© ООО «Яуза-каталог», 2024

В конце апреля [1943] нас привезли под Мценск, и мы стояли там до самого наступления. Готовились к Курской битве. Нас сразу предупредили, что бои предстоят тяжелейшие, поэтому мы все время тренировались. Несколько раз даже ездили на передний край. Посмотреть, как там и что, как идти. Карты-то есть, на картах все ясно, а вот в натуре как это выглядит? Тренировались, как быстро покинуть машину: в танк быстрей, из танка быстрей. Изучали новые немецкие танки, которые они наковали к лету. Измозолили прямо глаза этими картинками с «тиграми» и «пантерами».

Первый бой помните?

У меня он получился какой-то сумбурный и не запомнился. А в самом начале наступления полк попал на минное поле. Саперы говорили, дескать, проходы проделали. Так вот и проделали… Из 16 танков 11 подорвались на минах. И я там не однажды на минах подрывался. Помню, в одном случае подорвались ночью, и решили до утра гусеницу собрать. Когда собрали, решили сдавать назад по своему следу. Механик-водитель залез в машину, а радист Мартынов остался снаружи. Он ему говорит:

– Залезай!

– Да ну, зачем?

И только механик включил скорость, машина дернулась, и под правой гусеницей взрыв… Оказывается, стояли прямо на мине… Повезло, что в основном вся сила взрыва ушла под танк, но землю швырнуло прямо в Мартынова. Лицо до крови исцарапало, но не ранен… И вот когда после этого случая пошли в бой, на меня вдруг какой-то мандраж навалился. Лето, в танке жарища, а меня прямо трясет… Больше такого не было, но один раз вот случилось.

Еще запомнился такой эпизод. Наступаем, местность ровная, и вдруг овраг. Все фрицы сразу туда. А мы подошли и как осколочно-фугасными врезали… После этого как-то умудрились заехать туда, придавили оставшихся немцев, но нас потом двумя тягачами из этого оврага вытаскивали. И там же, на Орловском направлении, где-то я видел такой случай. Стоит поле сжатого хлеба, а бегущие фрицы прятались за снопами. Тут мы тоже им хорошо дали. Правильно говорят, что 43-й год – переломный. Хотя бывало по-разному.

Вот мы придем на исходный рубеж. Когда сигнал прозвучал, это или ракета, или команда по рации «555», проходим вперед, а пехота уже за нами пошла. Но в первых боях получалось, что пехота залегла под сильным обстрелом, а мы, считай, оторвались. Нас выбивают, а пехота сзади отстала. Тогда стали делать так – пехоту поднимали. Помню, в одном бою вижу в перископ – командир бежит с пистолетом, «Ура!», а много азиатов, и за ним никто не поднимается… Тогда наш взвод повернул обратно, пошли по траншеям, вот тут пехота поднялась и пошла. Расшевелили их… Вот такой случай тоже был. В общем, 12 июля пошли в наступление, а уже 17-го мой танк сожгли.

Как это случилось?

Как обычно, в наступлении. Первое попадание было по башне – сразу все лампочки в машине погасли. Следующее попадание – у меня зеркальные перископы полопались. А главное, такое ощущение, что тебя в бочку посадили и молотом по ней лупят… Потом еще удар, и, видимо, он попал в маленький лючок механика, потому что снаряд прошел в машину, но прошел над боевой укладкой. У нас же все под ногами, в кассетах. И прошел в машинное отделение, машина сразу загорелась. Я механика хватаю за комбинезон, и чувствую, что он обмяк. Значит все, готов…

Радист вперед нас из башни вынырнул. Заряжающий тоже хотел за ним выпрыгнуть, одной рукой схватился, а вторая не работает, и не может подтянуться. Вижу, у него из этого рукава кровь течет. А на мне уже комбинезон загорелся, так я его, как вытолкнул и сам выпрыгнул. А третий и не знаю куда делся. Там же как, спасайся, кто как может…

Комбинезон о землю погасил, говорю заряжающему: «Отползаем назад!» Ясно же, если танк загорелся, значит, взорвется скоро. Мы же его перед атакой полностью боеприпасами пополняли. Ночью снаряды привезут, и мы начинаем их перегружать. А если местность пересеченная, и машина подъехать не может, то каждому на спину по ящику. Понятно, мы ребята молодые, здоровые, но в каждом ящике четыре снаряда по 16 килограммов, а это получается 60 килограммов. Как можем, так и идем, вот так… Потому колени у меня и болят.

Причем на Курской дуге я не помню такого, чтобы после боя не привезли горючку или снаряды. Ну, еду, тут всяко могло быть. Но нам заранее выдали по мешку сухарей. Черных таких, перегорелых. Бросили его в танк, и если поесть не привезут, то воды наберем, сухари замочим, поедим. Или картошку, где есть, накопаем. Яблоки по садам собирали. Тот год урожайный выдался на яблоки. Так что без еды мы не пропадали. Но вот если не привезут курить, тогда вообще не о чем разговаривать… Давай, по радио заявляй, почему нету? Давай курить, и все тут! Трофейные, может, где-то найдем, а так с куревом были проблемы.

Ну, отползли сколько-то, потом смотрю, он побледнел от потери крови. Стал его перевязывать прямо поверх гимнастерки, все равно кровь течет. Снял с него поясной ремень, вот так ему руку подтянул, и дальше ползем на пузе. Но тут уже потише, бой ушел вперед.

Смотрю, идет санитар. Я его подозвал:

– Помоги! Видишь, заливается кровью, – а он так отмахнулся, мол, у меня и своих таких много… А когда шли в бой, то я всегда сдвигал кобуру на живот. Чтобы не мешала, тем более, если придется выскакивать. И когда он так отмахнулся, я вытаскиваю пистолет и прямо ткнул в него:

– Перевяжешь?

Смотрю на него, он молчит. Я ему второй раз криком:

– Перевяжешь?!

Только тут он сумку повернул, достал ножницы, разрезал рукав. Когда увидел, что кость перебита ниже локтя, достал проволочную сетку, обработал, перевязал как положено, и мы потопали дальше.

Помню, поднимаемся по танковому следу из низинки, из которой наступали, там три солдата стоят с термосами. А у заряжающего уже от жары и потери крови губы все пересохли, и он им говорит:

– Хлопцы, дайте попить!

– У нас воды нет.

А где-то накануне, уже под конец атаки, когда мы остановились, к танку подполз какой-то солдат, и кричит оттуда:

– Танкисты! Танкисты! Дайте глоток воды!

А у нас ведь два бачка питьевой воды, и мы ему один выкинули:

– Попьешь, хватит силы – брось на танк!

И заряжающий, вспомнив это, разозлился:

– А мы вчера вашему брату последнюю отдали, – и как завязал матом… Тут один из солдат берет черпачок, наливает ему из термоса. Этот пьет-пьет, передохнул, опять пьет. Потом дает мне. Начинаю пить и чувствую, что это не вода. Оказывается, он нам водки налил… Ну, тут нам стало как-то повеселей, все нипочем, сейчас пойдем искать своих.

Тут броневичок маленький на нас выехал. Был такой БА-64, созданный на основе ГАЗ-64. Я ребят с него попросил:

– Увезите парня в медсанбат!

Вот так его отправил и больше никогда не видел. И не знаю, какая судьба.

А как фамилия его, помните?

Почему-то вертится на языке Кучер Илья, невысокий такой крепыш, хохол. Но нет, вроде это не он был. Не помню уже.

А кто вас тогда подбил?

Не знаю. Наверное, все-таки орудие, там вроде танков не было. Я вообще с немецкими танками за всю войну не сталкивался. Хотя на Курской дуге такая каша была, но и там не встречал. Когда сейчас начинаю вспоминать те бои, так у меня прямо слеза навертывается. Ведь это же лето, голубое небо, ни тучки, солнышко, но чем только не пахло. Ведь там горело даже то, что и гореть не должно…

В общем, отправил его и ушел искать свой полк. Нашел, рассказал, так и так, танк сгорел, и две недели отдыхал в команде выздоравливающих. Меня, оказывается, контузило. Голова немного шумная была, толком не слышал. А когда поправился, меня посадили на полковую «десятку» – командирский танк. Так вроде обычный танк, только из пушки почти не стреляешь. Меня это удивляло сначала – пушка есть, а стрелять не велят. Потом привык. И правильно – командир полка командовать должен, а не палить. Но вскоре он переместился на другой танк, и мы воевали как прежде.

А где-то на Курской дуге посадили нам корреспондента, капитана, по-моему. Нам и самим тесно, а тут еще его сажай. Но он хотел увидеть, как ведут себя танкисты в бою… Пошли в атаку, только первый выстрел сделали, он как закричит:

– По нам бьют!

– Нет, это мы стреляем!

А потом в «Красной Звезде» вышла большущая статья про нас. Понаписал столько, что мы тут, там, хотя что он видел? Но фантазия же должна быть у корреспондента. Так что на этом танке я уже не горел…

Интервью: С. Смоляков Лит. обработка: Н. Чобану

В боях на Курской дуге 202-я танковая выстояла и приказ выполнила. В ходе боя в районе села Теплое прямым попаданием снаряда заклинило ведущие колеса правого борта одного из атакующих танков «Тигр». Экипаж бросил фактически исправный новейший танк. Командир корпуса генерал Васильев поставил командиру 202-й танковой бригады подполковнику Лебедеву задачу вытащить этот танк в расположение наших войск. Возглавил операцию адъютант старший 172-го батальона капитан Чалов. Проблема была в том, что в батальоне к ночи могли подготовить только один боеготовый танк. Пришлось комбригу отдать свой командирский танк с экипажем. Быстро создали группу из двух танков отделения разведчиков, саперов и автоматчиков. Ночью двинулись к «Тигру». Артиллерия вела беспокоящий огонь по немцам, чтобы скрыть лязг гусениц «тридцатьчетверок». Подошли к танку. Коробка стояла на низкой передаче. Попытки переключить ее не удались. Подцепили танк тросами, но они лопнули. Рев танковых двигателей на полных оборотах разбудил немцев. Они поняли, что подбитый их танк пытаются захватить. Накинули на крюки 4 троса и потихоньку двумя танками потащили «Тигр» к нашим позициям. С трудом, но вытащили танк к своим. За эту операцию Чалов получил орден Отечественной войны I степени, а я по итогам боев был награжден орденом Красной Звезды.

Как-то в разговоре с бывшим врачом мотострелкового батальона, входившего в состав 202-й бригады, капитаном медицинской службы Ниной Евтушенко, ставшей после войны Падуковой, вспомнили такой случай. Во время боев на Орловско-Курской дуге врач Евтушенко развернула медицинский пункт мотострелкового батальона за скатами высоты вблизи населенного пункта Никольское и вдруг на виду у всех вывесила влаг с Красным Крестом. Как она рассказывала, ей казалось, что это безопасно, что немцы ни бомбить, ни стрелять не будут. Тем не менее «Юнкерсы» во время очередного налета, не раздумывая о гуманности, отбомбили медицинский пункт. Командир мотострелкового батальона капитан Большенко с НП батальона увидел это безобразие и выслал связного, чтобы он передал приказ: «Врач Евтушенко – немедленно убрать флаг». Флаг убрали, а после боя Большенко устроил Нине разнос.

Интервью и лит. обработка: А. Драбкин

Мой первый бой был одним из боев Орловской наступательной операции. Конечно, он запомнился мне особенно. Тем более что это и были первые бои нашей бригады, нашего корпуса, он ведь был только что сформирован. А немцы, наоборот, были очень подготовлены. И в конце июля наша бригада получила приказ, действуя на правом фланге корпуса, наступать в направлении Лунево – Коноплянка – Рылово. А потом форсировать реку Орс и развивать наступление по направлению Руднево – Скородумка, форсировать реку Нугрь, а после чего наступать в общем направлении на Злынь.

Немцы встретили нас во всеоружии, у них и танков было много. Когда мы вышли к Орсу, все мосты через реку были взорваны. К тому же несколько предыдущих дней шел проливной дождь, берега реки стали заболоченными. Я совершенно не представлял, как мы сможем ее форсировать. Конечно, и страшно было. Но малодушия при этом не было. К тому же сначала была иллюзия, что такую броню, как наша, невозможно ничем пробить. Это потом сразу выяснилось, что немецкие снаряды очень даже хорошо ее пробивают.

Первым на северный берег Орса вышел батальон автоматчиков из Свердловской танковой бригады. Но немцы их встретили таким шквальным огнем: из ребят очень многие погибли, были ранены. А нам ведь тоже нужно было двигаться вперед, да еще переправиться на южный берег. Сначала 365-й самоходный артиллерийский полк провел хорошую артподготовку. А потом пошли мы. Поначалу выбили немцев из Лунева, потом наша бригада повела наступление на Коноплянку – Рылово. Наконец мы форсировали Орс. Эх, не самые плохие у нас были машины. Мы ведь и по заболоченным берегам прошли, и по илистому дну. В сравнении с немецкими танками, у Т-34 проходимость была, конечно, выше. Но в заболоченные места мы все равно не особо рвались.

Когда бой начался, бояться было уже некогда. Наши танки с десантниками вели огонь на ходу и шли вперед. Немцы, видимо, не ожидали, что мы развернем такую атаку. Поначалу они были растеряны, мы хорошо продвигались. Но потом фрицы пришли в себя. Выдвинули резервы. У них там и танки, и самоходки были, и бронетранспортеры. И вся эта техника открыла такой огонь по нам, что ничего не оставалось, кроме как отступить на северный берег. Но там мы уже закрепились, открыли огонь из танков, нас еще артиллерия поддержала. И не дали мы немцам окончательно вернуть утраченные позиции.

Бой постепенно стал стихать. Можно вроде и прийти в себя немного. Но отдыхать некогда. По немцам нужно было снова ударить, пока они не ждут.

Ночью реку плотный туман покрыл. Фрицы наверняка дремали, успокоившись, на своем берегу. А мы нет. Наши разведчики осмотрели побережье, саперы проделали проходы к реке. После чего нашу бригаду сосредоточили возле населенного пункта Бессоновский. И только забрезжил рассвет, мы начали атаку. Первыми Орс преодолели танкисты роты Елкина, а затем уже наша рота (ей командовал старший лейтенант Михаил Никандрович Бойко) и рота старшего лейтенанта Ивана Листопада.

И вот уже наши машины входят в прибрежную деревню. Там немцы еще полураздетые в панике выскакивают из хат, беспорядочно стреляют. Но так продолжалось недолго. Вскоре фрицам удалось организовать оборону.

Что тут началось!.. Рядом с нами врывались снаряды, аж комья земли в воздух взлетали! По нашей броне, как горох, стучали пулеметные, автоматные, винтовочные пули. Ух, как мы старались заводить танки за любые укрытия, использовать малейшие овраги, неровности местности. Но потом гляжу, уже несколько немецких танков горит. На душе сразу как-то легче стало. Я понял, что мы с ними можем справиться.

А тут и другие наши танки переправились. Но фрицы, как всегда в подобных случаях, авиацию подняли. Стали нас еще с неба бомбить. Артиллерия и минометы фашистские по нам лупят, пытаются наших автоматчиков от наших танков отрезать. Но поздно уже было. Мы шли вперед. Наши автоматчики в немецких окопах вступили в рукопашную. А фрицы ой как не любили подобных боев. Отступать начали.

Но, отступая, они, конечно, всяческим нам пакостили. Поджигали хаты, постройки разные, поля, на которых пшеница уже колосилась. Там все горело. Воздух был дымным, едким. Даже у нас в танке от дыма першило в горле, слезились глаза. Кроме того, от частых выстрелов пороховые газы скапливались. Их танковый вентилятор не успевал выбрасывать наружу. (По правде сказать, наши вентиляторы никогда не справлялись, если начиналась стрельба без перерыва.) И жарко было так, пот просто заливал глаза. Но все-таки врага мы отбросили.

Оставляя горевшие, подбитые танки, немцы отошли к Сурьянино. Мне думалось, что туда мы уже разом ворвемся. Но нет, фрицы до последнего бились. Наши танки уже к окраине села походили, а враг с северо-восточной его окраины на нас свою технику бросил – штук 50 танков и самоходок. Контратаку немцы начали. Тут уж и мы их били, и они нас. Несколько наших танков немцам удалось поджечь, в том числе танк командира третьей роты Ивана Листопада. Пришлось нашему комбату Чижову обращаться к командиру бригады за артиллерийской поддержкой. К нам тут же целую батарею направили, да еще роту ПТР (противотанковых ружей) перебросили. Совместными усилиями мы оттеснили немцев в глубь села. Но уже сумерки наступили, и полного разгрома фрицы избежали.

В ночное время бой прекратился?

Поначалу мы собирались его продолжать. Вечером к нам в батальон приехал помощник начальника штаба бригады старший лейтенант Храмов. Он передал приказ комбрига вести наступление в направлении села Однощекино, на подходе к которому немцы оказали упорное сопротивление первому танковому батальону и самоходчикам. Однако когда мы приблизились к Однощекино, то пришлось отказаться от атаки с ходу. У нас не было разведданных о противнике, а в темноте уже было ничего не видно. Из прикрепленного к нам мотострелкового батальона автоматчиков отправили пешую разведку. А мы, командиры танков, вместе с нашими механиками-водителями также отправились на рекогносцировку местности перед селом. Все готовились к атаке, которая должна была начаться рано утром.

И всю ночь шла перестрелка. Мы сами вызывали огонь противника, чтобы разведать, каковы его силы и огневые средства. Спровоцировать немцев в ту пору было уже легко. Они боялись, что мы начнем атаковать их, не дожидаясь рассвета, и открывали беспорядочный огонь после каждого выстрела нашего танка или артиллерийского орудия.

А утром короткая артподготовка была, и мы вместе с частями 197-й танковой бригады и 30-й мотострелковой бригады пошли в атаку. В этот день нам удалось овладеть селом Колонтаево, выйти к реке Нугрь. И вот так мы весь август, весь сентябрь фашистов гнали.

Впрочем, по-разному случалось. Однажды – не помню, возле какого населенного пункта – во время танковой атаки немцы открыли шквальный огонь по нам. Многие танки загорелись. И мой тоже. Мы выпрыгивали из них. Немцы вели ружейно-пулеметный огонь. И некоторым, как и мне с моим экипажем, повезло спрыгнуть за танки, а потом в окопы, которые рядом. А многим повезло меньше. Погибли они.

Но так или иначе враг отступал. И наш боевой труд оценили.

Интервью и лит. обработка: М. Свириденков

В мае 1943 года мы оказались в лесах под Жиздрой, нас придали 8-му гвардейскому стрелковому корпусу. В этом корпусе было три дивизии: две гвардейские, а третья обычная стрелковая дивизия, которую все называли «киргизской», поскольку она была национальной, сформированной в Средней Азии. Так две гвардейские дивизии вместе с нами готовились к наступлению в ближнем тылу, где была создана полная имитация немецкой оборонительной линии, а национальная дивизия занимала 20 километров передовой линии.

Затем нас подвели к передовой, ночью мы получали боеприпасы и готовили позиции, а днем было запрещено хоть как-то обозначить свое присутствие на передовой.

Немцы, я думаю, знали, что мы готовимся к наступлению, так как из состава национальной дивизии к ним постоянно перебегали нацмены и сдавались в плен. Один раз прямо на моих глазах, светлым днем, к ним перебежали два узбека из окопа боевого охранения.

Но немцам эти узбеки не подошли, по-русски ничего не знают и сообщить толком ничего не могут. И они прогнали этих узбеков назад, мол, ведите своих офицеров, тогда вас примем.

И что вы думаете? Эти два нацмена схватили одного взводного и потащили к немцам, но на нейтралке их смогли перехватить. Собрали заседание трибунала, от каждого подразделения привели на суд представителей. Этих двух перебежчиков допрашивали через переводчика, а потом трибунал объявил приговор:

– Смертная казнь через повешение.

Обычно таких предателей расстреливали перед строем, а тут на самом деле вздернули на развилке лесных дорог, больше недели они висели на веревках с табличками на груди – «Изменник Родины», и все части шли по дороге мимо висящих трупов.

Дивизион получил перед наступлением три крупные цели, по одной на батарею, командиры расписались «за каждую цель», и заранее был заведен «паспорт» на цель.

12 июля началась трехчасовая артподготовка, а затем гвардейские дивизии перешли в наступление. За первый день наступления корпус продвинулся вперед на 20 километров.

Мимо наших позиций провели колонну пленных власовцев, больше 100 пленных.

Эти бои под Орлом были последними в моей боевой биографии.

Интервью и лит. обработка: Г. Койфман

После окончания Казанского танкового училища, летом 1943 г. мы с Жоржем были направлены на Центральный фронт, во Вторую гвардейскую танковую армию, в элитную, очень известную своими боевыми подвигами 11-ю отдельную гвардейскую танковую бригаду, которой командовал всем известный своим мужеством Герой Советского Союза полковник Бубнов.

2-я ТА и 11-я гвардейская танковая бригада находились в районе Курска и готовились к величайшей в этой войне танковой битве с фашистской танковой армадой, получившей впоследствии всемирно известное название Курская битва.

К сожалению, мы с Жоржем были вместе только около месяца. Отец отозвал Жоржа в Свердловск для подготовки к поступлению в Бронетанковую академию. Итак, я остался до конца войны один, без верного настоящего друга Жоржа Прейсмана.

Но вернемся к моей боевой службе на фронте, в 11-й гвардейской танковой бригаде. Надо сказать откровенно, что я впервые на этой войне стал настоящим командиром. До этого я находился всегда в роли подчиненного, будучи стрелком-радистом на бомбардировщике. Теперь я командир танка, в моем подчинении всего три человека, но в условиях войны быть командиром танка дело не простое, сложнее, даже опаснее, чем командир самолета, ибо в танке просвечивается вся твоя натура, твоя воля, твое поведение, и если, не дай Бог, ты поведешь себя неправильно, будешь несправедлив, а попросту хамить, грубить подчиненным или напротив заискивать перед ними – в обоих случаях тебе хана. В первом случае тебя просто убьют, сказав – погиб от шальной пули, снаряда в бою. В самолете этого сделать невозможно, а у танкистов таких случаев было немало. И вот, к своему сожалению, я попал в неблагополучный экипаж. Это были три коренастых, нахальных, далеко за 50 лет уголовника, все руки и грудь в наколках. Об их прошлом мне рассказал наш командир роты капитан Мельник.

Экипаж танка встретил меня, 22-летнего командира с внешним видом далеко не мужественного покроя, с исхудалым тощим лицом, довольно неприветливо.

– Ну что, пацан, собираешься нами командовать? – с усмешкой заговорил механик-водитель.

Поведение экипажа меня расстроило, но я решил все же проявить характер:

– Во-первых, прошу вас впредь со своим командиром танка так хамски не разговаривать. Я не пацан, а ваш командир. От меня и только от меня зависят успех боя и ваша жизнь.

– Ну все это мы завтра увидим, – заметил наводчик.

Итак, наше знакомство началось с подготовки к завтрашнему бою. 5 июля фашисты должны перейти в наступление.

Наступает горячая пора. Я приказал, во-первых, на танке красными большими буквами написать «Беспощадный», далее все укрытия, где был замаскирован наш танк, – хату с края деревни – уничтожить, ибо они мешали вести прицельный огонь. Эти мои указания оказались разумными, и мы на следующий день успешно вели огневой бой с фашистскими «Фердинандами» и «Тиграми». Поначалу, при первых выстрелах противника мой экипаж сразу же бросался на днище танка, спасаясь от снарядов врага. Но мой прицельный огонь поражал немецких танкистов, и мы без потерь успешно вели огневой бой. Прошло несколько дней, и ни я, и ни один из членов экипажа не только не были убиты, но даже и ранены. А на фронте танкисты обычно живут не более 3–5 дней. Экипаж изменил ко мне отношение на 180° к лучшему, и мы стати настоящими боевыми друзьями.

Командование тоже обратило на меня внимание, на мое мужество и умение вести бой, и через неделю меня назначают командиром взвода (три танка). Мои члены экипажа ревели воем, не хотели меня отпускать, ходили даже к командиру бригады, чтобы меня оставили, – так не хотели со мной расставаться, и, надо сказать, у них было какое-то предчувствие. На следующий день, уже без меня, все трое были убиты прямым попаданием бомбы в их танк.

Бои на Курской дуге были очень ожесточенные, наша 11-я танковая бригада вела бои на Орловском направлении в районе станции Поныри. Моему взводу, как всем нашим танкистам, приходилось отбивать атаки немецких танков последней их конструкции Т-VI «Тигр» и Т-V «Пантера». Это было для нас далеко не просто, ибо наш лучший советский танк Т-34 по своим боевым качествам уступал фашистским танкам. Так, их калибр пушки 88 мм, а наш – 76 мм, начальная скорость снаряда у них в 2 раза выше нашей, следовательно, выше пробиваемая способность, их прямой выстрел 2 км, а наш – 800 м, то есть они могут за 1 км раньше нас вести огонь на поражение. За все эти недостатки наших танков мы расплачивались большой кровью. Только в моем взводе я за первую неделю боев потерял два танка из трех.

Бои под Понырями в июле 1943 года навсегда врезались в мою память. Я даже сочинил небольшой стих по этому поводу:

Я снова в памяти найдуПолоску розовой зариИ эту станцию в садуС названьем странным Поныри.

Особенно тяжелые бои развернулись 12 июля в районе Прохоровки, куда наша 11-я танковая бригада была брошена на помощь 5-й танковой армии.

Там развернулось гигантское встречное сражение, где с обеих сторон участвовали свыше 1200 танков. Это был настоящий кошмарный ад. Мы сближались с фашистскими танками до такой степени, что уже вести огонь из пушек было невозможно, выскакивали из машины и сражались с врагом в рукопашной схватке, сражались чем попало – кувалдой, ножом, пистолетом. Бог меня пожалел и в этой тяжелой схватке. Поле боя после сражения напоминало Бородинское, везде лежали убитые, раненые, стояли разбитые танки. Местные жители оказывали нам всяческую помощь, называя нас танковыми рыцарями в соловьиных краях.

К концу июля фашистские войска в конец выдохлись, и мы перешли в решительное контрнаступление.

Осенью 1943 года наша 2-я танковая армия начала осуществлять крупные наступательные операции на Украине. 6 ноября был освобожден Киев, а затем другие города Украины.

На Курской дуге мы все знали, что немцы будут наступать, готовились к этому. За день до наступления мы знали, что завтра или послезавтра начнется, потому что немецкая тяжелая артиллерия начала разрушать блиндажи и дзоты на участке дивизии, которую мы прикрывали. Кроме того, ночью, может быть, с 12 часов или с часа, над нашим передним краем стали летать немецкие самолеты. Мы вначале подумали, что это наши девочки бомбят немцев, потом оказалось, что нет.

Потом мы провели контрподготовку. Тишина была полнейшая, кузнечики слышны. Я вылез на бруствер, я тогда уже командиром дивизиона был, смотрю, а на той стороне, в 2–3 километрах от переднего края, колонны стоят с танками, бронемашинами. Я сразу командую: «Приготовиться». Докладываю командиру полка. Он: «Давай, открывай огонь».

После нашей контрподготовки немцы открыли огонь, не очень организовано, у нас на наблюдательных пунктах никто не погиб, только в один блиндаж снаряд попал, и то мне кажется, что это «катюша» была. У нас вообще в первый день на огневых позициях было только четверо раненых.

А потом немцы ворвались на позиции нашей пехоты, и нам приказали отходить, иначе они могли расстрелять все наши батареи. Мы отходим, видим – новые немецкие танки вышли, «Тигры», «Фердинанды». А у нас полк тогда на подводах был, и я приказал миномет и солдат на подводах укрыть брезентом и отходить, чтобы между каждой подводой не меньше 100 метров было. И вот наша подвода скачет, разве будет «Фердинанд» стрелять?! Причем дальность полтора километра. Конечно, по такой подводе не будет. Если бы знал, что там миномет, могли бы стрельнуть. И вот так все три батареи ушли. Ни одной потери.

