительные» на следующих основных началах: 1) изъять их из ведения инженерного начальства; 2) за проступки арестантов, взамен телесных наказаний – ввести одиночное заключение; 3) дать заключенным средства к умственному образованию; 4) ввести обязательные мастеровые работы взамен крепостных работ вне острога и с назначением небольшой урочной платы в виде поощрения к труду. Имелось также в виду устройство военных тюрем для кратковременного заключения виновных в проступках, не влекущих за собою более строгих наказаний. Только с устройством этих тюрем армия наша могла окончательно освободиться от телесных наказаний, и только с окончательною отменой этих унизительных наказаний возможно было поднять воинский дух и нравственное достоинство солдат.

Наконец, весьма существенным условием успеха предпринятых преобразований по военно-судебной части было – улучшение личного состава этого ведомства. Уже с 1857 года пре- 3 кращено было производство писарей в аудиторы; к 1861 году более половины всего числа аудиторов (364 из 673-х) состояло из чиновников, получивших образование в средних учебных заведениях, и воспитанников Аудиторского училища, получившего в этом же году новое положение и штат. Но заведение это, и по преобразовании его, все еще не было поставлено на ту высоту, которая соответствовала бы требованиям от будущих деятелей военно-судебного ведомства в случае осуществления предположенных преобразований. Окончательное решение вопроса о способах комплектования этого ведомства на будущее время лицами специально подготовленными зависело от того служебного положения и той материальной обстановки, которые могли быть предоставлены этим лицам при будущем устройстве военного суда.

Точно также и вопрос о подготовлении военных чинов к занятию должностей в составе будущих военных судов оставался пока еще недостаточно выясненным; но высказывалась уже мысль о необходимости введения специального курса военно-уголовного права в Академии Генерального Штаба.

Комиссариатская и провиантская части. Довольствие войск вещевое, провиантское и денежное составляет самую крупную часть военных расходов. Из общей цифры военного бюджета на 1861 год в 115 миллионов приходилось на означенные два департамента более 87 миллионов (45 миллионов на Комиссариатский и 42 миллиона на Провиантский), то есть почти 76 %. Поэтому в хозяйстве Военного министерства важнее всего хорошее устройство этих органов управления, ограждающее интересы казны и войска от непроизводительной траты и беззаконного расхищения отпускаемых громадных сумм.

К сожалению, именно эти два ведомства и застал я в самом неудовлетворительном состоянии. Комиссариатский и Провиантский департаменты более всех других требовали полной переработки, чтобы сколько-нибудь поправить заслуженную или невыгодную репутацию. Гнездившиеся в них с давних времен злоупотребления и хищения проистекали не только из низкого нравственного уровня личного состава этих ведомств, но из самих законоположений. При громадном личном составе служащие получали ничтожное содержание, едва достаточное на дневное пропитание, а между тем чрез руки этих лиц проходили миллионы казенных денег. Весь порядок военного хозяйства был построен на таких основаниях, что действительная практика расходилась с законом; во всех инстанциях, сверху донизу, главною заботой служащих было- облечь действительность в узаконенные формы, соблюсти внешнюю формальность.

Так, размеры разных видов довольствия войск определялись устаревшими Положениями и табелями (1809 и даже 1802 годов) и потому уже не соответствовали действительным нуждам войск, ни требованиям самого начальства. Недостаточные отпуски на иные надобности должны были по необходимости покрываться из «экономии» по другим статьям, а потому командир каждой части поставлен был в необходимость изворачиваться, как умел, и действительные обороты полкового хозяйства не могли соответствовать законным нормам. Если некоторые из командиров обращали сполна всю получаемую «экономию» на надобности полка, на улучшение довольствия солдата, то, наоборот, весьма многие (если не большинство) смотрели на все сбережения как на статью личного своего дохода. Притом каждый командир должен был заботиться об обеспечении сдачи полка своему преемнику. Сдача и прием части были делом торга, выгодным или разорительным для той и другой стороны. Высшие начальники должны были потворствовать хозяйничанию полковых командиров, требуя иногда от них того, на что отпусков от казны не полагалось. Многие такие неправильности в хозяйстве вызывались непомерным требованием внешней щеголеватости на смотрах. Само министерство, так сказать, узаконяло негласные обороты в полковом хозяйстве, предоставляя командирам покрывать из «экономии» расходы, не предусмотренные Положениями и табелями. Таковы были, например, надбавки, делавшиеся заведомо при назначении цен на фураж, составлявший в кавалерии самую крупную статью дохода не только полкового командира, но и дивизионе-ров и эскадронных командиров.

Еще в 1857 году, по инициативе генерал-адъютанта графа Ридигера, родилась мысль об изменении существовавшего патриархального порядка полкового хозяйства, и тогда введены были в гвардейских полках «хозяйственные комитеты», на которые возложены были все распоряжения и ответственность, лежавшие прежде единолично на полковом командире. В виде возмещения прежних «доходов от полка» командирам назначено было добавочное содержание. Четырехлетний опыт этих комитетов в гвардии показал однако же, что одною этою мерой не может достигаться вполне предположенная цель, пока не определены точным образом самые потребности войск и соответственно им отпуски от казны. Необходимо было приступить к общему пересмотру всех табелей и Положений о довольствии войск, – и вот та обширная работа, которая была возложена на комитет генерала Лауница. В состав этого комитета назначены были генералы и офицеры, вызванные из разных частей войск и близко знакомые с полковым хозяйством. Хотя работы комитета относились только к армейским войскам, однако ж имелось в виду впоследствии заняться применением выработанных комитетом Положений к частям гвардии.

Комитет Лауница положил в основание своих работ следующие главные цели: 1) привести все табели к возможному единству, с отменою всех излишеств, но с введением всех без исключения действительных потребностей каждой части войск; 2) избавить войска от всяких коммерческих оборотов установлением большею частию отпусков натурою и 3) полковому хозяйственному управлению дать такую организацию, которая устранила бы произвол в расходовании отпускаемых от казны средств и с тем, чтобы все могущие оказаться сбережения показывались гласно к зачету.

Приведение в должный порядок внутреннего хозяйства в частях войск должно было служить основанием к водворению лучшего порядка и в хозяйственных управлениях министерства. Я уже имел случай высказать, в каком расстройстве нашел я, при своем вступлении в управление министерством, Комиссариатский департамент и какие меры были мною приняты на первый раз. Комиссия, назначенная с Высочайшего разрешения (19-го июля), под председательством тайного советника И.Д. Якобсона, нашла, что довольствие войск по сроку 1861 года не было еще окончено и к началу 1862 года; склады были загружены вещами негодными, частию вышедшими из употребления; значительная часть за-подряженных вещей не поставлялась к контрактным срокам; заготовительные цены в последние годы поднялись, а качество вещей не улучшилось; в заготовлении некоторых предметов (как-то кожаных, холстов) ежегодно встречались затруднения на торгах; подрядчики оказывались неисправными, и потому накопилась масса дел по взысканию долгов, достигших до 1280000 рублей. Приходилось требовать от Министерства финансов значительные суммы авансом на заготовление вещей на счет неисправных поставщиков. Вместе с тем чрезмерно расширились так называемые «хозяйственные» заготовления предметов довольствия, то есть не с торгов, а чрез чиновников, на комиссионерском или коммерческом основании.

По части провиантской хотя и не было такого же расстройства, как по комиссариатской, однако ж возникало сомнение на счет введенной с 1857-го года, по инициативе генерал-провиантмейстера, статс-секретаря Булгакова, так называемой «дворянской поставки», то есть заготовления провианта чрез посредство помещиков. Предстояло решить вопрос о том, может ли продолжаться этот порядок и после отмены крепостного права? На основании данных, собранных в 1861 году особою комиссией, Военный Совет нашел, что пятилетний опыт не оправдал предположения о выгодах прямой поставки провианта помещиками как главными производителями; оказалось, что из числа 14 миллионов четвертей, заготовленных во весь этот период, только 3 миллиона были поставлены помещиками; да и то некоторые из последних, как положительно известно, сами покупали хлеб на базарах или передавали поставку промышленникам с барышом. Поэтому Военный Совет постановил на будущее время заготовление провианта производить с торгов на законном основании, а дворянскую поставку отменить. Постановление это получило Высочайшее утверждение 5-го ноября 1861 года.

Вообще Военное министерство как весьма крупный потребитель известных предметов внутреннего производства должно иметь в виду прежде всего общие интересы государства, а не поощрение того или другого разряда производителей. Если действительно выгоднее для казны при заготовлении предметов фабричного или заводского производства иметь дело непосредственно с производителями, то есть с фабрикантами и заводчиками, то наоборот, для заготовления в огромных количествах хлеба или крестьянских холстов, составляющих предмет народного хозяйства, министерству невозможно обойтиться без посредничества торгового люда. Поэтому в программе деятельности Военного министерства по части комиссариатской и провиантской поставлены были следующие две главные задачи:

1) Восстановить доверие к министерству в промышленном и торговом классе, поколебленное в последнее время нерациональными порядками и способами заготовлений; привлечь к участию в торгах на казенные поставки благонадежных коммерческих деятелей и крупных фабрикантов устранением всего, что отталкивало честного производителя или торговца от поставок, а именно – злоупотреблений, прижимок и проволочек при приеме поставляемых предметов и при расчетах с контрагентами. В этих видах полагалось точнее установить образцы, условия и самый порядок приемки, оградив сдатчика от единоличного произвола приемщика.

2) Принять меры, чтобы не только текущее довольствие войск производилось своевременно, чтобы образовались постепенно полные запасы вещей и провианта сообразно дислокации войск в мирное время и требованиям стратегическим на случай войны. В особенности было важно пополнить сколь можно в кратчайший срок «неприкосновенный» запас вещей в соразмерности с числом людей, призываемых на пополнение войск до военного состава.

Разрешением этих двух задач были бы достигнуты важные цели: с одной стороны, облегчились бы заготовления, устранилось бы возвышение цен, открылась бы возможность постепенно улучшать самые образцы вещей, прекратились бы или уменьшились так называемые «хозяйственные» заготовления чрез чиновников; с другой стороны, ускорилась бы мобилизация армии.

В числе предметов комиссариатских заготовлений обращалось особенное внимание на сукна. В программе предполагавшихся преобразований указывалось на ненормальность существовавшего с давних времен порядка заготовления армейского сукна чрез Министерство финансов, которое, считая своею обязанностию покровительствовать промышленности, приняло особые меры к поддержанию известного числа фабрик, специально занимавшихся выделкою дешевого и грубого армейского сукна, не имевшего другого сбыта, кроме армии. Министерство финансов ежегодно производило «разверстку» между означенными фабрикантами того количества сукна, которое требовалось к поставке. Такой порядок отжил свое время: сукно поставлялось по образцам, установленным с прошлого столетия, и несмотря на крайне низкое качество, фабриканты уже не соглашались ставить по прежним низким ценам. Сукно было так грубо, что для обмундирования гвардейских войск заготовлялось особого сорта сукно- «гвардейское», которое выделывалось в прежнее время на казенной Павловской фабрике (под Москвой), закрытой в 1858 году. Военное министерство считало необходимым изменить как образец армейских сукон, так и порядок заготовления их, с передачею всей этой операции из Министерства финансов в Военное.

Самое устройство управлений комиссариатского и провиантского, по моему мнению, требовало значительных изменений. Главнейший недостаток существовавшего устройства заключался в чрезмерной централизации и отсутствии фактического контроля на местах. При этом общем обоим ведомствам недостатке каждое из них имело особую своеобразную организацию.

В провиантском ведомстве существовали два различные положения: одно – для окраин: западной, т. е. района 1-й армии, Кавказа, Оренбургского края, Сибири; другое – для внутреннего района. В первых – сохранились «провиантские комиссии» на положении «полевых» учреждений, действовавшие самостоятельно в ведении местного военного начальства; во внутренних же губерниях Европейской России учреждены были с 1858-го года «обер-провиантмейстеры» (в 39 губерниях), зависевшие непосредственно от Провиантского департамента, который, разумеется, не имел возможности контролировать своих чиновников. Впрочем, все крупные заготовления производились непосредственно департаментом.

В комиссариатском же ведомстве сохранены были прежние «комиссариатские комиссии» с их старинными коллегиальными формами и с весьма ограниченными правами. Здесь централизация доведена была до крайних пределов: департамент руководил всеми распоряжениями комиссий по денежному и вещевому довольствию войск и госпиталей на всем пространстве Империи. Самые отдаленные комиссии, Кавказская и Сибирская, в противности организации других отраслей военного управления, были изъяты из подчинения главному начальнику края и управлялись из Петербурга.

В организации комиссариатской части замечался еще тот существенный недостаток, что на одном и том же учреждении лежали и заготовление вещей, и приемка их, и хранение, и отпуск в войска. Такое слияние распорядительных, исполнительных и контрольных обязанностей не могло не иметь вредного влияния на ход администрации и, разумеется, подавало повод к многочисленным злоупотреблениям. Неудобство это в особенности выказывалось на госпиталях, которые во всех отношениях были подчинены комиссариатским комиссиям, от которых получали свое довольствие.

Таким образом, в комиссариатском и провиантском ведомствах всего настоятельнее требовалось применение основных начал военно-окружной системы. В программе предположенной реформы по этим ведомствам указывались следующие главные меры:

1) Госпитальные учреждения вовсе изъять из ведения комиссариатского управления, за которым оставить лишь снабжение этих учреждений вещами, наравне с довольствием войск.

Император Александр II принимает парад

2) Слить комиссариатскую часть с провиантскою в одно ведомство «интендантское» в видах сокращения личного состава и объединения распоряжений по довольствию войск.

3) Распорядительную часть отделить от исполнительной, возложив приемку вещей от поставщиков на особые «приемные» комиссии, а хранение – на особых смотрителей вещевых складов и провиантских магазинов и оставив за управлениями надзор и. контроль. Означенные приемные комиссии образовать из чиновников интендантства и строевых офицеров, командируемых от войск в качестве представителей их интересов.

Таковы были основания, на которых предлагалось устроить в составе министерства, – взамен существовавших двух департаментов, одно главное управление: «Хозяйственное» или «Интендантское», а в военных округах – «интендантский» отдел военно-окружного управления.

Военно-врачебная часть (госпитальная и медицинская). Военные госпитали, состоявшие, как уже сказано, в полном ведении комиссариатских комиссий, представляли большие недостатки во внутреннем их управлении и хозяйстве. Еще моим предместником учреждена была особая комиссия для составления нового госпитального устава, под председательством члена Военного Совета генерал-лейтенанта Вольфа- старого моего сослуживца по Генеральному Штабу и по Кавказу. Комиссия эта поставила себе целью -ввести в госпитальное хозяйство более строгий контроль и улучшить содержание больных. Заявленное мною предположение об изъятии госпиталей из ведения комиссариата требовало новых соображений относительно установления над ними особого начальства в прямом подчинении военно-окружному управлению.

После Крымской войны дислокация войск значительно изменилась; квартирный район армии раздвинулся во внутренние и восточные губернии, а потому места госпиталей и распределение последних по классам (по числу штатных кроватей) уже не соответствовали расположению войск. Во многих госпиталях оставались постоянно незанятые места, тогда как полковые лазареты оказывались недостаточными и приходилось помещать больных военного ведомства в так называемые «земские» больницы, весьма плохие и с высокою платой, превышавшею даже стоимость содержания больного в военных госпиталях. В этих последних содержание больного обходилось более 42 копеек в день, тогда как на полковые лазареты отпускались средства крайне скудные, так что приходилось на больного не свыше 8 или 9 копеек. Такое невыгодное для казны распределение врачебных средств предполагалось устранить следующими мерами: 1) изменить распределение госпиталей и штатное число кроватей сообразно действительной потребности войск; 2) усилить денежные средства, отпускаемые войскам на содержание лазаретов, и 3) избегать помещения больных военного ведомства в гражданские больницы. Лазаретам при частях войск давалось решительное предпочтение пред госпиталями, которые полагалось иметь преимущественно в пунктах значительного сосредоточения войск как центральные учреждения, служащие в мирное время средством для поддержания и развития научного медицинского образования, а в случае войны – кадром личного состава и материальных запасов для формирования военно-временных госпитальных учреждений.

Относительно помощи больным и раненым в военное время разработка Положения входила в программу генерала Вольфа. На него же возложено было и решение вопроса о санитарных командах, необходимых в военное время при войсках, особенно на поле сражения для переноски раненых и подания им первой помощи. В этом отношении первый пример подан был Австриею. Кроме разработки Положений, необходимо было устроить склады запасов комиссариатских и медицинских для военно-временных госпитальных учреждений, а также изыскать средства к пополнению требуемого в военное время значительного числа врачей-хирургов и фельдшеров.

В мирное время средства наши для пополнения личного состава военно-медицинского ведомства заключались в казеннокоштных воспитанниках Медико-хирургической академии (300 штатных учеников) и в казенных стипендиатах в медицинских факультетах университетов (до 100 человек). Медико-хирургическую академию предположено было преобразовать по мысли президента ее тайного советника П.А. Дубовицкого: взамен интерната на 300 казеннокоштных учеников открыть аудитории академии для неограниченного числа приходящих слушателей, на одинаковых основаниях с университетскими факультетами и с учреждением 50 казенных стипендий. Предположение это Высочайше утверждено 31-го августа 1861 года. Возбужден был даже вопрос о передаче Медико-хирургической академии в ведение Министерства народного просвещения; но конференция академическая, на обсуждение которой этот вопрос был предложен, признала положительно необходимым удержать академию в военном ведомстве, как по тесной связи ее с 2-м военно-сухопутным госпиталем, так и по специальному направлению образования врачей для военного ведомства. В этом последнем отношении имелось в виду дать в академии большее развитие и специальный характер некоторым предметам преподавания (военной гигиене, хирургии, патологии и терапии болезней, наиболее свойственных солдатскому быту, и проч.). Обветшалое здание 2-го военно-сухопутного госпиталя необходимо было перестроить заново, с приспособлением его к клиническому преподаванию. В то же время предстояло приступить к постройке специальной клинической больницы баронета Вилье на завещанный им капитал.