Потом еще такой случай был. Наш дивизион стоял левее железной дороги, в районе станции Поныри. Немцы 7-го или 8-го числа раз пять или шесть атаковали, но все их атаки были отбиты. Потом они ворвались в село, но наши контратаковали стрелковым полком, и немцев отбросили. Тогда они после обеда передислоцировали части восточнее, там были высоты и в наших ротах осталось по 8–15 человек, и прорвали оборону. Нам приказали там занять позиции. Мы выскочили на высотку, а там немцы. И вот нам пришлось сходиться врукопашную, с гранатами. Мы немцев отбросили и заняли высоты. Правда, одно наше орудие начало по нам стрелять, у меня к тому времени рацию разбило, и пока мы по телефону дозвонились, оно по нам прямой наводкой било. В этом бою отличился Черненко, он обязанности командира батареи вместо раненого комбата исполнял. Он пошел в атаку вместе с пехотой, и пуля прошила легкое. Его перевязали, а огонь сильнейший, трудно эвакуировать. Да и оставить вместо него некого… Потом уже направили его в медпункт полка. Там его хотели в госпиталь направить, а он отказался. Три недели пробыл в медпункте и вернулся в батарею, продолжил командовать. Отличился при прорыве обороны противника под Севском, потом при форсировании Днепра, но на плацдарме погиб. Хороший был командир, смелый, храбрый.

Когда мы пошли в наступление, то в первый день продвинулись километра на 2–3. И так получилось, что мы видели, как один наш танк загорелся и взорвался. Потом там еще несколько танков погибло. На второй день мы подошли к этому месту, наши танки подбитые, пехота вперед пошла, а я предложил: «Давайте, заберемся на танк. На полтора метров выше будет, видимость лучше будет. «Давай». Мы в танк забрались, солдаты, телефонисты, радисты, рядом окопчики стали рыть. Бой продолжается. И вдруг одна 45-ка разворачивается рядом с нашим танком и пах-пах-пах, постреляла. А немцы подумали, что танк стреляет, и начали нас обстреливать. Часов до двух, наверное, стреляли, но благодаря тому, что они стреляли с закрытых позиций, прямого попадания не было. Рядом попадало.

После Курской операции мы пошли вперед. Под Лоевом форсировали Днепр. Пехотинцы Днепр форсировали, захватили плацдарм, потом и мы туда переправились.

Интервью: А. Драбкин Лит. обработка: Н. Аничкин

Перебросили нас в район Курской дуги. Сначала мы поступили в резерв командования, а потом, уже летом, перевели в Степной фронт, с июля 1943 г. находившийся под командованием Ивана Степановича Конева. Когда мы стояли в резерве, то готовили третью линию оборону от врага, и нас пополняли. Как только прибыли новобранцы, сразу подвинули дивизию к линии фронта в район города Малоархангельска. Мы входили в состав 18-го гвардейского стрелкового корпуса, из состава Степного фронта нас перевели в Центральный фронт под командованием Константина Константиновича Рокоссовского, где мы вошли в 13-ю армию генерал-лейтенанта Николая Павловича Пухова.

Не знаю, как там другие полки нашей дивизии, но на нашем участке оборонительный рубеж с точки зрения полевых инженерных сооружений в полосе нашего полка был подготовлен изумительно. Не могу сказать за весь участок обороны, как вы сами понимаете, я по ним не разъезжал и не инспектировал их. Но у нас огневые позиции для орудий были настолько оборудованы, что даже ящики со снарядами были заложены в специальных нишах для хранения боеприпасов. В полевых условиях снаряды лежали около орудия, а здесь, если даже вражеский снаряд и разорвется около орудия, то детонации боеприпасов не произойдет. Более того, саперы, готовившие позиции, выкопали специальные укрытия для пары коней, тут же мы косили для них сено и траву. Так что все были надежно укрыты.

5 июля 1943 г., когда началось наступление немцев, нас из-под Малоархангельска стали передвигать вдоль линии фронта на юг, к Воронежскому фронту, ведь немцы начали свое наступление на нашем участке в полосе Малоархангельск – Поныри – Ольховатка. Нас бомбили по дорогам, мы соприкасались с противником и вместе с ним передвигались на юг. И с 8-го на 9-е число вошли в Романин Лог, расположенный возле Понырей, в нем стал дислоцироваться командный пункт нашего 9-го гвардейского воздушно-десантного полка. Здесь также находился подвижный резерв. Артиллерия расположилась по оврагам, мы стояли в Зеленом Логе, буквально в двух километрах от железнодорожной станции Поныри. На нашем участке немцы наносили свой главный удар по этой станции. К тому времени Поныри были взяты, и наш полк вступил первым в бой из 4-й гвардейской воздушно-десантной дивизии. Районы вокзала, водонапорной башни и школы были основными объектами сражения. Наш 1-й батальон капитана Александра Петровича Жукова первым вошел в поселок Поныри, и там его разрезали на две части, командир погиб, и батальон понес сильнейшие потери, а вокзал был сдан. Позднее капитану Жукову было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. Так что западная часть Понырей была захвачена противником, на левой же стороне, которая оставалась за нами, стояли только отдельные хатки, и она была почти не населена. Вечером 9 июля от начальника артиллерии полка на нашу позицию пришел посыльный. Принес приказ командира батареи на КП полка. И комбату надо кого-то с собой взять, потому что, скорее всего, нужно будет выбрать несколько огневых точек, куда орудия направлять. Первое орудие в боевых порядках пехоты – это наша 45-мм пушка, которая всегда ставилась только на прямую наводку. Мы не стреляли с закрытых позиций. И тогда командир огневого взвода говорит мне: «Попов, иди ты!» Пошли мы с командиром батареи. А возле станции находились северный и южный железнодорожные переезды, и в тот момент немцы ожесточенно за них дрались для того, чтобы перебросить на ту сторону железнодорожных путей, то есть на открытый простор, свою военную технику и танки. А насыпи на путях были крутыми, ни бронетранспортеры, ни танки не могли их самостоятельно преодолеть.

Так что мы с комбатом пошли, перешли южный переезд, прошли метров 50, прижимаясь к заборам и хаткам, и уже слышим немецкие автоматы. Тут комбат говорит: «Знаешь что, я пойду вперед, а ты прикрой меня!» Ну, я с автоматом лег около забора, а он пошел. Прошло, быть может, минуты полторы, а тебе кажется, что проходит целая вечность, застрочили оттуда пулеметы, причем смотрю – пули бьют буквально в нескольких метрах от меня. Тут с другой стороны улочки окликают: «Вы из какого полка?» Отвечаю, что из 9-го, сам спрашиваю, откуда мой сосед. Оказалось, что из 15-го, и начинают расспрашивать, чего я тут делаю. Пришлось объяснять, что лежу и прикрываю командира батареи, который пошел в разведку. И в это время немец услышал голоса, раздалась короткая очередь, пули пролетели буквально возле меня, я прижался к забору, а мой собеседник лег в окоп, ему проще было. У меня же ни окопа, ничего, и я с левой руки из автомата дал короткую очередь, после которой немецкий автоматчик замолк. Снова разговорились с соседом, оказалось, что это младший лейтенант, командир стрелкового взвода. Он меня похвалил за меткость, сказал, что фрица я снял, и тут начался прямо по нам минометный огонь, противник бил по переезду и по этим хаткам. Вскоре вблизи раздался взрыв, и мне осколок попал в правое плечо. Только в апреле 2011 г. мне его удалили. В это время комбат вернулся из разведки, а я лежу около забора и перевязываю плечо. Тот спрашивает: «Что такое?» Отвечаю: «Да вот ранило». Снова вопрос: «Тяжело?» Говорю: «Да нет, заматываю пока». Ну, забинтовал себя, и мы пошли на КП, пробрались по дворам между строениями, дошли до переезда, там было недалеко, наверное, метров сто от нашей позиции до железной дороги. Пришли на КП полка, комбат пошел докладывать, а мне говорит: «Иди к себе во взвод». Ну, я отправился в Зеленый Лог, где стояла наша батарея, готовая двинуться на огневые позиции, куда прикажут. Неожиданно комбат окликнул меня и говорит: «Ты зайди в санроту, пусть тебя там перебинтуют, а то ты сам себя кое-как забинтовал». Ну что же, в полковую санроту, так в санроту, она стояла в том же овраге, где и КП. Встретили на санпосту, спрашивают, в чем дело. Увидели забинтованную рану, тут же потащили в палатку, здесь плечо заново перебинтовали, после чего я сказал, что пойду обратно в часть, но командир санитарной части говорит: «Куда ты пойдешь? Давай ходячих раненых, кто ранен в руку и идти сможет, бери с собой группу и веди всех в ту березовую рощу километрах в десяти от Понырей, которую мы на марше проходили. Там стоит наш медсанбат». Пошли туда, добрались только к ночи, утром врач осмотрел плечо, указывает в сторону, при этом говорит, что там находятся легкораненые. Тяжелораненых сразу же грузили на машины, нам же на месте оказывали помощь. Пробыл я там до конца дня, меня встречает водитель из нашего полка и говорит: «Ой, там такое дело в Понырях, наступали мы неудачно, ужас, потери большие!» Я спрашиваю, куда он едет, оказалось, что возвращается в полк, снаряды везет. Увязался я с ним, только потом попросил в строевую часть дивизии передать, что я не дезертир и вернулся на передовую.

На следующий день рано утром пошли мы с командиром батареи по огневым точкам, у нас в батарее имелось шесть орудий. Всю ночь стреляла наша артиллерия, особенно «Катюши» и «Андрюши» – установки тяжелых фугасных реактивных снарядов М-31, представлявшие собой деревянные рамы со снарядами-»головастиками» внутри. Они предназначались для ликвидации дотов и дзотов, тяжелых инженерных железобетонных сооружений. Я впервые увидел здесь эффект действия реактивных снарядов, посмотрел, как ставятся стационарно «Андрюши», иногда снаряды летели вместе с деревянными рамами, и когда она в полете горит, ночью это очень и очень впечатляющее зрелище. Помню, приходим к одному орудию, командиром которого был Костюнин, он говорит: «Саша, ты давай ко мне!» Но я ведь с одной рукой, что буду делать. Он же отвечает: «Я буду заряжать, а ты станешь наводить!» Он остался один из расчета, в двух других было по два-три человека, в остальных расчетах – почти полный состав, хотя где-то одного или двух не хватало. Ну и командир батареи распределял, кто идет из одного расчета в другой, понесший потери, например, на огневую точку Кирпичева, кто к Гусеву. В итоге я тоже попал в расчет одного из орудий, остался на огневой позиции. И 12 июля 1943 г. был нанесен наш контрудар, была взята станция Поныри. Я уже был не на южном переезде, а не на северном. Кстати, там 10 июля 1943 г. погиб мой хороший товарищ, командир взвода автоматчиков, лейтенант Вася Большаков. На этом месте ожесточенных боев у северного переезда сейчас стоит мемориальный памятник, где есть и его фамилия. Он закрыл пулеметную амбразуру своим телом, за что его посмертно наградили орденом Отечественной войны I-й степени. Лейтенант Николай Ильич Мисугин, командир взвода связи, мой одногодок, из Калининской области, также погиб там еще 9 июля, мы с ним были хорошо знакомы. Случилось это следующим образом. Прекратилась связь. И он лично пошел по линии, взяв в руку провод, хотел срочно найти разрыв. Я сам во время войны несколько раз так ходил. Берешь провод в руку, находишь разрыв, потом заматываешь на куст или деревцо, растущее поблизости, и начинаешь искать второй конец. Как найдешь – соединил их и пошел дальше. Связисты называли такую работу «дорожка». Так вот, Мисугин должен был срочно обеспечить связь, нашел порыв линии то ли снарядом, то ли немцы его разрезали, не знаю. Связь была восстановлена, но после боя мы нашли убитого Мисугина, он зубами сцепил провода и так умер, но связь обеспечил.

12 же июля началось контрнаступление. Когда мы из окопов смотрели на водонапорную башню и вокзал, то казалось, что они очень далеко были друг от друга, голову нельзя было поднять. А вот когда в мирное время я попал туда и посмотрел, то выяснилось, что все было рядом. В тот же день все окрестности были сожжены, на полях сгоревшая трава, везде подбитые машины, танки, упавшие самолеты. Производило тяжелое впечатление. А утром перед наступлением началась обработка передовой противника – настоящее светопреставление. Страшная бомбежка, да еще и артиллерия работает, в том числе дальнобойная РГК, корпусная, армейская, дивизионная, полковая. И все бьют, метров на 500–600 в высоту стоит столб пыли и нам, сорокопятчикам, за этим просто-напросто покровом даже целей не видно.

К вечеру, взяв станцию Поныри, вся наша дивизия пошла в наступление, 9-й гвардейский воздушно-десантный полк атаковал как раз между двумя переездами. Позиции севернее, в сторону Орла, занимал 12-й полк, а в сторону Ольховатки слева от нас располагался 15-й полк. Вечером перед наступлением я все искал моего соседа – младшего лейтенанта, но так и не нашел. Когда взяли станцию, стали продвигаться в сторону Понырей-1, это село, довольно большое. А перед ним течет небольшая речушка, но так просто где попало ее не перейдешь. Конечно, вброд можно пройти, но вот перетащить орудие или машину не получится. Так что наша пехота стала готовиться к наступлению, подтягивались резервы. Немцы-то первое время отошли, но затем перед речкой закрепились, там был сильный заслон, располагались как пулеметные, так и орудийные огневые точки. И, само собой разумеется, вражеские стрелки между ними. И тут случилось непредвиденное. Видимо, перед боем наших полковые командиры попросили авиацию пробомбить первую полосу врага. Тут стали подходить наши танки, двинулись к рубежу залегания пехоты, и в это время появляется целая эскадрилья штурмовиков Ил-2. Первый же самолет сбросил на наши позиции все свои бомбы, к счастью, вовремя опомнились. Вероятно, первая заявка нашего командования была выполнена авиацией с опозданием, они считали, что на позициях перед рекой все еще сидят немцы, а были уже мы. Когда первые самолеты, один или два, сбросили свой груз, то они увидели наши танки и прекратили бомбежку, эскадрилья развернулась и улетела в тыл. По всей видимости, они были дезориентированы и не знали, где враг. Ко вторым же координатам, которые передали из штаба полка, летчики еще не были готовы. После бомбежки мы все залегли, никого не видно. И вот в это время поднимается фигура, сзади влетает на танк и кричит: «За мной! В атаку!» Это был наш замполит 9-го гвардейского воздушно-десантного полка, армянин, гвардии майор Вапаршак Хачатурович Унанян. И вы знаете, поднялась дружно пехота, мы за боевыми порядками следовали, впереди находился мостик, который не был взорван, немцы не успели, и наши стрелки его с ходу проскочили. Нам этот мостик очень помог, мы со своими орудиями добрались до дубовой рощи, располагавшейся за селом. И на господствующей высоте расположились, немцы предстали перед нами как на ладони. Начали вести прицельный огонь. Правая рука у меня была на перевязи, и вдруг под ноготь среднего пальца левой руки попадает маленький осколок, рука повисла, мне ее замотали, и обе руки уже не работающие. Приказали опять идти в санроту. Я туда подошел, мне все перебинтовали. Сказали топать в медсанбат, но я наотрез отказался. Несколько дней походил так и снова вступил в строй. За бои под станцией Поныри мне вручили медаль «За отвагу».

Потом что случилось? Немцы, не добившись успеха на нашем участке, вынуждены были отступить. Мы двинулись в наступление. В августе освободили городок Дмитровск-Орловский. Оказались на границе Курской и Орловской областей. Так что когда мы продвигались вперед, то проходили то по территории одной, то по другой области. Немцы сопротивлялись весьма и весьма серьезно, ведь они надеялись на то, что Курская дуга станет для них окончательной победной операцией в войне. Кстати, еще в 1941 году пришли эшелоны с красным гранитом, они хотели снять брусчатку на Красной площади, выстелить все гранитом и отпраздновать победу в Москве. Интересный эпизод, в Германию же обратно не отправили, ведь когда они отступали от Москвы, им не до гранита дело было, ноги надо унести. Мы же захватили в городке Дмитровск-Орловский эшелон с немецким красным гранитом. Теперь он лежит с правой стороны от Дома Правительства Москвы на ул. Тверской, и по этой улице все цоколи домов после войны были выложены этим гранитом.

Освободили первое украинское село в Сумской области, потом отвоевали станцию «Хутор Михайловский», освободили города Глухов и Конотоп. Бои были очень серьезные. Затем мы подошли к Прилукам, которые освободили 18 сентября 1943 г., и вышли к Киеву. Освободили Борисполь, и здесь я увидел огромный аэродром, на котором стояли многочисленные ангары для самолетов. Мне было очень интересно, пусть с авиацией я связан и в начальном плане, только на учебных самолетах летал, но вид огромных ангаров и крытых зданий, куда на руках с помощью тяжелых тракторов закатывали самолеты, привел меня в восторг. Заглянул в один из ангаров, там стоял какой-то самолетик, но уже разбитый, переломанный на одно крыло. В другом было темно и вообще ничего не видно, а бой-то идет, пехота продвигается дальше, и мы идем с ними в боевых порядках. Мы всегда били первыми по огневым точкам противника, при этом сами становились мишенью для вражеской артразведки. И после первых же выстрелов тебя начинает обкладывать снарядами со всех сторон. При этом, когда бой идет, где-то становится еще жарче, надо туда орудие перекатить, потому что немцы продвинулись на одном из флангов, нужно пехоте оказать помощь. 200–300 метров катишь орудие на себе. Только встали, уже огневую позицию не копаешь, под колеса подкопал, установил сошки, станину подкопал, чтобы она не откатывалась, и ведешь огонь. Прошло полчаса-час или два, а то и того нет, команда перейти на другое место в километре от твоей позиции. Тогда коней впрягали и отвозили нашу «сорокапятку». Здесь было важно сразу же готовить позицию. Особенно нам было тяжело при движении по Орловской области, я до сих пор помню эту землю – глина-белозерка с примесью извести. Даже лом звенит при ударе, причем только-только выкопаешь позицию – отдают приказ перейти на другое место.

Взяли мы Бровары 25 сентября 1943 г., после чего стали приводить себя в порядок и готовиться к форсированию Днепра.

Интервью и лит. обработка: Ю. Трифонов

Я попал в 6-ю гвардейскую стрелковую дивизию. На ее рубеже с одной стороны была станция Поныри, с другой стороны деревня Ольховатка. Это был самый страшный участок…

Мы каждый день ждали немецкого наступления, но оно не приходило и не приходило. Потом 5 июля вдруг ночью открылся страшный артиллерийский огонь, немецкие позиции запылали. Наши самолеты стали бомбить немецкий передний край. Мы думаем, еще не наступали, а уже бомбят, мы же не знали, что это был предупреждающий удар, придуманный Рокоссовским. Мы сидим в этих окопах, ждем, что будет дальше, когда последует команда: «Вперед! За Родину, за Сталина!» Правда, сколько я был на войне, ни разу не слышал такого призыва. «Бога мать» – слышал каждый день. Потом где-то полчаса было затишье, и потом немцы обрушились. Это был кошмар. «Юнкерсы» не слезали, артиллерия все время обстреливала, минометы. Страшно было. Вся земля поднялась вверх. На зубах песок, ничего не видно, гарь стояла даже днем. А тут еще смотрим, немецкие танки пошли, мы тогда первый раз их живьем увидели. А в наших позициях траншея, и тут же артиллерийские расчеты стояли, 38-й гвардейский артиллерийский полк, мы копали для них и укрытия, и позиции делали. Они молодцы, подавляли огневые точки. На нашем участке, нашей роты, они, наверное, три или четыре, а может, больше машин положили.

11 июля мы перешли в наступление, к тому времени от роты осталось 11 человек.

Интервью: А. Драбкин Лит. обработка: Н. Аничкин

Прибыли на фронт чуть севернее Орла. Запомнил, что мы находились где-то между маленькими городками Болхов и Белев. Вначале нашу 4-ю танковую армию зачислили в состав Западного фронта, но буквально через день или два нас включили в состав Брянского фронта. Наконец своим ходом двинулись в сторону передовой. Но продвигались очень медленно, иногда целыми днями стояли на месте, потому что немецкая авиация по всей Курской дуге действовала очень активно. Особенно досаждали их пикирующие бомбардировщики «Юнкерс-87», которые за форму неубирающихся шасси у нас прозвали «лапотники». Самолет с очень хищным силуэтом, в пикировании очень быстрый и изворотливый. Большие двухмоторные бомбардировщики не обладали такой маневренностью, а эти прилетали и начинали змейкой пикировать один за другим. Из пике выходит, становится опять в строй, и так несколько раз, пока все бомбы не сбросит.

На отдых мы обычно располагались на целине, в лесах. Все поля были засеяны, уже колосилась почти спелая пшеница, а мы, невзирая ни на что, рыли окопы и этой золотистой соломкой маскировались, чтобы нас не было видно. А машины и зарывали, и снопами укрывали, но все это в полях. Зато наши штабы и всякие подсобные подразделения почему-то всегда стремились располагаться в деревнях, вообще в населенных пунктах. А немецкая авиация в основном их и бомбила в первую очередь, а на нас иногда если и сбросят, то совсем немного. Я, например, переживал этот стресс, лежа в ровике глубиной по колено. Глубже и не рыли почти никогда, просто некогда было, потому что все время меняли позиции, да и, честно говоря, было просто лень. А так по колено вырыл, считай все, в нем уже можно уберечься. И во время налетов я обычно лежал в ровике на спине, смотрел на небо и грыз черные сухари из НЗ. На фронте ведь хлеба негде было достать, поэтому нам почти всегда выдавали черные сухари. Причем если бы их сушили по правилам, то они бы крошились, а эти, фронтовые, были настолько твердые, словно подметка от сапог. Хорошо, у нас к рации прилагались плоскогубцы, ими отломишь кусочек и потом его во рту долго-долго сосешь. Зато это успокаивало. Лежишь себе, усиленно грызешь кусочек сухаря и смотришь наверх, наблюдаешь, как эти «лапотники» выстраиваются, пикируют и бомбят. Словно там на небе был такой экран, по которому показывали интересный, но и очень опасный, конечно, фильм…

Потом, наконец, мы приблизились к передовой линии, и наш Уральский Добровольческий корпус принял боевое крещение в очень тяжелом бою на реке Злынке. Временная линия фронта шла как раз именно по этой речке, а наш дивизион поддерживал огнем 29-ю гвардейскую мотострелковую бригаду, которой приказали взять на том берегу большое село Злынка.

Один артиллерийский дивизион мотострелковой бригады из своих 76-мм орудий целый день прямой наводкой обстреливал эту деревню. Вернее, не всю деревню, а немецких наблюдателей и пулеметчиков, которые засели на церковной колокольне. Там же стояла каменная церковь с высокой колокольней, но к концу дня от нее остался словно обглоданный кукурузный початок… Мы тоже дали залп батареи по второму, невидимому для нас рубежу немецкой обороны, в общем, к вечеру совместными усилиями Злынку освободили, а немцы отступили на 6 километров. И дальше так и пошло: весь день они твердо стоят на месте, а ночью отходят на 6 километров на заранее подготовленный рубеж обороны. Вот так, по 6 километров в день, мы за ними и двигались. В этих жестоких боях просто геройски проявила себя наша мотострелковая бригада. Ребята показывали исключительный героизм, исключительную настойчивость, отдавали все, но сколько их там полегло… Просто колоссальное количество… Например, вся переправа через Злынку была усеяна трупами наших уральцев… А ведь это были отборные люди: коммунисты, комсомольцы с уральских заводов, самые преданные и очень рвавшиеся в бой… Ведь все вооружение для нашего Добровольческого корпуса было изготовлено на уральских заводах сверх плана. И лучших людей подарили Родине, и вооружение. Кстати, для этой мотострелковой бригады каждому бойцу подарили стальной нагрудный панцирь, который ремешками застегивался на спине. Он закрывал всю грудь и немножко прикрывал бока, т. е. прикрывал только спереди. Эти панцири вполне защищали при штыковом бое и от скользящих осколков, но если пуля шла перпендикулярно, то она его свободно пробивала. И вот лежали бойцы с пробитыми панцирями на груди, все в дырах… Причем в бою этот панцирь только мешал, ведь это лишняя тяжесть, на солдате же и так столько всего. Мы, например, в первых боях еще таскали с собой противогазы. Хорошо, вещмешок был тощий, только эти сухари там лежали. И вот ему идти в атаку, а у него за плечами вещмешок, противогаз, гранаты, патронташ. Причем эти патронташи – текстильные сумочки для винтовочных патронов, у нас ведь вначале у всех были винтовки, автоматы были только у командиров, были очень неудобными. Болтались на ремне, как непонятно что, и вот при этом всем солдатам еще на грудь напяливали эти щитки весом в несколько килограммов. Поэтому их очень быстро перестали надевать, и больше я такого вооружения ни у кого не видел. И каски тоже были неудобными. Ведь было как: пилотку нахлобучивали чуть ли не на уши и уже на нее надевали каску. Потому что наша каска имела внутри такие бумажные язычки, которые схватывались и завязывались пеньковым шнурочком, и на этом они держались. Правда, был еще ремешок вокруг подбородка, но ровно каска все равно не держалась и все время ездила на голове. Другое дело у немцев. У них внутри каски были приварены металлические кронштейны, там надевалось кольцо, обтянутое кожей, и когда они эту каску надевали, то она сидела на голове как влитая, а между черепом и каской оставался небольшой воздушный зазор. Но нам, к сожалению, трофейные каски нельзя было использовать, потому что по ее характерному силуэту даже издали было сразу видно, что фриц. Правда, иногда я видел, что некоторые наши регулировщики на дорогах стояли в черных немецких касках. Но вообще у нас немецкое обмундирование, и у командования, и у солдат вызывало неприязнь, поэтому на себя его не напяливали. Тем более в нашем отборном корпусе у всех было очень хорошее обмундирование, пошитое из английского сукна.

В общем, так постепенно, по 6 километров в день, продвигались вперед. Даже успели привыкнуть к этому ритму. Весь день бомбим, атакуем, кладем залпы и прочее, а как наступает темнота, немец отходит. А мы продолжаем идти за ним, и к утру и мы, и немцы уже на новых позициях. Но эти бои были с очень большими потерями, потому что мы не просто их обстреливали, а все время атаковали, атаковали, атаковали… Сколько дней мы так наступали, я уже и не помню. Неделю, может больше, нет, не вспомню. Но в один из дней на наш участок свезли артиллерийские части, и мы все вместе как дали массированную артподготовку, после нее весь корпус вошел в прорыв, и за один день мы продвинулись сразу на 20 километров. Вот только с этого момента у нас пошла маневренная война, как и положено танковым частям. Почти сразу после этого осуществили еще один прорыв и захватили станцию Нарышкино, фактически перерезав железную дорогу Орел – Брянск. Тем самым немецкая группировка в Орле лишилась важнейшего пути снабжения, и это, конечно, способствовало тому, что наши войска, наступающие с востока, взяли Орел скорее и с меньшими потерями. А нас после этого повернули за запад, в сторону Брянска, освобождая по пути небольшие городки: Карачев, Белые Берега, станция Белобережская. До самого Брянска мы не дошли, повернули на юг, брали Трубчевск, а за тяжелые бои при освобождении станции Унеча наша 29-я мотострелковая бригада даже получила почетное наименование «Унечская».

Какой была лично ваша роль в этих боях?

Пока наступление развивалось медленно, вполне хватало и телефонной связи. Хотя мы тоже ходили с разведчиками на НП, но там обычно пользовались только телефонной связью. Кому охота мучиться с радиостанцией, когда тут по прямому проводу можно спокойно разговаривать?

А с ней разве мучения?

Определенные, конечно, ведь зачастую из-за помех было плохо слышно. К тому же нужно было кодировать разговоры. Но у нас только поначалу строго кодировали, а потом привыкли к условному кодированию. Хотя шпионаж был, с немецкой стороны шло постоянное слежение за нашей радиосвязью, особенно когда попадались власовские части. Кстати, местное население нам жаловалось, что у них зверствовали не столько немцы, сколько наши русские полицаи. И лишь когда телефонная связь обрывалась, тогда, конечно, наступал наш черед. Но такое случалось редко, повторюсь, обычно обходились телефонной связью, а нас держали на крайний случай. Например, однажды командование нашего дивизиона потеряло связь со штабом артиллерии корпуса, и нас с напарником послали его найти и оттуда помочь связаться.

Пошли, но ведь толком и не знали, где искать, поэтому блудили по нашей стороне. Там же такая однотипная местность: ровное плато, изрезанное небольшими оврагами, по которым текли ручьи и речки, а вдоль них обычно шла проселочная дорога. Ходили по этим заросшим дубовым кустарником оврагам, искали. В одном месте вышли на зеленую полянку, а там сидит группа военных. Я было хотел пойти спросить у них, но присмотрелся, а там девять человек в генеральских погонах. Девять генералов, да еще всякие старшие офицеры. Ну, думаю, не иначе как тут штаб фронта проводит выездное совещание. Говорю напарнику: «Нет, Иван Иванович, пойдем-ка лучше прочь отсюда, пока нас не заподозрили. А то посмотрят, что ходят тут какие-то двое с радиостанцией, и скажут, что мы переодетые немецкие шпионы». Развернулись и ушли оттуда, но охрана на нас действительно покосилась. Туда-то мы прошли свободно, а обратно автоматчики нас очень внимательно буквально обшарили глазами. Тем более на нас было хорошее суконное обмундирование, яловые сапоги, и это вполне могло вызвать определенное недоверие. Благополучно оттуда ушли, но штаб артиллерии корпуса так и не нашли. Но на наше счастье с ним и без нас уже установили связь.

А вот когда пошли в прорывы, то тут уже нас задействовали гораздо чаще. Ведь стала действовать разведка, появились бродячие наблюдательные пункты. Раньше они были только стационарные – окоп, в котором наши разведчики сидели целый день. А в прорывах то здесь, то там, то еще где-то, поэтому радиосвязь была нужна постоянно. Но если брать по большому счету, то на Курской дуге нас все-таки мало использовали. Зато сколько мы там километров исходили, сколько земли перекопали. Ведь когда попадали под бомбежку или артобстрел, то землю буквально грызли, чтобы хоть чуть-чуть зарыться. Но лично мое боевое крещение прошло и трагично, и немножко комично одновременно.

Когда мы еще не вступили в бои, но уже слышали музыку «передовой», в один из дней слышу, как начальник штаба дивизиона говорит нашему начальнику связи: «Надо сейчас радистов закинуть на наблюдательный пункт!» Посадили нас двоих с напарником в кузов «доджа» и поехали в какую-то деревню. Едем, вдруг машина останавливается, и слышим голоса. Наш лейтенант отдергивает брезент: «Вылезайте, товарищи, дальше проезда нет! Дорога простреливается с фланга, поэтому пробирайтесь пешком. А если начнется обстрел, то продвигайтесь перебежками. Найдете наблюдательный пункт корпуса, – или штаба артиллерии корпуса, уже не помню точно, – доложитесь, и вам скажут, что дальше делать». А сам тут же разворачивает машину и уехал.

Пошли мы по этой дороге, трусим легкой трусцой. Наши 10 и 12-киллограммовые сундуки бьют нам по лопаткам и спинам. Причем даже не с автоматами, а с трехлинейками, слава богу, что хоть без штыков. А на головах каски, которые только мешают, подпрыгивают, съезжают то налево, то направо. А главное, дорога действительно обстреливается. Снаряды ложатся то слева, то справа, а мы же новички совсем на фронте, только и успевали немного втянуть голову в плечи. И вдруг вылетает на дорогу какой-то пехотный лейтенант с пистолетом в руке. Наводит его на нас, а глаза безумные, пьяные: «Куда машину бросили?! А ну назад к машине!»

Смотрю, а на нейтральной полосе, ближе к немцам, стоит крытая брезентом наша грузовая машина. Немцы по ней ведут огонь с разных сторон, но в нее не попадают. Но чья это машина, как она там оказалась, не знаю. Беру под козырек: «Товарищ лейтенант, расчет радистов такой-то радиостанции выполняет задание». – «Молчать!» Наводит на меня пистолет: «А ну назад!» А глаза совершенно безумные от страха и пьянок… И нам ничего не оставалось делать, как повернуть обратно и бежать назад. Отошли немного, оглянулись, увидели, что он куда-то исчез в кусты, и пошли в обход, чтобы опять ему не попасться. А еще до встречи с ним случился такой момент.

Бежим, и вдруг свист нескольких снарядов и близкий разрыв. Мы сразу рыбкой в кювет. Но у Кузняева приемо-передатчик был на жестких ремнях и так не прыгал на спине. А у меня этот деревянный сундук с батареями и аккумуляторами, когда я летел, подпрыгнул, каска свалилась, и меня прямо по затылку очень сильно грохнул. Я почувствовал удар в затылок и страшную боль. Лежу в кювете, уткнувшись носом в землю, и думаю, вот так судьба, в первом же бою, когда еще и бой не начался, а меня уже прикончили… Лежу, не шевелюсь, боюсь тронуть затылок, не течет ли кровь… Тут мой Иван Иванович подползает на четвереньках: «Лев, ты что?» «Посмотри, у меня на затылке все в порядке?» Он посмотрел, крови нет, все хорошо. Это было мое первое фронтовое «ранение»…

Потом все-таки добрались в деревню, нашли НП, а там начальник артиллерии корпуса, полковник. Доложился, и нам приказали окопаться с другой стороны избы, а если мы понадобимся, то нас позовут. Но только вырыли себе ровик и развернули рацию, как прибегает лейтенант, ординарец этого полковника: «Нужно срочно передать радиограмму!» Начинаю кодировать, но полковник меня сразу оборвал: «Убери, будешь это делать в другом месте! Давай мне микрофон!» Дал ему переговорную трубку и слышал его приказ: «Ориентиры такие-то. По готовности немедленно дать залп!» Буквально через несколько минут, батарея уже стояла на огневой, и мы увидели свой первый фронтовой залп. Где-то на горизонте широкой такой полосой поднялись разрывы… Вот это был самый первый бой, в котором мы приняли непосредственное участие. Мое боевое крещение и первое «ранение», после которого башка у меня потом еще долго болела. Ведь когда я прыгнул, то меня металлической обкладочкой этого сундука крепко бабахнуло…

Интервью: А. Драбкин Лит. обработка: Н. Чобану

Где проходили ваши первые бои?

На Орловско-Курской дуге.

Какая обстановка вообще там была, на Курской дуге?

Обстановка была там, значит, такая. Мы туда приехали эшелоном. И вот, когда мы приехали эшелоном, то вот на какой-то небольшой станции остановились. А оказалось, что станция, где мы остановились, это был такой городишко на Орловщине – Новосиль. Вот этот Новосиль, который под самым Орлом находился, как раз и отводился нашему корпусу, который еще только-только с колес слезал. Вот мы вечером выгрузились, к утру подошли к этому к Новосилю и заняли свои места. Выгрузились. Но это был не один эшелон, а это примерно было эшелонов пять. Я знал свой эшелон. Вечером мы пришли, а где-то в 4 часа утра началась Курская битва. Когда мы подъезжали, все было тихо. А где-то утром так загремело и загрохотало, что стало неизвестно, что и откуда. Это было 5 июля 1943 г. Тогда началось наступление наших войск. Проводилась тогда такая артподготовка. Ну, артподготовка длилась там примерно не меньше часа. То есть час наша артиллерия и самолеты обрабатывали позиции противника. Там гул сплошной стоял. Грохот кругом был. Вот таким был у меня первый день на фронте.

В общем, начали мы наступать. Потом примерно неделю ходили туда-сюда. Было так, то немцы нас теснят, то мы их. И так неделю продолжалось. Через неделю немцы выдохлись и начали отходить. Тогда мы начали наступать на Орел. Где-то 5 августа наш 35-й стрелковый корпус освободил Орел. В дальнейшем началось наступление сюда. Вот за Курскую битву я был награжден орденом Красной Звезды. Что еще сказать об этих боях? Я знаю, что, когда освободили, там не было камня на камне. Пока бои шли, я со своей радиостанцией и со своими радистами не знал покоя ни днем, ни ночью. Кстати, когда был освобожден Орел, 5 августа, в Москве первый за время войны был дан первый артиллерийский салют победе наших войск.

Помните, как непосредственно завершился разгром немецких войск под Орлом?

Под Орлом, значит, такая ситуация была. У нас в стрелковом корпусе, которым командовал Жолудев, было штатных три боевых дивизии пехотных. Кроме того, было артиллерийских полков несколько, танковых полков было несколько, и того сколько-то набиралось. У нас на Курской дуге тогда была битва под Орлом. У нас в корпусе обычно было по три боевых дивизии. Но потом получалось примерно так. Проходит, допустим, три-пять дней, от дивизии остаются рожки да ножки, ее убирают в тыл на пополнение, а вместо нее дают новую. И так все время было. У нас примерно в нашем корпусе было дивизий 12. Но они постоянные были. И вот так и было: три потрепанных уведут, а три новых на их место пришлют. Пройдет дней пять-семь, эти потрепанные опять уведут, а те – приведут… Обычно чередовались они, эти 12 дивизий, у нас. Так вот, в нашем корпусе таким постоянным сменщиком была вот 5-я стрелковая дивизия. И 5-я стрелковая дивизия нашего корпуса освобождала Орел. И вот первый салют войскам был войскам, освободившим Орел. Это первый салют был в армии. После этого начали в честь побед наших войск в Москве салютовать. А 5-я дивизия получила после того случая, наименование – она стала 5-й Орловской стрелковой дивизией. В честь того, что она брала город Орел, ее так назвали.

В каком состоянии был город Орел, когда вы в него вошли?

Это только здесь, в Эстонии, такое говорят, что русские Нарву разбомбили, что русские Таллин разбомбили. А тогда же война была. Что об этом можно сказать? Там, под Орлом, весь район был в развалинах. Вот я на досуге про Курскую битву написал. Посмотришь, почитаешь. Что нужно – примешь во внимание. Что не нужно – не примешь во внимание. Вот, значит, я там написал, что первый салют был уже, когда Орел был взят. Тут я указываю, что это был первый салют во всей нашей армии.

Интервью и лит. обработка: И. Вершинин

Тем временем наш 7-й гвардейский танковый корпус готовился к проведению Орловской операции. Передо мной стояла задача: с максимальной пользой организовать работу медсанвзводов бригад и, главным образом, корпусного медсанвзвода. Период подготовки к новой операции был длительным, и у меня было время тщательно обдумать ее медицинское обеспечение. Я никак не мог понять, зачем в штат корпуса был введен медсанззвод. Он никак не укладывался в классическую систему этапного лечения. С каждым этапом медпомощь должна расширяться. Если в батальоне оказывается доврачебная помощь, в бригаде (медсанвзводе) – врачебная, то следующим этапом должна быть квалифицированная медпомощь (в медсанбате или в госпитале), а возможности корпусного медсанвзвода ограничиваются врачебной помощью, то есть такой же, как в бригадных медсанвзводах. Тогда зачем из бригад эвакуировать раненых в корпус, если он не в состоянии наращивать объем медпомощи? Это только бесцельная перевалка. Каждую эвакуацию раненый переносит болезненно, и наша задача, задача военной медицины, максимально сократить количество эвакуаций. После некоторых раздумий я решил построить медицинское обеспечение в предстоящей Орловской операции не по штату, а сообразуясь с системой этапного лечения.

В штабе корпуса меня ориентировали, что после первых двух дней упорных боев ожидается стремительное продвижение войск вперед. Отсюда следует, что всю нагрузку в начальный период боев придется возложить на корпусный медсанвзвод, бригадные медсанвзводы не развертывать, а держать их в готовности к продвижению вперед за бригадами. Сотрудников же, чтоб не скучали, а помогали, забрать в корпус, возложив на них обязанности функциональных подразделений медсанбата: приемо-сортировочного, госпитального, эвакуационного (функции операционно-перевязочные возложить на корпусной). С наступлением момента продвижения вперед корпусной медсанвзвод возьмет весь поток раненых на себя, а бригадные, не обремененные ранеными, уйдут со своими бригадами. Тем самым резко сокращается эвакуация, раненые останутся на месте до подхода госпиталей.

Для выполнения моего замысла необходимо было, чтобы медсанвзводы бригад на начальный период операции перешли в мое оперативное подчинение. Командиры бригад полковники Драгунский и Головачев сразу дали свое согласие, а полковник Сергеев вначале наотрез отказал, но после настойчивой просьбы и доказательств о целесообразности объединения усилий медиков в период наибольшего количества поступления раненых согласился с явной неохотой.

Местом развертывания сводного медсанбата было избрано село Победное, в 3–4 км от переднего края. Конечно, это был риск, и большой риск для медицины. В случае неудачного наступления и контратаки противника все наши медсанвзводы окажутся под ударом и если, не дай Бог, будут разбиты, то весь корпус останется без медицинской помощи в зоне боев. Накануне наступления я проследил выдвижение бригадных медсанвзводов в назначенное место и отправился в корпусной медсанвзвод, чтобы убедиться в выполнении поставленной им задачи. Каково же было мое удивление, когда я застал медсанвзвод пребывающим в мирном благоденствии, они и не думали выдвигаться вперед. На мой вопрос командир медсанвзвода капитан медслужбы Авербух ответил, что здесь, в относительном тылу, работать спокойнее и безопаснее, пусть раненых везут сюда, и им будет здесь оказана та же врачебная помощь. Мне стало ясно, что успех медицинского обеспечения, своевременность оказания медпомощи (этого главнейшего элемента в благополучии лечения) зависят от безопасности его, Авербуха.

Не знаю, откуда у меня взялась такая решимость, но я, зная, что превышаю свою власть, тут же объявил, что отстраняю командира медсанвзвода от должности и назначаю на эту должность… кого же назначить? Время клонилось к вечеру, завтра рано утром начнется наступление, и если медсанвзвод к утру не прибудет и не развернется в селе Победном, то вся система медицинского обеспечения будет сорвана, тем более что в бригадах и отдельных частях известно: раненых направлять в село Победное.

Должность командира медсанвзвода – врачебная. Среди сотрудников медсанвзвода были врачи, но они (как, например, Кропотов) хороши как врачи, а командирских качеств у них совершенно нет. На должность командира медсанвзвода я решил назначить фельдшера, старшего лейтенанта медслужбы Пригоду С.И. Я его давно приметил среди других, он выделялся командирскими качествами. Это стройный, подтянутый офицер, разбирающийся в тактике, хорошо читающий топографическую карту, что очень важно для командира на дорогах войны. Свое решение я тут же объявил и приказал немедленно передислоцироваться в село Победное, куда уже направились медсанвзводы бригад. Пригода действовал четко, командой: «В ружье!» поднял медсанвзвод и двинулся с ним к месту назначения. Капитана Авербуха я направил врачом отдельного саперного батальона.

Конечно, я поступил неверно. Снять с должности одного и назначить другого можно только приказом по корпусу, хотя бы и по моему представлению, но то была война, нужно решать немедленно, а оформление приказа требовало значительного времени, а времени не было, поэтому я взял ответственность на себя и сделал правильно, командование безоговорочно утвердило мое решение.

Второе, что не укладывалось в рамки обычного, это назначение фельдшера на должность, где по штату положены врачи, но опять же, была война, и для достижения цели ни звания, ни ранги значения не имели.

За короткую летнюю ночь Пригода привел медсанвзвод в назначенное место, а утром он еще не успел полностью развернуться, как стали поступать раненые. Когда я приехал в Победное, там уже шла интенсивная работа по оказанию медпомощи раненым и ликвидации последствий воздушного налета на село, в том числе и на наш сводный медсанбат. Одна бомба упала вблизи аптеки, частично разбросало аптечное имущество, контузило и легко ранило начальника аптеки Тасю Бубнову.

Налет авиации не помешал слаженной работе сотрудников сводного медсанбата. Большую помощь в общей организации работы оказывал бригадный врач Никишин, его медсанвзвод выполнял функции операционно-перевязочного отделения (вместе с корпусным). Эта операция была боевым крещением для корпусного медсанвзвода, и он с достоинством его выдержал. Показал свою способность к организации медобеспечения и его командир Пригода. На второй день сопротивление противника было сломлено, и войска стали продвигаться вперед. На рассвете следующего дня медсанвзводы бригад, облегченные отсутствием у себя раненых, двинулись за своими бригадами, а корпусной медсанвзвод принял всех раненых на себя. Таким образом, идея сводного медсанбата оправдала себя. В корпусе должен быть не медсанвзвод, а медсанбат, о чем и было изложено мной в отчете после окончания операции.

Бои за овладение городом Орлом носили ожесточенный характер. Противник никак не хотел уступать стратегически важные позиции. Его авиация постоянно висела над расположением наших войск, и не безрезультатно. В разгар боев я поехал на санитарной машине на КП корпуса, и нужно же так случиться, когда мы подъехали к перелеску, где располагался КП, налетели фашистские «Юнкерсы» и стали бомбить. Мы с водителем выскочили из машины и, отбежав немного в сторону, залегли в чуть заметную выемку. Как всегда, я уткнулся лицом в землю, не люблю смотреть на пикирующие бомбардировщики. Кругом стояла такая круговерть, такой грохот, земля то и дело вздрагивала от рвущихся бомб. Вдруг резкий взрыв потряс то место, где мы лежали, что-то навалилось на меня. С усилием я приподнялся на руках и стряхнул с себя землю, оказывается, меня засыпало. Услышав стон, увидел раненого водителя. Вблизи оказалась траншея, в ней я увидел обезглавленного майора из отдела СМЕРШ, останки его головы висели клочьями на кустарнике. Пришел я в себя быстро, но некоторое время плохо слышал, ходил как бы с заложенными ушами.

После боев, во время отдыха, произошел небольшой эпизод, связанный с фамилией. Однажды мне нужно было что-то доложить командиру корпуса генералу Сулейкову. Это было во второй половине дня. Подходя к палатке Сулейкова, я встретил его, выходящего из палатки со словами: «Добрый вечер!» Я отвечаю: «Добрый вечер, товарищ генерал!» Он опять: «Добрый вечер!» Я опять отвечаю: «Добрый вечер!» К моему удивлению, он уже громче и не глядя на меня, а куда-то в сторону, опять кричит: «Добрый вечер!» Я опешил, стою, ничего не понимая, и вдруг подбегает его водитель и говорит: «Я здесь, товарищ генерал!» Оказывается, фамилия водителя была Добрыйвечер. Потом мне называли много украинских фамилий подобного рода.

В то время 108-я дивизия и наш 539-й полк стояли в обороне в районе Жиздры. Я служил в саперном взводе, а саперы часто работали на передовой. Минирование, разминирование. Наши и немецкие разведгруппы ползали туда-сюда. До вражеских траншей было 200–300 метров. Каждой разведгруппе придавалась пара саперов. Провести группу через свое минное поле, сделать проход в немецком. Что там человеку нужно, полтора метра. Меня, конечно, в разведку не брали. Я тогда весил около 45 килограммов. Брали парней здоровых, чтобы при случае могли немца обезвредить. Напротив нас стояли эсэсовцы. Говорили, что там одного втроем еле скрутишь, здоровенные, гады. Меня артиллерийская разведка привлекала, потому что я карты легко читал, пригодились довоенные занятия. Артиллеристы у нас были очень грамотные, хорошо обученные ребята. Они научили меня засекать огневые точки. Видишь вспышку, начинаешь считать секунды. Когда донесется звук выстрела, умножаешь скорость звука на время, и вот тебе расстояние до цели. Потом уже моя работа, с компасом, заношу точку на карту. Артиллерия делает налет и уничтожает цель. Немцы так же за нашими огневыми точками охотились.

У нас русских в полку было около 30 процентов. Новое пополнение сортировали, и нам доставались в основном бойцы пожилые, малограмотные, или из среднеазиатских республик. На десять азиатов – трое славян. Многие нацмены плохо или совсем не говорили по-русски. Использовали нас весной и летом 43-го для постройки укреплений. Готовилась Курская битва.

На Курской дуге столько мы накопали! На 100 с лишним километров вглубь все было изрыто траншеями. Копали только ночью, а если днем будешь копать, там тебе живо снарядов и мин накидают. Маскировались. У нас была норма – за ночь 5 метров траншеи на каждого. Глубина – 120 сантиметров, ширина сверху – 80, снизу – 60 сантиметров. Норму делать успевали нормально. Выкопаем в одном месте, на следующую ночь полк перекидывают вдоль фронта на другое. Спрашиваем офицеров, зачем нас туда-сюда гоняют? Говорят: «Маневрируем, вводим немцев в заблуждение». Однажды наши укрепления приехала смотреть целая делегация, человек 15. Среди офицеров были Жуков и Рокоссовский. Жуков плотный такой, солидный, Рокоссовский на голову выше его. Посмотрели на них издалека.

Перед началом Орловско-Курской операции 108-ю дивизию сменили другие части. Уже после, в середине июля, дивизию ввели в бой. Но я в этих боях уже не участвовал.

Наш саперный взвод постоянно во втором эшелоне шел. Уже после боев мосты наводили, маршруты для войск прокладывали, разминированием занимались, разными подсобными работами.

Однажды только пришлось пострелять. Я находился в штабе полка за какой-то надобностью. Вдруг стрельба, крик: «Немцы!» На штаб напоролась небольшая, человек десять, группа фашистов. Командир полка майор Гречко Анатолий Артемьевич был огромный мужик, настоящий богатырь. Он сам схватил ручной пулемет: «Все за мной!» Все, кто был поблизости, похватали оружие, выскочили, побежали за ним. Цепью растянулись, и бегом в сторону выстрелов. Когда мы открыли огонь, немцы стали, отстреливаясь, отходить. Отогнали их от штаба.

Интервью и лит. обработка: Н. Домрачев

После напряженной десятимесячной учебы в Пензенском минометном училище в мае 1943 г. нам, выпускникам-курсантам, присвоили звание лейтенантов с вручением погон, которые только что ввели в Советской армии, и направили по разным фронтам. Центральный фронт стал моим.

Наш поезд мчался к фронту с редкими остановками. Из товарных вагонов, в которых мы ехали, раздавались песни и шутки, на первый взгляд, беззаботных ребят, уже побывавших в жестоких боях с фашистами и не раз смотревших смерти в лицо. В пути с эшелоном с вновь испеченными офицерами происходили приключения, иногда трагические для многих моих сверстников, так и не доехавших до фронта, – эшелон при приближении к линии фронта неоднократно подвергался бомбежкам.

В июне месяце отдел кадров Центрального фронта направляет меня в район г. Ливны в распоряжение 21-й отдельной минометной бригады, которая там формировалась, и так я стал командиром взвода управления штаба 131-го минометного полка этой бригады. Наша бригада в момент начала Курской битвы еще формировалась, стояла в Ливнах, и нас пополнили «Студебеккерами». Проходимость у «Студебеккеров» и «Шевроле» была большая. Мы не таскали минометы на прицепах, а возили прямо в кузове в разобранном состоянии, чтобы не возиться. Поэтому у нас была большая маневренность. Были ящики большие, в них минометы в разобранном виде грузились, и все. Мы были в РГК, и поэтому, где прорыв, нас туда бросали. 140 тяжелых минометов – это же лавина огня. В Курской битве впервые мы поражали танки – когда они шли лавиной, мы на них обрушивали град мин, и были попадания, танки горели.

Стояли минометы на удалении примерно километр полтора, место выбирали в ложбинке или низменности какой-нибудь.

Я в то время был командиром взвода управления полка, командиром взвода разведки я стал уже под конец войны. Командир взвода управления – интересная должность. Во-первых, у меня в подчинении разведка и связь – радио- и проводная связь. Мы искали место для НП, за ночь готовили его, вели наблюдение и т. д. Полк придавался какой-то стрелковой части или соединению, и мне нужно было связаться с этим полком. Сложность была в том, что дают на карте точку, где КП этой стрелковой части, и зачастую неточно. Мы должны были ходить и искать. И порой попадали к немцам, причем в тыл.

В первых числах июля 1943 г. наша 21-я отдельная минометная бригада резерва Центрального фронта ночью была поднята по тревоге и в составе четырех полков, в том числе и 131-го минометного полка, оснащенная новой техникой, на новых американских автомашинах «Студебеккерах», совершила марш и прибыла на фронт, сосредоточившись во второй полосе обороны 307-й стрелковой дивизии в районе г. Малоархангельска. Еще на марше, далеко до места сосредоточения, была слышна артиллерийская канонада, видны зарева пожарищ, движение войск с боевой техникой. На душе была тревога. На нашем пути часто встречались сплошные траншеи и другие оборонительные сооружения, готовые к использованию нашими войсками в случае вынужденного отступления, это резервные оборонительные эшелоны фронта. 5–7 июля 1943 г. – начало боевых действий полка в составе 21-й минометной бригады на самых горячих участках фронта – совхоз «Прогресс», г. Малоархангельск, Поныри, Ольховатка и другие участки. Наша часть, как и другие полки бригады, в период многодневных боев командованием часто перебрасывалась на разные наиболее горячие направления линий фронта Курско-Орловской дуги. Вместе со стрелковыми частями и другими родами войск приходилось испытывать и горечь отступлений от первой линии обороны, и радость наступлений в это жаркое лето.

Наша отдельная минометная бригада в составе четырех полков вошла в состав войск усиления, в ночь была переброшена из-под г. Малоархангельска в район Понырей и дер. Сновы для усиления обороны войск на Ольховатском направлении. Полки бригады заняли огневые позиции в дер. Сновы, где шли атаки наступающих войск противника.

131-й минполк занял огневые позиции в 1 км юго-западнее Понырей на скошенном чистом поле. Позиции были оборудованы в одну линию, в 4 метрах миномет от миномета. Старший на батарее был один на весь полк. Поле казалось «мертвым», такова была маскировка, Каждый минометчик понимал: от этого зависела жизнь или смерть. Обстановка сложилась тяжелая.

Авиация противника в течение двух часов бомбила все лощины и даже мелкие кусты, но огневые позиции не пострадали. Утром двинулась лавина танков, их гул и лязг гусениц сотрясал землю. Все минометы полка (их было 36) обрушили огонь на танковую лавину. Огонь настолько был мощным и удачным, что даже мы были восхищены. После 40-минутного огня и огня других артиллерийских частей, когда дым рассеялся, можно было наблюдать, как танки были остановлены, рассеяны и многие горели, ни один танк не дошел до нашей обороны. Полком было выпущено примерно 980 мин. Боекомплект мин подходил к концу. Пехоты было очень мало, отсутствовали и другие рода войск. Многие минометы раскалились докрасна и не могли вести огонь. Но противник продолжал продвигаться вперед, несмотря на огромные потери в живой силе и технике. Бои у Понырей по своему накалу были даже сильнее, чем у Ольховатки. Все полки бригады были сведены вместе и заняли огневые позиции в логу у д. Горелое. Все 144 120-миллиметровых миномета обрушили огонь на врага и положили его пехоту.

Днем и ночью шли непрерывные и тяжелые бои. Один из многих участков переднего края нашей обороны, куда мы прибыли ночью, был самым горячим и ответственным в одном из направлений Курско-Орловского выступа. Мы в траншеях переднего края. Перед нами поле, стеной стояла готовая к уборке спелая пшеница. В нескольких десятках метров перед нами находились замаскированные траншеи переднего края противника, за ними виднелась станция Поныри, особо выделялась полуразрушенная водопроводная башня, остальные постройки закрывала зелень деревьев. Передний край немцев можно было наблюдать через стереотрубу сквозь колосья стоячей пшеницы во время минутного окружающего затишья, а в остальное время – грохот орудийных раскатов, взрывов снарядов и мин. Воздух был насыщен пороховой гарью, дымом горящей пшеницы, пылью, трудно было дышать, пекло солнце, от его лучей негде было спрятаться, мы молили о дожде. Чистое небо на войне не всегда в радость для солдата, вот и сейчас вереница пикирующих бомбардировщиков с крестами на крыльях появилась над нашими боевыми порядками. Расположенные где-то в оврагах зенитные батареи открыли огонь, расстроив их боевой строй. Неожиданно в воздухе, как метеоры, появились наши серебристые ястребки, они врезались в строй вражеских стервятников, загорелся один, потом второй «мессер», сбрасывая в беспорядке свой смертоносный груз. Вражеские самолеты беспорядочно удирали. Но высоко в небе еще продолжался воздушный бой между истребителями, можно было наблюдать, что превосходство нашей авиации было очевидным. Когда шел воздушный бой, казалось, что на земле стихал накал артиллерийской дуэли, видимо, в это время взоры воюющих сторон были обращены в небо, все переживали, наблюдая за этим боем. И опять земля задрожала, от порохового дыма кружилась голова, свист пуль и снарядов не давал нам возможности высунуться из траншеи, часто снаряды врага попадали по траншеям, пехоту и нас спасали фигурное расположение траншей и небольшие укрытия, но спасало не всегда и не всех. В траншеях лежали убитые, а раненые постоянно своим стоном напоминали о себе. Раненых и убитых днем из траншей вынести было невозможно, и только с наступлением темноты их отправляли в тыл.