С усилением средств Медико-хирургической академии и числа ее слушателей можно было надеяться, что комплектование военно-медицинского состава по штатам мирного времени будет обеспечено. Но в военное время потребность в усилении врачебного персонала так велика, что необходимо было изыскать особые средства для удовлетворения этой важной потребности армии. Поэтому в программе предположенных по военному ведомству многочисленных мероприятий уже была заявлена мысль об образовании «резерва» врачей.

Артиллерийская часть. Опыт Крымской войны наглядно показал нам, до какой степени превосходство в оружии дает перевес той армии, которая успела в этом отношении опередить своего противника. Мы могли убедиться в необходимости самых деятельных и неотлагательных мер для приведения вооружения нашей пехоты и артиллерии в уровень с его современным состоянием в Западной Европе.

К сожалению, при громадной численности наших войск и ограниченности наших средств, финансовых и технических, нам было крайне трудно поспевать за быстрым развитием артиллерийской и ружейной техники в Европе и Северной Америке. Несмотря на все усердие и знание дела наших артиллеристов, мы значительно отстали от других государств. Вот в каком жалком положении было тогда наше вооружение.

Вооружение пехоты. С 1857 года у нас вводились 6-ти линейные нарезные винтовки (взамен прежних 7-ми линейных); но по 1861 год имелось этого оружия только 260 тысяч экземпляров; ими вооружены были все стрелковые части, линейные роты пехотных полков 1-го, 2-го, 3-го и 5-го армейских корпусов и батальоны 2-й, 3-й и 5-й резервных дивизий; прочие же войска оставались при старом оружии, оказавшемся в Крымскую войну весьма плохим. Оружейные наши заводы могли ежегодно изготовлять не более 100 тысяч ружей, так что перевооружение всех наших войск едва могло быть окончено в 1865 году. Только с 1861 года положено было впредь изготовлять ружья со стальными стволами и железные шомпола заменить стальными. А между тем прусская армия была уже вооружена игольчатыми ружьями; в других армиях также поднят был вопрос о введении ружей, заряжающихся с казенной части. Таким образом, нам угрожала опасность опять отстать от остальной Европы.

Полевая артиллерия находилась также в переходном состоянии. Только что начато было перевооружение легких батарей 4-х фунтовыми нарезными медными орудиями. К концу 1861 года отпущено было в батареи только 96 таких орудий; полагалось все действующие легкие батареи перевооружить в течение 1862 года. Относительно же батарейных батарей тогда не было еще решено, какими орудиями будут они снабжены; делались только опыты нарезки прежних 12-ти фунтовых пушек. При тогдашних технических средствах наших заводов и арсеналов и при ограниченном размере ежегодно отпускаемых сумм не было возможности в короткий срок изготовить все количество нарезных орудий, потребных для вооружения нашей полевой артиллерии с надлежащим запасом.

Крепостная артиллерия находилась в положении еще более неудовлетворительном. Как сухопутные, так и приморские наши крепости были вооружены прежними гладкостенными орудиями на деревянных, большею частию подгнивших лафетах и платформах. Требовались громадные усилия и денежные средства, чтобы поставить вооружение наших крепостей в уровень с современными требованиями. На первый раз только приступлено было в Петербургском арсенале к нарезке некоторого числа имевшихся 12-ти и 24-х фунтовых пушек, медных и чугунных, для прибалтийских крепостей. Для крепостей же Западного и Южного округов предполагалось производить эту работу в Новогеоргиевске, Брест-Литовске и Херсоне; но пока еще только ожидалась доставка в эти пункты нарезательных станков. В Петербургском и Брянском арсеналах изготовлялись и новые орудия тех же калибров, но с некоторыми изменениями в чертеже, так как нарезаемые прежние гладкостенные орудия выдерживали стрельбу только при слабом заряде. Вообще орудия медные и чугунные означенных калибров были очевидно недостаточны, чтобы действовать с успехом против броненосного флота; предвиделась уже необходимость перехода к большим калибрам и к стальным орудиям. Но тогда сталелитейное дело еще не было у нас в ходу; попытки горного инженера Обухова установить это производство в основанном им на Урале «Князе-Михайловском» заводе не имели успеха; задумано было устройство другого сталелитейного завода в Петербурге (за Шлиссельбургской заставой). По Высочайшему повелению образован был особый комитет из артиллеристов и моряков, под председательством бывшего министра народного просвещения графа Путятина, для изыскания средств к развитию у нас сталелитейного дела и для снабжения стальными орудиями артиллерии сухопутной и морской. Но какие бы ни были придуманы для того меры, во всяком случае практического результата на этом пути можно было ожидать только в отдаленном будущем; а между тем оставлять наши крепости при тогдашнем вооружении их, было невозможно. Предположенное изготовление 670 нарезных пушек (частию новых, частию старых – нарезанных) составляло лишь весьма малую долю общей цифры 12130 орудий, находившихся тогда на вооружении крепостей. А между тем действительное обеспечение наших крепостей требовало еще гораздо большего числа орудий. Для точного определения этого числа образована была особая смешанная комиссия из артиллеристов и инженеров под председательством генерал-адъютанта Тотлебена. Комиссия эта приступила к систематическому обозрению всех крепостей, чтобы для каждой из них составить проект нормального и переходного вооружения. Задача эта требовала многолетней работы.

Осадную артиллерию предполагалось снабдить теми же нарезными орудиями 12-ти и 24-х фунтовыми после уже снабжения ими крепостей.

Лафеты и станки для всех орудий предполагалось вводить железные; но к исполнению не было еще приступлено; даже не были еще утверждены чертежи новых лафетов.

Обоз артиллерийский и парки также оставались еще в прежнем обветшалом состоянии; не были еще решены ни образцы повозок, ни самый состав парков, ни количество содержащихся в них зарядов. Не было сомнения лишь в том, что существовавшие парки были совершенно недостаточны для удовлетворения потребности современной войны и ввиду предполагавшегося развития наших вооруженных сил.

Точно также установленная норма для хранения в артиллерийских складах запасов пороха, селитры, серы, свинца. по всем соображениям должна была возвыситься; но в каком именно размере – определить было еще невозможно при тогдашнем переходном положении всего вооружения.

Артиллерийские технические заведения ожидали коренного преобразования вследствие отмены обязательной работы приписанных к ним поселений и нижних чинов; предстояло тех и других заменить вольнонаемными рабочими; вместе с тем освободить заводское управление от заведования приписанными к заводам недвижными имуществами, равно как от хранения остававшихся при заводах запасов материалов и готовых изделий, с устройством особых артиллерийских складов. Предполагалось расширить производительность заводов, улучшить техническую часть снабжением новыми усовершенствованными станками и машинами; прием заводских изделий возложить на особые приемные комиссии… и т. д. Для уменьшения же новых ассигнований на покрытие всех предстоявших расходов положено было приостановить начатое устройство в больших размерах ракетного заведения в Николаеве, по проекту известного нашего специалиста по части ракет генерала Константинова». Командированные за границу офицеры собирали сведения об устройстве управления и работ в иностранных технических заведениях артиллерийского ведомства.

Таким образом, артиллерийская часть у нас находилась в это время во всех отношениях в переходном состоянии, и чтобы привести ее сколько-нибудь в удовлетворительное положение, нужны были многие годы настойчивых усилий и весьма крупные денежные средства. Размер предстоявших огромных расходов в то время трудно было определить даже приблизительно, тем более, что самое развитие военной техники не останавливалось; с каждым годом возникали новые требования и новые расходы. При тогдашнем неблагоприятном положении наших финансов нельзя было рассчитывать, чтобы потребные громадные суммы были отпущены сразу или в короткий срок; необходимо было рассрочивать расходы на продолжительный период времени; а потому наше Военное министерство лишено было возможности принять на себя ответственность за скорое приведение артиллерийской части в уровень с ее состоянием в других государствах европейских.

Относительно управления артиллерийскою частию предполагались значительные перемены, как в центральном, так и в местном. Вопрос о слиянии департамента Артиллерийского со штабом генерал-фельдцейхмейстера возбужден был самим Государем еще в 1858 году; но учрежденная в то время по Высочайшему повелению особая комиссия для составления проекта означенного слияния встретила в своей работе многие затруднения, в сущности потому только, что генерал-фельдцейхмейстеру приходилось отречься от некоторой доли своей самостоятельности и независимого положения относительно военного министра. Дело было крайне щекотливое; я должен был вести его весьма осторожно, дабы не восстановить против себя обоих Великих Князей (Николая и Михаила Николаевичей), так как вопрос равно касался и части инженерной.

Затем предстояло разработать и новую организацию местных артиллерийских управлений в связи с предположенною общею военно-окружною системой. Не предрешая подробностей будущей организации, я ограничился заявлением своего мнения о возможности упразднения некоторых из существовавших инстанций, а следовательно, упрощения хода дел и отчасти сокращения расходов.

Инженерная часть. Число укрепленных пунктов на европейской нашей границе было незначительно, сравнительно с другими европейскими государствами. На всем протяжении от Финляндии до Азовского моря мы имели всего 16 крепостей, в том числе 7 приморских и 9 сухопутных.

Приморские крепости были: на Балтийском побережье -Кронштадт, Выборг, Свеаборг, Ревель и Динамюнде; на Черноморском – Керчь и Николаев. Стратегическое значение этих пунктов было обсуждаемо в последнее время особым комитетом под председательством генерал-адмирала Великого Князя Константина Николаевича. В дополнение к существовавшим укрепленным пунктам комитетом предложено было вновь укрепить вход в Днепровский лиман.

Из сухопутных крепостей пять находились в Царстве Польском: Новогеоргиевск, Александровская цитадель в Варшаве, Ивангород, Замостье и Брест-Литовск; одна – на южной границе – Бендеры, три во второй линии – Динабург, Бобруйск и Киев. Крепости эти сооружались в разное время и на основании разновременных стратегических соображений. Так, укрепленные пункты в Царстве Польском были определены преимущественно под влиянием польской революции 1830 года, когда наше правительство смотрело на Царство Польское как на передовой бастион, выдвинутый клином в центр Европы и когда главною заботою было – стать твердою ногой на этой угрожающей позиции. При этом, по-видимому, не принималась в соображение возможность нового вражеского нашествия на Россию в случае коалиции континентальных держав против нас. В подобном случае положение выдвинутых вперед крепостей Царства Польского представило бы значительные невыгоды: крепости эти, поглощая для своей обороны значительную часть войск, настолько же ослабляли наши действующие силы; между тем передовая наша армия на Висле может быть обойдена с обоих флангов превосходными силами коалиции, не встречающими ни одного укрепленного пункта до Западной Двины и Днепра.

Соображение это, естественно, наводило на мысль о необходимости дополнения нашей системы обороны возведением некоторых новых укрепленных пунктов, как между прусскою границей и Двиной, так и на юге, между австрийскою границей и Днепром, то есть осуществлением тех предположений, которые входили в планы, начертанные еще в царствование Императора Николая I, и остались без исполнения. Но прежде, чем приступить к новым фортификационным сооружениям (на которые не было у нас денежных средств), главною заботой нашей было -довершить и усовершенствовать существовавшие крепости. Несмотря на затраченные уже на постройку их громадные суммы, ни одна из них не могла считаться законченною; а некоторые были совсем не в состоянии обороняться «.

Признанный авторитетом в инженерном деле генерал-адъютант Тотлебен заявлял, что в отношении фортификационном наши крепости не уступали иностранным и даже имели пред ними некоторые преимущества; он находил, что виденные им приморские сооружения в Шербурге и Тулоне далеко уступали кронштадтским и свеаборгским, а важнейшие сухопутные крепости за границей не имели таких обширных казематированных помещений, как наши, и притом почти все представляли то важное неудобство, что заключали в себе обширные многолюдные города, тогда как наши крепости (за исключением Киева) были чисто военными пунктами. Однако ж сам же генерал Тотлебен не мог не признавать тогдашнего беззащитного состояния всех наших крепостей, независимо от слабости артиллерийского их вооружения. Наглядным доказательством тому служат производившиеся в позднейшее время обширные работы в тех же крепостях и под главным руководством того же генерала Тотлебена.

Из поименованных приморских пунктов балтийского побережья наиболее в готовности к обороне были Кронштадт и Свеаборг; но и в этих пунктах предстояли еще работы на многие годы; к укреплениям Выборга и подступов к нему (в Транзунде) только что приступали; Ревель совсем нельзя было считать крепостью, и возникло даже предположение исключить этот пункт из числа укрепленных.

Из черноморских пунктов только в Керчи фортификационные сооружения надлежащего вооружения могли оказать сопротивление прорыву неприятельского флота в Азовское море; но и в этом пункте предстояло еще много работ для выполнения утвержденного проекта. В Николаеве же сооружения, начатые еще во время Крымской войны, были весьма незначительны, а к укреплению самого устья Днепра не было еще приступлено.

Из сухопутных крепостей некоторые были лишены всякого значения: Бобруйск по своему изолированному положению среди Полесья мог разве только служить складочным пунктом для отступающей армии; Замостье, лежавшее уединенно в стороне от главных операционных линий, было старою крепостцой, в которой обветшалые верхи совершенно не соответствовали уже современным требованиям фортификации, почему предложено было мною совсем упразднить эту крепость. Бендеры, окруженные командующими высотами и слабо укрепленные, едва ли могли принести какую-либо пользу. Что касается до Киева, то сооруженная в царствование Императора Николая I крепость составляла только как бы цитадель, ограждавшую святыни Киево-Печерской Лавры; самый же город оставался открытым; занятие неприятелем господствующих над ним высот поставило бы в невозможность оборонять и цитадель, которая не спасла бы Лавру от разрушения неприятельскою артиллерией. В тогдашнем своем виде киевская крепость не могла принести никакой пользы.

Почти то же можно сказать об Александровской цитадели в Варшаве. Она была сооружена собственно в виде угрозы самому городу и не принесла бы никакой выгоды в случае вторжения внешнего врага; по тесноте ее было бы даже трудно гарнизону держаться в ней.

Таким образом, оставались лишь три крепости, представлявшие серьезное значение, стратегическое и фортификационное: Новогеоргиевск, Ивангород и Брест-Литовск. На них и следовало обратить все внимание как на опорные точки нашего стратегического плацдарма на Висле. Но и в этих трех главных пунктах существовавшие фортификационные сооружения частию были в недоконченном виде, частию оказывались недостаточнымй~для того, чтобы выдержать продолжительную осаду при тогдашнем состоянии артиллерийского дела.

Все эти недостатки наших крепостей признавал и генерал Тотлебен. Он указывал и причины неудовлетворительности их:

– По недостатку денежных средств предполагавшиеся в первоначальных проектах отдельные передовые форты не были возведены, и многие другие работы остались недоконченными;

– сооружение открытых с поля каменных оборонительных казарм и башен в несколько ярусов было нами заимствовано от немецких инженеров, которые, в свою очередь, основали свою систему на возникшей в свое время идее Монталамберто-вых башен. Только в новейшее время, когда уже были потрачены громадные суммы на возведение по этой системе обширных крепостей, спохватились, что все каменные постройки, не прикрытые с поля земляными насыпями, не могли выдержать огня усовершенствованной артиллерии, и потому убедились в том, что все новейшие крепости требовали радикального исправления.

Для этого генерал Тотлебен предложил целый ряд работ, имевших целью прикрыть каменные постройки от огня неприятельской артиллерии возведением земляных насыпей, возвышением гласиса, сломкою верхних ярусов каменных построек, насыпкою на своды их толстого слоя земли и т. д. На все эти работы, разумеется, требовались новые огромные расходы, которые в то время приблизительно исчислялись в размере не менее 48 миллионов рублей.

Кроме того требовались немалые суммы на укрепления в Кавказском крае и на азиатских окраинах. На Кавказе мы имели одну только крепость на турецкой границе – Александрополь, да и та была недокончена. Еще во время моей службы в том крае был составлен проект усиления обороны Закавказья на случай новой войны с Турцией. Проект этот был предварительно одобрен Государем в январе 1860 года с тем, чтобы окончательное утверждение его отложить до 1861 года. Но и в этом году финансовое положение России не позволило ничего уделить на исполнение какой-либо части означенных предположений, которые притом могли во многом измениться с окончательным умиротворением Кавказа.

С добавкою еще 1500000 рублей на случай возобновления укреплений в Севастополе и около 500 тысяч на устройство во всех крепостях рельсовых путей вся сумма, считавшаяся необходимою для довершения и исправления существовавших крепостей, достигала 48 миллионов рублей. Цифра это, конечно, могла иметь только приблизительное значение для облегчения общих финансовых соображений.

Что касается азиатских окраин, то в военную смету обыкновенно вносилась каждый год сравнительно незначительная сумма на степные укрепления, которые оказывалось нужным возводить то в одном, то в другом месте, сообразно ходу нашей борьбы с беспокойными кочевниками. Но в 1861 году имелись в виду два предположения, выходившие из размера ежегодно ассигнуемых средств на инженерные работы: предполагалось занять новый пункт на восточном берегу Каспийского моря для устройства укреплений «торговой фактории», а на противуположной оконечности нашей азиатской границы обеспечить укреплениями Николаевск с устьями Амура, Владивосток и Новгородскую гавань.

Итак, в общей сложности для приведения всех наших крепостей в удовлетворительное состояние по инженерной части вместе с артиллерийским перевооружением их по тогдашним предположениям требовалась страшная сумма, до 100 миллионов рублей. Само собою разумеется, что такой расход был нам не по силам; потребные средства могли быть отпускаемы лишь малыми частями ежегодно, и здесь я должен повторить сделанное уже замечание относительно артиллерийской части, что при рассрочке отпусков на продолжительные сроки надобно бы неизбежно ожидать постепенного возрастания первоначально исчисленных сумм. В течение времени должны возникать новые, непредвиденные потребности по мере постепенного и быстрого совершенствования всех сторон военного дела.

Суммы, ежегодно отпускаемые собственно на оборонительные (фортификационные) работы (около 3 миллионов рублей), составляли лишь 36 или 37 % со всей сметы Инженерного департамента (около 8200000 рублей). Почти такая же сумма вносилась на постройки и ремонт воинских зданий; затем, около 1300000 рублей на квартирное довольствие, отопление и освещение, то есть на такую потребность, которая к строительной части вовсе не относится.