Солнце палит, нещадно хочется пить, но вода из фляжек давно выпита, а из траншей не выйдешь, даже обед надо ждать до прихода ночи, да и есть в такое пекло не хочется. Обстрел переднего края противником усиливается и порой переходит в шквал огня. По траншее проходит команда – приготовиться к отражению атак фашистов, это уже вторая атака с утра. Командир стрелкового батальона дает нам и артиллеристам, поддерживающим на этом участке пехоту, указание, куда обрушить огонь, чтобы сорвать атаку врага. Наш командир дивизиона по телефонной проводной связи которая часто прерывается, но нашими отважными связистами в круговороте разрывов снарядов и смертельной опасности для них восстанавливается, дает на минометные батареи дивизиона команду: «Дивизион, по цели № 1 беглый огонь!» И через считанные секунды десятки 120-мм мин обрушиваются на скопленик фашистов.

Наблюдаю через стереотрубу, видимость плохая, все в дыму. Противника не видно. С левого фланга усилился пулеметный и автоматный огонь, бойцы в траншеях заняли свои места и спешно готовили каждый свое оружие: гранаты, пулеметы, противотанковые ружья. Артиллерийский и пулеметный огонь противника не давал возможности наблюдать за ним, увеличилось число раненых и убитых. Слева от нас слышался приглушенный шум танков, и несколько их силуэтов появились из лощины, но из-за дыма они просматривались с трудом. За танками бежали люди – фашисты, они стреляли на ходу и прятались за броней танков – фашистская атака началась. Открыла массированный огонь наша артиллерия и минометы. Замаскированные маскировочными сетками разных калибров пушки вели прямой наводкой огонь по танкам. Ракетные залпы, выпущенные по врагу эрэсы сотрясали землю, она дрожала от взрывов их снарядов. Артиллерийская дуэль заставила нас укрыться в траншеях, так как снаряды летели с двух сторон, опасность угрожала со своей стороны и со стороны противника.

В какие-то минуты удавалось наблюдать за полем боя. Массированным и точным огнем артиллерии атака немцев была сорвана. Перед нами горели два танка, остальные спешно отошли назад, пехота врага была частично уничтожена, а частично укрылась в своих траншеях.

Артиллерийская канонада не смолкала до позднего вечера, передний край находился под большим нервным напряжением. Только когда начало смеркаться, когда спала жара и повеяло ночной прохладой, зашевелилась траншея переднего края. Люди как бы вновь ожили после кошмарного дня. С наступлением темноты стали в термосах подносить горячую пищу, чувствовалось, что пехота повеселела, послышалось бряцание котелков, приглушенная перекличка растерявшихся в траншеях солдат. Наступила небольшая передышка. Ночь коротка, а надо до рассвета пополнить боеприпасами защитников переднего края, вывести раненых и убитых, всех накормить горячей пищей и выдать сухой паек, заменить некоторые воинские части свежими силами, переместить боевые порядки артиллерийских минометных батарей, сосредоточив больше сил там, где предполагалось новое наступление врага.

Часто световыми ракетами противник освещал передний край, тогда оживление на переднем крае прекращалось и с наступлением темноты опять начиналось. Пулеметными огненными трассами, орудийными вспышками, снопами светящихся брызг от разрывов снарядов озарялась ночная мгла.

Вот рядом у соседа, на правом фланге слышна усиленная пулеметная и артиллерийская перестрелка, в воздух беспрерывно взлетают осветительные ракеты, вероятно, противник обнаружил нашу разведку и обрушил на нее огонь. Ночь проходит быстро и напряженно, но и она была небольшой передышкой для солдат переднего края. За ночь была сделана перегруппировка войск, пришли из резерва свежие, хорошо оснащенные части, ближе к переднему краю подтягивалась артиллерия. Чувствовалось, что что-то затевается, с утра надо ожидать наступления наших войск.

После ожесточенных боев на участке пос. Поныри, где немцы понесли большие потери и вынуждены были, занять оборону, а где-то и отступить. Все полки минометной бригады, в том числе и 131-й минометный полк, до рассвета снялись с огневых позиций и срочно были переброшены на другое угрожающее нашей обороне направление – Ольховатское.

Обстановка на некоторых фронтовых направлениях была очень напряженной, быстро меняющейся, а иногда и неясной. Отдельные стратегически выгодные для наступающих участки неоднократно переходили из рук в руки противоборствующих сторон. Непредсказуемая, быстро меняющаяся обстановка, в которой иногда штабы частей не успевали разобраться и своевременно доводить до минометных дивизионов приказы, приводила к ненужным потерям и жертвам, как случилось с одним из дивизионов, получившим приказ срочно, к такому-то времени, занять огневые позиции на окраине одной из деревень. Дивизион на автомашинах «Студеббекер» побатарейно рано утром въехал в назначенную деревню и неожиданно попал под пулеметно-ружейный огонь немцев, а одна из машин была подбита из орудия прямом наводкой и загорелась, минометный расчет полностью был выведен из строя, имелись убитые и раненые. Оказалось, что буквально до прибытия дивизиона к указанному месту немцы выбили наши обороняющие части, которые отошли на фланги, и противник занял эту деревню. Дивизиону с трудом удалось избежать дальнейших потерь, в этом помогла резко пересеченная оврагами местность, благодаря которым автомашины скрылись от обстрела противника. Или еще один из многих трагических случаев, когда во время одного из переездов на новое место боев автомашины рассредоточено двигались ночью по проселочной дороге. Дороги эти вблизи боевых действий ранее минировались как нашими войсками, так и немецкими в период наступления и отступления их. Перед наступательной операцией саперы разминировали местность, но кое-где остались еще необнаруженные мины, и одна из машин наехала на замаскированную мину. В ночной мгле и тишине вдруг над этой машиной раздался взрыв, так было неожиданно, что все посчитали, что попали под обстрел немцев. Из-за неясности причины взрыва у водителей возникли растерянность и замешательство, автомашины стали спешно разворачиваться, в это время и вторая машина тоже налетела на мину, опять над машиной раздался взрыв. Решено было до рассвета с этого места не трогаться, и только с рассветом все машины без потерь покинули проклятое место. Разобравшись, установили, что мины немецкие «прыгающей» конструкции: при наезде на мину она срабатывает, взрывающее устройство взлетает вверх, в воздухе взрывается, поражая сверху, в основном живую силу. В этом трагическом случае пострадали два минометных расчета, не обошлось и без погибших.

131-й минометный полк в определенное приказом время, ночью, прибыл на новое место и с рассветом развернул свои огневые позиции в скрытой от противника лощине. В Орловской области много оврагов и лощин.

Наша группа во главе с командиром 131-го минометного полка подполковником Ромзиным в составе начальника разведки полка (фамилию забыл), меня – командира взвода управления штаба полка, двух разведчиков с помкомвзвода (старшим сержантом Веретновым Георгием), двух радистов с радиостанцией, двух связистов с катушками воздушного кабеля до утреннего рассвета направились на КП стрелковой части, которую 131-й минометный полк должен поддерживать огнем. НП стрелкового полка размещался в конце деревни, которая фактически полностью сгорела. КП стрелкового полка размещался в подвалах сгоревших домов, подходы к нему были тщательно замаскированы, поблизости и мы подобрали для нашего командира полка КП и НП, наш подвал, или погреб, размещался в таком месте, откуда обзор местности был очень ограничен. На КП нам стало известно, что выбитый с этих стратегических рубежей противник сосредотачивает большие силы, в том числе и танковые, намереваясь отбить оставленные им важные позиции. Полностью разбитая, сожженная деревня была пуста, все замерло, никаких движений, но это только казалось, на самом деле на этом небольшом участке заняла оборону почти целая дивизия. Обороняющиеся, используя естественные особенности местности, сумели искусно упрятать в земляных рвах свою боевую технику и все тщательно замаскировать, что с трудом можно было распознать готовое к бою орудие или самоходную установку, готовую вести огонь прямой наводкой, а пулеметные и противотанковые расчеты замаскировались в русских печах, погребах, ровиках. Местность, где мы заняли КП, незадолго до нашего прихода была с боями освобождена от противника, еще дымились остатки деревянных домов, торчали кирпичные трубы русских печей, разбросана масса разбитой как нашей, так и немецкой техники – танки, орудия, и даже кое-где не убраны трупы. Здесь были тяжелые бои. Противник налетами методично вел артобстрел местности, постоянно в воздухе крутился немецкий самолет-разведчик «фокке-вульф» («рама», так ее называли солдаты). После ее полетов обязательно начинался артобстрел или бомбежка самолетами мест скопления, передвижения войск и оборонительных узлов. Когда прилетала «рама» и начинала крутиться над нашей обороной, то с КП раздавалась команда: «Воздух!», по этой команде прекращалось всякое движение, усиливалась маскировка, по самолету-разведчику немедленно открывали огонь зенитные батареи или прилетали наши ястребки, и «раме» приходилось поспешно удирать.

Оборудование КП для нашего командира полка заняло немного времени, мы использовали для этого остатки сгоревших домов, доски и другой подсобный материал, нашей работой командир полка остался доволен. Иногда приходилось делать для него землянку из бревен в 3–4 наката, к утру, к его приходу, с установленной связью, КП было готово. В настоящее время подполковник Рамзин большую часть времени находился на КП стрелковой части, с которой связаны были ходами сообщения. Установив стереотрубу в замаскированном ровике, мы приступили к наблюдению, налаженная связь работала бесперебойно.

В середине дня на КП появились старшина полка и ординарец командира полка, они притащили на себе обед в двух термосах и особо приготовленный обед для комполка, преодолев 2 км под постоянным артобстрелом. Выглядели они грязными, мокрыми от пота, усталыми и испуганными, нам было их состояние понятно. Наш комполка подполковник Рамзин часто был выпившим, и в таком состоянии у него проявлялось самодурство, необдуманные решения, опасные для жизни других. По его решению приходилось неоднократно участвовать в разведке боем, проводимой подразделениями стрелковой части, или он требовал достать для него немецкие трофеи, приготовить особый обед с выпивкой и т. д. Впоследствии, после освобождения г. Речиц, его отстранили от командования полком. Впереди нашего КП заняли оборону передовые стрелковые подразделения, противник находился в 1,5–2 км. В 2 км позади нас в оборонительных полосах тоже разместились войска. С нашего КП обзор местности был плохой, тем более расположения противника. Чтобы дополнительно о нем узнать, комполка дает нам команду выдвинуться как можно ближе к позициям немцев и наблюдением разведать их расположение и огневые точки. Идем я, сержант Веретнов и один разведчик (фамилию не помню). Вооружившись двумя автоматами, взяв по паре гранат, мы двинулись по намеченному направлению, предстояло преодолеть 500–800 метров, опасных метров.

Перед нами в основном ровная местность, изрытая воронками, с редкими кустами и перелесками, на нашем пути окопы, замаскированные огневые точки с пулеметами и противотанковыми ружьями, врытые в землю отдельные противотанковые орудия. Все это было готово к бою, а пока молчало.

Преодолевали свой маршрут перебежками, пережидая обстрел и опять перебежки, пробежками метров 100, попали под сильный обстрел, на пути нас спасли небольшие замаскированные окопы с ячейками, не разбираясь, мы плюхнулись в эти спасательные для нас окопы. Как оказалось, здесь разместился пулеметный расчет пехоты. Нашему визиту хозяева этой огневой точки не обрадовались и потребовали, чтобы мы как можно быстрей их покинули, т. к. это было боевое охранение, а мы могли их демаскировать. Как только закончился артналет, мы ползком покинули это спасительное место, в стороне ложбины подобрали в кустах место, откуда приступили к наблюдению за противником. Впереди нас была нейтральная полоса, до немцев один километр. Наблюдение затруднялось, мешали кусты и перелески. В бинокль можно было видеть на опушке леса земляные прерывистые насыпи, это окопы, из-за зелени просматривались две передвигающиеся самоходные установки, видимо, «Фердинанды». Большего нам не удалось увидеть, т. к. противник в основном был скрыт лесными зарослями. Неожиданно в нескольких метрах перед нами разорвался снаряд, блеснула вспышка с опушки леса, звук выстрела долетал до нас на несколько секунд позже, чем сам снаряд. Не успели опомниться, как через несколько секунд раздался уже позади нас второй взрыв снаряда, мы поняли, что попали в вилку, и третий снаряд будет наш. Моментально бросились в сторону, не успели скрыться в небольшой ложбине, как третий снаряд разорвался вблизи нас, в том месте, откуда мы успели отбежать.

Небольшой осколок попал мне в скулу, образовалась кровоточащая царапина, и, кроме того, меня и сержанта легко оглушило. Вероятно, заметили и открыли огонь из САУ прямой наводкой по нашему расположению. Возвращались мы до своего места расположения с такой же опасностью и трудностями, как и добирались вперед. О результатах разведки я доложил комполка, подполковник ожидал от нашей разведки большего, а большего нам сделать не удалось. День проходил относительно спокойно, без наступления и атак противника, по-видимому, он накапливал силы, делал разведку, прощупывал слабые места в нашей обороне. Наша оборона кроме артиллерийской обработки немцами усиленно подвергалась обработке и с воздуха, вот со стороны солнца высоко в небе появилась армада бомбардировщиков. Они шли в нашу сторону, при подлете к линии обороны по самолетам из глубины обороны открыли огонь зенитные батареи,

С появлением бомбардировщиков над расположением наших войск обороняющиеся с тревогой ожидали бомбового удара, но самолеты прошли над первой линией обороны и обрушили бомбовый удар на вторую оборонительную полосу, по боевым порядкам артиллерии, скоплениям войск, резервам фронта. В этот период активно действовала наша истребительная авиация. Высоко в воздухе завязался бой с истребителями сопровождения. Строгий строй бомбардировщиков был нарушен, бомбы падали бесприцельно, но и не обошлось без потери наших войск. Два самолета противника, падая, горели, остальные уходили восвояси врассыпную. Но успокаиваться было рано. В небе появилась «рама» – самолет-разведчик «Фокке-Вульф». «Рама» летала с целью разведки местности и корректировки артогня немцев. Самолет-разведчик улетал, и вскоре появлялись пикирующие бомбардировщики «Юнкерсы», они цепочкой, один за одним, пикировали на выбранную ими цель. При таких налетах авиации в основном страдал на оборонительных рубежах тот, кто себя демаскировал. Наши ястребки прилетали с опозданием, когда самолеты противника, отбомбив и обстреляв, улетали.

Такое напряжение продолжалось до вечера, когда начало смеркаться, все ожидали передышку, но ее не было, противник всю ночь вел артогонь, постоянно освещая передний край обороны световыми ракетами. Наша артиллерия тоже не молчала, активно вела огонь из глубины обороны, подавляя действующую артиллерию противника.

В ночном небе послышался еле уловимый звук моторов легких ночных бомбардировщиков, мы называли их «кукурузниками», а немцы – «русс фанера». Это самолеты конструкции Поликарпова. За название конструкции не ручаюсь, были сделаны они из фанеры и ткани, для их взлета и посадки требовалась небольшая площадка, как кукурузное поле или огород. Летчиками на этих самолетах были женщины. Ночью в небе их не видно, и они летали на небольшой высоте. При полетах над противником они сбрасывали бомбы по видимым им целям. Этим они очень беспокоили немцев и наносили ощутимые потерн, иногда от «кукурузников» доставалось и нашим обороняющимся. По всей вероятности, ночной бомбардировщик терял ориентировку в темноте и вместо территории противника сбрасывал бомбы на свою оборонительную полосу. Поэтому мы тоже старались в это время соблюдать маскировку и были готовы спрятаться в укрытии.

Летняя ночь очень коротка, и все ждали с рассветом наступления противника. Командованию стало известно приблизительное время наступления немцев, и было решено упредить врага. С утренним рассветом, на час раньше запланированного немецкого наступления, наши войска открыли массированный артогонь. Все артиллерийские и реактивные системы второй линии обороны, размещенные на ней, начали артподготовку. Трудно передать словами, что происходило в это время на земле и в воздухе, казалось, что таким артогнем можно уничтожить все живое, но, несмотря на такой массированный артогонь, немцы продолжали с неменьшей эффективностью вести контрартиллерийский огонь. По силе их артогня можно было судить, что они еще сильны.

30–40 минут стоял невообразимый гул, воздух наполнился пылью и пороховой гарью. Нас и наших обороняющихся спасала земля, в которую своевременно зарылась пехота и вся техника. Артиллерийский и минометный огонь, а также огонь эрэсов с большой интенсивностью велся с обеих воюющих сторон. Войска, занявшие оборону в первой полосе, в это время активности не проявляли, чтобы заранее не раскрыть всю систему обороны.

В небе на бреющем полете появилось несколько звеньев наших штурмовиков. Ил-2 были грозой для немецких танков, они, подлетая к немецким позициям, открывали огонь из своих пушек и крупнокалиберных пулеметов, кружась над противником, поливали их свинцовым дождем. Небо над полем боя патрулировала наша истребительная авиация, не давая возможности действовать немецким пикирующим бомбардировщикам. Задачей нашего высшего командования было измотать, обескровить врага. Но, несмотря на массированные действия наших войск с применением массы техники, полностью парализовать фашистскую армию не удалось, крупная группировка войск противника двинулась в наступление. Мы из своих укрытий могли видеть картину боя очень ограниченно, урывками, т. к. разрывы снарядов, свист пуль, поднятая пыль застилали видимость. Урывками через стереотрубу было видно, как несколько танков приближались к нашей обороне, скрываясь за их броней, бежали группы немцев, ведя огонь из автоматов. Танки, двигаясь, с хода вели огонь по видимым им целям. С приближением танков и пехоты наша оборона, словно после спячки, ожила. Открыла огонь артиллерия прямой наводкой, маневрируя, из укрытий ведеут огонь по движущим танкам самоходные установки. Не смолкали залпы «катюш», эрэсы своей огневой мощью приводили в ужас немецкую пехоту. Страшное оружие для пехоты были и наши 120-мм минометы. Все четыре минометных полка бригады поддерживали своим огнем обороняющиеся части на этом ответственном рубеже. Противник был очень силен, своей мощью он сумел нанести значительный урон нашим обороняющимся частям, но прорвать оборону не смог Несколько танков дошли до первых траншей обороны, но были остановлены артиллерией прямой наводки, один танк подорвался на мине, второй горел от прямого попадания снаряда, остальные, отстреливаясь, пятились назад, уцелевшая пехота немцев, скрываясь за танками, отходила к своим траншеям. ОЧЕНЬ мало нам пришлось увидеть из своих укрытий. Целый день шли ожесточенные бои на нашем участке фронта. Упреждающим артогнем, артподготовкой, действиями авиации наши войска смогли ослабить силу наступления противника, сорвать его планы, нанеся большие потери, он был вынужден отойти, занять оборону и отказаться от повторной атаки.

От нашего командования я узнал, как сложилась обстановка на другом участке обороны нашего рубежа. Противнику ценой больших потерь удалось на узком участке потеснить наши обороняющиеся части, но полностью прорвать оборону он не смог. Введя резервы, наши войска после ожесточенных боев смогли восстановить положение. Немецкие войска отошли на свои прежние позиции и заняли оборону, понеся большие потери. Вскоре минометные полки нашей 21-й минометной бригады перебросили на другие горячие участки Курской дуги для поддержки минометным огнем обороняющихся стрелковых соединений фронта.

5 августа 1943 г. приказом Верховного Главнокомандующего Маршала Советского Союза товарища Сталина объявлена благодарность 21-й отдельной минометной бригаде РГК за участие в освобождении г. Орла. 10 августа 1943 г. Приказом НКО № 261 21-я отдельная минометная бригада была переименована в 35-ю гвардейскую отдельную минометную бригаду РГК 1-го Белорусского фронта.

Из Горького в июне месяце 1943 года нас направили на Курскую дугу. Я попал в пехоту. В 5-й гвардейский воздушно-десантный полк 2-й гвардейской воздушно-десантной дивизии. Так что воевать я начал пехотинцем. А командир взвода Притуляк взял Костю к себе на батарею 45-мм пушек. И вот на фронте Костя был в батарее, а я рядом в пехоте:

– Костя, как дела?

– Да нормально.

Потом из одного боя выхожу, у ребят спрашиваю:

– А где мой брат Костя?

– Он ранен в живот…

Я прихожу в роту, говорю:

– Ребята, Костю убили. Давай помянем его, выпьем по 100 грамм.

Выпили мы по 100 грамм – и вперед, на Запад. Я уже и забыл о Косте. Война закончилась, прошло 35 лет, и вот в сентябре 1978 года совершенно случайно мы встретились… Смотрю – он седой. Мы обнялись, заплакали. Оказывается, его ранило, он попал в госпиталь, а 1944 году его комиссовали.

Помню ли я свой первый бой? Помню, конечно, – это был ночной бой под Курском. Мы пошли в атаку, и немец положил нас огнем. Мы залегли, темнота кругом. Командир батальона кричит: «Вперед, вперед!» Пули свистят, трассирующие пули летят. Такое состояние было… Идти на огонь никто не хочет – все лежат, закопались. А у меня не было лопаты. Хоть носом копай землю! Я решил, что, коли жив останусь, лопату себе найду. Потом в одной деревне я нашел здоровую совковую лопату. Черенок пополам сломал и первое время так и носил совковую лопату, пока не нашел нормальную малую саперную. После этого я лопату никогда не бросал, потому что это была твоя жизнь – идешь, она у тебя к вещмешку прицеплена, как только остановились, так сразу окапывайся. Это закон. Только так: у тебя должна быть лопатка, винтовка в порядке, и ты должен четко знать свою задачу, а остальное – судьба. Так вот, возвращаясь к первому бою, командир взвода говорит: «Марков, иди к командиру роты. Скажи, что мы не можем идти вперед, потому что немец накрыл нас огнем». Я ползу назад по-пластунски, смотрю – лежит солдат. В свете немецкой ракеты я вижу, что у него осколком всю грудь распороло. Он ничего не говорит, только мычит. Я его перебинтовал, а он так и лежит, ничего не говорит… Вообще я крови боялся с детства. А в пехоте настолько привык… Там сидишь в окопе, кушаешь. Снаряд рядом разорвался, земля тебе в котелок – так ложкой откинул ее, и дальше ешь. Все грязное, руки помыть негде. Перевязываешь товарища – все в крови, сплошная антисанитария. По возможности мы, конечно, пытались содержать себя в чистоте, но не всегда удавалось….

Я выполнил задание, вернулся, и всю ночь мы пролежали под этим огнем. Кое-как окопались (мне дали лопату). Потом включилась артиллерия, побила их огневые точки, и мы пошли вперед.

Освободили Орел, Белгород, Курск, а потом вошли на Украину.

Интервью и лит. обработка: Артем Драбкин

В Курском сражении 102-я СД находилась на левом фланге 70-й армии, но ведь немцы основной удар наносили на правом фланге, на стыке с 13-й армией?

Насчет диспозиции войск вы не ошибаетесь, но и на нашем участке немцы очень интенсивно атаковали, иммитируя возможность нанесения главного удара через порядки нашей самой левофланговой 102-й Дальневосточной дивизии. Наш 2-й дивизион 356-го артполка в этих боях поддерживал 30-й Хасанский стрелковый полк. Танки стеной на нас 5 июля не шли, с танками мы столкнулись только через три дня, но велась тяжелая контрбатарейная борьба с немецкими артиллеристами. В первый же день сражения немецкая дальнобойная батарея накрыла наши огневые позиции, да так метко, что мы сразу поняли, что где-то рядом засел корректировщик огня, ведь «рама» над нами не летала. У нас было разбито второе орудие, которым командовал сержант Глухих, а двух раненых наш санинструктор Тамара Рязанова перевязала и отправила в тыл.

Во время этого обстрела Ретенский подал команду: «К бою!» Оказывается, немецкий корректировщик преспокойно обосновался на куполе церкви в Дмитровске- Орловском. Наводчик первого орудия Петр Лянгавый по команде с нашего НП, несмотря на непрерывный немецкий обстрел, пристрелялся несколькими снарядами к церквушке. Потом мы дали залп, и корректировщик-наблюдатель перестал существовать.

Где-то 7–8 июля нас, артиллеристов-гаубичников, сняли по тревоге с наших хорошо оборудованных позиций, и, загрузив боекомплект в «студера», мы целую ночь двигались на восток, на правый фланг нашей 70-й армии. Остановились ранним утром, небольшие кустарники укрывали наши орудия, а где-то совсем рядом шел бой: слышались пулеметная стрельба и разрывы снарядов. И тут нам дают приказ: «Занять позиции на высоте!» Понимаете, поставить гаубичные батареи на высоте, на виду у противника – такое случалось нечасто. Ретенский сказал, что ожидается танковая атака.

Лейтенант Зайцев, как командир взвода управления, взял двух разведчиков и двух связистов и отправился в стрелковый батальон, а мне комбат приказал принять все меры, чтобы закопаться и замаскироваться. С возвышенности хорошо была видна наша передовая в двух километрах от нас, даже невооруженным взглядом мы видели окопы немцев и окопы, и ходы сообщений наших пехотинцев, но долго рассматривать передний край времени у нас не было. Мы уже привыкли все делать в темпе – укрыть снаряды, «построить веер» на батарее, уточнить координаты. А место, где батарея заняла позиции, было крайне «неуютное», с очень ненадежной защитой в виде маленьких кустиков. Вскоре поступила команда от комбата: «К бою!» – нужно было пристреляться по рубежам, на танкоопасном направлении. Подал голос и наш КВУ Зайцев, сказав, что после комбата пристреляет один ориентир и свой НП на случай, если немецкие танки дойдут до него. После его слов все поняли, что на карту поставлено все, чтобы танки противника через нас не прошли.

Саша Зайцев, мой добрый товарищ, хороший разведчик и отличный артиллерист, двумя снарядами пристрелял ориентир, потом – пристрелку «на себя» и дал соответствующую команду. Командир первого орудия Петр Лянгавый использовал для пристрелки минимальное количество снарядов, и всего мы пристреляли четыре рубежа: два на территории немцев, один на нейтральной полосе, потом просчитали рубеж и на нашей территории, и разрывы своих снарядов мы хорошо видели с огневой позиции.

Не успел старшина привезти завтрак, как начался бой. После небольшой, но мощной артподготовки в атаку пошли немецкие танки. Их было много. Издали, с нашей огневой казалось, что непрерывно ползут «жуки», готовые раздавить все на своем пути.

Мы получили команду: «Зарядить!», все были у орудий. В это время на нашу высотку налетели немецкие самолеты, и я испытал гордость за своих ребят: артиллеристы, презирая смерть, несмотря на разрывы бомб, остались на своих местах.

Когда танки подошли к своему переднему краю, раздалась команда: «Огонь!» – и сплошной шквал огня нескольких батарей обрушился на противника.

Сделали несколько залпов, но когда рассеялся дым и осела земля, мы увидели, что почти все немецкие танки продолжают двигаться на нас, что остановились лишь единицы. Тогда комбат передал командование Зайцеву, так как несколько танков уже подходили к его ориентиру. Зайцев скомандовал, мы сделали еще залп и услышали в телефонной трубке, как Зайцев материт нас, так как танки продолжали идти вперед.