Суммы, отпускавшиеся как на постройки и ремонт воинских зданий, так и на квартирное довольствие, постоянно оказывались недостаточными для удовлетворения действительной потребности войск и администрации. По приблизительному расчету имелось казарм не более как на 100 тысяч человек, то есть на 1/2 долю всего числа войск мирного времени; остальные войска размещались по обывательским квартирам в городах и селениях, что было весьма невыгодно для строевого образования, для поддержания внутреннего порядка и вместе с тем стеснительно для населения. Вопрос о казарменном размещении всех войск был чрезвычайно важен, а между тем размер отпускаемых ежегодно сумм был так ограничен, что не только не было возможности предпринять новые постройки, но даже и существовавшие здания поддерживались с трудом. Квартирные деньги далеко не обеспечивали помещением всех военнослужащих. Поэтому в программе моей заявлен был целый ряд предположений для постепенного, по мере возможности, улучшения войсковых помещений, а вместе с тем для более успешного производства строительных работ под руководством военных инженеров.

Предполагалось произвести многие изменения вообще в порядке ведения дела и устройстве Корпуса военных инженеров в связи с введением военно-окружного управления и слиянием Инженерного департамента со штабом генерал-инспектора по инженерной части. Первым шагом к объединению этих двух учреждений было назначение (2-го декабря 1861 года) генерал-адъютанта Тотлебена на место генерала К.П. Кауфмана, начальником штаба генерал-инспектора с оставлением и директором Инженерного департамента. В ожидании дальнейших преобразований в Инженерном департаменте принята была в 1861 году полезная мера для устранения медленности рассмотрения строительных проектов и смет: работа эта, производившаяся предварительно в «чертежной» департамента, была возложена лично на членов Общего Присутствия департамента, и затем означенная «чертежная» упразднена.

Финансовое положение Военного министерства. По смете на 1861 год (со включением управления военно-учебных заведений) военные расходы были исчислены в 115965000 рублей – более предшествовавшего 1860 года (106654000 рублей) на 9311000 рублей. Сумма эта составляла 33,6 % с общей цифры всей государственной росписи, и соразмерно с народонаселением приходилось по 1 рублю 68 копеек на душу.

При составлении смет на 1862-й год приложены были все старания к сокращению расходов, и результатом всех этих усилий было уменьшение общей цифры сметных расходов военного ведомства до 111697000 рублей – то есть на 4268000 рублей против предшествовавшего года. Несмотря на то, цифра эта составила уже 37,8 % с общей суммы государственной росписи.

Военные расходы в такой соразмерности, конечно, были тягостны для государственного казначейства. Несмотря на все усилия Финансового комитета, министра финансов и Государственного Совета восстановить баланс в государственной росписи, каждый год приходилось покрывать дефициты выпуском новых серий кредитных билетов или займами.

Но сравнительно с военными расходами других больших держав едва ли справедливо было жаловаться на неумеренность требований нашего Военного министерства; напротив того, наши издержки на содержание военных сил, соразмерно с численностью войск, были поразительно умеренны: все военные расходы у нас не превосходили 120 рублей на каждого солдата наличного состава, тогда как в то же время во Франции приходилось до 264 рублей. Соразмерно с народонаселением приходилось на душу: у нас по 1 рублю 60 копеек, во Франции – до 2 рублей 87 копеек.

Однако ж нельзя при этом не заметить, что наши сметы в те времена далеко не выражали действительной стоимости военных сил. Каждое министерство тогда вело свое хозяйство самостоятельно, располагая некоторыми средствами, не входившими в государственную роспись. Только в 1860 году отобраны были от министерства так называемые «экономические» капиталы, накопившиеся до 52 миллионов рублей. Рядом с государственною росписью существовала смета государственных «земских» расходов. Собственно в военном ведомстве значительная часть потребностей войск удовлетворялась прямо от земства, частью «натурой», частью деньгами; таковы были: квартирная повинность, подводная, отпуск дров, соломы, осветительных материалов; наконец еще существовала в полной силе обязанность обывателей кормить квартирующих в их домах солдат.

Такой порядок довольствия войск, удержавшийся от прошлых патриархальных времен, не мог продолжаться. Порядок этот, обременительный для народа, вместе с тем подавал повод к неудовольствию и жалобам самих войск. Настало время положить ему конец – и было уже к тому приступлено: в Министерстве финансов учреждена комиссия для пересмотра всей системы податей и сборов; другая комиссия в Министерстве внутренних дел занималась вопросом об обращении натуральной квартирной повинности в денежную; в Военном министерстве предполагалось разработать новое положение о замене других земских повинностей денежными отпусками. Преобразование порядка составления и выполнения смет должно было вести к тому, чтобы финансовые сметы министерств и общая государственная роспись представляли полную картину всех финансовых средств и всех расходов государства.

При таком расширении рамок будущих смет следовало иметь в виду, что впредь простое сопоставление сметных итогов с итогами прежних лет не могло уже вести ни к какому правильному заключению. Какие бы ни были достигаемы уменьшения в расходах, общая сметная цифра должна была значительно возрасти. Признавать это повышение цифры за действительное возрастание расходов было ошибочно.

С другой стороны, и по самому существу дела трудно было ожидать в будущем сокращения военных расходов. Все сбережения, какие только возможно было достигнуть улучшениями в администрации, уменьшением личного состава управлений, даже некоторым уменьшением наличного числа войск по штатам мирного времени – далеко не могли покрыть тех громадных расходов, которые следовало предвидеть для осуществления всех перечисленных выше предположений, чтобы довести наши военные силы до надлежащего состояния, соответствующего силам других государств и современному состоянию военного дела.

Вот в каких выражениях была изложена задача Военного министерства в программе предстоявшей ему деятельности:

«Сознавая вполне крайнюю необходимость ограничения расходов при настоящем финансовом положении России, Военное министерство, конечно, поставит себе в непременную обязанность изыскивать возможные средства к достижению этой цели; но в то же время оно не может пренебречь другою своею обязанностию поддержать наши военные силы в положении, соответствующем настоящим силам других европейских государств и настоятельному требованию улучшений по разным отраслям военного устройства. Так как всякое улучшение в материальном состоянии войск и быте военнослужащих неизбежно сопряжено с новыми денежными расходами, то Военному министерству во всех действиях его представляется весьма трудная задача – согласовать по возможности две взаимно противоположные цели: с одной стороны, оно должно всемерно стараться облегчить то бремя, которое военные расходы составляют для государства, с другой – оно навлекло бы на себя тяжкий упрек, если б заботилось только о сокращении сметы, в ущерб благосостоянию и благоустройству армии».

В начале января 1861 года окончена обширная работа, о которой уже мною упомянуто, – составление всеподданнейшего доклада, заключавшего в себе полный обзор положения дел по всем частям военного ведомства и предположений моих о необходимых улучшениях и преобразованиях. Доклад этот, в случае одобрения Государем, должен был служить программой для предстоявшей Военному министерству деятельности на многие годы вперед. 15-го января доклад представлен мною лично Государю. Его Величество неотлагательно приступил к чтению его и по прочтении каждой отдельной статьи возвращал мне со своими отметками, вполне одобрительными; при личном же свидании подтверждал мне свое одобрение. На первой статье, в которой излагались соображения относительно численного состава, организации и комплектования войск, положена была следующая собственноручная резолюция: «Внести в Совет министров. Все изложенное в этой записке совершенно согласно с моими давнишними желаниями и видами». В исполнение этой резолюции 1-я статья доклада была прочитана в Совете министров 25-го января; но затем Государь пожелал, чтобы также были прочитаны в Совете министров и некоторые другие статьи, представлявшие по своему содержанию более общий интерес, а именно: Н-я, посвящена организации управлений; IV – о военно-судной части; V – о комиссариатской и провиантской; IX – об иррегулярных войсках и X – по Военному министерству соображения. Чтение этих статей продолжалось несколько четвергов сряду, каждый раз часа по два и более. Государь имел терпение присутствовать все время, слушая статьи, уже прочитанные им самим; изредка вставлял он свои пояснения по тем вопросам, которые казались менее понятными для невоенных членов Совета.

Отметки, сделанные Государем на некоторых из читанных статей, почти предрешали уже важнейшие вопросы. Так, например, на 1-ой статье, там, где излагались предположения об упразднении Корпуса внутренней стражи и замене его кадрами запасных войск, на поле было отмечено Государем: «Совершенно согласно с тем, что я хотел и изложил даже письменно бывшему военному министру генерал-адъютанту Сухозанету». Против другого места – о необходимости образования истинно-боевого резерва отмечено: «Совершенно справедливо». Относительно необходимости возобновления рекрутских наборов и производства их ежегодно с обеих полос Империи, в установленном размере была отметка: «Необходимо».

Лейб-гвардии Финляндский полк

Особенное внимание обратило на себя заявление о необходимости пересмотра рекрутского устава. В первом же заседании Совета министров, по прочтении 1-ой статьи, принято было решение возложить эту работу на особую комиссию, составленную из делегатов от надлежащих министерств: Военного, Морского, внутренних дел, государственных имуществ, уделов, финансов и от П-го отделения Собственной Е.В. Канцелярии. Председателем комиссии избран был статс-секретарь действительный тайный советник Николай Иванович Бахтин – один из самых деловитых членов Государственного Совета, человек развитой и с просвещенным взглядом. Избрание членов комиссии было предоставлено подлежащим министрам. Комиссия эта образовалась в первых числах февраля и немедленно открыла свои заседания. Кроме прямой задачи – пересмотра рекрутского устава – на ту же комиссию возложено было изыскание средств к обеспечению положения нижних чинов в отставке и в бессрочном отпуску. На II-ой статье, заключавшей в себе изложение основных начал предположенной военно-окружной системы управления, Государем было отмечено: «Предварительно одобряю», и, кроме того, против того места, где высказано было, что корпусное деление армии в мирное время почти никогда не сохранялось неизменным во время войны, – Государь, в подтверждение этого замечания, написал: «Ни один корпус действительно не оставался в полном своем составе».

Не были читаны в Совете отделы, имевшие характер более специальный; а именно: П-й о строевом состоянии и образовании войск; VI-й, VII-й и VIII-й – о военно-врачебной части, артиллерийской и инженерной. На последних трех статьях сделано было Государем наиболее отметок. На все предположенные меры выражалось согласие и одобрение. На статье VII-й – по артиллерийской части-была следующая общая резолюция: «Часть эта требует особого нашего внимания; а потому прошу ускорить, сколько возможно, разрешение тех вопросов, от которых зависит дальнейшее устройство в особенности крепостного вооружения. Уверен, что Его Высочество генерал-фельдцейхмейстер употребит, со своей стороны, всевозможные старания к приведению вверенной ему части в то устройство, в котором она должна находиться». Относительно выраженной мною надежды на скорое осуществление предположения о слиянии Артиллерийского департамента со штабом генерал-фельдцейхмейстера была на поле отметка: «Надеюсь и я». Такая же отметка сделана была и там, где говорилось в докладе о слиянии Инженерного департамента со штабом генерал-инспектора по инженерной части. Общая резолюция на инженерном отделе была такого содержания: «Для приведения крепостей в должное устройство представить соображение по годам, что и будет служить руководством при составлении будущих смет».

Отметка эта подала мне повод к представлению Государю особого доклада о безвыходном положении, в которое поставлено министерство, имея в виду, с одной стороны, столь неотложные и важные задачи, как устройство обороны государства, а с другой – настоятельные требования сокращения расходов на инженерные постройки. Чтобы выйти из этого заколдованного круга, Государь приказал обсудить вопрос в особом совещании, из представителей министерств Военного, Морского и финансов, под председательством генерал-адмирала Великого Князя Константина Николаевича.

В последнем, Х-м отделе, заключавшем в себе общие соображения по устройству Военного министерства и по финансовой части, Государь положил резолюцию: «С главными мыслями совершенно согласен». На полях сделано было несколько частных отметок, касавшихся преимущественно вопроса об отношениях, в которые должны быть поставлены отделы военно-окружного управления к соответствующим отделам министерства. Отметки эти показывали, что Государь с первого уже раза вошел вполне в смысл предложенного мною общего преобразования военного управления и усвоил себе цель и дух этого предположения.

В заключение моего доклада было сказано, что в случае, если представленная программа будет признана согласною с Высочайшею волей, я прошу дозволения приступить к более подробной разработке изложенных лишь в общих чертах предположений. Против первой половины этого заключения была отметка: «В общих мыслях совершенно»; против второй- «Прошу приступить к этому неотлагательно».

По окончании чтений моего доклада в Совете министров я испросил разрешение Государя налитографировать этот доклад и разослать его к министрам, которые прослушали только некоторые отделы, а не всю программу в целом ее объеме, и некоторым другим высшим должностным лицам, которым полезно знать Высочайше одобренную программу предстоявшей Военному министерству деятельности. Государь не только разрешил, но и выразил желание, чтобы подобные же программы были представлены другими министрами.

Из числа тех лиц, которым были разосланы литографированные экземпляры доклада, от многих получил я письменные или словесные выражения одобрения; никаких возражений или замечаний на мои предположения я в то время не слышал. Таким образом, чтение в Совете министров, отнявшее столько времени у моих коллег, не принесло той пользы, которую можно было бы ожидать, если бы те министры, до которых наиболее касалось приведение в исполнение этих предположений, отнеслись внимательнее к предпринятому по Военному министерству преобразованию и высказали откровенно свои взгляды. В числе их прежде всех дело касалось министра финансов. Но в оправдание их надобно заметить, во-первых, что многие из этих министров были новички на своих местах (Рейтерн, Зеленый, Головнин только что были назначены, а Валуев управлял министерством всего какие-нибудь 8 месяцев); во-вторых, что выраженное Государем предварительное одобрение в собственноручных отметках и при самом чтении – было как бы предрешением вопросов и устраняло серьезное и откровенное обсуждение.

Получив от Государя предварительное одобрение главных оснований предположенных преобразований, Военное министерство должно было приступить к колоссальному труду – к разработке всех затронутых вопросов по всем частям военного устройства. Почти все существовавшее военное законодательство подлежало переделке. Обширная работа должна была производиться частью в самих Департаментах министерства, частью особыми, специально каждому вопросу образованными комиссиями. Для соблюдения же необходимого единства в работах полагалось привлечь к участию в них состоявшую в составе министерства Военно-кодификационную комиссию.

Комиссия эта была учреждена в 1859 году собственно для пересмотра только что отпечатанного нового издания Свода военных постановлений, в тех видах, чтобы усовершенствовать его редакцию, согласовать с общей системой нашего законодательства, очистить его от излишней, мелочной регламентации. В инструкции, данной комиссии, поставлено было ей в обязанность отделить «законы» от «постановлений» и частичных инструкций.

Последняя эта задача представляла большие затруднения, так как ни положительное законодательство, ни наука не давали критериума к точному разграничению между «законом» и «постановлением». Находя, что такая задача подлежала решению не в виде частного вопроса для одного Военного министерства, а как общее основание для всего нашего законодательства, я испросил Высочайшее соизволение на передачу этого вопроса на заключение главноуправляющего П-м отделением Собственной Е.В. Канцелярии статс-секретаря барона Модеста Андреевича Корфа как самого компетентного лица в подобном деле. Но вместе с тем я выразил мнение, что существовавшая в Военном министерстве Кодификационная комиссия, имевшая тогда характер исключительно редакционный, работала бы бесплодно над редакцией Свода военных постановлений в то время, когда почти все военное законодательство подлежало полной переработке. Я находил более полезным, чтобы комиссия сама приняла деятельное участие в предстоявших новых работах.

Соображения эти были изложены в моем всеподданнейшем докладе 15-го января, и Государь по этому пункту положил отметку: «справедливо». Вследствие этого разрешения приостановлена была работа, возложенная прежде на комиссию, а взамен того постановлено, чтобы каждый из разрабатываемых новых проектов, каждое изменение в прежних узаконениях, прежде внесения в Военный Совет, проходило через редакцию Кодификационной комиссии, обязанной блюсти о согласовании всех законодательных работ и приведения их к единству.

В предпринятой обширной работе приняли также деятельное участие: по вопросам, относившимся к строевой части войск – Комиссия для улучшений по военной части, состоявшая под председательством командира Гвардейского корпуса генерал-адъютанта Плаутина и получившая вскоре новую организацию; по внутреннему хозяйству войск – комитет генерала Лауница; по преобразованию рекрутской повинности – вновь образованная комиссия под председательством статс-секретаря Бахтина. Наибольшее число вопросов разрабатывалось в Инспекторском департаменте под руководством дежурного генерала графа Гейдена. При этом департаменте продолжала свои работы комиссия, образованная по организации армии, под председательством генерал-лейтенанта Баумгартена. Другая капитальная работа по составлению Положения о военно-окружном управлении была разделена на три крупные части: одна часть, касавшаяся устройства окружных штабов и войсковых управлений, разрабатывалась в Инспекторском департаменте; другая – по комиссариатской, провиантской и военно-врачебной частям – под руководством тайного советника Ф.Г. Устрялова; третья -артиллерийская и инженерная – в подлежащих департаментах. Могу повторить, что работа кипела. По всем департаментам составлялись частные комиссии, собирались на совещания компетентные лица; запрашивались у других письменные мнения.

Само собою разумеется, что все возбужденные в это время бесчисленные вопросы и разнообразные работы сосредотачивались в моих руках. Не проходило дня без каких-нибудь совещаний. Теперь, когда обращаюсь в своих воспоминаниях к тому времени, мне самому как-то не верится, что я успевал вести разом столько разнообразных работ, видеть столько личностей, обсуждать столько вопросов, – и между тем ежедневно ездить с докладом во дворец, аккуратно присутствовать в заседаниях Государственного Совета, Комитета министров, Военного Совета, в других комитетах и совещаниях. Непомерное это напряжение сил не могло не отозваться на моем здоровье; особенно недостаточность сна была причиною постоянного нервного состояния. Государь, оказывавший мне самое благосклонное внимание, без сомнения замечал на моем лице следы утомления. Когда в апреле месяце назначен был переезд Царской фамилии в Царское Село, Государь милостиво предложил мне весьма существенное облегчение: вместо ежедневных поездок с докладом приезжать только три раза в неделю – по вторникам, четвергам и субботам. Эти дни докладов удержались и по возвращении Государя в Петербург и вошли в такую привычку, что до самой кончины Императора Александра Николаевича в те же дни он принимал мои доклады во всякое время, при всякой обстановке: зимой и летом, на месте и в путешествии, даже во время больших маневров и в Ливадии.

Поговорка, что привычка вторая натура, нигде не имеет такой силы, как у наших Государей. Ежедневные доклады военного министра, введенные, как кажется, Императором Николаем, вошли в такую привычку, что обратились почти в безусловную необходимость. Впрочем, и сами министры по понятным причинам весьма дорожили важным преимуществом – видеть Государя ежедневно, хотя бы на несколько минут. Рассказывают, что во времена князя Чернышева случалось ему посылать адъютанта по всем департаментам искать докладов на завтрашнее утро. В мое время это не могло уже случаться; всегда был избыток докладов, тем более, что по заведенному порядку доводилось до Высочайшего сведения о самых мелочных подробностях и испрашивалось Высочайшее разрешение по самым ничтожным делам. Никакая причина в личном составе гвардии, не только относительно службы каждого офицера, но даже о переводе солдата из одного полка в другой или из армии в гвардию – не допускалась без Высочайшего соизволения. Поэтому, когда число докладных дней в неделю сократилось с семи на три, а в то же время поднято было бесчисленное множество новых вопросов по всем частям военного ведомства, доклады мои, разумеется, сделались очень продолжительными. Мне случалось оставаться в кабинете Государя по полутору часу и более, не считая тех случаев, когда доклад мой заканчивался или прерывался каким-нибудь экстренным совещанием. Несмотря на такую продолжительность докладов, нередко случалось, что за множеством мелочных вопросов не успевал я доложить основательно наиболее серьезные дела.

Государь держался так педантически расписания докладных дней министров, что не допускал изъятий в самые большие праздники, ни по каким чрезвычайным случаям. Не только в Новый год, в дни больших Царских выходов и церемоний, но даже в печальные дни погребений особ Царской семьи – доклад все-таки не отменялся; допускалось только разве изменение часа. В прежнее время час доклада военного министра был 9 с половиной часов утра; потом в 10, а в последние годы уже в 10 с половиной часов. Несмотря на то, что изменение определенного часа случалось весьма редко, – ежедневно, около 9 часов утра, приезжал ко мне дежурный при Государе фельдъегерь с объявлением часа доклада. В назначении часа соблюдалась педантическая точность; например – назначалось в 10 часов и 20 минут или в 11 часов без 10 минут, и когда случалось Государю по какому-либо особому случаю принять доклад несколькими минутами позже назначенного времени, то он всегда извинялся.

Позволю себе привести здесь некоторые случаи, характеризующие строгое соблюдение привычного порядка. Один из первых моих докладов по отъезду генерала Сухозанета в Варшаву пришелся в четверг; накануне получил я из Аудиториатского департамента довольно объемистую пачку докладов по военно-судным делам. Имея на тот день много других докладов, я отложил военно-судные дела до следующего дня. К удивлению моему Государь спрашивает меня: «А где же аудиториатские дела?» Тут только я смекнул, что по заведенному искони порядку дела эти докладывались по четвергам.

Другой случай: в Страстной Четверг, когда Государь причащался, не желая утомлять его после продолжительной церковной службы, я послал его Величеству на утверждение только приказ на тот день, приложив записку, что никаких спешных дел не имею, а сам приехал прямо в церковь, к обедне, чтобы вместе с другими принести обычное поздравление с причащением. Каково же было мое удивление, когда Государь, по окончании службы, обходя всех присутствовавших, строго мне заметил, что я напрасно так поступил.

Замечая, что продолжительные доклады утомляли Государя, которому приходилось после меня выслушивать еще несколько докладов, я пробовал предложить Его Величеству исключить некоторые маловажные предметы из числа дел, требующих Высочайшего разрешения. Но Государь никогда на это не хотел согласиться и требовал, чтобы все шло по-прежнему, без малейшего изменения. Одно только было допущено для сокращения продолжительности моих личных докладов: в те дни недели, когда личных докладов не было, я посылал утром Государю, кроме дневного приказа (который по давнишнему порядку должен был неупустительно являться каждый день), еще некоторые письменные доклады по таким делам, которые вовсе не требовали объяснений, ни длинного изложения, а в особенности наградные списки. Последними Государь любил заниматься лично и делал на них собственноручные отметки, хотя иногда и жаловался на эту скучную работу. И действительно, поступавшие в течение года представления к наградам составляли такую страшную массу, что для рассмотрения их требовалось очень много времени. Для облегчения Государю этой работы придумана была особая наглядная форма списков, которая так понравилась Его Величеству, что приказано было принять эту форму и в других министерствах.

В представленной мною Государю программе предстоявшей деятельности Военному министерству я вовсе не коснулся вопроса о военно-учебных заведениях, за исключением лишь юнкерских училищ и так называемых «училищ военного ведомства». Как уже сказано, все другие военно-учебные заведения не были тогда подчинены военному министру; главный начальник этих заведений (Великий Князь Михаил Николаевич, также как и предшественники его Великие Князья Михаил Павлович и Наследник Цесаревич Александр Николаевич) пользовался полною самостоятельностью, на равных правах с министрами.

В конце декабря 1861 года получил я, в числе многих других, приглашение от Его Высочества главного начальника военно-учебных заведений изложить мое мнение относительно тогдашнего состояния этих заведений и тех мер, которые я полагал полезным принять для улучшения их. Вопрос был щекотливый: тогдашние кадетские корпуса были близко мне знакомы по моей прежней службе в штабе военно-учебных заведений во времена Я.И. Ростовцева. И тогда я находил большие недостатки в организации и духе кадетских корпусов. С тех пор не произошло в них заметной перемены, кроме разве той, о которой я уже говорил не раз, а именно проникшей в эти заведения (несмотря на их замкнутость) заразы тогдашнего ложного либерализма, пренебрежения к военной службе, отрицания всяких авторитетов, а тем паче военной дисциплины. Большое число молодых офицеров, вовлеченных в политические преступления, служило очевидным доказательством распущенности и ложного направления воспитания в этих заведениях. Мне, в качестве военного министра, невозможно было уклониться от правдивого и откровенного ответа на запрос Великого Князя; интересы военного ведомства были тесно и непосредственно связаны с устройством и направлением того рассадника, который снабжает армию офицерами. Поэтому я счел своею обязанностью, не стесняясь личными отношениями, изложить мое мнение откровенно, хотя, разумеется, в самых мягких формах, наименее неприятных и Великому Князю, и самому Государю. В записке, сообщенной мною Его Высочеству 10-го февраля, высказана была та главная мысль, что соединение в одном заведении общего образования и воспитания детей с образованием специально-военным юношей – противно как педагогическим началам, так и требованиям военной службы. Вести вместе воспитание детей с 10-летнего возраста и юношей до 20-летнего крайне неудобно в общем нравственном отношении; но всего важнее то, что подчинение тех и других общему строевому расчету и военной обстановке ведет неизбежно к двойной невыгоде: с одной стороны, условия педагогические не дозволяют в деле воспитания малолетних детей применять к ним военную дисциплину и формы военной службы; с другой же стороны, допускаемые по необходимости в воспитательном заведении отступления от настоящих требований военной службы приучают юношей до самого выхода в офицеры смотреть на эти требования слегка, как на игрушку. Из этого соображения я выводил необходимость совершенного отделения общевоспитательных заведений от специально-военных, которые должны быть устроены для юношеского возраста с непременным условием строгого соблюдения всех действительных требований военной службы.

Мне осталось неизвестным, какое впечатление произвело заявленное мною мнение на начальство военно-учебных заведений. Знаю только, что мысль о разделении заведений на две категории: общевоспитательные и специально-военные была впоследствии принята в основание переустройства кадетских корпусов. Сам Великий Князь Михаил Николаевич ни разу не заговаривал со мною об этом вопросе. Государь только раз, в Царском Селе, коснулся моей записки о кадетских корпусах и дал мне возможность хотя в нескольких словах пояснить ему изложенную мною основную мысль, которую он выслушал молча. Позже, уже в октябре, последовало Высочайшее повеление об учреждении, под председательством самого Великого Князя Михаила Николаевича, новой комиссии для обсуждения составленного в штабе главного начальника военно-учебных заведений проекта преобразования кадетских корпусов. О результате работ этой комиссии скажу в своем месте.

После проезда Государя по Кубанской области отряды наши за Кубанью продолжали рубку просек, проложение дорог, устройство станиц и проч. Когда граф Евдокимов возвратился 12-го октября в Верхне-Абадзехский отряд, к нему снова явилась депутация от горских племен с прежними просьбами; но получила положительное и окончательное решение, чтобы все оставшиеся в горах племена непременно, до наступления ноября, избрали одно из двух: или переселиться на указанные места на равнинах, или же совсем покинуть Кавказ; депутации было объявлено, что в случае неисполнения этого требования к назначенному сроку войска двинутся в горы и очистят их силою оружия.

Мелкие племена, обитавшие в верховьях Большой и Малой Лабы и Ходзя (башилбаи, там, кизилбеки, баг и другие), подчинились требованию русского начальства: часть их переселилась на равнины за р. Белую, остальные ушли на южный склон хребта, чтобы с наступлением весны отплыть в Турцию, так что к концу года все пространство между верховьями Урупа и Ходзя до Главного хребта было очищено от горского населения. Войска продолжали беспрепятственно устраивать новую линию постов вверх по р. Белой. Что же касается до абадзехов и шапсугов, то по возвращении к ним депутации с последним решительным ответом графа Евдокимова воинственная партия в среде этих племен взяла окончательно верх, и решено было возобновить неприязненные действия против русских. 20-го ноября шайка горцев произвела нападение на команду, рубившую просеку на левом берегу р. Белой, причем были в войсках убитые и раненые. На другой же день более значительное скопище абадзехов проникло до станицы Ново-Лабинской (на низовьях Лабы, не далее 20 верст от Кубани) и произвело нападение так внезапно, что едва не ворвалось в станицу. Два раза горцы возобновляли натиск; но были окончательно отбиты подоспевшими двумя ротами пехоты и казаками соседних станиц. Горцы обратились в полное бегство и понесли большую потерю. С нашей стороны было 13 убитых и 9 раненых.

Из 12 новых станиц, устроенных за Кубанью, сформированы три новые конные полка; в составе Кубанского казачьего войска прибавилась седьмая бригада. В ноябре произошла упомянутая уже мною перемена начальства в Кубанской области: с назначением генерал-майора князя Святополк-Мирского начальником Терской области» и оставлением за графом Евдокимовым начальства в одной Кубанской области последний получил возможность сосредоточить все свое внимание на ведении дел за Кубанью.

Такое разделение начальства было необходимо и в интересах Терской области, где разбойничество не прекращалось. Еще в октябре предпринята была, так сказать, облава против шаек Ума-дуя и Ата-бая. В верховья Аргуна направлены были войска и милиции с трех сторон: из Чечни, из Андийского округа (Дагестана) и с юга из Тионетского округа (милиция Тушино-Писаво-Хевсурская). Окруженные с всех сторон, шайки были почти истреблены; один из предводителей – Ата-бай сдался; другой – Ума-дуй, бывший в прежнее время наибом у Шамиля и пользовавшийся большим влиянием между горцами, успел с небольшой частью своей шайки скрыться. Для розыска его пришлось войскам и милициям еще долго гоняться за ним по горным трущобам в суровое время года. Князь Мирский объявил, что не выведет войск из гор, пока не возьмет Уму живым или мертвым. Только 14-го декабря этот отчаянный вожак шаек явился к князю Мирскому, предав участь свою милосердию русского Императора. По ходатайству князя Мирского Ума, так же как и Ата-бай, был помилован; оба они были только высланы с Кавказа с их семьями во внутренние губернии России.

В Дагестане положение было вновь удовлетворительно. Во вновь образовавшемся округе, Андийском, устроилось новое управление и водворен порядок. Каракуль-Магома, волновавший Ункратль, был захвачен со всеми его сообщниками (до 150 человек) генералом Лазаревым, при помощи одних милиций дагестанских, за которыми войска следовали только в виде резерва.

В течение осени происходило перемещение войск в Терской и Дагестанской областях для освобождения от местной службы частей 18-й пехотной дивизии, которая, в исполнение Высочайшего повеления, постепенно выступала эшелонами с Кавказа в кадровом составе и расположилась на своих квартирах в Тамбовской губернии.

В Кутаисском крае назначение генерал-губернатором генерал-лейтенанта Николая Петровича Колюбакина оказалось не совсем удачным. Его задорный, раздражительный характер возбуждал общее неудовольствие. Владетель Абхазский князь Михаил Шервашидзе не мог слышать его имени. Колюбакин имел привычку поперечить всем и во всем; не уживался ни с высшим начальством, ни с подчиненными. Между прочим, и предположение, лично одобренное Государем, о проложении дороги из Сухума на северную сторону Кавказского хребта, встретило почему-то оппозицию со стороны нового генерал-губернатора, считавшего этот проект неисполнимым. Что касается до князя Шервашидзе, то он не воспользовался полученным Высочайшим разрешением на поездку в Константинополь, по причине болезни жены, которая вскоре и скончалась.

В конце года велась переписка относительно заявленного некоторою частью черногорцев желания переселиться на Кавказ. Мне казалось важным воспользоваться этим воинственным и дружественным России населением для занятия приморской полосы гор, по очищении ее от враждебных туземных племен. Однако ж кавказское начальство нашло разные затруднения к осуществлению этого предложения, которое и осталось без последствий.

На среднеазиатских окраинах положение наше представлялось в каком-то неопределенном виде; не было у нас даже определенной государственной границы. Считавшиеся в русском подданстве киргизские роды терпели от набегов хивинских и коканских шаек и даже от своих хищников; старый путь караванов из Бухары и Хивы в Оренбург был не безопасен. С начала пятидесятых годов начато было генерал-адъютантом Перовским устройство Сыр-Дарьинской линии, для ограждения подвластной нам степи от хивинцев и кокандцев; но крайним передовым пунктом этой линии был Джулек, в 100 верстах от форта Перовского; а в 70 верстах далее по Сыр-Дарье находилось уже кокандское укрепление Яны-Курган. Между этою оконечностию Сыр-Дарьинской линии и передовыми пунктами, занятыми нашими войсками со стороны Западной Сибири (укрепления Аульета), не было никакой связи; оставался большой промежуток, верст в 400, пересеченный горным хребтом Каратау, где вовсе не было определенной границы, так же как и на всем протяжении от Аральского моря до Каспийского.

По плану, предложенному оренбургским генерал-губернатором и командиром Отдельного оренбургского корпуса генерал-адъютантом Безаком, предполагалось Сыр-Дарьинскую линию продлить несколько вверх так, чтобы левый ее фланг упереть в хребет Каратау. В исполнение этого плана решено было в 1861 году предпринять движение к Яны-Кургану, чтобы выгнать оттуда кокандцев. С этой целью начальник Сыр-Дарьинской линии генерал-лейтенант Дебу (прежде служивший на Кавказе) в сентябре месяце выступил из Джулека с отрядом, не превышавшим 1000 человек, считая в том числе и волонтеров, с 9 орудиями. Подойдя 20-го сентября к Яны-Кургану, после предварительной рекогносцировки, затем ночью устроил траншеи в 25 саженях от крепостных стен, и на другой день коканский гарнизон сдался; укрепления были взорваны.

Уничтожение Яны-Кургана побудило некоторые из подвластных Коканду киргизских родов перейти под власть России. Чтобы наказать их за измену, кокандский правитель Азрета (Туркестана), не успевший подать помощь Яны-Кургану, двинулся в октябре, с многочисленным скопищем, по обоим берегам Сыр-Дарьи. Часть этого скопища, следовавшая по правому берегу реки, внезапно напала на команду, высланную из Джулека за сеном; несмотря на малочисленность команды, нападение было отражено. Главные же силы кокандцев, направленные по левой стороне Сыр-Дарьи, в обход Джулека, узнав о движении войск, высланных из форта Перовский, отступили, ничего не решившись предпринять. После этого бесплодного покушения коканцы приступили к возведению новой крепости, в 8 верстах выше разрушенного Яны-Кургана.

Отношения наши с ханством Хивинским были также недружественные. Как сказано выше, оттуда беспрестанно появлялись шайки грабителей, против которых приходилось ежегодно, в летнее время, выдвигать в степь небольшие летучие отряды. С Бухарой же у нас не было еще непосредственного соприкосновения; но с давних времен велись довольно деятельно торговые сношения. Бухарские купцы являлись в Оренбург, даже на Нижегородской ярмарке и в Москве. Несмотря на то, в Бухаре задерживали в рабстве случайно захваченных русских подданных. Бухарский эмир, обещавший еще в 1858 году не держать русских пленных, не исполнял однако ж этого обещания и, несмотря на неоднократные наши требования, не выдавал находившихся в то время в Бухаре 13 русских. Также содержались там трое итальянцев и один француз (Фердинанд Меаца, доктор Гаваци, граф Летта и переводчик Тесьер), вздумавшие еще в прошлом году предпринять рискованную поездку в Бухару, чрез Оренбург, для исследования по шелководству и для закупки шелковичных червей (вследствие появившейся в Италии на этих червях болезни). Эти несчастные, слишком доверчивые иностранцы содержались в Бухаре в строгом заточении, несмотря на все просьбы и требования как русского, так и турецкого правительства. Такое поведение эмира вызвало репрессалии с нашей стороны: в июне 1861 года сделано было распоряжение, чтобы впредь, до исполнения эмиром его обязательств, не допускать бухарских купцов и товаров ни в Москву, ни на Нижегородскую и другие ярмарки. Мера эта подействовала: эмир освободил упомянутых 13 русских пленных, а также и итальянцев. Те и другие прибыли в Казалу (форт № 1) 22-го июля и отправились далее в Оренбург. Любопытно, что в письменном акте, выданном бухарским первым министром (Токсаба) сопровождавшему пленных «караван-баши», объяснялась причина задержания итальянцев тем обстоятельством, что они прибыли в Бухару без всякого письменного вида от русского начальства; притом высказано было, что они освобождаются лишь в знак уважения к русскому правительству; ибо в случае, если б они прибыли в Бухару не из русских пределов, то по местному обычаю не избегли бы смерти. Освобождение этих несчастных путешественников было принято в Италии с большою радостию; итальянский министр Висконти-Веноста выразил письменно князю Горчакову признательность итальянского правительства.