Александр спросил меня: «Ты танки видишь?» «Вижу!» «Так доверни сам, я вижу плохо. Если подобьешь – будет твой танк. Если не остановишь – то бей по моему НП!» – и снова я услышал Сашкину отборную ругань, а вместе с ней команда: «Два залпа! Огонь!», но я ее уже не слышал. Помню, как говорят артиллеристы, «немного довернул», и мы дали все батареей два залпа. Подождали, посмотрели – два танка встали, а остальные рвут дальше к нашим позициям. НП Зайцева замолчал, команды стали поступать от Ретенского. Размышлять было некогда, команды поступали одна за одной, уже уменьшились прицелы, и чувствовалось, что мы бьем по нашим позициям, уже захваченным немцами. Орудия накалились, мы просили передышку, а от нас требовали непрерывного огня, сержант Захватов неоднократно подбегал ко мне и спрашивал: «Что будем делать?» Начали стрелять из трех орудий, пока одно остывало. Одновременно на батарею подвозили и разгружали снаряды. Нас обстреливали, снова над нами появились немецкие самолеты, но никто уже не обращал на это внимания, и к тому же зенитчики из прикрытия не дали пикировщикам точно отбомбиться. У первого орудия разорвавшимся снарядом заклинило станину, ранило заряжающего, но бой не прекращался ни на мгновение, немцы теснили наши передовые части, мы получили сообщение, что наш комбат меняет НП, перемещается ближе к нам, и в это время стрельбой дивизиона руководил комбат с 8-й батареи капитан Бережной. Позже узнали, что Зайцев ранен, а рядом с ним убиты связист и артразведчик. Потери были и на огневой…

Бой шел до вечера, мы продолжали отражать танковые атаки. И когда наступило затишье, то, осмотревшись, мы увидели кругом одни воронки, кустиков как не бывало…

Все живые повалились на землю и думали только об одном – успеть бы покурить, посидеть и немного перевести дух. За этот бой Ретенскому, Зайцеву и мне были вручены ордена Красной Звезды, а бойцам расчетов – боевые медали.

Где-то 15–17 июля нас вернули на старые огневые позиции, и тут мы узнали, что, пока артиллерия билась с немецкими танками на другом направлении, стрелковые полки 102-й СД за это время отбили несколько атак немецкой пехоты.

Интервью и лит. обработка: Г. Койфман

Всю весну мы готовились к летним боям на Орловско-Курском выступе. Строили глубокоэшелонированную оборону. За нашей спиной стояли резервные стрелковые и артиллерийские части, дивизионы «катюш», а за ними расположились заградотряды. И утром 5 июля началось. После массированной авиационной и артиллерийской подготовки немцы перешли в наступление, и он, было для нас необычным. В сопровождении танков и самоходок немецкая пехота шла в так называемую психическую атаку. Пехота сомкнутыми рядами во главе с офицерами шла в полный рост. Неся большие потери от нашего огня, они смыкали поредевшие ряды и продолжали движение. Убитых и раненых прямо на поле боя подбирали следом идущие машины. Такая атака, необычная и непривычная, сильно действовала на психику наших пехотинцев и требовала огромных усилий воли, чтобы выстоять. И наша пехота не дрогнула. Нам дали приказ: «Продержаться сутки до подхода резервов». Мы вели непрерывный огонь, орудия накалялись докрасна. Боеприпасами нас снабжали безотчетно и беспрерывно. Огнем дивизиона было подбито три тяжелых немецких танка. Подразделения полка выполнили приказ, сдержали немецкий натиск, а ночью к нам на выручку подошли резервные части. А потом наступил «праздник на нашей улице». Мы перешли в контрнаступление, и когда после мощных ударов нашей авиации и артиллерии продвинулись вперед, то увидели, что вся земля перепахана воронками от бомб и снарядов, а в отдельных уцелевших блиндажах мы обнаруживали большие группы полностью оглушенных и деморализованных немецких солдат, бессмысленно ползающих по полу и стенам блиндажей. Когда зашли на станцию Поныри, то обнаружили стоящие на путях три целых эшелона: два с танками и один с лошадьми. В августе мы уже были на рубеже рек Десна и Днепр.

Интервью и лит. обработка: Г. Койфман

На Курской дуге

Весна в этих местах не вошла в полную силу. Деревья еще полностью не распустились, земля еще не оттаяла, вокруг было сыро и прохладно.

В этом месте расположился штаб командующего артиллерией 63-й армии генерал-полковника Колпакчи. Командующим артиллерией армии был генерал-лейтенант Семенов. Начали строить блиндажи, укрытия, устанавливать палатки. Местность не позволяла окапываться вглубь, близко были грунтовые воды. В лесу было много воинских частей и штабов. К ним были проложены дорожки и указатели.

Я начал готовить радиостанцию к работе. Для этого нужно было получить на армейских складах источники питания, чем я и занимался. Прибыло пополнение из Чебуркуля, и вместе с оперативным работником штаба полковником Плетневым на «Виллисе» мы отправились к эшелону подбирать кадры. Он подбирал чертежников и писаря, я же – радистов, но таких специальностей не было, и пришлось брать тех, которых можно будет затем подготовить. Жутко было смотреть на этих солдат, когда их построили: они были истощенные, голодные, их в эшелоне не кормили. Они искали в лесу что-нибудь съедобное. Мы отобрали человек 10. Но как их доставить на место? У нас был только «Виллис». Кое-как мы погрузились и добрались до места.

Все эти несколько месяцев войска готовились к наступлению. Проводились организационные мероприятия. Вначале фронт именовался Брянским, затем его переименовали в Белорусский. Мы находились в районе Новосиль, Ефремово, Сетунь Становой, Колодец. За время пребывания мы освоились с местностью, хорошо обустроились блиндажами, укрытиями. Я начал обучать своих подчиненных приему на слух и материальной части радиостанций.

В моем распоряжении была полуторка горьковского автозавода, я решил оборудовать радиостанцию стационарно на машине. Для этого нужно было построить кузов. В тех условиях это было нелегко: во-первых, нужны были доски, гвозди и другой строительный материал и инструменты. В то время начальником штаба был полковник Дейноховский. Нашелся плотник, и мы начали сооружать кузов, достали материал и все необходимое. Вскоре работа была закончена. Машина выглядела отлично: сверху кузов обтянули палаткой, окна были тоже от палатки. Внутри были использованы полотнища белого и синего цветов. Получился очень уютный интерьер. Приемопередатчик был размещен так, как это делалось в заводском варианте. Очень компактно разместили и остальное оборудование: движок, аккумуляторные батареи. Начальство было довольно – машина почти не отличалась от заводского производства.

В период подготовки к наступлению я занимался подготовкой материальной части к работе. Необходимо было получить на армейских складах питание для радиостанции и быть готовым к ведению радиосвязи с корпусами и артбригадами. Мною была разработана схема связи и утверждена начальником штаба. Вокруг командного пункта кипела работа: прокладывались линии связи, все это делалось добротно, закапывалось в землю на случай бомбежки и артиллерийского обстрела. Радиосвязь обеспечивает войска только в наступлении; в обороне используются другие виды связи, в основном проволочная, так как в обороне возможно запеленговать рацию и, кроме того, легко определить мощность рации, дислокацию, род войск, содержание радиограммы возможно раскодировать. Поэтому радиосвязью в обороне пользуются в исключительных случаях.

Мною были подготовлены все радиоданные и расписание вхождения в связь. Ночью, лежа в блиндаже, мы слышали звуки немецких самолетов, которые шли на бомбежку Москвы. Эта мощная армада наводила ужас. В это время я думал, как там мои родные в Москве. На командном пункте армии велись все необходимые приготовления к наступлению. Огромное количество техники и вооружения было сконцентрировано на небольшом участке фронта, везде, куда ни глянь, находилась техника, замаскированная в капонирах. В период подготовки к наступлению велась разведка. Специальные разведывательные подразделения вели разведку боем, захватывали «языков» и провоцировали наступление, таким образом вводя врага в заблуждение.

Велась активная оборона. В штабе уточнялись все данные о противнике: и передвижение, и расположение. Все эти данные доводились до конкретных исполнителей. Моральный дух поддерживали политработники и армейская печать. Все мы ждали наступления и были готовы к нему, каждый знал свои обязанности и был готов к выполнению.

Шла тщательная подготовка к наступлению, большое количество артиллерии и самоходных установок сконцентрировано в нашей полосе наступления. Июнь-июль 1943 года были самыми напряженными в подготовке к наступлению. Я выезжал несколько раз на командный пункт для определения места расположения радиостанции и круглосуточное дежурство на рации. Мы не знали точного времени наступления, но знали, что скоро оно наступит. Все было в полной боевой готовности.

Все началось на рассвете с мощной артиллерийской подготовкой из всех видов оружия. Это была страшная канонада, которая продолжалась более часа, затем в бой вступили танки и самоходные орудия, под прикрытием авиации двинулась вперед пехота. Бои шли жестокие, противник имел сильную линию обороны, большую роль в этом сражении сыграли танковые войска. Находясь на командном пункте, трудно было узнать, как развивались события, но через некоторое время начало проясняться, где наши войска и где противник начал отступать, не выдержав натиска наших войск.

Первые дни наступления тяжело было прорвать сильно укрепленную полосу обороны, поэтому наступление продвигалось медленно, с переменным успехом. На некоторых участках немцы переходили в наступление, но мощный ввод дополнительных сил заставил немцев отступить. Прорыв обороны противника стал очевидным. Немецко-фашистские войска начали отступление. Наши перешли к наступлению, начали освобождение территории.

Наступление

Прорвав сильно укрепленные позиции немцев, наши войска перешли в наступление. Находясь на командном пункте и поддерживая связь, мне были известны данные оперативной обстановки на каждом этапе ведения боя, так как все средства связи находились на командном пункте. Первые населенные пункты, которые были освобождены, находились в полном порядке, немцы здесь ничего не разрушили. В садах начали созревать яблоки, дома были пустыми, местного населения не было видно. Штаб остановился в населенном пункте, жителей здесь не было. Пока я приводил в порядок радиостанцию и работал на прием, услышал свои позывные. Меня вызывала открытым текстом соседняя армия V. Радист сообщал, что не выходил на связь, потому что у него не работал движок. В это время радисты из моей команды обнаружили пасеку и начали вынимать соты с медом, но так как это было нелегко, они надели противогаз, противоипритную накидку и, конечно, разбудоражили пчелиный рой. Пчелы летали вокруг, от них не было спасения, и нам пришлось покинуть это место и переехать на другое. Уже сидя в кабине машины, мы лакомились медом в сотах.

После длительных боев и прорыва обороны наши войска наступали, преследуя противника, и продвинулись на значительное расстояние. Наша армия наступала в направлении Орла. На подступах к городу немцы оказывали упорное сопротивление, там базировалась немецкая авиация. Немцы, потеряв большое количество техники, отступили. На аэродроме были захвачены большие трофеи: много техники и целые штабеля снарядов и авиабомб. Впервые наша 5-я стрелковая дивизия стала именоваться Орловской, и в честь победы впервые в Москве прозвучал артиллерийский салют войскам, освободившим город Орел.

Так я стала дочерью 109-го полка нашей дивизии. Это как раз был конец мая – начало июня 1943 года.

Вскоре началась Курская битва, которая стала моим боевым крещением. Что можно рассказать об этой битве? Я не могу описать эту битву, это надо было видеть и пережить. Иногда, вспоминая ее, я даже не представляю, как мы все это могли вынести. Сейчас это кажется сном или каким-то кино. А тогда было единое стремление – победить. Было стремление выполнить свой долг, сделать что-то нужное для победы. Много было боевых эпизодов. Я вытаскивала с поля боя раненых. На себе тащить их я, конечно, не могла и тащила их волоком на плащ-палатке. Я стелила плащ-палатку рядом с раненым, и если он был в сознании и мог двигаться, то он сам на нее ложился. Я брала угол плащ-палатки, наматывала его на запястье руки, становилась на четвереньки и волоком тащила раненого за собой. Где можно было подняться, я поднималась и пятилась, волокла плащ-палатку с раненым задом наперед. Если раненый был без сознания, то я так же стелила плащ-палатку рядом с ним и накатывала его на нее, как бревнышко катят. Затем я подползала под плащ-палатку, клала угол себе на плечо и ползла по пересеченной местности на четвереньках. С собой я все время носила автомат и санитарную сумку. В санитарной сумке я носила бинты и шины – на тот случай, если видно, что перелом. У меня было много стерильных пакетов. Моя задача была – остановить кровотечение и вытащить раненых с поля боя. Затем я собирала раненых в блиндаже и, пока ждали транспорт, я им делала противостолбнячные прививки.

Каску я в бою никогда не носила. Носила пилотку или косынку цвета хаки. Косынка все-таки удобнее, пилотка слетала постоянно. Санитарную повязку с красным крестом я не всегда носила – это все-таки больше для кино, а на войне не до этого было. Там ведь было так, что после боя я была вся в крови раненых – и руки, и гимнастерка, все. Потому что при перевязке легочных ранений, ранений в брюшную полость раненых надо оборачивать бинтами, надо к ним прижиматься – конечно, запачкаешься.

У меня есть стихотворение «Прости», написанное как раз в 1943 году, описывающее, как я тащила раненого, но не донесла:

В Курской битве мы были на северном фасе, наступали в районе Дмитра-Орловского. Очень много было раненых, не говоря уже об убитых. Но самое страшное было, когда приходилось обрабатывать обгоревших танкистов. Это было страшнее всего, потому что комбинезоны с них снимались вместе с кожей. Все это сгорало вместе, слипалось. Это были такие ужасные раны, такая боль, что я не представляю, как это можно пережить.

Интервью: Б. Иринчеев Лит. обработка: С. Анисимов

Ваша дивизия, ставшая к тому времени 90-й гвардейской СД, приняла на себя первый страшный удар немецкого танкового тарана, рвущегося к Курску.

Ведь именно на Вашем участке было массированное применение немцами «Тигров» и самоходок «Фердинанд».

6 июля 1943 г. немецкие танки пошли на наши окопы. Вся артиллерия калибра 45 мм и 76 мм была выдвинута на прямую наводку. Но их снаряды отскакивали от тяжелых стальных машин, как мячики. Прет на тебя громадина с лобовой броней 200 мм, что мы могли сделать?

Мне пришлось в первый день битвы пережить атаку немецких огнеметных танков. Идет такой танк вдоль траншеи, зажигательной смесью бьет по нам, а потом утюжит гусеницами наши позиции. Слева и справа от меня горели, как факелы, мои товарищи… Мы отошли.

Те, кто не был там в этот день, никогда не смогут представить себе, как тяжело было выдержать солдату и не дрогнуть от страха, когда на наши позиции идут одновременно 300 немецких танков, от горизонта до горизонта – танки, танки…. И бомбежка беспрерывная… И канонада жуткая в воздухе…

На второй линии обороны уже стояли на прямой наводке зенитки – 85-мм. Этим зенитным орудиям хоть удавалось заклинить своими снарядами башни немецких танков. В эти дни я находился в составе усиленной автоматной роты полка, созданной в качестве штурмового подразделения. Нас вместе с автоматчиками было ровно 200 человек, людей собрали из разных рот. Командовал нами капитан Линьков, заместитель командира полка. На нас пошло 25 немецких танков в сопровождении пехотного десанта. Нам нечем было остановить танки. Уже не было противотанковых гранат. Отступая, мы спустились в урочище, засеянное рожью. Позади нас находилось наше минное поле «нашпигованное» на каждом метре противопехотными минами. Немцы окружили нас с трех сторон, расстреливая солдат из танковых пулеметов. Потом на какое-то мгновение стрельба затихла. Немцы высунулись по-пояс из люков танков и смеясь, кричали нам: «Русские! Сдавайтесь!» А сзади свои же мины… У нас был выбор – смерть или плен. Мы выбрали смерть…

Пошли на прорыв, подрывались на минах, а в спину нас хладнокровно убивали немецкие танковые орудия и пулеметы. Я даже не помню, что я думал в те минуты… Мог ли я вообще тогда что-то соображать… Ужасные минуты… Не дай Бог кому такое испытать!

Через минное поле, из этого урочища, нас вышло живыми всего 6 человек из 200… Когда прорвались, была такая жажда, что я упал рядом со старой воронкой от авиабомбы, заполненной не водой, а какой-то «зацветающей» жижей и слизью.

И я пил эту «воду» и никак не мог утолить жажду. Было такое ощущение, что выпил ведро этой грязной жижи…

После войны ездили с Линьковым на место гибели наших товарищей.

Читал на днях интервью с бывшим штрафником из 121-й ОАШР. Эта рота погибла в бою под Березовкой, наступая в пешем строю прямо в лоб на немецкие танки. Вы были ранены в ночном сражении под Березовкой, в районе хутора Гремучий. Расскажите о этом бое.

Бой начался где-то в 23.00. Пошел сильный дождь, но все поле сражения было освещено немецкими ракетами на парашютиках и горящими танками. Меня вместе с моим другом и напарником сержантом Колей Лариным послали вперед, корректировать огонь по рации. Устроились рядом с проселочной дорогой, с двух сторон от нас были заминированные ржаные поля. Мы лежали в грязи и корректировали огонь.

Больше сотни немецких танков прорывались на узком участке к дороге на Обоянь…

То ли запеленговали нас, то ли просто заметили, но сначала место, где мы лежали, немцы накрыли артогнем, а вскоре появилось примерно 20–25 человек немецкой пехоты. Завязалась перестрелка. Сейчас даже не верится, но мы вдвоем отбились гранатами, и немцы откатились назад. На наш участок пошли немецкие танки. Мы вызвали огонь на себя. Потом мне рассказали, что возле нас было подбито шесть немецких самоходок после этого артналета. Тогда я не мог разобрать, кого подбили наши артиллеристы, а где работа танкистов-гвардейцев. Бой начал потихоньку затихать. Я видел, как остатки нашей танковой бригады отходили назад к селу, огрызаясь огнем из танковых пушек. И тут немцы начали преследование, и снова танковая армада пошла через нас со всех сторон.

Снова вызвали огонь на себя… И снова уцелели…

Дождь усилился, и мы накрыли головы плащ-палатками сложенными вчетверо.

На уровне дороги появился немецкий танк. Танкисты нас заметили, начали по нам стрелять из танковых пулеметов, но мы были в «мертвой» зоне. «Трассеры» летели над нашей головой, а мы были неуязвимы. И в следующий миг танк пошел прямо на нас. Противотанковые гранаты у нас давно закончились. Ларин успел приподняться и крикнуть мне: «В рожь!» Он понимал, что фашистский танк на минное поле не сунется, тем более уже несколько машин там подорвались, и немец это видел. Но было уже поздно… Танк настиг Николая и раздавил его. Гусеницы танка задели меня через плащ-палатку по касательной, голову и правую голень. Весь упор края гусеницы попал на металическую рацию РСБ…

А дальше тьма, провал в сознании…

Очнулся я, наверное, где-то в три часа ночи. Ничего не видел, ничего не мог понять. Как новорожденный котенок… Слепой, оглушенный, я что-то мычал…Прошло еще много времени, прежде чем я начал что-то вспоминать. Какой-то обрывок боя в помутненном сознании. Зрение не возвращалось. Нащупал руками раздавленный танком труп товарища… Нащупал свой автомат. Он был цел.

Куда-то пополз, хоть и понял, что нахожусь на минном поле. И пополз дальше, на авось, вдруг повезет, и не подорвусь… Жажда была дикой… Только утром я выполз на дорогу. Услышал шум мотора приближающейся автомашины. Дал очередь на звук и потерял сознание…

Машина была нашей, меня подобрали и отвезли в санбат в Обоянь.

Интервью и лит. обработка: Г. Койфман

На третий день после начала Курской битвы нас выдвинули из второго эшелона закрыть брешь в обороне. Заняли позиции в районе сел Меловое и Новенькое, в направлении на Обоянь. Это довольно близко от знаменитой Прохоровки. Рыли, а вернее, вырубали окопы в известняке. Оборона была действительно «стальной». Располагали огневые средства на нашем участке обороны следующим образом: пулемет, пушка 76-мм, танк «Матильда», расчет ПТР, далее опять в том же порядке. А на следующее утро такое началось… Представьте себе картину поля боя. Идут на нас десятки немецких танков и бронетранспортеров, а сверху почти без передышки немецкие пикировщики кидают на нас бомбы. Наши и немецкие горящие самолеты падают и взрываются рядом с окопами, все ленд-лизовские «матильды» на линии обороны горят факелами… Немцы до траншей дошли, немецкие танки наши окопы и орудийные позиции утюжат… Рукопашные… Пулеметчиков моих выбило, остались мы втроем на два пулемета, так я перебегал вместе со вторым номером от одного к другому и стрелял… Моего командира роты, лейтенанта Колмогорова, убило, в стрелковых ротах все офицеры выбыли из строя. Принял под командование остатки двух рот, так и воевали… Наша дивизия удержала позиции под Меловым, но какой ценой!.. Уже 16 июля всех, кто остался в живых, вывели в тыл на пополнение. Когда мы проходили мимо Прохоровского поля, увидели сотни сгоревших танков. Побитую технику еще не успели убрать. Мы шли молча, не в силах даже осмыслить кровавую трагедию, разыгравшуюся под Прохоровкой. Жуткое было зрелище…

Там, под Курском, я получил свою первую награду: медаль «За отвагу».

Интервью и лит. обработка: Григорий Койфман

К концу мая 1943 года подготовка нашей маршевой роты подходила к концу. Примерно 30 мая мы получили на заводе новехонькие танки. Маршем прошли на них на наш полигон, где заранее для нас была установлена мишенная обстановка. Быстро развернулись в боевой порядок и осуществили атаку с ходу с боевой стрельбой. В районе сбора привели себя в порядок и, вытянувшись в походную колонну, пошли на погрузку для следования на фронт.

На рассвете одной из ночей, где-то в конце второй половины июня, эшелон выгрузился на станции Марьино Курской области. Маршем прошли несколько километров до какой-то рощи, где влились в состав потрепанного в оборонительных боях 207-го батальона 22-й гвардейской танковой бригады 5-го гвардейского Сталинградского танкового корпуса.

14 июля, около полудня, позавтракав и осмотрев боевые машины, мы получили команду построиться поротно. Здесь в наши ряды по списку, зачитываемому начальником штаба батальона, стали входить воины, уже имевшие боевой опыт, а прибывшие с эшелоном ранее не участвовавшие в боях выходили из строя и направлялись в резерв. В результате такой переформировки я из командиров танковых взводов стал командиром танка Т-34. А на следующий день, 12 июля, пошли в наступление.

Взвились три красные ракеты. Пройдя несколько сот метров, мы увидели выдвигающиеся немецкие танки. Обе стороны открыли огонь. Через наши головы пронеслись ракеты «катюш», и немецкая оборона окуталась облаком пыли. Тут мы сошлись. Я не мог себе представить, что можно попасть в такую бестолковую, но при этом организованную с двух сторон мясорубку. Только бы не затеряться и не наскочить на один из соседних танков! После первых двух выстрелов появился азарт: поймать в прицел танк противника и уничтожить его. Но только во второй половине дня мне удалось поразить Т-IV, который сразу же загорелся после моего попадания. А еще чуть позже я подловил на ходу бронетранспортер с флажком на правом крыле и влепил ему два осколочно-фугасных снаряда, от взрывов которых разлетелись огненные брызги. Здорово получилось! И опять движение в атаке вперед, стараясь не разорвать боевой линии нашей роты. К исходу 12 июля немцы начали организованный отход, и уже в сумерках мы овладели Чапаевым. К рассвету у нас в бригаде осталось 18 из 65 танков. Помылись, перекусили, хотя есть особо не хотелось, и опять в бой.

Для меня наступление закончилось 16 июля, когда наш танк получил два попадания и загорелся. К этому времени в бригаде оставалось четыре или пять исправных танков. Мы шли кромкой поля подсолнухов. Представь себе: четвертый день наступления, почти без сна, вымотанные… Первый снаряд попал в опорный каток, выбив его, а следом залепили в двигатель. Мы выскочили и скрылись в подсолнухах. Возвращаясь к своим, я увидел метрах в 300 четыре танка Т-34. Только хотели выйти к ним навстречу, механик меня хватает: «Стой, лейтенант, стой! Видишь, кресты на них! Это же немцы на наших танках». «Твою мать, точно! Наверное, эти танки и подбили нас». Залегли. Подождали, пока они пройдут, и пошли дальше. Шагали часа полтора. Случайно наткнулись на начальника штаба батальона, он потом погиб под Киевом: «Молодец, лейтенант, я уже представил тебя к званию гвардейца»… А что ты думал?! Если в гвардейском корпусе – так сразу гвардеец?! Нет! После первого боя, если ты смог доказать, что можешь воевать, только тогда присваивали звание.

Из 62 человек – выпускников училища, пришедших вместе со мной в корпус, после четырех дней наступления осталось только семь, а к осени 1944 года нас оставалось только двое.

Интервью и лит. обработка: Артем Драбкин

Наша часть стояла в обороне, и размещались мы там прямо до начала Курской битвы. И затишья на фронте не было, немцы нас беспокоили, время от времени даже проводили разведку боем. Сама битва в июле началась, мы все время в дуге находились. От передовой до немецких позиций расстояние было немаленькое, поэтому на ночь надо было с передовой идти в боевое охранение, причем я не один с пулеметом шел, а сразу целая рота, 70 человек, окопы приготовлены во весь рост. По ночам тишина стояла такая, что даже было слышно, где кто цыкает, бормочет или лязгает чем-то. Днем же мы видели, как немец аэростат вывешивал, причем на целый день. Болтается шар, смотрит, что у нас происходит. Даже такие мысли вкрадывались: «Да неужели у нас нет самолета, чтобы его сбить!» Он же целый день, как кишка, в воздухе болтается. При этом прежде чем тебя сменят, надо две недели в боевом охранении отсидеть. Само охранение было очень серьезное, кроме пулеметов там были и ротные минометы, и связь есть, в случае нападения сразу в войска сообщали. Нас кормили ночью, полевая кухня подбиралась к нам по оврагу, и вот однажды нас должны покормить, а кухни все нет и нет, уже рассвело, но все равно никого нет. Оказывается, немецкая разведка нашу кухню увела вместе с лошадью, а мы сидим и ждем. Потом произошел другой случай: кроме нашего расчета стояли и другие пулеметы и в одну ночь не стало целого пулеметного расчета. Или немцы увели, а может, и сами ушли. С передовой приходит к нам на позицию командир роты, и говорит мне: «Ходыкин, вам еще придется на передовой посидеть». Оказывается, тех, чья родная территория еще не освобождена, в боевое охранение решили не посылать.

Мы делали так: на ночь пулемет выставляешь, а на день убираешь, и пулемету специальный окоп, «печку», выкопаешь, и себе каждый такую же «печку» готовил, потому что туда залезешь, даже если прямое попадание снаряда или мины по позиции будет, все равно ты сможешь выжить. Так мы и сидели в охранении, как вдруг у немцев поднялась тревога, начали они что-то бить и бить в гильзы пустые, большой шум подняли. Что там случилось, я не знаю, но позже оказалось, что немец задумал у нас «языка» взять из выставленных на ночь расчетов или часового, потому как мы пулемет выставляем, а сразу за нами ротные окопы начинаются. Так вот, немец подполз к одному часовому и хотел навалиться на нашего солдата, но тот начал сопротивляться, не знаю, дремал или не дремал солдат, но из немецкого захвата вывернулся, и в итоге немец нашего упустил, а сам упал в траншею, где его и повязали. С боевого охранения позвонили на передовую, чтобы приехали и забрали немца. Его по траншеям быстро доставили на позиции и там допросили. Оказалось, что перед нами нет никакой силы, только заслон, поэтому нас оттуда быстро сняли. Зачем вообще было держать столько войск на наших позициях, ведь основные бои шли в районе Обояни, там где-то. Мы только ночью постоянно видели зарево, которое к Курску все глубже уходило и уходило, ночью хорошо видно, как изменяется линия фронта. Но все же немца наши войска остановили, мы ударом Копоть отбили, а тем временем 5-я гвардейская танковая армия остановила немецкие танки.