Коснувшись наших азиатских окраин, воспользуюсь случаем, чтобы пополнить пропуск в моем рассказе о начале 1861 года, относительно достигнутого в то время успешного окончания дела о новой границе Восточной Сибири с Китаем.

Айгунский договор, заключенный в 1858 году графом Муравьевым-Амурским и закрепивший за Россией весь левый берег р. Амура, оставил нерешенным вопрос о южной границе ново-приобретенной территории за этою рекой, между р. Уссури и морским берегом. Притом китайское правительство продолжало уклоняться от ратификации договора. Для окончательного решения дела переговоры с Китаем возложены были, в 1860 году, на генерал-майора свиты Ник<олая> Павл<овича> Игнатьева- молодого еще генерала, но предприимчивого, ловкого и уже зарекомендовавшего себя удачным исполнением миссии в Хиву и Бухару. Колоссальная империя китайская находилась тогда в бедственном положении: расшатанная обширным внутренним мятежом «тайпингов», она вместе с тем подвергалась нападению двух сильных морских держав, Англии и Франции. В сентябре 1860 года, когда союзный экспедиционный отряд, высадившись при устье р. Пей-хо, двинулся к самой столице Поднебесной империи и, дойдя до ее предместий, варварски жег и грабил великолепный загородный дворец богдыхана (24-го сентября ст. ст.), русский уполномоченный, с небольшим конвоем казаков, мирно въехал в Пекин и явился в роли посредника между союзными генералами и китайскими властями. Оставшийся в столице, в качестве правителя или наместника богдыхана, брат его Гун-цин-ван обратился к генералу Игнатьеву, прося его совета и заступничества пред беспощадным врагом. Русскому генералу удалось склонить обе стороны к примирению, и при участии его подписан 12 (24)-го октября между союзниками и Китаем мирный договор.

Англо-французская экспедиция открыла доступ в Китай европейской торговле и влиянию; но образ действий союзников, в особенности англичан, оставил в стране самое невыгодное для них впечатление. Варварское истребление и разграбление императорского дворца возбудили заслуженное негодование. Сановники китайские были раздражены высокомерием и грубым обращением союзников. Тем более старались они выказать дружественные чувства русскому уполномоченному и выражали признательность за услугу, оказанную им в критический момент. Начатые Игнатьевым переговоры пошли весьма успешно, и по удалении союзников, 2-го ноября, подписан в Русском подворье окончательный договор между Россией и Китаем, в дополнение и подтверждение Айгунского. Вслед за тем последовала и ратификация этого договора.

При выезде генерала Игнатьева из Пекина сам Гун-цин-ван провожал его с большим почетом; местным начальствам по пути русского посла предписано было оказывать все возможные почести «спасителю Китая». С другой стороны, Игнатьев получил благодарность и от союзных военачальников; а впоследствии император Наполеон III, на приеме дипломатического корпуса в Новый год, обратившись к русскому послу графу Киселеву, поручил ему передать Государю признательность за оказанное Игнатьевым содействие успешному окончанию экспедиции в Китай. По возвращении генерала Игнатьева в Петербург, в начале 1861 года, он был обласкан Государем, получил звание генерал-адъютанта и, можно сказать, сделался героем дня. Россия окончательно приобрела обширную территорию по берегу Тихого океана с великолепною гаванью, названною Владивостоком.

В своем месте было уже упомянуто о перемене главного начальства Восточной Сибири в начале 1861 года; но перемена эта ни в чем не изменила характера местного управления. Образ действий нового генерал-губернатора, молодого генерал-майора Ми-х<аила> Сем<еновича> Корсакова можно вполне признать продолжением деятельности предшественника его графа Н.Н. Муравьева-Амурского. При всей кипучей ретивости и широких взглядах этого последнего гражданское благоустройство отдаленной и непомерно обширной Восточно-Сибирской окраины мало подвинулось вперед за время его управления. И при нем, и при его преемнике, так же как прежде и после них, доходило до Петербурга много жалоб на злоупотребления и беззакония тамошней администрации. Что же касается до вновь приобретенных областей Амурской и Приморской, то можно сказать, что этот край находился еще в состоянии первобытной дикости: тогда только что начинались первые попытки заселения его и кое-какого устройства. С большими трудностями водворялись вдоль левого берега Амура станицы Амурского казачьего войска, которое в полном смысле бедствовало; только в апреле 1861 года утверждены и обнародованы, по рассмотрении в Сибирском комитете, составленные генералом графом Муравьевым правила для поселения русских и иностранцев в названных двух областях. Но заселение такого отдаленного и дикого края, разумеется, не могло осуществиться скоро, даже в самых ограниченных размерах. Военные средства края были совершенно ничтожны: на всем громадном пространстве Восточной Сибири было разбросано 5 линейных батальонов, кроме Иркутского гарнизонного батальона, да и те едва были похожи на регулярные войска. На солдат смотрели тогда не как на силу боевую, а как на рабочие руки, без которых не было возможности обойтиться не только для производства казенных построек военного, морского и гражданского ведомств, но и для первоначального устройства станиц и селений, для почтовой гоньбы и для всех других разнообразных надобностей администрации в пустынном крае, где приходилось все созидать заново. Для обороны устья Амура и доступа к Николаевску были возведены еще во время Крымской войны кое-какие полевые укрепления или батареи, вооружение которых едва ли могло оказать серьезное сопротивление европейскому флоту.

По соглашению генерала Игнатьева с пекинским правительством предстояло в 1861 году, с открытием навигации, обозначить на самой местности условленную новую границу. Для этого назначена была с нашей стороны комиссия, под председательством контр-адмирала Казакевича, из полковника Генерального Штаба Будогоского (обер-квартирмейстера войск Восточной Сибири) и того же Штаба капитана Турбина. Комиссия эта прибыла 30-го мая по р. Уссури на пароходе к посту «Турий-Рог». В 20 верстах оттуда уже стояла лагерем прибывшая к тому же времени китайская комиссия, под конвоем многочисленного отряда. 6-го июня произошло первое свидание комиссаров, с соблюдением всех формальностей азиатского этикета, а 12-го числа соединенные комиссии обозначили новую границу по карте, врученной китайскому правительству генералом Игнатьевым, в бытность его в Пекине. Следующие три дня прошли в изготовлении и проверке копий этой карты, а 16-го последовало с известною торжественностию подписание и размен карт и протоколов. На другой день комиссары обменялись подарками и разъехались, предоставив особой, назначенной от обеих сторон подкомиссии проехать вдоль всей границы для постановки пограничных знаков.

Вскоре после того совершилась в Китае перемена царствования: 12 (24)-го августа скончался богдыхан, занимавший престол с 1850 года; наследовал ему 6-летний сын его; а потому учреждено было регентство из 8 высших сановников; но дядя малолетнего императора принц Конг произвел государственный переворот и, упразднив совет регента, сам стал во главе правительства.

Образ действий русского правительства относительно Царства Польского со времени назначения Великого Князя Константина Николаевича наместником Царским выказывал так явственно твердое желание Императора удовлетворить польские национальные стремления, даровав Царству широкую автономию, что даже покровители и защитники поляков в Западной Европе не могли не отдавать справедливости великодушию русского Государя и полагали, что открылся путь к умиротворению края. На самих же поляков новые уступки русского правительства произвели разнообразное впечатление. В лагере «белых» возникла было фракция, предположившая воспользоваться этими уступками для достижения заветной цели – полного отделения Царства Польского от России, с провозглашением самого наместника Царского, Великого Князя Константина Николаевича королем польским. Но фракция эта, весьма немногочисленная, была принята враждебно даже в среде «белых»; ей дали прозвище «желтых» (намек на цвет мундиров прибывших в Варшаву русских гвардейских полков). Партию эту, как полагали, поддерживал сам Велепольский; но мы знаем, что маркиз имел сторонников даже и в среде польской аристократии, в пользу которой он так усердно работал. В противоположном же лагере «красных» новые уступки русского правительства только усилили самонадеянность и предприимчивость. Вожаки «красной партии», как уже сказано, сочли нужным прибегнуть к самым крайним средствам, чтобы заявить свой протест против всякой мысли о примирении с русской властью. Населению Варшавы было внушено, чтобы отнюдь не оказывать наместнику, Царскому брату, никаких внешних знаков почтения, так сказать, игнорировать его. В это же время, вследствие распоряжения итальянского правительства о закрытии польской военной школы в Генуе, распущенные на все четыре стороны питомцы ее, большей частью горячие юноши, одушевленные самым пылким патриотическим фанатизмом, усилили контингент для пополнения боевых сил готовившегося восстания. Революционная работа в самой Варшаве продолжалась деятельно, и подпольная власть готовила свету новые сюрпризы.

В начале июля (11/23-го числа) начальник гражданского управления в Царстве маркиз Велепольский предложил Совету Управления Царства обратиться in corpore к Великому Князю наместнику с просьбой, чтобы он впредь не выезжал без эскорта. Благоразумный этот совет был принят Его Высочеством. Но первая опасность со стороны злодеев угрожала самому маркизу; на него была направлена злоба вожаков революции.

На 27-е июля (8-го августа н. ст.), в годовщину рождения Императрицы, назначены были крестины новорожденного Великого Князя Вячеслава Константиновича». Восприемником был Великий Князь Александр Александрович, прибывший в Варшаву из Либавы 25-го июля. К предстоявшему торжественному дню ожидались, по обыкновению, новые Царские милости. Желая, по всем вероятностям, помешать обнародованию этих милостей и вызвать, напротив того, новые суровые меры со стороны русской власти, вожаки революции избрали как раз канун означенного торжества для нового покушения на жизнь Велепольского. 26-го июля (7-го августа нов. ст.), утром, когда маркиз подъехал к дому Комиссии финансов и выходил из кареты, в него сделан был выстрел из револьвера. К счастью, злодей дал промах; он был схвачен и оказался 20-летним работником-литографом, по имени Людвиг Рыл. Расчеты подпольных вожаков не удались; торжество крестин совершилось со всей обычной обстановкой, с объявлением помилования или облегчения участи 114 лицам, осужденным за разные преступления и проступки во время бывших беспорядков. В тот же день Велепольского посетили Великие Князья Константин Николаевич и Александр Александрович. Все высшие чины управления, представители города, иностранные консулы съехались в Брюлевский дворец (где жил Велепольский) для принесения ему поздравления с благополучным исходом покушения. Вместе с тем маркиз получил сочувственные телеграммы от Государя, Великой Княгини Елены Павловны и множества других лиц. Великий Князь Александр Александрович оставался в Варшаве до 29-го числа и возвратился 31-го июля в Либаву.

Польское восстание

Вожаки революции выказывали замечательную настойчивость в своих гнусных замыслах. 3/15-го августа они повторили покушение на жизнь Велепольского: в 7 часов вечера, когда он ехал в открытом экипаже по аллее, ведущей от города к Бельведерскому дворцу, убийца бросился на него с кинжалом в руке; но опять промахнулся: удар попал в экипаж; кинжал оказался отравленным. Преступник был опять подмастерье – литограф, по имени Ржонца, и также, как виновники предшествовавших покушений – подкуплен таинственными руководителями революционной работы.

По случаю вторичного покушения на жизнь Велепольского маркиз опять получил множество сочувственных приветствий. В кафедральном соборе Св. Яна было совершено 5/17-го числа благодарственное молебствие; а на другой день, 6/18-го, посетили его Великий Князь наместник и только что вставшая с постели Великая Княгиня Александра Иосифовна. Члены Совета Управления приехали in corpore просить маркиза, чтобы впредь ездил не иначе, как с эскортом.

Оба виновника последних двух злодейских покушений, Рыл и Ржонца, приговорены были судом к смертной казни. Приговор приведен в исполнение 14/26-го августа. Допросы как этих двух преступников, так и Ярошинского повели к раскрытию многих тайн существовавшей в Царстве Польском революционной организации и некоторых из деятельных участников ее. Между прочим открыто безрассудное намерение произвести внезапное нападение на Александровскую цитадель. В одной записке, помеченной 24-м июля, изложена была вся организация подпольного комитета в Варшаве и его отделов не только в Литве и в «Руси» (т. е. в Юго-Западном крае), но и в Познани и Галиче. В том же документе подтверждалось известное уже распределение всей массы участников революционного движения на десятки и сотни, личный состав которых был известен исключительно лишь стоявшим во главе каждого десятка и каждой сотни.

В исходе августа, по инициативе графа Андрея Замойского, съехалось в Варшаву от 200 до 300 панов со всех частей Царства Польского, с тем будто бы похвальным намерением, чтобы подписать и поднести Великому Князю адрес с выражением порицания образа действий революционных вожаков и негодования польской аристократии на совершенные в последнее время злодейские покушения. Но адрес был только благовидным предлогом, чтобы в многочисленном собрании польского дворянства поднять самые жгучие политические вопросы. Результатом было – составление акта в форме адреса (на имя графа Замойского), помеченного 11-м числом сентября нов. ст. (т. е. 30-го августа ст. ст.), с выражением желаний, или, лучше сказать, требований польского народа (?!). В этом акте прямо высказывалось, что дарованные Царству в последнее время и предположенные новые учреждения не удовлетворяют нужд Польши и не отвратят угрожающих стране бедствий; что никакие меры репрессивные, ни военная сила, ни военные суды, ни казни не подавят стремления Польши к своему освобождению, а только вызовут крайнее раздражение во всей стране; что за неимением законного органа для выражения истинных нужд Польши собравшиеся лица решились обратиться к нему, графу Замойскому, с просьбой заявить Великому Князю наместнику настоятельное стремление польской нации к возвращению ее прежних конституционных учреждений, полной свободы выборов и прений и к воссоединению всех областей, входивших некогда в состав Королевства Польского.

Граф Замойский, приняв этот адрес, обязался передать его Великому Князю наместнику. Адрес этот немедленно же появился в заграничных польских газетах с замечанием, что означенный съезд дворянства в Варшаве был устроен графом А. Замойским будто бы по поручению самого Великого Князя наместника. Газета «Journal de St. Petersbourg» опровергла этот вымысел, а граф Замойский был вызван в Петербург для объяснений. В польских революционных кружках были уверены, что графа Замойского ожидала суровая кара, и выставляли уже его новым мучеником за польское дело. Но они в этом совершенно ошиблись. Все последствия ограничились тем, что граф Замойский дал письменное удостоверение в несправедливости приведенного выше толкования заграничных польских газет и сам признал противозаконность созванного им собрания. Он не понес никакого другого взыскания, кроме только воспрещения пребывания в Царстве Польском; а потому он немедленно же уехал за границу и с того времени спокойно проживал в Париже, играя видную роль в тамошнем лагере польских эмигрантов.

Последние происшествия в Варшаве и злодейские покушения на жизнь графа Лидерса, Великого Князя, Велепольского произвели в России сильное впечатление. Все это как бы подтверждало предвещания тех, которые смотрели с недоверием на заманчивые планы маркиза, и отрезвило многих, проповедовавших сближение с поляками, удовлетворение их национальных домогательств. Новая выходка графа Замойского и созванного им собрания польских дворян высказала наглядно, что маркиз Велепольский не имел поддержки в среде польской аристократии, которая открыто заявляла несбыточное требование – чтобы воссоединены были все части старинного Королевства Польского до разделов его. Следовательно, весь предложенный Велепольским план реформ оказался выстроенным на воздухе.

Несмотря на все это, русское правительство не поколебалось в принятой системе действий относительно Польши. Великий Князь наместник вместе с маркизом Велепольским настойчиво продолжали свои опыты умиротворения края; план маркиза приводился в исполнение неукоснительно. С конца июля последовали следующие главные распоряжения:

Упразднена должность варшавского генерал-губернатора, что дало более простора в действиях маркизу Велепольскому.

24-го июля/5-го августа постановлено Советом Управления приступить с 13/25-го августа к постепенному открытию уездных советов в новом составе, начав с Радомской губернии.

31-го июля/12-го августа последовало Высочайшее повеление учредить в Царстве Польском особое Управление почт, взамен существовавшего Почтового округа.

7/19-го августа – такое же Высочайшее повеление об учреждении особого Управления путей сообщения, взамен прежнего VII округа.

В это же время президентом города Варшавы, на место Казимира Войде, назначен сын начальника гражданского управления камергер Сигизмунд Велепольский, а начальником Варшавского военного отдела и командующим войсками в Варшаве, на место генерал-лейтенанта Хрулева, назначен начальник 6-й пехотной дивизии генерал-лейтенант Семека.

Вследствие объявленного подпольной революционной властью жителям Варшавы запрещения носить общепринятые цилиндрические шляпы начальник гражданского управления, со своей стороны, отдал приказ (6/18 августа), чтобы все служащие чиновники носили эти шляпы для того именно, чтобы показать, что они не подчиняются шайке злодеев.

15/27-го августа обнародована прокламация Великого Князя наместника к населению Царства по поводу бывших злодейских покушений на жизнь Его Высочества, графа Лидерса и Велеполь-ского. Указав на благие намерения Государя и на предпринятые реформы для удовлетворения истинных нужд страны, наместник убеждал благоразумных поляков не допускать, чтобы горсть злодеев воспрепятствовала осуществлению этих благих намерений. «Положитесь на меня, – говорил Великий Князь, – с тем же доверием, с которым я на вас полагаюсь».

Вслед за тем, 27-го августа/8-го сентября, Великим Князем наместником объявлено о Высочайшем соизволении на постепенное снятие военного положения в разных частях Царства. Мера эта, для первого начала, применена в Радомской губернии, с оставлением в силе лишь правил относительно дозволения иметь оружие и порядка подсудности военному суду по преступлениям политического свойства. Месяцем позже – (28-го сентября/ 10-го октября) также снято военное положение в губерниях Люблинской и Августовской, за исключением городов: Люблина, Седлеца и Сувалок.

8/20-го сентября объявлена новая милость Царская: Указ 19-го февраля 1860 года о прекращении розыска имений, подлежавших конфискации вследствие революции 1830 года, распространен на имения лиц, вновь подвергшихся уголовным карам за политические преступления последнего времени.

10/22-го сентября последовало открытие двух факультетов «Главной школы»: юридического и физико-математического. 16/ 18-го числа Великий Князь наместник принимал в Лазенковском дворце профессоров этих двух факультетов, причем высказаны были взаимно обычные в таких случаях любезности. Несколько дней спустя (24-го сентября/6-го октября) открыты еще два факультета: историко-филологический и медицинский (заменивший прежнюю Медико-хирургическую академию). Ректором Главной школы утвержден доктор медицины Мяновский, знакомый Петербургу, где он занимался многие годы врачебной практикой. Кроме того, открыт в конце того же месяца (30-го сентября/12-го октября) Политехнический институт в Новой-Александрии (близ Пулавы).

Таким образом гражданское управление Царства Польского не теряло времени и выказывало замечательную деятельность. 19-го же сентября (1-го октября нов. ст.) открыта лично Великим Князем наместником новая сессия Государственного Совета Царства, причем Его Высочество снова заявил, что печальные события последнего времени нисколько не охладили в нем благих намерений, и затем указал на те законодательные вопросы, которые подлежали обсуждению Совета в видах дальнейшего улучшения административного строя и развития автономии Царства. Программа предстоявших Совету работ была полновесная. Маркиз Велепольский, председательствовавший в обыкновенных заседаниях, подготовил к обсуждению Совета целый ряд законопроектов и предложений, входивших в его план преобразования, который приводился в исполнение настойчиво, без малейшего внимания к тогдашнему смутному положению страны и к возраставшей силе подпольной революционной власти. Совет, исключительно составленный из поляков, усердно помогал маркизу во всех мерах, прямо клонившихся к полному обособлению Царства Польского, к искоренению всего, что напоминало еще русскую власть и русское имя. Так, например, введены прежние польские меры, польские надписи на гербовых и других бумагах, постановлено не употреблять наименования греко-униатов, а признавать их католиками, от которых они отличаются, по мнению Совета, исключительно лишь церковным обрядом.

При всей наклонности наместника к удовлетворению национальных и либеральных стремлений поляков Великий Князь вынужден был в некоторых своих резолюциях на представленных на его утверждение постановлениях Совета сдерживать слишком уже неумеренные стремления. Между прочим Совет принял единогласно предложение, внесенное архиепископом Фелинским, об установлении положительным законом гарантий личной свободы граждан, а именно: чтобы никто не мог быть арестован без предварительного письменного извещения, с объяснением повода к такой мере; чтоб арестованный передан был на усмотрение суда не позже третьего дня и чтобы дальнейшему задержанию не подвергался иначе, как по судебному приговору. Также одобрено было Советом и другое, столь же необычное предложение Фелинского – чтобы постановленные судом наказания отбывались не иначе, как в пределах Царства Польского, что, в сущности, было равносильно отмене ссылки в Сибирь и высылки в разные губернии Империи. Конечно, оба эти постановления Совета не были утверждены наместником.

В числе крупных постановлений Совета, получивших Высочайшее утверждение (16/28-го октября), была отмена подушной подати с дворовых людей и коморной подати с евреев, с возмещением отмененных статей дохода возвышением акциза на винокурение.

Между тем стал на очередь щекотливый вопрос о рекрутском наборе, назначенном во всей Империи в начале будущего 1863 года, после шести лет перерыва наборов. Общее это распоряжение решено было распространить и на Царство Польское, о чем последовало объявление 24-го сентября/6-го октября. Вместе с тем по предложению маркиза Велепольского было положено, ввиду ненормального положения Царства, не применять на этот раз утвержденного в 1858 году нового Положения о порядке рекрутских наборов в этом крае на основании общей во всем населении жеребьевки, а пополнить определенный контингент рекрут выбором, как делалось в прежние времена, и притом исключительно лишь из городского пролетариата. Цель такого предложения, очевидно, заключалась в том, чтобы избавить страну от известной части наиболее беспокойного и неудобного для администрации элемента в населении края, а вместе с тем дать льготу как сельскому населению, так и классу землевладельцев, об интересах которых наиболее заботился Велепольский. Цель эта была прямо высказана в секретной инструкции, данной маркизом губернаторам от 24-го ноября/6-го декабря.

Объявление о предстоявшем рекрутском наборе, конечно, послужило новым оружием вожакам революции для возбуждения в народе неудовольствия и раздражения. Некоторые из вновь открытых уездных советов отказались от выбора членов в состав рекрутских комиссий. По этой причине закрыт и распущен (30-го сентября/12-го октября) совет Седлецкого уезда.

Подпольный революционный комитет продолжал свою работу.

26-го октября совершено новое политическое убийство: управляющий секретным отделением особой канцелярии наместника по делам военного положения надворный советник Фелькнер найден близ своей квартиры убитым и с отрубленным ухом.

Убийца оставался более года неизвестным, и только в исходе 1863 года удалось обнаружить его: это был молодой человек Катковский, поступивший по набору 1863 года в солдаты в Харьковский губернский батальон. Он сознался в том, что совершил убийство по решению тайной революционной власти и что потом еще убил женщину на Праге, которая могла обнаружить совершенное Катковским преступление.

В описываемое время, как открыто было впоследствии, стояли во главе Варшавского революционного комитета Подлевский и Бобровский – наиболее энергичные и способные из вожаков революции. Но приверженцы Мерославского старались поддерживать в общественном мнении авторитет своего «диктатора», и, вероятно, с этой целью, в опубликованной в то время в заграничных польских газетах организации «Национального комитета», поставлен был во главе его «генерал Людвик Мерославский». Цель организации указывалась в том, чтобы «восстановить Польшу на началах демократических и в тех пределах, в которых она существовала до разделов». Для достижения этой цели единственным средством признавалось вооруженное восстание. Все участники этой революционной организации группировались уже не по десяткам, как прежде, а пятками. Значительное место в программе этой организации отведено денежным сборам со всего вообще населения. Сведения об этой новой организации были опубликованы в варшавской официальной газете, хотя, по всей вероятности, это было не что иное, как одна из многих мистификаций, которыми вожаки польского движения имели привычку морочить и своих и чужих, иногда с целью простого вымогательства материальных средств во имя патриотического дела.

В то же время в заграничных газетах (в «Колоколе» Герцена) появилось подложное письмо, будто бы полученное Великим Князем Константином Николаевичем от русских офицеров, предупреждавших его, что в случае восстания Польши армия откажется действовать для усмирения мятежа. Когда этот № «Колокола» дошел до Великого Князя, он приказал означенное подложное письмо прочесть пред собранием офицеров каждой части войск. Возмущенные такой наглой ложью, офицеры испросили разрешение начальства явиться к Его Высочеству и лично выразить ему свое негодование на клевету, свою верность присяге и долгу службы. Великий Князь принял их 4/16-го ноября и объявил им, что приказание его – прочесть подложное письмо, опубликованное враждебными заграничными газетами, служит именно выражением его доверия к их честным чувствам и верности.

В половине ноября последовало увольнение от должности министра статс-секретаря по делам Царства Польского, действительного тайного советника Тымовского, занимавшего этот пост уже около шести лет, человека слабохарактерного, бесцветного и не имевшего никакого значения ни между поляками, ни между русскими. Место его занял тайный советник Ленский, состоявший до того времени членом Совета Управления и председательствующим в правительственной Комиссии финансов, поляк в душе, скрытный и льстивый. Впрочем, перемена эта не имела почти никакого значения в отношении хода дел в Царстве Польском. Министр статс-секретарь даже не приглашался на совещания, происходившие у Государя по делам польским.

С 29-го ноября (11 -го декабря) открылись в Варшаве, в залах так называемого дворца Паца, публичные заседания военного суда над 64-мя лицами, обвиненными в тайном революционном сообществе. Подсудимые большей частью были из низших сословий, люди, действовавшие под руководством других вожаков, остававшихся пока за кулисами.

В начале декабря снято военное положение в губерниях Варшавской и Плоцкой, за исключением однако же городов Варшавы, Калиша, Плоцка и уездов Пиотроковского и Липновского. Наоборот, восстановлено военное положение в уезде Красноставском (Люблинской губернии); а в Праснышском уезде закрыт и распущен уездный совет, позволивший себе выйти из границ своей компетенции и постановить совершенно неуместные политические заявления.

Кроткий и благодушный образ действий, которым русское правительство надеялось умиротворить Царство Польское, прилагался и к западным губерниям Империи. Пользуясь наступившим затишьем в Северо-Западном крае, виленский генерал-губернатор генерал-адъютант Назимов объявил 1-го октября Высочайшее соизволение на постоянное снятие военного положения, установленного в августе предшествовавшего года, начав с города Вильны и Виленского уезда, с теми же, впрочем, ограничениями, какие были признаны нужными в Царстве Польском.

Наглядным доказательством несвоевременности такого распоряжения были дерзкие и возмутительные выходки польского дворянства в некоторых из западных губерний. В Подольской губернии дворянское собрание, открытое губернатором действительным статским советником Брауншвейгом 16-то сентября, не приступая к прямой своей цели – выборам, занялось обсуждением заранее приготовленного адреса, в котором требовалось самым дерзким образом воссоединение того края с Польшей как единственное средство к избавлению народа от всех гнетущих его бедствий. Дворянство польское, это минимальное меньшинство населения, имело наглость с неимоверным цинизмом утверждать в своем адресе, что только в означенном воссоединении заключается основа свободного развития благосостояния всего народа Подолии, потому будто бы, что главной чертой польских учреждений была всегда полная равноправность, без всяких сословных различий и привилегий!! Могут ли далее этого простираться нахальство и ложь? Несмотря на все старания губернатора отклонить такой противозаконный адрес, последний был подписан 18-го сентября и отправлен к министру внутренних дел. Лишь только в Петербурге получено было об этом известие по телеграфу, немедленно же последовало (22-го сентября) Высочайшее повеление, чтобы собрание закрыть, все постановления его признать недействительными и всех предводителей дворянства предать суду Сената, отправив их арестованными в Петербург. На место их повелено назначить других лиц от правительства.

Пример подольского дворянства не остался без подражания. Дворянство Минской губернии (присоединенной лишь в августе 1862 года к Виленскому генерал-губернаторству) в заседании 17-го ноября также подписало адрес Государю в том же смысле: приписав себе заслугу первого возбуждения вопроса об освобождении крестьян от крепостного состояния, минское дворянство имело дерзость высказать, что последствием совершившейся великой реформы и средством к дальнейшему развитию края они признают – возвращение к прежним национальным традициям и воссоединение с Польшей.

Генерал Назимов, получив донесение о таком безумном поступке минского дворянства, немедленно же своей властью закрыл собрание. Распоряжение это снова подало повод к пререканию с министром внутренних дел Валуевым, который нашел его произвольным и неправильным. Однако же Государь, получив прямо от генерала Назимова донесение во время пребывания Его Величества в Москве, вполне одобрил сделанное распоряжение.

В то же время граф Старженский явился в Москву, чтобы подать Государю новую меморию о положении дел в Западном крае и средствах разрешения польского вопроса. Благодаря опять покровительству Валуева граф Старженский был принят Государем весьма милостиво, приглашался ко Двору и прямо из Москвы уехал в Варшаву, будто бы с поручением Его Величества представить означенную меморию Великому Князю наместнику в Царстве Польском. Какие последствия имели эти происки графа Старженского, мне осталось неизвестным; но генерал Назимов был крайне озадачен и недоволен оказанным графу Старженскому приемом в Москве и систематической поддержкой его интриг министром внутренних дел и шефом жандармов.

Дерзость, с которой польское дворянство западных губерний осмелилось прямо заявить свои стремления к отторжению этого края от Империи, открыла наконец глаза нашему правительству на истинное положение дел. Необходимо было положить резкую грань между вопросом о Царстве Польском и делами Западного края. Насколько Государь был склонен к предоставлению автономии Царству, настолько же он твердо противился всяким польским притязаниям на западные наши губернии. Убедившись теперь в необходимости серьезных мер, чтобы положить конец систематическому ополячиванию этого края и упрочить его связь с Империей, Государь решил, осенью 1862 года, образовать особый «Комитет по делам Западного края», под председательством князя Павла Павловича Гагарина. Членами комитета были министры: внутренних дел, юстиции, государственных имуществ, финансов, военный, шеф жандармов и некоторые еще другие; управляющим делами комитета – статс-секретарь Федор Петрович Корнилов. Заседания комитета начались в ноябре, в помещении Комитета министров, и большей частью назначались по вторникам, после заседания этого последнего комитета. В течение первых двух месяцев (ноября и декабря) предложено было на обсуждение нового комитета немало предложений, заключавшихся в записках министров внутренних дел и народного просвещения, также в записке неизвестного автора, помеченной 25-м февраля 1862 года, в записке самого председателя князя Гагарина, наконец, в представлениях генерал-губернаторов: Назимова и князя Васильчикова. Предположения эти преимущественно относились к улучшению положения православного духовенства, на которое предлагалось возложить обучение в народных школах; указывалась необходимость скорейшего прекращения зависимости крестьянского населения от помещиков, на увеличение числа русских землевладельцев в крае и т. д. Было, между прочим, даже предложение – предоставить помещикам польского происхождения перечисляться в Царство Польское.

Более цельное изложение образа действий правительства в Западном крае заключалось в записке министра внутренних дел 18-го декабря170. К сожалению, Валуев имел обыкновение излагать свои соображения в форме, более соответствующей теоретическому трактату, чем программе правительственных распоряжений. Поэтому вносимые им представления большей частью давали повод лишь к продолжительным разглагольствованиям и редко приводили к положительному, конкретному мероприятию.

На 27-е декабря назначено было заседание Западного комитета в Зимнем дворце, под председательством самого Государя, для обсуждения общего направления, которое следовало дать разным предположениям. Заседание это было не плодотворнее других: по большей части пунктов решение было предоставлено на дальнейшее обсуждение комитета. Вообще, можно сказать, что и в этом комитете, так же как и в других, было больше слов, чем дела. Не было выработано ни одной существенной меры, которая обещала бы дать новую жизнь краю, ополяченному благодаря недальновидности и неспособности самой администрации. Все постановления комитета имели характер полумер, обставленных такими условиями, которые обращали их в одни платонические пожелания. Правительство сознавало необходимость сделать что-нибудь – и только выказывало свою немощь.

1862 годом начался для Военного министерства продолжительный период последовательных преобразований по всем его частям. В этом году приступлено к разработке существеннейших вопросов будущего нашего военного устройства и законодательства. Работы шли с напряженной деятельностью во всех департаментах и многочисленных специальных комиссиях.

Хотя в течение этого года еще ни одно из предположенных главных преобразований не было выработано в окончательной форме, однако же уже приняты некоторые важные меры, послужившие как бы первыми шагами к осуществлению заявленных предположений. В рассказе моем были указаны перемены, произведенные в устройстве нашего военного управления и самой армии вследствие событий в Польше, вслед за назначением Великого Князя Константина Николаевича наместником в Царстве, именно упразднение 1-й армии, 1-го, 2-го, 3-го, 5-го и Сводного кавалерийского корпусов и образование четырех военных округов: Варшавского, Виленского, Киевского и Одесского. Мера; эта, вызванная обстоятельствами и принятая наскоро, без предварительной подготовки, ускорила и значительно облегчила осуществление вырабатываемых в министерстве реформ.

Первоначально учрежденным четырем военным округам дано было по необходимости лишь временное устройство, которое, -как само собой разумеется, и не могло представлять той стройной организации, какую военные округа получили впоследствии. В округе Варшавском, где имелись уже все отделы полевого управления армии, образовались, кроме окружного штаба, и другие отделы: интендантский, артиллерийский, инженерный, в состав которых вошли и прежние управления «западных» округов артиллерийского и инженерного. В прочих же трех округах (Ви-ленском, Киевском и Одесском) учреждены на первый раз одни окружные штабы; главным начальникам округов (они же и генерал-губернаторы) подчинены только полевые войска, в округе расположенные; местные же войска и военные учреждения оставались до времени в подчинении прежним своим начальствам по принадлежности: округов внутренней стражи, артиллерийских, инженерных и т. д. Окружные интендантства должны были образоваться лишь с 1-го января 1863 года и то исключительно для заведования провиантской частью.

Тем не менее и временное это устройство первых военных округов служило уже фактическим опровержением того опасения, что предположенное преобразование повлечет за собой увеличение расходов. Оказалось, что с упразднением 1-й армии, четырех армейских корпусов и двух кавалерийских, с заменой всех этих управлений военно-окружными, личный состав управлений сократился уже на 9 генералов, 123 офицера и чиновника и 249 нижних чинов, с уменьшением расхода на их содержание на 128 тысяч рублей.

Разработка Положения о военно-окружном управлении подвигалась с большой настойчивостью. Уже в начале мая представлена мной Государю записка, в которой изложена была в общих чертах предполагаемая организация означенного управления, с указанием круга действий каждого отдела его, отношений к главному начальнику округа и к центральному управлению. В той же записке намечено было и территориальное распределение округов.

Первоначально проектированное разделение несколько отличалось от установившегося впоследствии. Предполагалось в Европейской России образовать следующие 11 округов: 1) Финляндский; 2) Петербургский – из губерний Петербургской, Новгородской и Олонецкой (т. е. без Псковской и Архангельской); 3) Балтийский из губерний Эстляндской, Лифляндской, Курляндской, Псковской и Витебской; 4) Северо-Западный из губерний Виленской, Ковенской, Гродненской, Минской и Могилев-ской; 5) Царства Польского; 6) Юго-Западный из губерний Киевской, Волынской и Подольской; 7) Южный из губерний Херсонской, Бессарабской, Екатеринославской и Таврической; 8) Московский из губерний Московской, Ярославской, Тверской, Владимирской, Смоленской, Калужской, Тульской и Рязанской; 9) Харьковский – из губерний Харьковской, Курской, Орловской, Черниговской, Полтавской и Воронежской; 10) Верхне-Волжский – из губерний Казанской, Пермской, Вятской, Костромской и Нижегородской, с главной квартирой в Казани; 11) Нижне-Волжский – из губерний Саратовской, Самарской, Симбирской, Пензенской и Тамбовской, с главной квартирой в Саратове. Затем намечены были округа: 12) Кавказский, 13) Оренбургский, 14) Западно-Сибирский и 15) Восточно-Сибирский. Таким образом, губернии Архангельская, Вологодская и Астраханская не были включены ни в один из округов, по отдаленности их и малому числу находящихся в них войск. Земля Войска Донского оставалась также вне военно-окружного распределения. Впрочем, в самой записке была сделана оговорка, что намеченное разделение было только «примерное» и что окончательное решение требует ближайших соображений.