Нас же перебросили в тыл, перегруппировали, и мы перешли в наступление из Курской области. Причем атака была подготовлена по всем правилам, там были первый, второй и третий эшелоны. Первый пошел в атаку, если он захлебнется, то пойдем мы во втором эшелоне, а третий в резерве на случай, что и мы заляжем. Ну и вот, мы сменили второй эшелон, пришли, пригибаясь, на позиции, лежавшим солдатам сказали: «Вставай и двигай назад на формировку, такое указание, мы на ваше место прибыли». Так произошла смена, и только мы начали готовиться к атаке, как прилетел двукрылый самолет, вроде наш, а оказался немецким, как-то к нему попал. Так вот, самолет на нас спикировал и сам улетел, но тем самым он указал наше расположение немцу, тот начал сильный артобстрел наших позиций, пришлось вперед пробежать, после чего опять залегли. Надо идти в атаку, поднялись и вперед пошли, но, видать, на такой крепкий зуб нарвались, что нельзя было расколоть. Тогда уже ночью нам командир роты говорит: «Через ваши позиции должна идти штрафная рота в ночную атаку. Никому возле себя не давайте ложиться!» Но как ты за этим проследишь ночью, что ты штрафнику скажешь, он что, тебя послушает, что ли?! Лежим, слышим, как закричали «ура!» Один раз их сводили, второй раз повели, все происходит ночью. Как в третий раз сводили, видимо, уже «ура!» кричать некому было. Тем временем начало рассветать, и из оврага сначала показались дула, потом башни немецких танков. Всего я насчитал 12 танков, и с рассветом немец начал обстреливать нас трассирующими снарядами, только где-то солдат много бежит, он их сразу расстреливал. У командира роты спрашиваю: «Где поставить пулемет?» Он приказал: «Ставь здесь, рядом со мной». Поставил, а наши пехотинцы отходят, я ему говорю: «Почему у нас на позиции людей становится все больше?» А что тут понимать, наши отступают. Командир кричит: «Выровнять фронт!» Но кто там слушает команды, вижу, бежит дядька с усами в одной нательной рубашке и кричит: «Спасайтесь, ребята, кто как может!» Немец нас обстреливает уже серьезно, скоро до нас доберется, а сзади недалеко от позиции опушка леса, я ребятам говорю: «Вы кучей не бегите, а постепенно отходите к лесу». Причем надо с собой пулемет забрать. Я уже сам хочу отступить, как тут командир взвода Голдин ползет, он был в чашечку ранен, хромал сильно, его надо с собой забрать, не бросать же, я ему говорю: «Держись за меня!» Я на автомат опираюсь, и он старается идти, кое-как в лес приползли, а там капитан лежит и кричит: «Стойте! Стрелять буду!» Ну, думаю, а иди-ка ты, всех не перестреляешь. В итоге мы пришли туда, а немцы в лес не решились идти танками, пошли в обход, кто их там остановил, я не знаю. После ночевки нас в лесу снова сформировали, и мы пошли в обход в наступление. Август месяц, жара страшная, солдаты идут, разбившись по группам, штаны снимут, а то невозможно идти, иначе пыль задницу засыплет и трет внутри невозможно. Наступали мы уже быстро и энергично, в деревню приходим, немец только ушел, а мы уже пришли.

Интервью и лит. обработка: Ю. Трифонов

Под Белгородом Вы были тяжело ранены. Что происходило с Вами в те дни?

Просто приведу вам в качестве примеров пару эпизодов из боев июля – августа 1943 года. Замкомбата привел роту к балке, делившейся на два рукава, и передал приказ – выйти по этой балке к господствующей высоте и захватить ее. В полдень вошли в балку, и тут немецкий снайпер сразу убил командира 1-го взвода лейтенанта Преображенского, и я сам повел первый взвод вперед. Дошли до подножья высоты.

Я оставил два взвода с одним офицером, приказал ему ждать сигнала: если меня с первым взводом накроют, он должен развернуть оставшихся с ним бойцов в цепь и атаковать. Мы стали подниматься по склону, немцы пулеметным огнем положили нас на землю, но, видимо, их было на высоте мало, и они, увидев, что на них идет полнокровная рота, отошли с высоты, которую мы немедленно оседлали. Перед нами находилась западная окраина Белгорода, фермы какого-то колхоза. Началась перестрелка, мы застряли на этом месте до пяти часов. Справа от нас село. Но приказа брать его не поступило. Мы прошли еще 500 метров на юго-запад и оказались на грунтовой дороге, на которой стоял столб с указателем, по-немецки было написано «на Харьков».

Дальше снова шла балка, и только мы стали в нее спускаться, как я заметил пятерых немцев. Дал над головами очередь из автомата, немцы оцепенели, подняли руки и сдались в плен. Спросил у них: «Где остальные?», а они рукой показывают на дальний конец балки, мол, все там. Под конвоем отправил немцев в наш тыл. Подошел капитан, замкомбата, с картой в руках, говорит, что не может понять, где мы находимся. Но я топографию еще с техникума знал отлично, показал ему на карте наше местонахождение. Появился ПНШ по разведке капитан Завертяев, будущий ГСС. Стали совещаться, что предпринять дальше. Балка была длинная и являлась частью линии немецкой обороны. Но сколько там немцев? Что нас ждет? А если попадем в ловушку? Я вызвался на свой страх и риск провести роту по балке, и мы прошлись по всей линии обороны, по всей длине этой балки, сметая все на своем пути. 4 августа Белгород был взят, но мы понесли очень тяжелые потери. А на следующий день меня ранило.

Перед нами бугор, на карте отмеченный как высота. Мы пошли на него в атаку, но сильным пулеметным и минометным огнем немцы прижали нас к земле, они нас сверху видят прекрасно, а мы их нет. Связи с соседями у нас не было, отойти не можем, место открытое, нас с бугра немцы сразу перебьют. Лежали до наступления темноты, пробовали прятаться от огня в воронках от авиабомб. Решили снова попробовать атаковать. Со мной был очень толковый замполит, он передвинул вперед левофланговый взвод и отвлек внимание немцев, и в это время мы поднялись в атаку и рванули наверх. Уже на самой высоте мне разрывная пуля попала в ногу, но после перевязки я продолжал руководить боем. В санбат попал только вечером. На земле возле операционной палатки стояли больше 40 носилок с ранеными, и было ясно, что до меня очередь дойдет нескоро, как бы кровью не истечь… На стол к хирургу на первичную обработку я попал только глубокой ночью, и наш врач Илья Пручанский занялся моим ранением… В 10 километрах от санбата находилась железнодорожная станция, которую немцы не успели разрушить, туда уже могли подойти санпоезда, и вскоре тяжелораненых отвезли на погрузку в «санлетучку», всем сделав обезболивающие уколы. Главный врач санпоезда, увидев мои офицерские погоны, спросил: «Когда тебя ранило, старший лейтенант?» «Пятого числа». «Запомни хорошо этот день»… В итоге я оказался в госпитале в Тбилиси

Интервью и лит. обработка: Г. Койфман

Курская битва. Как она началась для Вас?

За сутки до начала курского сражения нас перебросили на 35 километров севернее, на вторую линию, ничего не объясняя. Батальон к тому времени считался полнокровным, в нем было примерно 400 человек личного состава. Мы заняли позиции, взвод вырыл огневые площадки, стрелки – траншеи полного профиля. Местность перед нами холмистая.

Первые сутки над нами проносились наши Ил-2, идущие на штурмовку атакующих войск противника, а еще через день немцы, прорвав первую линию обороны, подошли к нашим позициям. И начались ежедневные бои…

Взвод «сорокапяток» стоял в одном ряду с пехотой.

Какие потери понес Ваш взвод в июльских боях?

Во взводе было 13–15 человек. Три состава сменилось полностью. Расчет пушки состоял из 5 человек, после каждого боя в лучшем случае оставалось по два человека на орудие. Утром придет пополнение, я еще не успевал запомнить фамилии новых артиллеристов, а к вечеру уже половина новичков выбыла из строя.

У меня одно время, где-то с неделю, было не два, а три орудия во взводе, нам передали «сорокапятку» из другого батальона.

Приходилось отражать танковые атаки?

Первые дни мы немецких танков не видели, на нашем участке их не было. И когда нам довелось пройти мимо Прохоровки и увидеть многие сотни сгоревших и покореженных танков, то мы были потрясены этой жуткой, но незабываемой картиной. Это выглядело как «рукопашный танковый бой». А потом и нам довелось «познакомиться с танками».

Одно из моих орудий подкалиберным снарядом подбило немецкий танк, но танк смог подняться на пригорок и выстрелить. Пушку разнесло вместе с расчетом в клочья.

Вам, командиру взвода, довелось лично вставать к прицелу и вести огонь из пушки?

Конечно, расчеты выбивало из строя, выбора не было. Помню, как в атаку пошла немецкая пехота, и я, встав к орудию, бил по ней шрапнелью…

В кровавой кутерьме и неразберихе битвы как артиллеристы получали приказы?

Я вам сразу замечу, что за полгода на фронте я командира полка видел всего два раза, а командира дивизии генерал-майора Афанасьева видел всего лишь раз, издалека, до него было полкилометра. Все приказы я получал от комбата, и о том, что происходит на соседних участках, да и на всем фронте, имел смутное представление. Каждую ночь выживших офицеров, командиров рот и отдельных взводов, комбат собирал у себя на КП и ставил задачу. Ежедневно звучало предупреждение: «За потерю оружия на поле боя – расстрел!» И неважно, кто что потерял: автомат, пулемет или орудие.

Обстановка была неясной, не было четкой линии фронта. Иду ночью к себе во взвод, возвращаюсь с КП комбата, держусь ориентира – подбитый танк. Подхожу – что-то не то, и вдруг слышу немецкую речь. Я моментально залег в бурьяне. Смотрю, немец выглядывает из-за танка, я выстрелил в него и сразу вниз, в лощину. Просто я в темноте вышел на другой ориентир, там этих сожженных танков столько стояло…

Два моих бойца пошли за водой, с котелками к ручью. Подходят, а там несколько немцев тоже пришли набрать воды. Все замерли, молча постояли друг перед другом и разошлись…

Какие мысли возникали после каждого боя?

Мысль была одна – сегодня опять повезло. Пронесло, пока живой, но радости не было. Просто сегодня не мой был черед умирать. Я не верил, что выйду из этой «мясорубки» живым. Смерть постоянно рядом. И вроде бой еще не начался, а она уже тут.

Выдвигаемся вперед, еще не успели окопаться, как попадаем под обстрел немецких шестиствольных минометов. Первый разрыв в 20 метрах, и ясно, что следующая мина – точно наша. Я только успел саперной лопаткой прикрыть голову, взрыв, но мина разрывается левее нас… Живы…

Воевали коммунистом?

Нет. Я был простым комсомольцем, фанатиком Советской власти. 20 июля 1943 года после боя пришел парторг полка и предложил вступить в партию, я написал заявление, но не успел пройти партсобрание, поскольку 1 августа был тяжело ранен.

Чем Вы отмечены за бои на Курской дуге?

Наградили орденом Красной Звезды, но сам орден «нашел» меня только в феврале 1946 года. Вызвали в одесский горвоенкомат, выяснили, в какой части я воевал летом 43-го, и сообщили, что меня с той поры разыскивает неврученный орден.

Каким был Ваш последний фронтовой день? И что происходило с Вами после ранения?

1 августа 1943 года я был тяжело ранен. Это было в 25 км восточнее Белгорода, возле станции Сажное. Как-то в августовский теплый вечер, после тяжелого дневного боя, меня вызвали в штаб полка, и я вместе с моим ординарцем пошел с передовой, которая располагалась на одной из вершин холма, а местность в районе Курской дуги очень холмистая, спустились вниз и шли через густое пшеничное поле. Ветерок дул нам в лицо. Было тихо. Заходило солнце. Вдруг передо мной впереди справа взвился огромный столб земли. Из-за ветра мы не слышали полета мины. Инстинктивно я упал животом на землю. Еще раздались пара взрывов, и все затихло. Немцы пристреливали тяжелые минометы. Так случалось часто. Но в этот раз я попал под эту пристрелку, не находясь в окопе. Я почувствовал сильный удар. Мина легла в нескольких метрах от меня. Тяжелая мина. Меня контузило. В ушах появилась сильная боль. Я не увидел у себя правую руку. Лицо заливала теплая солоноватая кровь, перемешанная с грязью и потом. Ощупью обнаружил правую руку у себя за спиной. Она лежала сзади на спине, как чужая. Боли не чувствовал. Я перевернулся на левый бок, потянул за гимнастерку и взял правую руку левой рукой, приподнялся над землей и в нескольких метрах сзади увидел лежащего в крови своего ординарца. Он громко стонал и звал на помощь. Я с большим трудом приподнялся с земли, подполз к нему, кое-как заткнул санпакетом его страшное ранение головы и правой ноги и пополз в сторону наших «тыловых» расположений. Невдалеке стояли орудия корпусной артиллерии, я попросил помощи для ординарца и продвинулся дальше. На другом холме в углублении расположилась санрота. Я сполз с возвышенности вниз. Меня узнали медики санроты. Все же это были свои, из нашего полка. Меня сразу же положили на операционный стол. Дали общий наркоз – хлороформ. Обработали раны на правой руке, на голове в районе виска и левого уха, откуда сильно шла кровь. Потом оказалось, что у меня еще осколочное ранение в грудь и обе ступни. Разрезали и сняли оба сапога. Они были полны крови. Раны перебинтовали. Голова, грудь, правая рука и обе ноги были в бинтах. Вот так, без одежды, в одних бинтах, я пробыл более шести месяцев. Позже, вечером, погрузили в кузов автомашины, просто на пол вместе с еще несколькими ранеными, и шофер погнал машину на большой скорости по кочкам и бездорожью в санбат, потому что наш район беспрерывно обстреливали. Как я доехал живым, трудно передать. Каждая колдобина отдавалась в голове, руке, ногах, груди. Наркоз отходил. Ночью в санбате сделали еще одну, более серьезную операцию под наркозом всех мест ранений и утром отвезли на эвакосборник.

Интервью и лит. обработка: Г. Койфман

Перед Курской битвой было затишье, немец ведь готовился отрезать от основных войск два наших фронта, соединиться по линии Орел – Белгород, а наши бы в мешок попали. Но он сильно бомбил Курск и крупную железнодорожную станцию в 100 км от него, т. к. через нее постоянно поступали наши войска на усиление, ведь командование уже знало, что немец пойдет на Москву через Курск. Очень много немецких самолетов мимо нас летало, но нам нельзя стрелять, запретили. Кроме того, говорили, что наши зенитки могут выдвинуть для борьбы с танками, у нас даже было два вида снарядов – шрапнель для самолетов и специальные противотанковые снаряды, мы их прозвали «болванками». Считалось, что за счет скорости снаряда можно было «тигры» пробивать. За месяц до Курской битвы нас предупредили, что будет большое наступление немцев, а 5 июля по предложению Рокоссовского наша артиллерия раньше, за два часа до немецкой атаки провела артподготовку, чтобы напомнить немцам, что мы тоже есть, действительно, их это застало врасплох. На нашем участке она длилась с 4.00 где-то 40 минут, потом немцы пошли в наступление, в 5.00. Наш полк располагался недалеко от ст. Прохоровка, где две наших батареи поставили против тяжелых танков, они там полностью погибли, потому что пошли немецкие «Тигры» и «Фердинанды». Где-то через неделю мы получили приказ отступить к с. Неделя в 12 км от Прохоровки. Признаться честно, было очень страшно, большая паника, мимо нас отступала пехота, все боялись в плен попасть. Потом стоявший в резерве Степной фронт Конева вступил в бой, в атаку пошли 5-я гвардейская танковая армия и 6-я гвардейская армия Жадова, они смогли остановить немецкие танки, был страшный бой. Наша батарея тем временем боролась с самолетами противника, мой взвод сбил несколько «Юнкерсов-88» и «Не-111». А вот командир 3-й батареи Полтавец не открыл огонь, побоялся, ведь сзади идет другая группа самолетов, могут уничтожить батарею. Тогда генерал-майор Засухин, командующий артиллерией фронта, вызвал его и при всех ударил, я лично это видел, Полтавца потом сменили. Мы обороняли пехоту 6-й гвардейской армии, сталинградцев, ведь как раз в 1943 г. вышел приказ Сталина, по которому нас назвали войсковой зенитной артиллерией. Раньше мы располагались в 5–6 км от передовой, а теперь нас влили в пехоту, мы ее защищали. Сталинградцы были опытные, они выстояли, не дали немцу дальше продвинуться. Кормежка в этот период была очень плохая, самостоятельно каждый полк сам себе чего-то находил, в село зайдешь при отступлении на ночевку, нас накормят, а так кухни отставали сильно. Вообще немецкие самолеты нас бомбили сильно, один раз, когда мы отступали к с. Яковлево, было такое впечатление, что на каждого пешего отступающего самолет нападал. Нам сталинградцы рассказывали, что в небе Сталинграда они столько самолетов не видели, сколько на Курской дуге. Командир взвода лейтенант Янов, их батарею разбили полностью, он как-то приспособил себе траву на голову, замаскировался так и отступал. Таким образом и спасся, как он рассказывал. Но в конце концов немца остановили, затем приняли решение о наступлении на Белгород, за освобождение которого 25 июля я получил вторую благодарность Сталина, первую же – за ликвидацию июльского наступления немецких войск.

25 августа наша батарея вступила в Харьков…

Интервью и лит. обработка: Ю. Трифонов

Курская дуга

Когда мы прибыли в Курскую область, на фронте шла позиционная война.

Ни одна из сторон не наступала. Наши войска еще только готовились наступать и двигались к боевым позициям множеством потоков. Во время движения боевых частей часто раздавалась команда «Воздух!», и тогда все разбегались и ложились на землю. От самолетов было нелегко прятаться, потому что Курская область – это степи, и только кое-где на холмах росли деревья, тогда это называлось лесостепь. Иногда в небе появлялись наши самолеты, и мы наблюдали воздушные бои советских летчиков с немецкими.

Движение войск происходило сплошным потоком. Однажды мы, пехотинцы, ожидали очереди на переправу через мост. Там были такие давки, такие пробки! Машины были в основном полуторки – ГАЗ-АА. У меня потом, в 1945 году, была такая полуторка, вся разбитая, скорости выскакивали, и водитель, вечно пьяный пожилой солдат, придумал ставить деревянную рогульку под рычаг скоростей, чтобы тот не выскакивал. А погиб мой водитель в самом конце войны, около Берлина, когда чистил картошку на полевой кухне, и их обстрелял самолет.

Так вот, такая же полуторка застряла на этом мосту, образовалась пробка, и тогда застрявшую машину просто столкнули в реку. В это время я там видел Жукова. Маршал стоял на пригорке в кожаной куртке и, по-видимому, ругал тех, кто к нему подбегал. Командиры, получившие жуковский нагоняй, от него отбегали пулей. Подобный эпизод был потом показан в фильме (кажется, фильм назывался «Освобождение»), но это все было правдой. Мы тогда до ночи стояли у переправы, на опушке рощи. Было лето 1943 года, ночи уже были теплыми. Ночью мы куда-то пошли и к утру заняли позиции, где и отрыли укрытие для пушки. Однако в нашем тылу, в овраге, оставались лошадь с передней частью орудия и ездовой. Я думаю, что это была вторая линия обороны, так как немцы непосредственно в нас не стреляли, но только их самолеты господствовали в воздухе. Стояли мы так долго. Была хорошая погода, пели соловьи (курские!). Только кормили нас почему-то плохо: утром и вечером пшенная каша, днем пшенный суп. Изжогу от этой пищи помню до сих пор. В этой местности было очень много ежей. И наш татарин Хабибуллин предложил съесть ежа. В костер положил свернутого ежа. Когда сгорели колючки, он его вытащил, почистил, и оказалось, что еж похож на свинку. Когда сварили тушку в котелке, то вкус у ежа очень напоминал на свинину. Но это было лишь один раз.

Была у нас в батальоне женщина. Санинструктор, старшина медицинской службы. Блядь – ужасная! Между прочим, моя землячка, из Арзамаса. Она обходила расположение батальона и с кем-нибудь ложилась среди бела дня. Особенно любил ее посещения наш старший сержант – помощник командира взвода. Они уходили не очень далеко от нашей батареи и пристраивались за бугорок. А поскольку высоких бугорков в Курской области не было, то сапоги старшего сержанта виднелись из-за маленького бугорка.

И был у нас солдат, еврей по фамилии Львович. Такой смешной, носатый, всегда ходил ступнями наружу. В один из таких дней, когда старший сержант прилег с санинструктором за бугорок, командир взвода, младший лейтенант, приказал:

– Львович! Позовите старшего сержанта!

Львович мнется, а младший лейтенант строго ему говорит:

– Выполняйте приказание!

И вот Львович подошел к бугорку, за которым старший сержант лежал на санинструкторе и, отвернув голову, стал дергать за сапог старшего сержанта и говорить:

– Товарищ гвардии старший сержант, Вас товарищ гвардии младший лейтенант вызывают!

Старший сержант отталкивает его руку сапогом и продолжал свое дело. Мы все хохочем, так как это было близко, все нам было видно и слышно.

Львович вскоре вернулся и доложил:

– Товарищ гвардии младший лейтенант! Ваше приказание выполнено.

В середине июля 1943 года началось наступление наших войск.

Мы шли пешком, ночью, по ужасному бездорожью. Наши ноги и колеса пушки вязли в жирном черноземе. Наконец мы заняли позиции на высотке. На расстоянии около километра – сплошь немецкие окопы. Сзади лес, куда подъехали и начали разворачиваться «катюши». Все кричат: «Бежим отсюда», так как после залпа «катюш» немцы начинали яростно обстреливать место, где были «катюши».

Так оно и было. Потом на этой высотке каждый отрыл себе индивидуальный окопчик. Этот день я хорошо помню, потому что в небе появилось сразу 22 немецких самолета-бомбардировщика «Хенкель». Они были большие, двухмоторные и гудели как жуки. Когда они пролетали над немецкими окопами, там одновременно взлетело 20–30 штук светящихся ракет. Так немцы обозначили свой передний край.

Бомбардировщики, пролетев над немецкими позициями, сразу начали снижаться, и нас посыпались бомбы. Кругом грохочут взрывы, летят комья земли. Я вжался в свой окопчик настолько, насколько смог. И вдруг в спину мне удар. Я думал – все! Прошло несколько секунд, но я живой. Осторожно выглядываю из своего окопа, а из соседнего скалит зубы грязная морда моего соседа. Оказывается, он шутил и бросил в меня ком земли. Смешно было потом. В этот же день, через несколько часов (или минут), я первый раз увидел в деле советскую авиацию, когда она наносила массированный удар.

Вначале появились краснозвездные штурмовики ИЛ-2 (их было много – 15 или 20) и начали обрабатывать передний край немцев, которые полчаса назад так аккуратно обозначили ракетами свой передний край.

Мы все вылезли из окопов, стояли в полный рост и кричали: «Ура!» Потом началось наше наступление. Мы шли во второй цепи наступления. Там я видел знаменитый немецкий пикирующий бомбардировщик «Юнкерс-88». Самолет спикировал на танк, и его бомба попала прямо в танк, после чего танк раскололся, как орех. Большой кусок брони танка размером примерно 2 на 1,5 метра воткнулся в землю ребром и остался там торчать. При этом он рассек пополам лежащего на земле солдата, видимо, из нового пополнения, так как он был в новенькой гимнастерке и в кирзовых сапогах (мы-то были в ботинках с обмотками). Потом у нас были ночные марши, один из которых кончился для меня ранением.

Курская дуга очень тяжелой битвой была. В первый день наступления командир нашей дивизии погиб, на наших руках умер. Осколком его от бомбы убило, не могли спасти. Командир роты, командир взвода вышли из строя, комбат Шинягин кричит мне:

– Мамутов, примите взвод.

– Майор, а смогу ли я?

– Сможешь, ты окончил полковую школу!

Принял взвод из 46 человек, много нацменов было: таджики, казахи, узбеки. Говорят мне:

– Ты же нацмен, на их языке понимаешь.

– Понимаю немного.

Командир ушел в госпиталь, год и семь месяцев я командовал взводом, на переднем крае. Со страшными боями взяли наши войска Белгород, немец десять рот «Тигров» бросил по направлению города, чтобы по шоссе идти на Москву.

Наша армия Чистякова стояла южнее Прохоровки, ее атаковала армейская группа «Кэмпф», во время этих боев немец бросил десять дивизий, как нам сообщали. Знаете, танки были, конечно, но все-таки я думаю, что десяти дивизий там не было. Танки даже шли на таран друг друга, железо горело. Немцы были одеты в разную форму, в том числе в камуфляж, эти воевали совсем здорово. Основная линия немецкого наступления состояла из танков. По боеспособности наши танки были лучше, чем немецкие, хотя у врага пушка была мощнее, стреляла в том числе термитными болванками. На переднем крае был советский танк, ему навстречу шел немецкий, тот останавливался и подбивал наш с лету, около меня пролетал снаряд, болванка горит, чуть ли не задевает. Так этот «Тигр» семь наших танков подбил. А мы сидели в окопах и видели это.

Мирное население очень страдало. Конечно, оно было эвакуировано, но ведь куда возвращаться?! У нас были задания обезвреживать дома от бомб, прилетали сотня или две самолетов и бомбили дома. Утром командир полка приходил и давал задание:

– Вы сегодня идете на обезвреживание домов. Остальные по своим местам.

Каждый знал свое дело.

Интервью и лит. обработка: Ю. Трифонов Стенограмма и лит. обработка: Д. Ильясова

Для нас все началось 7 июля, и из боя мы вышли только через неделю, к этому моменту в роте уже оставалось всего 18 человек. В первые дни нас беспрерывно атаковали, нещадно бомбили, расстреливали из орудий, терзали на куски, но мы держались на позициях. Нам приказали: «Ни шагу назад!» Только когда под бомбежкой не выдержал и стал откатываться правый фланг, Муханбетов сказал, что мы получили приказ – разрешение на отход. Мы вылезли из траншеи, смотрю, за нами стоит подбитый Т-34, возле него на земле сидит раненый младший лейтенант и пораненной рукой пытается перебинтовать себе перебитую ногу, слабым голосом просит нас: «Помогите, братцы». Пошли к танку, вытащили из него раненого механика-водителя с перебитыми ногами. Третий член экипажа был ранен легко. Мы: я и мои товарищи по роте – Боря Шишкин и Коля Приходченко потащили танкистов на себе, пока не передали их санитарам. Шли мимо заградотряда, который тоже «снимался со стоянки». Нас они не трогали, так как знали, что мы отходим по приказу…

Я когда посмотрел, сколько наших погибших бойцов осталось на поле боя, то просто ужаснулся. Но весь ад был еще впереди. Нашей дивизии была уготована страшная судьба оказаться в самом центре Прохоровского танкового сражения, бои за совхоз «Комсомолец» и деревню Ясная Поляна. Обстановка была непонятной, никто не имел представления, где точно уже находятся немцы, а где еще держатся наши части, звуки боя раздавались со всех сторон. На какой-то момент наступило затишье, командир роты вызвал меня к себе и сказал: «Видишь, перед нами роща, смотри правее. Пехота оттуда драпанула, и, возможно, там еще остались наши раненые. Немцев в роще пока нет. Возьмешь двух бойцов и проверишь рощу, может, там кто из наших еще живой». Дело опасное, но святое. Взял двух автоматчиков, подождали, пока у немцев по регламенту время ужина, и перебежками отправились к роще. Роща негустая, березовая, все просматривается насквозь. Мы рванем метров десять, ляжем, потом опять рывок, перебежка, и снова залегли. Вдруг по нам дали длинную очередь из трассеров, пули прошли прямо над головой. Я залег, оглянулся, а двоих бойцов уже нет рядом. Перебежал снова и снова вперед, в роще стояли штабеля ящиков, как оказалось со снарядами к 76-мм орудиям, и я прикрылся штабелем, как щитом. Смотрю, вход в землянку, возле него ко мне спиной сидит наш боец. Я решил, что он живой, прикладом дотронулся до него со словами: «Эй, солдат», а он от моего толчка упал прямо на землю… Убитый… Меня передернуло, я стал внимательно смотреть вокруг, и тут вижу, что к роще цепью идут немецкие пехотинцы. Я тихонько, пригнувшись, отошел за штабель ящиков, и оттуда дал рывок, устанавливая «олимпийский рекорд по бегу на короткие дистанции». С размаху влетел в свой окоп, и вижу, как прямо передо мной в траншее стоит ротный, хмуро смотрит на меня, долго молчит, а потом как выпалит: «А мне бойцы сказали, что тебя пулеметной очередью наповал убило. А ты, оказывается, живой». «Да жив я, жив, только в роще уже немцы, я чуть к ним в лапы не попал». «А с этими двумя что теперь делать, расстрелять на месте?! Ведь получается, что они трусы, приказ не выполнили, тебя бросили одного». «Товарищ капитан, не трогайте вы их. С кем не бывает. В бою искупят…» И 12 июля этим бойцам представилась возможность показать себя в бою, но из этого боя они уже не вернулись…

Наступил день сражения под Прохоровкой, все, что творилось на этом поле боя, происходило прямо на наших глазах. Нас давили немецкие и свои танки, бомбила авиация и громила артиллерия, своя и чужая, все небо было закрыто черным едким дымом, кругом горели танки, а мы в этом кошмаре, стояли до последнего патрона, отбивая атаки мотопехоты из дивизии СС. Здоровенные немцы шли в атаку в полный рост, видно, что пьяные, а мы огнем отсекали их от танков, а в это время танки перекатывались через наши окопы, заваливая землей еще живых бойцов, и шли на позиции артиллеристов.