Из числа предположений, изложенных в означенной записке, некоторые вовсе не осуществились, как, например, учреждение «дивизионных интендантов», которым имелось в виду придать отчасти характер контролеров по войсковому хозяйству, по образцу французского интендантства. По артиллерийской части указывался двоякий способ устройства управления: или с сохранением прежних начальников артиллерийских дивизий, то есть с выделением полевой артиллерии из подчинения начальнику военно-окружного артиллерийского отдела, который в таком случае ведал бы только местными артиллерийскими частями и техническими учреждениями, или же с подчинением одному начальнику всей артиллерии в округе. Также оставлен был без предрешения вопрос о подчинении саперных войск начальству военно-окружного инженерного управления. Подчинить ли госпитали военно-окружному медицинскому начальству или особому окружному инспектору госпиталей – осталось вопросом открытым до решения самого устройства госпиталей.

Означенная записка была возвращена мне Государем 13-го мая, без всяких резолюций. С дозволения Его Величества она была отпечатана и разослана, в числе 211 экземпляров, на заключение главных начальников и компетентных лиц. Отзывы получены были от 134 лиц; из этого числа только 10 лиц выразили сомнения в пользе предположенной территориальной системы управления вообще; все же прочие высказались с большим или меньшим одобрением основной мысли предположенного преобразования, с некоторыми однако же, частными замечаниями, относившимися более к подробностям исполнения. В замечаниях этих оказалось чрезвычайное разноречие, – чего, впрочем, и следовало ожидать при обсуждении такого проекта, который коснулся всех отраслей военной администрации и шел вразрез вкоренившихся издавна понятий и привычек. Из всех полученных мнений составлен был свод, который и представлен Государю, а затем приступлено к обсуждению всех сомнительных и спорных вопросов, при содействии приглашаемых на совещание компетентных лиц.

Рядом с разработкой Положения о военно-окружном управлении велась и другая не менее значительная работа – по организации и внутреннему устройству войск. Как уже было сказано, основные начала организации войск обсуждались предварительно в комиссии генерала Баумгартена. Главной задачей поставлено ей – дать армии такой состав, чтобы при наименьшей численности в мирное время она могла в случае надобности развернуть наибольшие силы и притом в кратчайший по возможности срок. Комиссия признала непременным для того условием, чтобы переход армии от мирного положения к военному совершался исключительно пополнением каждой части людьми и лошадьми, без всякого формирования новых частей, то есть – чтобы для каждой намеченной в военном составе тактической единицы существовал и в мирное время кадр, хотя бы в самом ограниченном числе рядов. В этих видах предполагалось увеличить в нашей армии число практических единиц обращением существовавших четвертых батальонов действующих полков в отдельные резервные полки, которые держать в кадровом составе, во внутренних округах Европейской России. В случае приведения этих полков на военное положение и выступления их из мест расположения выделялись бы из них же кадры для запасных батальонов, на которых возлагалась бы тогда местная служба и пополнение убыли в действующих армиях. Затем Корпус внутренней стражи, как уже было решено прежде, подлежал упразднению.

Соображения комиссии, изложенные в простой форме записки, были напечатаны и разосланы на заключение начальствующих лиц; по получении же от них мнений доложены были Государю в общих чертах. Для дальнейшего обсуждения предположений комиссии в связи с полученными мнениями начальников образована, по Высочайшему повелению, новая комиссия, под председательством члена Военного Совета генерала Даненберга.

Что касается внутреннего устройства войск, а именно; полкового хозяйства, довольствия, снаряжения, обмундирования войск, то эта сторона работы велась с большой деятельностью упомянутой уже комиссией генерала Лауница, а специальной задачей устройства полкового обоза занималась особая комиссия, под председательством члена Военного Совета генерала Лип-ранди. Множество мелких вопросов, близко касавшихся строевых интересов войск, предварительно обсуждались в существовавшей при Гвардейском корпусе так называемой «Комиссии для улучшений по военной части», преобразованной (приказом 31-го октября 1862 года) в «Специальный комитет по устройству и образованию войск», вошедший в состав министерства. Оставшись по-прежнему под председательством Великого Князя Николая Николаевича, этот комитет сохранил и ту полезную, отличительную черту, что в состав его входили, кроме членов постоянных из числа должностных лиц, члены временные, призываемые попеременно из строевых генералов и штаб-офицеров. Занятия комитета имели тесную связь с кругом деятельности комиссии генерала Лауница, и потому этот последний был назначен вице-председателем Специального комитета, в помощь Великому Князю.

Продолжительное отсутствие с Кавказа главного его начальника фельдмаршала князя Барятинского не могло не отзываться на ходе дел в том крае. В ожидании обещанного им возвращения в апреле 1862 года многие вопросы местной администрации откладывались до его приезда. Добродушный и всеми уважаемый князь Григорий Дмитриевич Орбельяни как временный начальник не брал на себя никакой инициативы и даже уклонялся от решения дел более важных. Начальник же штаба генерал-лейтенант Карцов, человек разумный и дельный, но еще новый в крае, не мог распоряжаться самостоятельно, не имея за собой опоры.

Между тем о фельдмаршале князе Барятинском в течение всей зимы не получалось никаких известий; не знали даже, где именно он находился. Только в феврале 1862 года, наконец, получил я от него письмо (от 2/14-го числа) из Малаги, где он находился с половины ноября, в полном incognito, так что пребывание его в этом городе было тайной даже для русского посланника в Испании графа Стакельберга. Замечательно, что в то же время проживал на острове Мадейре, а позже в Лиссабоне, другой русский главнокомандующий и наместник – граф Ламберт. В означенном письме от 2/14-го февраля князь Барятинский писал мне, что положение его здоровья не позволит ему ехать на Кавказ в апреле, как предполагалось, и что он намерен еще одно лето полечиться у Вальтера. В первых числах апреля он прибыл в Женеву, откуда я получил от него второе письмо от 10/22-го апреля; а вскоре затем он переехал на Рейн в имение сестры своей княгини Зейн-Витгенштейн (близ Кобленца).

На Кавказе продолжали ожидать с нетерпением приезда фельдмаршала. К счастью, в это время в крае все было благополучно. И в Дагестане, и в Терской области, под управлением генерал-адъютанта князя Левана Меликова и генерал-лейтенанта князя Дм<итрия> Ив<ановича> Святополк-Мирского, водворилось полное спокойствие. В Кубанской области, которая оставалась единственным театром военных действий, распоряжался генерал-адъютант граф Ник<олай> Ив<анович> Евдокимов. Там продолжалось систематическое выполнение предположенного плана – вытеснения из гор последних оставшихся еще горских племен и устройства новых казачьих станиц. Сосредоточенная в этой части края масса войск почти вся употреблена была на рубку просек, проложение дорог, расчистку местности под казачьи поселения и прикрытие вновь водворенных передовых станиц.

Почти все прежнее население гор между верховьями Кубани и Белой было уже вытеснено оттуда; частью оно переселилось на указанные графом Евдокимовым места на Закубанской равнине, частью же ушло на южный склон Кавказского хребта с намерением переселиться в Турцию. Но более крупные и воинственные племена абадзехов и шапсугов решили продолжать сопротивление до последней крайности. Они еще пытались, где только могли, противодействовать заселению края казаками, нападая не только на передовые наши отряды и выдвинутые далеко в горы казачьи станицы, но и предпринимая по временам нападения на задние станицы, как бы в напоминание о былых смелых набегах на наши линии.

Так 3-го января высланная из «Абадзехского» отряда, между р. Фарсом и Этокой, небольшая колонна майора Граббе для рубки леса была атакована горцами и понесла потери, причем сам майор Граббе ранен. В феврале сосредоточен был на р. Белой довольно сильный отряд для рубки просеки от «Ханского брода» к р. Пшишу, под личным начальством самого графа Евдокимова. Горцы предпринимали нападения 24-го и 27-го февраля и 2-го марта; последнее было весьма горячее, и не обошлось без потерь с нашей стороны; однако же каждый раз горцы были отбиваемы, и работа продолжалась безостановочно.

В апреле граф Евдокимов, снова собрав отряд на р. Белой, на месте водворения новой станицы, получившей впоследствии наименование «Царской», двинулся 26-го числа в Даховское ущелье и занял его после нескольких встреч с горцами. Занятием этого ущелья обеспечился левый фланг Белореченской линии, которая, таким образом, совсем уже примкнула к главному Кавказскому хребту; вместе с тем получена твердая опора для дальнейших действий в горные котловины, простирающиеся к западу от р. Белой, между Главным хребтом и так называемыми «черными» горами.

В мае приступлено к очищению долины Куржипса (притока Белой с левой стороны), что не обошлось без боя. Абадзехи оказали упорное сопротивление; но после нескольких горячих дел были вытеснены из этой долины.

Ф. Рубо. Штурм аула Ахульго

После того скопища горцев не раз проникали в ту горную полосу между верховьями Кубани и Белой, которая была уже совсем очищена от горского населения и прикрыта передовой Белореченской линией со стороны той части гор, где гнездились еще непокорные племена. В этих нападениях принимали участие, кроме абадзехов, и племена южного склона Главного хребта, умножившиеся массой беглецов, вытесненных нами с северной стороны. Так, в начале июня собравшееся с разных сторон разноплеменное скопище, в числе приблизительно до 5 тысяч человек, появилось в верховьях Фарса и Губса и в ночь на 14-е июня произвело отчаянное нападение на укрепление Хамкеты, обороняемое лишь тремя ротами. Несколько раз горцы были отражаемы и опять возобновляли натиск; с прибытием же подкреплений из соседних станиц они принуждены были отступить, понеся огромную потерю, простиравшуюся по нашим официальным сведениям до 600 человек убитых и раненых. В наших войсках также была потеря 15 убитых и 51 раненых (в том числе 2 офицера). Форштадт и склад сена были сожжены.

Четыре дня спустя, 18-го июня, горцы в числе до 2 тысяч человек (вероятно, часть того же скопища, которое нападало на Хамкеты) покушались напасть на станицу Севастопольскую (верстах в 20 от названного укрепления); но наткнувшись на следовавшие в то время колонны войск, принуждены были бежать за Белую, бросив захваченный станичный скот, и понесли значительный урон.

Неудачи эти не отбили у горцев отваги и дерзости. 26-го июня и потом 8-го июля они произвели два раза отчаянные нападения на станицу Песменскую, в верховьях Большой Лабы. Первое нападение было предпринято скопищем до 4 тысяч человек (большей частью с южного склона хребта) так внезапно, на рассвете, что казачье население было захвачено совершенно врасплох. Ворвавшись в станицу, горцы начали жечь и грабить; но казаки, оправившись от первого замешательства, выбили неприятеля, а подоспевшие резервы преследовали горцев и принудили их бросить часть добычи. Однако же они увели до 37 человек пленных. Вторичное нападение было также произведено на рассвете скопищем в 2 тысячи человек, и опять горцам удалось ворваться в одном месте станичной ограды; но в этот раз ворвавшиеся в станицу были все перебиты казаками; скопище было отбито с потерей 50 человек.

Таким образом, в Кубанской области лето 1862 года было довольно тревожное; но можно сказать, что эти попытки сопротивления со стороны горцев были как бы последними конвульсивными движениями умирающего. Водворение новых казачьих станиц на обширном протяжении к западу от р. Белой продолжалось успешно. К числу водворенных в прошлом году прибавилось еще несколько новых станиц. Еще в марте последовало распоряжение о сформировании трех новых полков: Адагумского, №№ 24-го и 25-го, из которых образовалась новая 8-я бригада Кубанского казачьего войска. В мае внесено было в Кавказский комитет предположение о дальнейшем заселении предгорий западного Кавказа. После продолжительных прений положено предоставить кавказскому начальству и Военному министерству ежегодно определять возможный размер переселения, сообразно имеющимся на то средствам, так однако же, чтобы в общем итоге кавказская финансовая смета ежегодно уменьшалась в известной постепенности.

Сам граф Евдокимов должен был значительную часть лета провести на водах в Ессентуках; заведывание отрядами за Кубанью было возложено на черноморца – генерала Бабича. Тем не менее все главные распоряжения исходили от графа Евдокимова, и принятый им план приводился в исполнение с настойчивостью и беспощадной суровостью относительно вытесняемого из гор туземного населения. Горцы были на него так озлоблены, что, по слухам, решили убить его, для чего выбрали из своей среды 8 человек, обязавшихся привести это решение в исполнение. Однако же заговор этот не осуществился.

Окончательному утверждению нашему за Кубанью предполагалось оказать содействие движением отряда со стороны Абхазии, в нагорную страну Пеху и проложением в этом направлении дороги на северный склон Главного хребта чрез перевалы Доу и Ахбырц. Для этого движения предназначался отряд в 6 батальонов с 4 орудиями, то есть почти все, что было свободных войск в Кутаисском генерал-губернаторстве. Предприятие это, как известно, по личной воле Государя предполагалось возложить на владетеля Абхазского генерал-адъютанта князя Михаила Шервашидзе. Но князь Михаил, привыкший во всю свою жизнь действовать двулично и по своим личным побуждениям, неохотно принял на себя это поручение. Можно полагать, что он был связан своими прежними тайными сношениями с горскими племенами, соседними с Абхазией, или даже продолжал вести интриги для поддержания своего влияния в крае. Каковы бы ни были его затаенные цели, во всяком случае, он видимо искал предлогов, чтобы отклонить предположенное движение отряда в горы и проложе-ние новой дороги. В письме к начальнику главного штаба Кавказской армии генерал-лейтенанту Карпову князь Михаил требовал, чтобы отряд, назначавшийся под его начальство, был значительно усилен и чтобы он, владетель, был избавлен от всяких сношений с кутаисским генерал-губернатором генерал-лейтенантом Колюбакиным. Сношения с ним почему-то казались унизительными для достоинства князя Шервашидзе. Ненависть князя Михаила к Колюбакину доходила до того, что раз он даже высказал желание, чтобы последнему было запрещено произносить имя владетеля. Князь Гр<игорий> Дм<итриевич> Орбельяни, зная своенравный характер князя Михаила, командировал в Сухуми генерал-квартирмейстера Кавказской армии генерал-майора Зотова с поручением объяснить лично владетелю Абхазскому невозможность удовлетворения его требований и уверить его, что генерал Колюбакин не только не будет в чем-либо ему прекословить, но готов даже стать под его начальство, в звании начальника штаба отряда. Ничто не подействовало; приходилось или устранить князя Михаила от командования отрядом, или совсем отменить предприятие. Решение этого вопроса было предоставлено на ближайшее усмотрение генерал-адъютанта князя Орбельяни, о чем сообщено ему в моем письме от 25-го марта; по получении же донесения его обо всех обстоятельствах Государь решил (6-го апреля) отложить экспедицию. В то же время, по Высочайшему повелению, сообщено мною о поведении владетеля Абхазского фельдмаршалу князю Барятинскому, для получения его мнения по этому предмету.

Князь Барятинский, которому вполне известны были и характер князя Михаила Шервашидзе, и обычный его образ действий, считал, однако же, нужным относиться к нему снисходительно, как к лицу влиятельному в приморской полосе Кавказа. При одном из своих с ним свиданий фельдмаршал даже имел неосторожность объявить ему, что русское правительство не коснется прав владетеля до конца его жизни и что только с кончиной его, князя Михаила, будет введено в Абхазии русское управление. Факт этот подтвержден самим князем Барятинским в ответе его от 28-го апреля/10-го мая из Зайна на мое письмо от 7-го апреля. В этом ответе выражалось мнение, что князя Михаила нельзя ни в чем винить, кроме только некоторой резкости его письма, объясняемой частью природной его гордостью, частью недостаточным знанием русского языка. В заключение высказано, что владетель Абхазии мог еще быть для нас полезен, если только щадить его самолюбие, не раздражать его и не выказывать ему недоверия. Затем дело это было оставлено без последствий.

Князь Барятинский, пробыв некоторое время в замке Зайн, у своей сестры княгини Витгенштейн, провел остальное лето в Вильдбаде. Видевший его на Рейне доктор Вальтер нашел здоровье его в удовлетворительном состоянии и обнадежил, что ему можно будет возвратиться на Кавказ. Сам фельдмаршал писал мне из Вильдбада, 1-го июля, что чувствует себя хотя не так хорошо, как за месяц пред тем, однако же надеется осенью приехать в Петербург и затем отправиться на Кавказ. Таким образом, в течение лета все еще не покидалась мысль о его возвращении к своему посту. Я продолжал сноситься с ним по главнейшим делам кавказским и спрашивал его мнения по вопросу, преимущественно тогда заботившему Военное министерство, – о сокращении расходов на Кавказскую армию. Настояния Финансового комитета о сокращении вообще военной сметы заставляли меня придумывать разные меры к достижению этой цели, но по возможности без ущерба боевой силы государства, которая, по моему убеждению, требовала не сокращений, а большего еще развития. Положение дел на Кавказе значительно изменилось со времени взятия Шамиля и усмирения всей восточной части края176; поэтому мне казалось возможным именно там сделать многие перемены, как в численном составе армии, развившейся под влиянием случайных обстоятельств непрерывной 60-летней войны, так и в некоторых традиционных порядках военного хозяйства, не ослабляя действительной боевой силы. В таком смысле предложен был мной кавказскому начальству ряд мер, представлявших, между прочим, и ту выгоду, что сближали организацию кавказских и прочих войск русской армии, как, например, приведение пехотных полков в 3-х батальонный состав, а кавалерийских (драгунских) – в 4-х эскадронный. Кавказское начальство приняло почти все предложенные сокращения и даже пошло несколько далее, так что с первого раза финансовая смета на 1863 год сокращалась на 2 с половиной миллиона рублей. Но князь Барятинский не все одобрил из того, на что согласилось временное начальство в Тифлисе; в особенности же восстал он против упразднения 4-х и 5-х батальонов. Окончательно решено было Государем упразднить только пятые батальоны; четвертые же привести в кадровый состав, а драгунские полки – в четырехэскадронный. При таком сокращении Государь изъявил согласие на оставление резервной кавказской дивизии на Кавказе еще на один год.