Казалось, что на наших позициях не осталось целого клочка земли длиной в один метр, все было перерыто снарядами и бомбами, сплошные воронки…

Горела земля, горело небо… Жуткие воспоминания….Те, кто остался живым в этот день, уже никогда не смогут забыть 12 июля 1943 года…

Потом нашу дивизию отвели на неделю в тыл, поскольку от дивизии ничего не осталось. Нас пополнили и бросили в наступление, в направлении на Белгород. Здесь погиб ротный Муханбетов… Перед нами было большое чистое поле, «нашпигованное» так называемыми шпринг-минами. Мы только сунулись туда, как начались подрывы. Вперед пустили саперов, которые работали под огнем на этом минном поле день и ночь, а в это время по всей линии фронта шла ожесточенная перестрелка. За полем шла лесопосадка, роща, и нашей роте автоматчиков придали три танка Т-34 и приказали ворваться в рощу и захватить позиции. Мы залезли на танки, но на подходах к роще по танкам стала бить замаскированная немецкая противотанковая артиллерия.

Все спрыгнули с «тридцатьчетверок», а Муханбетов остался на головном танке, спрятался за башней и кричал нам что-то вроде: «За танком я неуязвим!» Танки остановились в линию и стали вести ответный огонь по немецким орудиям, медленно пятились назад, а потом развернулись кормой к немцам и быстро ушли на исходные позиции. В этот момент Муханбетов остался совершенно неприкрытым от огня и был убит пулеметной очередью. Остатки роты автоматчиков отползли назад, а вечером нас послали вытаскивать с поля боя раненых и тела убитых. Труп Муханбетова мы не нашли, видимо, его тело утащили немцы, и комполка из-за этого сильно сокрушался, в планшетке убитого ротного находилась карта с оперативной обстановкой. Вместо Муханбетова ротным назначили лейтенанта Митрохина, а меня поставили командовать взводом. Утром нас снова послали атаковать рощу, но никто не вел по нам огонь, немцы ночью покинули позиции и начали отход. Это была их новая тактика, весь день они сдерживали натиск, ночью отступали и меняли позиции, оставляя за собой пулеметные заслоны. Мы наступали вперед, и когда были взяты Орел и Белгород, то мне на сердце стало легче, что не зря погибло столько наших ребят, мы отбили у немцев свою землю.

На подходе к Харькову, у села Казачья Лопань, нас посадили десантом на танки Т-34 и отправили в рейд по немецким тылам. Здесь мы за все немцам отомстили. Дорога на Харьков была пробита. В Харьков мы заходили со стороны Сумского проспекта и до самой железнодорожной станции продвигались с боем, ведя уличные схватки с остаточными группами немцев. На Холодной горе засели немецкие снайперы, по своей сути – смертники, мы у них были как на ладони, и отстреливались они до последнего. Моему взводу пришлось зачищать здание тюрьмы, и там мы ликвидировали четырех немецких снайперов… Идем дальше по городу, а навстречу местная женщина ведет за руку немецкого солдата. Мы ее спрашиваем: «Немца в плен взяли?» «Нет. Этот немец антифашист. Я его у себя долго прятала. Он дезертировал от немцев. Его родители – коммунисты, сидят в Германии в концлагере, и он дал себе слово, что если попадет на Восточный фронт, то воевать против русских не будет!» «Мы его с собой взять не можем, сзади идет комендантский взвод штаба полка, туда вашего немца и передайте»…

Мы вышли на окраину города, переночевали в нескольких уцелевших домах, а утром снова пошли в бой. Перед нами была мелководная и неширокая речушка Харьковка, мосты через которую были взорваны, но преодолеть реку с ходу мы не могли, немцы вели по берегу очень сильный пулеметный и минометный огонь.

Мы все же перешли реку, развернулись в цепь и атаковали немецкие позиции. Метров через 50 я почувствовал удар в спину, но не понял, что ранен, а потом закружилась голова, и я свалился на землю. Через несколько часов меня подобрали на поле боя санитары и отправили в Харьковский полевой госпиталь, который уже развернулся в городе.

Интервью и лит. обработка: Г. Койфман

До начала июля наша дивизия занимала оборону на различных участках Курской дуги, и 7 июля мы снова вступили в бой.

Сколько человек было в Вашем взводе?

24 человека во взводе, бойцы 13 национальностей…

За исключением меня и сержанта Ванюхина, все они погибли в боях под Белгородом.

По данным ротного писаря, за два месяца летних боев на Курско-Орловской дуге только через мой пулеметный взвод по спискам прошло 150 человек…

Такие вот были у нас потери… Во взводе было шесть станковых пулеметов «максим», потом осталось четыре, а перед последним боем я имел под командой всего два «максима»… Командирами отделений у меня были Витя Тизерский и минский еврей Моисеев. Одним из расчетов командовал Гриша Ванюхин, сибирский казак.

Через 30 лет после войны я его случайно встретил в Узбекистане, в Термезе, а сам он тогда уже жил в Фергане и работал первым заместителем председателя ферганского горисполкома.

В партию вступали там же, под Белгородом?

Да. Сфотографировали меня на партбилет прямо в траншее, а через несколько дней ночью в окоп боевого охранения, где я находился с пулеметом, приполз наш парторг роты Водопьянов, вручил мне кандидатскую карточку ВКП(б), а когда он выползал из окопа, его на моих глазах убило пулей…

Мне на фронте везло на хороших, настоящих комиссаров, порядочных людей, которые вместе с нами шли в бой. Один раз мы увидели майора-политработника не в сапогах, а в обмотках, немолодой уже майор, лет под 40 ему было. У нас чуть челюсть не отвисла от удивления, кто-то не выдержал и спросил комиссара: «Товарищ майор, вы все-таки офицер и замполит. Почему в обмотках?» И майор ответил: «А чем я лучше рядовых бойцов?»…

Какие из летних боев 1943 года являются наиболее памятными для Вас?

Там была сплошная «мясорубка», так что о ней вспоминать…

Один раз мы заняли немецкий пустой ДЗОТ, поставили пулеметы, а вонь вокруг стоит страшная. Рядом с нами где-то 50 немецких трупов, которые стали разлагаться из-за жары, вот и «попахивает». Я приказал бойцам стащить трупы в траншею. Мы их присыпали землей, но это не помогло. А потом на нас пошли немецкие танки.

Наша пехота, человек 300, вскоре побежала, но мы, пулеметчики, не сдвинулись с места и огнем пулеметов отсекали пехоту противника от танков.

А в километре за нашими спинами стоял заградотряд, который стал сечь из пулеметов свою бегущую пехоту, бойцы хлынули назад, прямо под немецкие танки…

Одним словом, там почти все легли, только пулеметчики, занявшие ДЗОТ, продержались до того момента, пока немецкие танки отошли на исходные, наши артиллеристы не позволили им окончательно прорвать фронт…

Самыми страшными были бои в районе деревни Мясоедово, там за сутки немцы отражали по десять наших атак. Запомнилась одна атака, в которой был тяжело ранен мой земляк, сержант Вова Старинец, прибывший к нам на пополнение за два дня до этого боя. Я был очень удивлен, когда среди прибывших к нам на замену убитых бойцов увидел своего довоенного товарища. Я назначил Старинца командиром расчета, хотя фронтового опыта он еще не имел. Нам приказали вывести взвод на опушку леса и поддержать пехотный батальон, который должен был атаковать ночью при поддержке четырех танков Т-34. На опушке валялись власовские листовки: большие листы с десятью рисунками на тему: «Как хорошо живется власовцам у немцев», а с правой стороны листа «отрывной талон» – пропуск в плен. Пехотный комбат приказал моему взводу лезть на танки, но у меня почти все бойцы из пополнения, и никто из них не хотел в «танкодесантники», да и я тоже. В это время кто-то привел пойманного в плен власовца, пехота стала избивать его всем скопом, он орал: «Простите! Не убивайте!», в эту свалку вклинился комбат и пристрелил власовца из пистолета. Пока шум на исходных не затих, я увел свой взвод подальше от танков и расположил готовые к бою расчеты. А потом – атака в кромешной тьме, без артподготовки и сигнальных ракет в небе. Немцы нас просто перебили со всех сторон, и на рассвете нам снова пришлось атаковать и отбивать контратаки. Казалось, этому не будет конца…

В одной из атак погиб командир роты Шапиро, был ранен замполит, а потом и меня тяжело ранило, мы попали под минометный обстрел, и мне осколками мины разворотило голеностопный сустав. Я сам целые сутки выползал с поля боя. А вокруг на земле лежали тысячи трупов, наших и немецких, и тяжелораненые сами пытались выбраться из этого ада. Я ползу на восток, а навстречу мне ползет раненый в ноги немец в свою сторону.

Кричу немцу: «Нихт шиссен!», он все понял, автоматы повернули стволами в сторону, и мы молча проползли мимо друг друга. Оказался я в казанском госпитале.

Интервью и лит. обработка: Г. Койфман

Началась Курская битва, наш 324-й отдельный батальон связи давал связь «наверх», из корпуса в армию, и «вниз», к штабам дивизий. 11 июля командир взвода взял с собой несколько человек и двинулся вперед, за наступающей пехотой, с целью развернуть новый узел связи. На месте, чтобы свернуть старый узел связи, остались помкомвзвода, я и еще один связист. Мы работали всю ночь, и утром 12 июля все было закончено. Погрузили имущество связи на машину и поехали догонять батальон. Я с другим телефонистом сели в кузов, в котором по центру стояла цистерна с горючим, прикрепленная к кузову проволокой и по бокам обложенная деревянными брусками.

Мы сели по разным сторонам цистерны. Колонна двинулась в путь, и через некоторое время на нас налетела немецкая авиация, начались бомбежка и обстрел из пулеметов.

Водители прибавили скорость и понеслись вперед, невзирая на ямы и ухабы. Одна из бомб разорвалась вблизи нашей машины, и взрывной волной грузовик перевернуло на бок. Меня оглушило, и как будто катапультой выбросило из кузова в овраг, я ударился с силой о землю, такое ощущение, что все мозги стронулись с места. Но самое страшное было в другом: я посмотрел вверх на машину и увидел, что цистерна высвободилась от креплений и катится в овраг; я понял, что, если не отскочу в сторону, она меня раздавит. Попытался подняться, но не смог, а отползти уже не успевал. Мои ноги попали под цистерну, правая нога отделалась ушибом, а на левой мне перебило все кости на ступне. Товарищи меня вытащили из оврага, потом появился санинструктор, сказал, что контузия – дело проходящее, а с переломанной ногой мне надо в госпиталь, и меня отправили в медсанбат. В санбате я попросил оставить меня на месте, не отправлять в тыл, но военврач сказал: «У нас нет времени с тобой возиться, сам видишь, какой поток раненых». Нога была переломана в четырех местах, мне сделали гипс и отправили в тыл, в итоге я оказался в госпитале в Казани, где пролежал полтора месяца. После выписки меня отправили в запасной полк, в Тоцк, а оттуда я попал в отправляющийся на фронт 5-й ПАП (пушечный артиллерийский полк), вошедший вместе с 1096-м ПАП в состав в 141-й ПАБр РГК, которой командовал полковник Щербаченко.

Интервью и лит. обработка: Г. Койфман

После Сталинградской битвы наши войска начали вытеснять противника, и нас из резерва направили в Курскую область, где дислоцировали под станцией Поныри. Наш полк находился там для того, чтобы прикрывать станцию и размещенные около нее войска. И вот два месяца мы только и делали, что слушали немецкие передачи по большому громкоговорителю. Они передавали, представьте себе, даже мою фамилию, кто там командир батареи, кто помполит, все. Знали о нас очень многое. Часто «Катюшу» для нас играли. Боевых действий в этот период не было. Но перед Курской битвой произошел такой случай: по небу идут неизвестные самолеты, мы открыли огонь и сбили один самолет. Приходим туда, чтобы составить акт о подбитом самолете, как оттуда вылезает летчик и начинает орать:

– …вашу мать, куда вы бьете?!

Оказывается, это были переданные нам по ленд-лизу американские самолеты «Дуглас». А у нас силуэтов не было, мы и стреляли. Я сразу в отказ пошел:

– Да я даже и не стрелял.

А что я должен был сказать?! Самолет-то сбили, хорошо еще, что летчик в живых остался. Он нас матом хорошо отлаял. Но вообще нам всегда для опознания давали силуэты самолетов и шум мотора, а по этому самолету ничего не дали.

И вот уже 5 июля утром идет радиограмма: «Подготовиться к артиллерийскому огню по сигналу “Катюши”. В 2.00 рано утром артиллерия по заранее определенным точкам открыла огонь, а она стояла очень плотно, через каждые 150–200 м большие гаубицы, мы их прикрывали. Часа два шла подготовка. Затем где-то часов в 6.00 пошли немецкие бомбардировщики, как туча, их были сотни. Мы начали стрелять по ним, все батареи бьют, у нас были трассирующие снаряды, через каждые несколько снарядов идет трассирующий. И моя батарея во время этого боя сбила несколько «Фокке-Вульфов» и «Мессершмитов». У нас были силуэты самолетов, теперь мы только после опознавания их расстреливали. Потом немецкие самолеты в бреющем полете начали на наши позиции бросать бомбы и из крупнокалиберных пулеметов расстреливать. В результате в моей батарее все четыре орудия вышли из строя, из 74 человек личного состава в живых осталось 15. Из четырех офицеров остались я и мой командир взвода связи Синицкий Арон Зелихович. Вы знаете, трупы некуда было девать, вокруг большая рожь горит, день превратился в ночь, ничего не видно. Потом на наши позиции пошли прорвавшиеся танки, я отдал приказ: «В укрытие». Тогда заранее блиндажи специальные были вырыты, мы в них попрятались, и начали танки нас утюжить. Но, слава Великому Аллаху, танки прошли, мы все остались в блиндажах и выжили. Потом стало тихо, немцы ушли от нас вперед, мы вылезли, и я одному сержанту приказал:

– Иди узнай, где мы находимся, что с нами случилось.

Он пошел, через некоторое время возвращается:

– Товарищ старший лейтенант, мы в тылу врага!

– Как в тылу врага?!

– Вот так, фронт от нас уже в 10–12 километрах.

Мы с Синицким думаем, что будем делать. А что делать, непонятно. Тогда я предложил Синицкому:

– Давай снимем с убитых немецких солдат форму, переоденемся в нее, но, если нас спросят, разговаривать только ты будешь. И внутреннюю форму, нашу, не будем снимать, только накинем сверху немецкую.

Синицкий хорошо знал немецкий язык. Солдаты собрали окровавленную немецкую форму, все переоделись. И мы пошли через немецкие позиции, они на нас не обращают внимания. А я думаю, если разоблачат, сразу расстреляют, кто тебя там будет спрашивать. Уже линия фронта, по трассирующим огням думаем, что уже нейтральная зона. Ночью ее переходим, и нам сразу:

– Руки вверх!

Мы поднимаем руки, радуемся, что это наши солдаты. На радостях начинаем говорить им что-то, а они:

– Ах, так вы, сволочи, власовцы. Вы еще на русском языке говорите!

– Вы что, мы русские солдаты, – я им отвечаю.

– Ну нет, не проведете, – говорят и начали нас бить. Меня несколько раз ударили, солдат моих сильно избили. Я им кричу:

– Я командир 4-й зенитной батареи 1362-го зенитно-артиллерийского полка. Где наша 25-я зенитная дивизия?

Тут они успокоились, задумались и отвечают:

– Действительно, недалеко здесь эта дивизия стоит.

– Давай нас отведи, где у вас начальник штаба?

Отвели нас в землянку, там сидит майор, спрашивает у меня:

– А кого вы знаете?

– Ну, начальника штаба полка Елового.

Меня по телефону с ним связывают, он очень удивился:

– Садрединов, ты жив?!

– Жив и здоров, слушай, но орудий нет, нас осталось 15 человек.

– Ну что делать, давайте к нам.

Нас отправили в полк, начали заново формировать 4-ю батарею, мы же вынесли знамя, и поэтому часть сохранилась. И в это время как раз начались тяжелые танковые бои, немцы впервые использовали против нас тяжелые «Фердинанды» и «Тигры». Столько было у станции Поныри танковых боев, все горело, и машины, и люди. Мимо нас проносили столько раненых и обгоревших танкистов, вспомнить страшно. За то, что я вывел 15 человек из окружения, меня наградили медалью «За отвагу», это тогда была очень серьезная награда.

Потом уже, после 13-го числа, нас заново сформировали, наши войска пошли дальше, моя батарея прикрывала тяжелые артиллерийские полки РГК. Наша батарея обычно прикрывала один артполк.

Освободили Белгород, Орел, пошли освобождать города Украины.

Интервью и лит. обработка: Ю. Трифонов

Курская битва началась 5 июля, как вы знаете. Модель пробился на 8 или на 6 километров только – и застрял со стороны правого фланга. Манштейн… они продвинулись, пошли дальше, но уже к 6–7 июля вышли на 30 километров в направлении Прохоровки. А что такое вот эта группировка была? В эту группировку, как мы потом выяснили… Во-первых, это была группировка – танковая, сил СС, Гиммлера! Они ему подчинялись. Поэтому в личный состав посылались только лишь гитлерюгенды: члены гитлеровской организации. Дальше – ростом не меньше 170 сантиметров, имеющие обязательно спортивную подготовку. И, кроме того, было условие для личного состава этих дивизий, что их родители, два поколения – должны иметь подтверждение своего немецкого происхождения. Если имеются сомнения там, что какие-нибудь родные… близкие тем более… принадлежат к другим национальностям – их туда не допускали.

То есть это была сила. И Гитлер имел право считать, что против этой силы – «против лома нет приема». Действительно, это было так. В общем, Манштейн пробился на 30 с лишним километров – и было принято решение пускать в прорыв вот эту группировку танковую.

2-й танковый корпус СС.

Да. 6-го числа – вот уже возвращаюсь к этой палатке командующего. «Спасибо за то, что хотели меня поздравить». Но это было сделано с секретностью, конечно. Чтобы не знали, для чего вдруг собираются все десять. «Вот вам боевое указание, планы, которые имеются, тремя колоннами немедленно в район Курской дуги». Все, приехали. Ну, тут все пошло – вздохнуть некогда. Прибыли… я уже про свой корпус буду говорить… прибыли – без потерь. А это очень важно, потому что при подходе на такие расстояния, как 200–300 километров, примерно 15–25 процентов (это из опыта механизированных соединений) они теряют. По разным причинам.

Ну, тут было все обеспечено, так сказать… командующий Степным фронтом Конев специально на самолете У-2 летал над этой территорией. Армия Красовского воздушная была поднята, чтобы не допускать врага в район передвижения танковой армии. Короче говоря, к 9–10-м числам мы сосредоточились в тех районах, которые были указаны: у железнодорожной станции в селе Прохоровка. А уже было известно, что немцы пробиваются в этот район. Все было подготовлено. По моей части уже все были готовы. Было дано указание, что командирам частей ни в коем случае без личных радиостанций танковых не быть там. Личный состав этих радиостанций нужно было проинструктировать, подготовить… 10-го числа я уже всех объехал. У меня был для передвижения БА-64: такая поганая вещь, понимаете?!

Это – ГАЗ-АА, на который навесили броню 5-мм и сделали башню с пулеметом. Тяжесть – неимоверная! Если большой укос, перекос – он ложится на бок под своей массой – и его нужно поднимать, этот броневичок. Мне был дан он, чтобы я мог ездить. Короче говоря, все, что нужно, в документах частей и соединений на местах их расположения по линии связи было подготовлено. И личный состав знал. А опять-таки строго: быть – на приеме, на радиоприеме! Ни в коем случае не пытаться выходить на связь на общую, ждать команды, которая поступит свыше. То же самое уже было и в самом штабе корпуса. Но я в это время уже находился, окончив эту операцию по своей части, в штабе корпуса около его командира. У него была специальная радиоаппаратура для связи с армией и с соединениями прямо в танке Т-34. И, кроме того, радиостанции, которые держали связь с отдельными подразделениями.

10-е число. Я нахожусь около НП командира корпуса. Система ходов сообщения подготовлена для того, чтобы люди могли быть защищены от огня. Днем – облет самолетов немецких, они рассматривают территорию, обстреливают. Но потерь у меня не было. Вечер. Вдруг из тыла приезжает колонна машин, большая колонна – и приходит группа людей. И это, видно, штаб армии… и больше оказывается: это посланный от Сталина Василевский (для координации действий на этом участке) и командир корпуса Кириченко. И Ротмистров с ними вместе. Я, к счастью, тоже был рядом и присутствовал. Кириченко без меня уже понимал, что надо этого человека брать с собой. Приезжают люди, проходят по ходам сообщения, смотрят вот так… А вдали слышно, как уже бой идет, прорываются немецкие войска. Где-то там за 2–3 километра идет бой. Вот Василевский, генерал-полковник, представитель Сталина для наблюдения за подготовкой к отражению, смотрит в бинокль – и видит: на горизонте цепочка танков. Он с возмущением обращается к командующему армией Ротмистрову: «Товарищ командующий, ведь вам было специальное указание Ставки: ни в коем случае не показывать ваше присутствие. А у вас танки цепочкой идут». Ротмистров тоже взял бинокль, посмотрел, говорит: «Товарищ Василевский, это идут немецкие танки». Сразу послал им Кириченко из резерва батальон, остановили… Но – вот такая интересная картина.

Все понятно, что завтра будет прорыв. Это их передовой отряд пытался прощупать, что и где. Ну для меня лично был очень тяжелый момент. Я до этого-то не спал – и здесь. Молодой еще был, мог. Ну и чувствовал, какая ответственность. Знал, что если будет потеряна связь в этот момент времени – все.

12-е число, утро. Все ждут, что да, действительно, уже шум боя близко. Получаем команду. С центральной радиостанции армии была специальная команда: «Сталь, сталь, сталь» – шифр. Немедленно ее передают в бригады, в батальоны: «Сталь, сталь, сталь». Все знали – все, готовься, выходи из укрытий, которые подготовили. Так все же в укрытиях, уже приготовили к тому времени свою технику. Надо выходить уже встречать налет нормальный, разведчиков – с пулеметным огнем со стороны немцев, которые обстреливают территорию. Артиллерийский обстрел начинается. Все, уже немецкая танковая громада эта… трудно говорить… Я мог видеть это на расстоянии 3–4 километров. А это было на расстоянии 10 километров: по фронту была эта территория.

Ну, наш 29-й корпус, тут такая была картина. Вот, допустим, фронт с немецкими соединениями, 29-й корпус справа, за ним 18-й танковый корпус, дальше – механизированный корпус, и уже армейские части поддержки, артиллерия. 29-й корпус оказался в голове. На острие удара. Во главе его. Ну что ж… что я могу сказать… у нас – три танковые бригады. В них в основном были танки, которые имели 76-миллиметровые орудия. Кроме этого, было большое количество, целый батальон, танков Т-70, которые имели маленькую довольно-таки пушечку. Слышу вдруг – немцы по радио включаются в нашу сеть: «Линев (это командир батальона этих танков), давай твои танки жечь будем!»… То есть работала разведка.

Немцы даже знали командира этого легкого танкового батальона по имени?!

Да, командира. «Линев, давай твои танки жечь будем». Наши танки… причем картина такая: наша артиллерия танковая – они могли вести эффективный огонь, во-первых, с места, а не с ходу. С ходу – могли стрелять непрерывно, а точный огонь – только с места. И – на дальность до 600 метров. А их танки – обычные «четверки» – могли стрелять на километр и более! И у них была оптическая система наблюдения более точная. То есть они могли с километра нас эффективно поражать, а нам – с 600 метров. И мы это знали, со времени обучения помнили эти вещи…

Была задача: с ходу непрерывно стреляя в направлении врага, с ходу, не обращая ни на что внимания, врываться в их боевые порядки и расстреливать их там, где они могут быть поражаемы сбоку. Их танки – «четверки» и даже «Тигр» и «Пантера» – тоже сбоку были поражаемы. А те, обычные танки, могли и спереди быть поражаемы с дальности 600 метров. Поэтому по команде: «Сталь, сталь, сталь» наши, я знаю уже, 18-й танковый корпус, я не могу говорить, это уже было далеко от меня, и три танковых бригады – это девять танковых батальонов, понимаете? – с ходу, непрерывно стреляя, бросились в направлении врага… да для того, чтобы километр пройти, нужно целых несколько минут быть поражаемым!

Прорвались в районе Прохоровки – и вот тут в течение 12 июля (тут уже я мог наблюдать) произошло то самое гигантское танковое сражение, в котором было более тысячи танковых и самоходных орудий. И с той стороны большое количество – и с нашей стороны большое количество. Кроме того, в наши войска для того, чтобы помочь танковой армии в борьбе, была направлена 2-я авиационная армия Красовского, целиком была на поддержку направлена! А у немцев – их армия Рихтгофена, это асы немецкие, поддерживают их наступление.

Здесь большая территория, примерно 10–12 километров, и идет такая суматоха, такая уже борьба между танками… И артиллерия самоходная туда выходит помочь бороться. И наша артиллерия по наводке, которая имеется, тоже помогает нашим танкам. Там, на всей этой территории, рвы есть, холмы есть, дальше – поле, пшеницей засеянное, постройки какие-то. Постройки – горят, пшеница, которая уже подготовлена к уборке, уже в суслонах, – горит… По ним и наши стреляют, потому что за ними пытаются спрятаться танки при подходе.

Горят танки. При попадании – в танке десятки снарядов есть. Попадает в него враг, в танк – запасы взрываются, и вот трехтонная верхняя броня с пушкой взлетает кверху и падает в сторону. Никогда – ни до, ни после – я таких вещей не видел, как это. Танки горят. Люди, если имеется возможность, подбитый танк восстанавливают: слезают, пытаются его восстановить… и наши, и немцы. Выскакивают – и начинают борьбу с теми врагами, которые попадаются им в этот момент тоже на поле боя. Бьются, кто чем может: лопатами, личным оружием, которое у них имеется, вплоть до непосредственного сражения друг с другом. Все горит, запах кругом. Запах страшный, неприятный: горелой резины, горелого человеческого тела над этой территорией. Жара, ни облачка. Жарко, пить надо, воды надо…

Две воздушные армии пытаются над этим всем помочь каждая своим, но не могут, потому что нет фронта такого, а идет борьба внутри. И они между собой начинают тогда бороться, и тоже падают вниз на эту территорию подбитые самолеты. А что такое самолет с горючим падает на эту мешанину? Сами понимаете, что там. В общем, над этим полем 12-го числа был кромешный ад.

Сообщают: совхоз «Комсомолец». В нем концентрируется наша танковая бригада. Вдруг готовится наша артиллерия, пытается помочь нашим танкистам. Имеется целый дивизион «Катюш». Он тоже готовится по этой территории с дальности примерно 5 или 6 километров ударить по немцам. А что такое дивизион «Катюш», представляете? Это несколько десятков ракет бросается на одну территорию. Ад кромешный. Вдруг сообщение с места, из-под «Комсомольца»: «Ребята, не стреляйте, совхоз мы взяли». Успели сообщить в дивизион наших «Катюш»: «Снимайте немедленно». А они уже подготовились дать залп по этой территории. И могли бы дать его. Что бы было, если они бы влупили по месту, которое уже почти заняли наши танкисты, трудно представить.

В общем, целый день идет вот такая свалка, бесконечно стреляют, бьют, видно взрывы. Но ясно одно, что продвигаться немцы не могут. Идет борьба – не могут продвигаться. Остановлено продвижение. 12 июля. Кончилось 12 июля, вечер. Начинает утихать боевое соприкосновение непосредственное. Уже вытаскивают тех, кого можно вытащить. Батальонные медсестры, медбратья – в определенное место, чтобы этапировать их дальше. И начинают ремонтные бригады просачиваться на место боя, чтобы пытаться восстановить то, что можно восстановить из танков… Но уже 13-го числа немцы начинают потихонечку отходить с этой территории.