Наступила осень. В Кубанской области продолжались по-прежнему работы по водворению новых станиц и формированию новых казачьих полков. По временам отряды предпринимали поиски в горы для истребления остававшихся еще аулов. Но и горцы были почти постоянно в сборе: абадзехи и шапсуги, поддерживаемые населением южного склона гор, старались всячески препятствовать успеху работ. 3-го октября многочисленное скопище, в числе от 5 до 7 тысяч горцев, напало на станицу Ново-Баканскую (на дороге от низовий Кубани к Новороссийску) и ворвалось было в ограду; но подоспевшие резервы выбили горцев и заставили их поспешно уйти в горы, бросив часть добычи. Попытка эта стоила горцам значительной потери; и с нашей стороны было до 26 убитых (в том числе 2 офицера и 2 женщины) и 73 раненых (в том числе 4 офицера).

Самый дерзкий, давно небывалый набег совершен горцами 19-го сентября. Шайка прорвалась чрез наши три кордонные линии и напала на правой стороне Кубани, между станицами Тифлисской и Казанской, на проезжавшего генерал-майора Кухаренко с молодым артиллерийским офицером Иогансоном. Оба они были схвачены и увезены в горы к абадзехам. После двух суток быстрого, почти безостановочного бега они очутились в горных трущобах за Белою, недалеко от Майкопа. Горцы требовали за пленных 22 тысячи рублей выкупа. Генерал Кухаренко пользовался влиянием в среде черноморских казаков и был уважаем самими горцами как боевой генерал. Вследствие чрезмерного утомления, изнеможения физического и нравственного он разболелся и 26-го числа умер. После долгих переговоров горцы согласились выдать молодого офицера и тело покойного генерала в обмен за 20 горских семейств. Тело генерала Кухаренко было привезено в Екатеринодар и погребено 6-го октября с подобающими почестями.

В сентябре прусский принц Альбрехт (брат короля Вильгельма) предпринял путешествие на Кавказ. Проехав чрез Австрию и княжества Дунайские в Одессу, Николаев, далее в землю Войска Донского, в Ставрополь и Владикавказ, принц прибыл 8/20-го сентября в Тифлис; пробыл здесь три дня; затем объехал большую часть Закавказья: посетил Кахетию, Нуху, Шемаху, Баку, Шушу, Елизаветполь, Эривань, Кутаис, Гурию и обратно по Военно-Грузинской дороге проехал чрез Ставрополь и Прочный Окоп в Майкоп, куда прибыл 31-го октября. Здесь приготовлено было ему помещение у командира 21-го стрелкового батальона подполковника Бюнтинга, бывшего прусского офицера. К тому же времени прибыл в Майкоп и граф Евдокимов, под личным начальством которого Даховский отряд, расположенный на Кур-жипсе, должен был предпринять наступательное движение в верховье Пшехи. Принц участвовал в этой семидневной экспедиции (с 4-го по 10-е ноября) и в стычках с горцами 5-го и 9-го числа, стоивших нам до 7 убитых и 39 раненых. На принца возложено было графом Евдокимовым командование частью отряда, конечно, более почетное, чем действительное. По возвращении отряда на прежнее место стоянки на Куржипсе (11-го числа) принц, чрезвычайно довольный, выразил и словесно, и письменно похвалу нашим войскам, закончив свой приказ по отряду словами: «Да здравствует Россия, и Боже Царя храни!» В тот же день, после трогательного прощания, он оставил отряд; в Майкопе снова были проводы, и затем принц проехал чрез Ставрополь и Новочеркасск в Москву, посетив на пути Хреновский конный завод.

Даховский отряд, по отъезде принца Альбрехта, снова предпринял, 15-го ноября, движение, под начальством полковника Геймана, вверх по р. Белой и занял с боя котловину, в которой обитало прежде племя хамышейское. По этой котловине пролегает летняя дорога к убыхам. В то же время (16-24-го декабря) другой отряд – Пшехский, под начальством генерал-майора Преображенского, делал набеги на горские аулы в долинах притоков Пшехи и Пшиша.

Так прошел весь 1862 год на Кавказе, все в ожидании возвращения наместника и главнокомандующего. В октябре фельдмаршал, наконец, решился ехать в Петербург. Возвращение его на Кавказ считалось уже делом решенным, так что 17-го октября последовал на имя князя Григ<ория> Дм<итриевича> Орбелья-ни Высочайший рескрипт, которым слагалось с него временное исполнение обязанностей наместника и главнокомандующего. В Царском Селе сделаны были все распоряжения к приему фельдмаршала и помещению его в тамошнем дворце. Но вдруг 20-го октября получена в Петербурге телеграмма, что князь Барятинский остановился в Режице и не мог продолжать путешествие по причине сильного приступа подагры. Чрез три дня перевезли его не без труда в Вильну, где он и пролежал более трех месяцев.

На азиатских наших окраинах в этом году не произошло ничего замечательного. Только в самом начале года (в январе) начальник Сыр-Дарьинской линии генерал-лейтенант Дебу, с разрешения оренбургского начальства (генерал-адъютанта Безака), собрав небольшой отряд, подступил к Дин-кургану – новой крепостце, возведенной кокандцами в 8 верстах выше отнятого у них и срытого в прошлом году Яны-кургана. Кокандцы защищались; но были выбиты из укрепления, потеряв до 70 человек убитых и раненых. В нашем отряде было 4 убитых и 12 раненых. Это было последним военным предприятием генерала Дебу, который в сентябре того же года скончался. На место его начальником Сыр-Дарьинской линии назначен полковник Веревкин, пользовавшийся репутацией отличного офицера, разумного и энергичного.

Кроме разрушения кокандской крепостцы Дин-кургана в этом году возведено, по распоряжению оренбургского начальства, новое степное укрепление на р. Эмбе, названное Эмбенским.

По случаю смерти коканского хана Мулах-хана возникла война между Бухарой и Коканом. Эмир бухарский Музафар-хан (вступивший на престол в 1860 году), постоянно домогавшийся преобладания над Кокандом, желал возвести на ханство Коканское своего зятя Худояр-хана и, дабы поддержать его против враждебной ему партии, собрал в конце апреля свои войска при Ура-тюбе, а в конце мая двинулся в кокандские владения, овладел Ташкентом, Ходжентом и некоторыми другими пунктами.

Начальствовавший в Семиреченской области полковник Колпаковский, собрав в начале октября отряд при укреплении Верном, предпринял движение к кокандской крепости Пишпеку, которая была уже раз взята нами в 1860 году и снова восстановлена коканцами. Крепость была взята вторично, с 6-сотенным гарнизоном и 9 орудиями. Потеря в наших войсках состояла из 13 убитых и 17 раненых.

После жгучего вопроса о защите русских пределов на Дальнем Востоке второе место в моих размышлениях занимает вопрос – об организации нашей армии. Под этим заголовком я разумею не какие-либо частные усовершенствования во внутреннем устройстве каждой войсковой единицы, а систему совокупления этих единиц в более крупные отделы вооруженных сил.

Было время, когда полководец сам лично вел всю свою армию в бой и руководил ходом сражения до самого конца – нанесения поражения противнику или до совершенной невозможности продолжать бой.

1905 год. Сражение при Мукдене

В наше время характерные черты боевых столкновений совершенно изменились. При громадности армий не только сам главнокомандующий, ведущий войну на стратегическом фронте в несколько сотен верст, но и командующий каждою из армий не в состоянии собственными глазами обозревать растянутый тактический фронт, на котором ведется бой. Растянутость позиций не может быть сокращена, потому что она зависит не от одной численной силы армий, но еще более от дальности огня, как артиллерийского, так и пехотного. Вся картина боя ныне совершенно иная, чем во времена Наполеона и до него.

Ближайшими следствиями изменения обстановки боя являются два новых требования: во-первых, ослабление централизации в команде, руководительстве боем, или – как принято называть – усиление личной «инициативы» не только в Среде начальствующих лиц, но понижая до младшего офицера, даже простого солдата, а во-вторых, необходимость большей самостоятельности в составе не только каждой армии, но и каждого корпуса, и даже дивизии.

Первое из приведенных двух новых требований может осуществиться, если им будет проникнуто самое законодательство военное в уставах, положениях, так же как во временных инструкциях, в особенности в обучении войск и военной школы. Но, по моему убеждению, требуется в этом деле весьма обдуманная осторожность; дело – обоюдоострое. Необходимо строго установить грань между безусловной обязанностью точного исполнения полученного приказания от высшего Начальства, руководящего боем, от тех случайных частностей боевых действий, в которых проявляются находчивость и сообразительность второстепенного начальствующего лица, младшего офицера или солдата. Чем выше стоит начальник в иерархической постепенности, тем обдуманнее и осторожнее может он позволить себе отступление от полученной диспозиции или инструкции. Вот в каких рамках может и должен быть введен в воспитание войск так называемый принцип личной инициативы. Иначе этот принцип может обратиться в полное нарушение военной дисциплины и повести в военное время к полному расстройству армии.

Звание главнокомандующего может быть принято на себя самим Государем. Считаю нелишним упомянуть здесь об одном великом зле, вошедшем у нас в обычай во все веденные нами войны. Это чрезмерное переполнение главных квартир тунеядцами, не несущими никаких обязанностей, но составляющими страшное бремя для армии. Весьма желательно на будущее время устранить эту язву.

Указанная мною подготовка пограничных военных округов значительно облегчила бы и ускорила переход с мирного на военное положение. Формирование армий совершалось бы без суеты, без недоразумений, через тех же лиц, которым вверено начальство и управление в мирное время. Войска и учреждения не поступали бы внезапно под начальство незнакомых им новых лиц, и начальствующие лица были бы знакомы как с подчиненными лицами и войсками, так и между собою. В состав каждой армии немедленно же вошли бы расположенные в округе корпуса и дивизии по полученному из главного штаба расписанию. Потребовалось бы только известное время на прибытие запасных нижних чинов и офицеров, также по составленному в главном штабе расписанию.

Разумное составление этого расписания представляет чрезвычайную важность для успешного начала военных действий. В основание его нельзя принять какое-либо валовое соображение, как, например, уравнение тяжести призыва запасных на всей территории или постепенность призыва по возрастам и т. п. На первое место необходимо поставить как можно скорейшее укомплектование ближайших к границе частей войск. С этой целью в самой дислокации войск в мирное время ближайшая к границе полоса занимается кавалерией, состоящей в большей готовности по военному составу, а также казалось бы возможным и некоторые пехотные части содержать в большем комплекте. Но к этому вопросу полагаю еще возвратиться в другом месте.

Самое же главное и существенное мое замечание относится к составу и устройству корпусов и дивизий. С высказанною выше невозможностью постоянного в мирное время существования армий, является совершенная необходимость в постоянной организации вооруженных сил дать самую полную самостоятельность корпусу как в строевом составе, так и военно-административном и хозяйственном.

Корпус, в моем понятии, есть готовая постоянно к войне небольшая армия, которая в соединении с другими корпусами прямо входит в состав большой армии, не требуя никакой новой импровизационной придачи или перестановки.

По моему мнению, нормальный состав корпуса следующий:

– 3 дивизии пехоты с ее артиллериею;

– 1 дивизия кавалерии с ее конной артиллериею;

– резервная (корпусная) артиллерия в прямом подчинении корпусного начальника артиллерии;

– бригада инженерных войск, состоящая из батальонов всех специальностей (телеграфная, железнодорожная, мостовая, саперная, а впоследствии и воздухоплавательная);

– корпусное управление тоже должно заключать в себе все специальные отделы современного военного дела; в особенности с полным развитием частей, интендантской и санитарной. Штаб должен по-прежнему состоять из соединения обеих частей, Генерального штаба и военно-административного.

Император Николай II и его гвардия

При таком составе корпуса командир его должен быть облечен и соответствующими правами и полномочиями. В военное время он руководит лично ходом боя, соображаясь с полученным от командующего армией или от главнокомандующего общим планом. Сношения между ними поддерживаются всеми придуманными в наше время техническими средствами.

Весьма важно и учреждение при корпусном штабе самого полного и усовершенствованного разведочного отделения.

Нормальным составом корпуса считаю не менее трех пехотных дивизий, а может быть усилен до четырех. Всегда может встретиться необходимость отделения для особой цели одной из дивизий, а в таком случае, при трех дивизиях в корпусе, все-таки останутся в составе его две дивизии и корпусное управление сохранит свою самостоятельность.

Дивизию, как пехотную, так и кавалерийскую, считаю частью строевою, а потому в случае отделения ее для самостоятельных действий, конечно, следует придать ей временно и некоторые части вспомогательных или военно-административных отделов корпуса, как-то: инженерных войск, интендантства, санитарного и т. д.

О некоторых подробностях тактического устройства частей войск выскажу мои мысли в следующей статье моих размышлений.

Мы, старики, прошедшие чрез старую «фронтовую» школу тихого шага и суровой муштровки с пособием палок и фухтелей, можем полнее, чем нынешние молодые поколения, оценить тот колоссальный успех, который совершился в какие-нибудь 50–60 лет в военном деле вообще, а в особенности в обучении солдата и в отношениях начальника к подчиненным.

Однако ж на этом дело не остановится, мы переживаем момент переходный.

Во всех армиях идет неустанная работа, не прерываются нововведения, направленные к усилению средств поражения противника и собственной защиты. Каждое государство бьется из-за того, чтобы опередить другие в новых изобретениях и усовершенствованиях. Горе тому, которое даст другому опередить себя в этой прискорбной и разорительной перегонке.

Надобно сознаться, что в отношении материального устройства наша армия никогда не опережала другие, а большею частью отставала в том или другом от них. В настоящее время, после недавней неудачной войны, позволительно усомниться в полной наличности материальной обстановки войск и складов запасов, сравнительно с нашими западными соседями. Мне кажется, что самой существенною и неотложною заботою нашего военного министерства должна быть тщательная проверка этой наличности и немедленное пополнение всех недочетов, какие окажутся, во что бы то ни обошлось. Война может вспыхнуть совершенно внезапно, несмотря ни на международные союзы, гаагские договоры, ни на расточаемые со всех сторон миролюбивые заверения. Не должны мы позабыть недавно данного нам урока по поводу захвата Боснии и Герцеговины Австро-Венгрией. Повторение подобного случая может пошатнуть мировое значение России. Поэтому безусловно необходимо нам быть во всякое время в полной готовности к борьбе с западными соседями, а для того отнюдь не допускать, чтобы наши армии в Европе в чем-нибудь уступали вероятным противникам нашим.

Дмитрий Милютин

Готовность к войне, конечно, заключается не в одной полноте материальной обстановки армии. Не менее существенное условие составляет подготовка личного состава. Требуемое ныне обучение солдата при кратком сроке службы усложняется все больше, благодаря продолжающимся безостановочно нововведениям, усовершенствованиям и изобретениям техническим. Даже от офицера невозможно требовать основательного знания по всем специальностям военного дела, а поверхностное, энциклопедическое знание приносит мало пользы в применении на практике.

Вообще позволяю себе высказать с прискорбием, что в технических применениях мы всегда далеко отставали и отстаем, а между тем в Европе технические изобретения все более и более оказывают могущественное влияние на все отрасли жизни, не исключая и военного дела. В Берлине уже устроена военно-техническая академия. Этому примеру, конечно, последуют мало-помалу и в других европейских государствах. И в этом опять мы отстанем, так же как в деле воздухоплавания. Как в былое время на Руси приходилось устраивать наши войска по примеру западных государств с помощью приглашенных иностранных мастеров, генералов, моряков, так и теперь приходится и впредь будет приходиться подсматривать, что творится за границей, заказывать и покупать в чужих краях разные образчики новоизобретенных диковин. А между тем соперники наши все более и более нас опережают и заранее заручатся сдержанней над нами верха, когда наступит роковой час борьбы.

Отсюда вывожу заключение, что современное направление военного дела требует в организации армий значительного увеличения так называемых специальных родов оружия, соразмерно с массою пехоты, большей специализации в службе каждого рода оружия. Так, в пехоте нынешней солдат уже не прежний бессознательный автомат, которому вменялось в преступление пошевельнуться в строю и строжайше воспрещалось «думать». Нынешний пехотинец уже не исключительно стрелок при усовершенствованной винтовке, за которой нужен умелый уход; от него требуется в бою сообразительность, находчивость, умение применяться к местности; он посылается на разведку, а потому должен уметь пользоваться топографическою картой, буссолью; знать употребляемые в войсках сигналы; должен уметь выкопать для себя стрелковый окоп, устроить землянку, работать под руководством сапер в минной галерее, при устройстве переправ и т. д. и т. д.

Как ни тяжело набрасывать на бумагу такие мрачные размышления, нельзя, однако же, сознательно скрывать от себя действительность и успокаиваться на иллюзиях. Громадная наша матушка Россия двигается вперед на два века позади передовых народов Западной Европы и едва ли когда-нибудь в будущем перегонит их. Выказывается это всего более на уровне техническом и экономическом. До чего может дойти изобретательность специалистов по всем отраслям техники и коммерческая изворотливость – невозможно предсказать. Точно так же никто не возьмется предопределить и предел, до которого будущие изобретения окажут влияние на преобразование военного дела. Машина все более и более будет брать верх над мускульной силой человека. Есть ли что-либо невозможное, например, в том, что автомобили не только вполне заменят повозки в обозах, но проберутся даже в полевую артиллерию; вместо полевых орудий с конскою упряжью войдут в состязание на поле сражения подвижные бронированные батареи, и битва сухопутная уподобится битве морской. В теперешнее время такой фантазии не верится, но потомки наши, быть может, взглянут иначе.