Я Вам расскажу про свой корпус, который был. В этом корпусе около 200 танков, большая сила. За 12 июля 70 процентов корпуса – потери. За один день. Вот такая картина.

По 12 июля, примерно до 11 часов вечера – дел много для того, чтобы все это дышало и действовало, я около одной из радиостанций присел отдохнуть – и три часа проспал. Меня не стали будить, просто уже безо всякого. Проснулся, но был вечер, решили не беспокоить, дали три часа. Проснулся опять, какое дело, стал продолжать… мне рассказывают, что происходит – продолжаем дальше. Вырисовывается картинка, которая в целом получилась на поле боя: все поняли, что немцы наступать дальше не смогут. Но обороняться они, конечно, в большой силе. Дальше – 13, 14, 15 июля – мы по возможности приводим себя в порядок, стыкуемся с немцами, идет борьба. И они пытаются оттянуть на свою территорию те танки, которые у них еще можно было отремонтировать. Но в целом за этот день примерно под 300 наших танков были потеряны. И, кроме того, во время танковых боев, которые были на поле боя – было у немцев то же самое: потеряно около 350 танков. В том числе значительное количество этого сверхмощного вооружения: это «Тигров», «Пантер» и «Фердинандов». «Фердинанд» – страшнейшая штука, самоходное орудие. Вот такой щит, вот такой толщины, стальной, который не пробивается. В то время у нас еще не было самоходных орудий способных бороться с ними. Их создали к 1944 году, учитывая это.

То есть – остановили, все ясно. Начали приводить себя в порядок, подтягивать силы, ремонтировать. Экипажи, которые остались живы, – из резерва, со станций снабжения подтягивать танки. Экипажи свежие, которые подходят, – восстанавливать. Ну, приходить в чувство. К тому времени началось наступление наших войск на орловском направлении – и слева наши стали наступать. Немцы в целом с Прохоровского плацдарма вынуждены были уже отступать. А наши войска продолжили уже дальше наступление.

Интересно: малая деталь, которой не знает, может быть, история. Со стороны Белгорода, со стороны Орла – взяты Орел и Белгород. Передают из штаба армии: «Передайте, чтобы слушали радиосвязь нашу». В чем дело? Оказывается, организуется первый в истории салют. Первый, для бодрости. Было не ясно, что это такое за штука – салют. В честь взятия Орла и Белгорода. А потом дальше говорится (это я уже не помню, какого числа, 17-го или 18-го), уже непосредственно в танковый корпус сообщают: «Вам важное сообщение есть со станции снабжения». В чем дело? «К вам прибыл личный подарок Джона Уинстона Черчилля, премьер-министра Великобритании – английский ром». Ну, тут все, которые снабженцы, услышали – и все быстро организовали поездку на станцию снабжения. Личный подарок сэра Уинстона Черчилля, вот так вот.

Потому что там тоже понимали, что произошел какой-то перелом в целом в военных действиях. Что Красная Армия сумела отстоять, не пропустить – под Москвой, Красная Армия сумела окружить – под Сталинградом и – Красная Армия сумела сорвать немецкий план наступления 1943 года (то ж их центральный план наступления был сорван). Что уже начиная с 1943 года наш Генеральный штаб планировал, как наступать и куда наступать, а немецкий штаб с июля 1943 года понял, что уже им нужно думать, как обороняться. И уже оборонительная их идеология пошла, а наступательная кончилась.

После этого, после Прохоровского сражения – получили пополнение, танковый наш корпус принял штатную численность, направление – освобождение Харькова.

Интервью: Н. Аничкин Лит. обработка: А. Рыков

Судьба ни с того ни с сего решила преподнести мне сюрприз. Казалось бы, только что стал начальником штаба полка, как вдруг приходит бумага – «Откоманди-ровать старшего лейтенанта Орлова в распоряжение отдела №… бронетанкового управления Степного фронта». Так я попал на должность старшего офицера оперативного отдела штаба бронетанковых и механизированных войск фронта.

Ничего не понимал вообще в этих вопросах. Когда я вошел и увидел карту предстоящей Курской битвы, она меня потрясла своим масштабом. Справа Центральный фронт, слева – Воронежский фронт Ватутина, черными на фоне красных значков выделены бронетанковые дивизии, полки, бригады… 1500 танков в резерве! У меня глаза разбежались, понять ничего не могу. Сразу признался, что я салага. Те смеются: «Да, мы знаем, что салага. Но вы за десять дней пройдете курс молодого штабного работника». Все десять дней я был прикреплен к одному майору, который взял меня в оборот и просто «штурмовал», в полном смысле этого слова. Штурмовал, готовил к оперативной работе: как собирать сведения по телефону и радио, как вести обстановку, как писать проекты приказов и распоряжений, донесений на фронт и в генеральный штаб… Начальник оперативного направления должен принять экзамен. Если я пройду этот экзамен – мог надеяться, что меня оставят. Кроме того, это день и ночь водить мотоцикл, любую машину, и особенно – «Виллис», летать на самолете наблюдателем и офицером связи…

Экзамен я кое-как сдал. Но работать в этом штабе было очень нелегко. Начиналась Курская битва. Меня закрепили за 5-й танковой армией Степного фронта. В ходе сражения 12 июля она вводилась в сражение под Прохоровкой. То время помнится бесконечными разъездами на мощнейшем мотоцикле Zündapp, который периодически сменялся на «Виллис». Приказы, распоряжения, сбор данных, проверка того-сего… С «Виллиса» на самолет. За мной закрепили летчика. Отличный парень. Был сбит в бою, ранен, а затем списан из авиации. Но не смирился, добился разрешения остаться в авиации, хотя бы и на таком вот самолете, хоть и не вести боев, но летать. Мы с ним летали проверять войска и линию фронта. Комфронта очень любил проверять действия войск по донесениям – очень много врали. Населенный пункт еще не взят, а уже доносят – взяли.

Хочу задать Вам сложный вопрос. В школе нам рассказывали, что под Прохоровкой было крупнейшее встречное танковое сражение. Потом заговорили, что это было избиение армии Ротмистрова, которая сходу угодила в пойму реки Псел, и их там немцы колотили. Что вы… тогда знали?

Это война. Все представляют ее по-разному. Война – это не гладкое поле. Прежде чем столкнутся войска, сражаются умами полководцы. Там начинаются серьезнейшие расчеты. Наш генеральный штаб считал, что главный удар немцы будут наносить по Центральному фронту. Оттуда ждали самый мощный удар, и против этой группировки немцев концентрировали войска…

Это понятно. А что вы в штабах знали о потерях?

С потерями разобрались после сражения. То, что их было много, мы знали еще тогда. Сейчас установили цифру шесть к одному, и, скорее всего, это правильно. Но вы должны научиться видеть главное – суть исторического события. К сожалению, наши историки с подачи запада рвутся фальсифицировать нашу историю, исказить ее, ошельмовать. Они растаскивают событие по отдельным эпизодам, скрывая за ними конечные результаты этого сражения.

Ротмистров встретил две зарытые в землю танковые дивизии, полностью укомплектованные новейшими танками. 75-миллиметровые пушки немцев с длинным стволом пробивали наши Т-34 в лоб насквозь, не говоря уже о бортах. Т-34 в первый период войны показал себя превосходным танком. Он еще господствовал под Сталинградом… но под Курском уже стало ясно – не хватает мощи. У его 76-миллиметровки короткий ствол, и начальная скорость снаряда уже была слишком низкой. Чтобы побороться с той же «Пантерой», надо подойти на 600–800 метров. А она тебя возьмет с полутора километров, а «Тигр» с 88-миллиметровым стволом – с двух… Ну вот попробуй подойди… Опустить руки? Сдаться?.. Мы могли взять их только количеством – потерять, но победить. Вот в чем дело-то. И нечего здесь бояться говорить об этом. Да, были ошибки. С вводом той же 5-й армии. Ведь была возможность нанести удар во фланг. Но, так как задача была поставлена с самого верха, то получилось то, что получилось. Пришлось бить в бронированный лоб танковой дивизии немцев. А немцы не дураки, они воевать умели…

Работа в штабе мне изрядно надоела, я очень хотел вернуться назад в свой корпус, даже написал рапорт. Особенно не любил эту строгость в ведении документации: за каждую ошибку, особенно в цифрах, – это ужас. Надо за весь фронт собрать, надо знать состав командиров, их биографию, заправлен ли, сколько боеприпасов, где он находится эту минуту. Это очень трудно, особенно если со связью плохо. По радио нельзя, нужно по проводу. А по проводу не всегда работает, и значит, надо ехать. А пока доедешь, он уже изменился…

И как-то в один из дней, сижу, работаю. Заходит полковник, внимательно смотрит на меня и говорит: «А ну иди-ка сюда! Чего здесь штаны протираешь!» Смотрю – а это мой командир полка Бриженев. Оказывается, он был ранен, лечился и вот теперь после госпиталя прибыл за назначением. Обнялись, расцеловались. Он мне говорит: «Вот, я получаю назначение. Ты, наверное, знаешь какую-нибудь хорошую бригаду». Действительно, имелась одна бригада, где буквально накануне тяжело ранило ее командира. Ну, я говорю: «Проситесь на 27-ю гвардейскую. Она под Сталинградом рубила окруженную группировку».

Через час выходит от начальника штаба бронетанковых войск с кадровиком.

– Николай, я получил бригаду. Не подскажешь, как добраться?

– На чем?

– На чем угодно, лишь бы побыстрее.

Подгоняю мотоцикл, он в коляску, и вперед.

– Я тебе бумагу пришлю, жду в бригаде!

Эта встреча сразу все перевернула во мне. Я сразу к начальнику оперативного отдела, думаю про себя: «Что мне молодому парню в штабе торчать…» А начопер, подполковник, опять вскинулся: «Да ты что! Здесь тоже фронт!» Смотрю – майор, замначальника отдела кадров, подмигивает:

– Коль, ты Зину-ленинградку знаешь?

– А как же. Через нее шифровки даю.

– Знаешь что… ты как-нибудь на виду у начопера ее поцелуй или на своем мотоцикле покатай, только чтоб он обязательно увидел.

Зина была главной радисткой главного управления. Такая боевая, здоровая, красивая девка. Я к ней клинья подбивал, но она от меня нос воротила… Понятное дело, мой начопер более видная партия. Это была его баба, и он на нее серьезно рассчитывал. Кстати говоря, они поженились сразу же после войны.

И у меня как-то случай все-таки подвернулся. Приехал я с передовой… а там традиция – когда на фронт приедешь, то друзья тебе – кто яблок, кто трофеев, кто консервов… Ну, я делился, конечно. Разумеется, как приеду, так девки, как мухи… Еще момент, после ранения в грудь я перестал курить. Поэтому вместо махры и «Беломора» получал шоколадом. Все девки это знали, в том числе и его Зинка. И вот она подбегает, нагибается: «Коля, а что у тебя есть вкусненького?» А я, не слезая с мотоцикла, весь в грязи, прихватил ее – и-и-и-и подполковник мой!

Сперва он хотел меня побить. Но потом начопера отпустило: «Какого черта ты лезешь, такой-сякой!» И на утречко он вдруг предлагает: «Слушай, Коль, ну что тебе действительно здесь торчать? Ну понятно нам, старикам, под 40 лет… Ты просился на фронт… как смотришь? Вот мы сейчас назначили командира полка, он вроде твой знакомый. Хочешь к нему? Давай я сейчас тебе капитана присвою. Чего тебе здесь делать. Ты там дашь им жару…»

Через день мне присваивают капитана, выдают аттестаты, отличную характеристику и приказ за подписью Конева. Не зря я кадровику подкидывал гостинцы с фронта. А еще через две недели в бригаде я принял 1-й танковый батальон, с которым форсировал Днепр.

Интервью и лит. обработка: С. Смоляков

В конце февраля [1943 г.] я окончил училище, мне присвоили звание лейтенанта, военно-политические звания к тому моменту были отменены, и в марте прибыл в распоряжение резерва Главного политического управления, который находился в городе Горьком. Месяц находился в резерве, а в конце апреля приехали кадровики с Курской дуги, со Степного округа. Они в преддверии летних боев отбирали личный состав для дивизий округа, он тогда только формировался. Среди прочих отобрали и меня. В результате я попал на должность заместителя стрелковой роты 3-го батальона 86-го гвардейского стрелкового полка 28-й гвардейской стрелковой дивизии 53-й армии Степного военного округа, который с 9 июля был переименован в Степной фронт.

Надо сказать, что наша дивизия прибыла в Степной округ с Волховского фронта, где получила звание гвардейской, и отбирали туда по росту. Я длинным был, 182 сантиметра, так что прошел в эту дивизию. Там было продолжение моей боевой биографии.

Замполитом роты я пробыл всего два месяца. В июле вышло постановление ЦК ВКП(б) об упразднении института замполитов рот и введении института штатных комсоргов и парторгов батальонов. Сделано это было потому, что, в отличие от 1942 года, армия, за счет призыва молодежи стала намного моложе. В результате в роте, а это где-то 80–100 человек, было 40–50 комсомольцев. А в батальоне было, где примерно 500 человек, комсомольцев было 250–300 человек. Одновременно в это время выросли и партийные организации. В каждой роте было по 10–12 коммунистов, а в батальоне уже около 100 коммунистов. Вот я и стал комсоргом батальона.

До начала Курской битвы мы занимались строительством оборонительных полос, строили тыловую оборонительную полосу на линии Касторное – Старый Оскол. Но мы не просто землю копали – была построена целая система траншей: первая полоса – три траншеи, вторая позиция – еще три траншеи и третья, тыловая оборонительная полоса – еще три траншеи. И вот это все надо было выкопать. Кроме траншей, позиций для артиллерии и минометов мы строили дзоты и все это связывали ходами сообщений. В общем – земли мы перекопали очень много. И не только мы. Мы, Степной военный округ, были во втором эшелоне, а первый эшелон – Воронежский фронт. И вот весь наш округ три месяца занимался строительством этих оборонительных сооружений, потому что знали, что именно здесь немцы попытаются начать наступление. Кроме строительства оборонительных сооружений мы тренировались маневрировать войсками на случай прорыва немцев.

Наш округ в случае прорыва немцев на Воронежском фронте должен был укрепить Воронежский фронт, а если немцы прорвались бы в районе Центрального фронта, которым командовал Рокоссовский, Степной округ должен был укрепить Центральный фронт. И вот для этой цели мы совершали марши.

5 июля немцы начали наступление и вот, если у немцев где-либо намечался успех, мы начинали выдвигаться в этом направлении. Каждые сутки мы проходили по 30–40 километров, заранее готовясь занять оборонительные позиции. Эти перемещения у нас продолжались весь июль, где-то до 23-го числа, до тех пор, пока Воронежский и Центральный фронта не отбросили немцев на позиции, которые те занимали до своего наступления. После этого Воронежский, Центральный и наш Степной фронт начали готовить наступательную операцию, которая началась 3 августа. 3 августа наступление начали Воронежский, Степной, Центральный, Брянский и даже часть Западного фронта. Наша 28-я гвардейская дивизия наступала на Белгород.

При подходе к Белгороду есть такие меловые горы, на которых немцы создали мощный оборонительный узел, прикрывавший Белгород с запада. Мы наступали на Белгород с северо-запада, и вот есть там такой городок Болховец, который и штурмовал наш батальон. Перед нами была поставлена задача – утром, после артиллерийской подготовки, вслед за танками атаковать этот оборонительный узел. А перед этими горами местность болотистая была и всего одна дорога, по которой можно было выдвинуться к подножию этих высот. Немцы очень выгодные позиции занимали. Нам надо было еще по склонам забраться к ним туда, а они уже сидели в оборудованных траншеях. Конечно, и наша авиация, и артиллерия вовсю работали, но и немецкая артиллерия с авиацией не отставали. Так что первый день был не очень удачен для нас…

Атака была назначена на 7 утра. Мы выдвинулись к высотам, накопились для броска в атаку, а наша артиллерия вместо того, чтобы перенести огонь дальше, в глубину, она по безответственности, что ли, командиров-артиллеристов ударила по нашему батальону. Мы человек 20 от своего огня потеряли, и атака была на час перенесена. В восемь мы атаковали и ворвались в первую траншею. Немцы отчаянно сопротивлялись, они вообще вояки настоящие. Кто думает, что немцы сразу руки поднимали, – тот ничего не знает. Они дрались до последнего, и также храбро дрались, как и мы. И не очень-то руки поднимали…

Вот ворвались мы в траншеи, и там началась схватка, которая переросла в рукопашный бой. А что такое рукопашный бой? Рукопашный бой – это когда все смешалось. Артиллерия бьет и по своим, и по чужим, в траншеях за каждым выступом, за каждым поворотом можно встретить противника и вступить с ним в схватку – автоматом, гранатой или прикладом, чем попало! У меня автомат был, и я сперва автоматом действовал. Потом у меня патроны кончились, я у раненого немца выхватил его автомат и продолжал им работать. Потом прикладом пришлось, а потом и до пистолета дошло!

Сколько я там убил немцев? Не знаю. Они отчаянно сопротивлялись, потери и у нас, и у немцев солидные были… Мы только часам к девяти захватили эту первую позицию. Так их примерно немецкий батальон оборонял, а после боя руки подняло человек 12 или 13. Причем, чтобы вымолить прощение, они начали оправдываться тем, что они вроде и не настоящие немцы. Все лепетали: «Я эльзас, эльзас». Говорили, что они из Эльзаса и Лотарингии, а это территория французская, и немцы ее в состав Германии только после начала войны включили. Я одному этому, который все: «Эльзас, эльзас», – лепетал, офицер, кажется, был, в сердцах пистолетом рукояткой по морде съездил, но больше ничего делать не стал. Только сказал ребятам, которые со мной были: «Отведите их в тыл». Не знаю, довели они их или не довели. Думаю, не довели…

А мы дальше пошли. Вторая позиция – и там такое же сопротивление, а нас все меньше и меньше становится… Мы там через кукурузное поле наступали, и вот ты бежишь по полю, смотришь – справа кто-то упал, слева и думаешь: «Сейчас и ты упадешь!» Но все равно бежишь. Только вперед! В этом бою я роту за командира водил, командир роты погиб в первой атаке. То же самое повторилось на второй позиции. Там тоже две или три траншеи было, и таким же способом нам пришлось их выкуривать. Но и потери наши были большие… За первый день боев батальон только убитыми потерял 114 человек…

Десять лет назад я был на том месте… Там сейчас братская могила, на которой памятник с именами солдат, погибших при освобождении Болховца…

После освобождения Болховца мы пошли дальше. Дивизия участвовала в Белгородско-Харьковской операции, первой ворвалась в Харьков, за что была удостоена наименования Харьковская, но об этом я узнал уже в госпитале… 12 августа меня ранило.

К этому времени у нас в батальоне осталось 26 человек, в том числе три офицера – зам. командира батальона, я и один командир взвода. Вечером 11 августа нас с передней линии отвели немного в тыл, там овраг был, в котором мы расположились. Там нас накормили кашей и сказали, что мы можем, отдыхать, а утром с танками пойдем в наступление. Несмотря на то, что перед этим я, наверное, 7 или 8 ночей не спал, я в эту ночь так и не уснул… Лежал в щели, все время на звезды смотрел, искал там своего ангела-спасителя… Ни минуты не уснул, хотя и уставший был до чертиков… Я знал, что, значит, завтра меня или убьют, или ранят…

Утром, после того как взошло солнце, нас опять покормили кашей, и мы из этого оврага выдвинулись вперед. Перед нами танки. Задача – атаковать вслед за танками. Слева от нас были остатки еще одного батальона, справа железная дорога. Перед нами поле, на котором снопы. Мы за этими снопами спрятались. Танки впереди стоят, ведут огонь по районному центру, который мы должны взять, там до окраин этого райцентра метров 800 было. Я за копной стал, стал смотреть в бинокль, а немцы, наверное, засекли меня по бликам стекол. Внезапно сзади снаряд разорвался, метрах в 100 от меня, потом в 100 метрах впереди меня. А я же уже бывалый фронтовик, я знаю – вилку сделали, сейчас точно будет… Только это подумал, от снопов оттолкнулся, упал на бок, и тут снаряд взорвался. Хорошо, что упал… Осколки попали в руку, плечо. Из рукава кровь течет, рука не действует. Рядом со мной зам. командира батальона. Я ему говорю: «Меня ранило». «Меня тоже, – говорит, – этим же снарядом. Поползли в овраг». Доползли до оврага, там минометчики стояли. Там девчонка, санинструктор, нас кое-как перевязала, но кровь не остановила. Показала, куда идти. Дошли до полкового медицинского пункта, там недалеко было, с полкилометра, там меня уже нормально перебинтовали, наложили шину, подвесили руку.

Интервью и лит. обработка: Н. Аничкин

Отвели нас на 40 километров от фронта, мы перед Курской дугой там четыре месяца стояли, занятия проводили, новые пушки получили, ЗИС-3, до этого-то у меня образца 1922 года была, тяжелая громина, клепаная. А тут ЗИС-3, она гораздо лучше была. Но мы там не только стояли, еще окопы рыли, блиндажи строили, укрытия для пушек. Думали: «Зачем в 40 километрах от фронта?» Мы ж не знали, что Жуков разгадал, что наступление здесь будет, не знали, что окопы на 300 километров в глубину рыли.

Потом слух пошел, что немец здесь, на Курской дуге, наступление готовит. Нам рассказывали, что он новые секретные танки применит, «Пантеры», самоходное орудие «Фердинанд», а нашей задачей будет с танками на прямой наводке бороться. С закрытых огневых позиций мы редко стреляли, гаубицы стреляли, 152-мм и 203-мм пушки, минометы, а мы на прямой наводке. Когда боев нет, замаскировался и сидишь, никакого движения, если заметят, то все. Причем на немцев смотришь – тоже только чистое поле, ни одного кустика, все нормально. А стоит разведчикам пойти – сразу пулеметы, пушки заговорят, все замаскировано, и у нас тоже.

Наша разведка тогда уже знала про «Тигры» и «Пантеры», нам рассказывали о них, говорили о том, какая у них боевая мощь, какая маневренность, рассказывали про их уязвимые места, куда стрелять надо, каким снарядом. Например, по гусенице можно фугасным бить, а вот по броне уже бронебойным или подкалиберным. Меня, как командира орудия, километров 5 в танке провезли, чтобы не боялись. Потом спрашивают: «Что запомнил?» Я говорю: «Ничего не запомнил, ничего не видел. Все время земля, небо, земля, небо». «Вот так и танкист противника ничего не видит. А ты сидишь, замаскированный, у тебя больше преимущество. Ты должен победить, а не он. Ты все время за ним следишь, а он тебя не видит».

Прислали нам бронебойные, подкалиберные, бронепрожигающие снаряды, много разных снарядов, после чего отправили на фронт. А нас и за 40 километров самолеты бомбили, но считалось, что у нас тыл, это ерунда, а тут нас на фронт… Попали мы на южный фас Курской дуги.

5 июля в 4 часа нас по тревоге подняли. А вечером перед этим у нас партсобрание было, меня в кандидаты в члены партии приняли. Я пообещал, что буду бить их без пощады и вот в первый же день я подбил танк «тигр». Он неожиданно у меня перед глазами появился, и я его подбил. А у нас в дивизии газета «Храбрый воин» выходила, и вот сразу же после того, как я подбил «Тигр», эта газета выпустила листовку, что Кутыгин уже один танк «Тигр» побил.

Курская дуга – это такое сражение! В истории таких сражений не было и после, наверное, никогда и не будет. С обеих сторон миллионы человек, сколько танков. Наша авиация впервые на Курской дуге завоевала небо! Смотрим – внизу Илы идут, штурмовики, над ними бомбардировщики, они тылы бомбить будут, а между ними сопровождают истребители. И без конца идут эскадрильи, полки, дивизии. Для нас на земле это такая радость была!

12 июля мы пошли в наступление. До этого-то отступали, на южном фасе некоторые на 30 километров отступили, такая у немцев сила была, что трудно было ее остановить. А потом пошли в наступление. Дошли до Белгорода, а у нас командир дивизиона белгородским был, так он перед своим родным городом на брюхе прополз, огонь корректировал. Освободили Белгород, мне за «Тигр» дали медаль «За отвагу», это моя первая награда.

Как только освободили Белгород, нашу дивизию с фронта отвели, вперед другие части пошли, а мы-то, оборванные, искалеченные, половину техники потеряли, много убитых и раненых…

Интервью: А. Драбкин Лит. обработка: Н. Аничкин

Немцы готовили крупную операцию на выступе Курско-Белгородского направления. На этой дуге строились такие укрепления с обеих сторон, что в истории не было подобных. Здесь с марта месяца и до начала наступления в июне шло накопление военной силы с обеих сторон. И вот в начале июня в назначенный момент – наступление. Все затихло – настала жуткая тишина. И вот бои начались. Немцы не жалели техники, перли нагло, поэтому оставили много подбитых танков на поле боя. Порой нельзя было проехать в нужную сторону, везде дымились танки, и наши, и немецкие. Уже после двух дней боев на высоте около километра из-за поднявшейся пыли ничего в небе не было видно. Самолеты бомбили вслепую. Стоял такой грохот от разрывов и гудения танков, мощных выстрелов пушек, что разговаривать друг с другом невозможно. Крики команд, крики раненных – все смешалось в один звук. Одни вытаскивают из люков танков раненых и обгоревших, другие несут тяжелораненых на носилках в укрытия медпунктов, ищут какой-нибудь транспорт эвакуировать с поля боя, а в это время часть начинает отступать, так как немецкие танки – «Тигры» теснят наши боевые порядки и давят все, что у них впереди. Все вокруг горит, взрываются боекомплекты. В панике выскакивают горящие танкисты – и наши, и немцы, катаясь по земле, оббивая горящее обмундирование. А если где-то поблизости оказалась лужа с водой, то спасаться туда бегут и наши, и немецкие танкисты, не боясь друг друга, падают в воду, лишь бы погасить пламя. И так до ночи, пока не утихнет бой. Но наш корпус пока в бой не вводят, мы стоим, ожидаем сигнала. Наш командир корпуса генерал Ротмистров был из толковых командиров. Накануне боя было организовано обучение – где найти самые уязвимые места у «Тигра», чтобы Т-34 мог поразить его. На Курской дуге были впервые применены «Тигры». «Тигр» – сильная и мощная машина, на 1 км пробивал наш танк насквозь и с ним шутки были не из приятных. Поэтому и обучали нас увернуться от «Тигра», не подставить ему бок или зад. Эта учеба нам много помогла в боях.

И когда немцы начали слабеть, наш корпус и другие части пустили в наступление. Объезжая подбитые танки, мы рванулись вперед. Нашему экипажу пришлось туго под Прохоровкой. Тяжелые фугасные снаряды сорвали с машины все крылья и фары и все, что плохо лежало – хорошо, что мы сняли вовремя десант. Самое плохое, что, как только мы ринулись в бой, у нас сорвало гусеницу, и пришлось во время боя «обуваться», но хорошо тренированный экипаж без особого труда справился с этой проблемой. Я первый раз очень боялся, думал, что следующий снаряд попадет прямо в мой люк. Ускорил ход и по пересеченной местности нагнал машину. Когда танк идет на ухабах, он так качается, что трудно в него попасть. Я этим воспользовался и залетел прямо в рощу, тут же выстрел, и мы подбили самоходку. Видим, из люков выскакивают немцы, а наш пулемет поливает их огнем. Повыползали и остальные немецкие танки, я разворачиваю свою машину и кричу Мише Овечкину: «Давай в бок по «Тигру»! Не успел я сообразить, как с «Тигра» слетела гусеница, и он задымился. Так наш первый бой был и страшный, и удачный. После боя мы получили благодарность. Потом уже в боях стали меньше бояться и нервничать.

Мы долго стояли во втором эшелоне в составе 5-й гвардейской армии, и только перед самым началом Курской битвы нас в срочном порядке пешим маршем перебросили к передовой.

На этом переходе со мной случилась одна незадача, я попал в санбат, откуда через день сбежал, чтобы, не дай Бог, не подумали, что еврей слинял, и когда я перед первым боевым крещением догнал свой взвод и появился перед разведчиками, то это была немая сцена из «Ревизора»… обо мне уже черт знает что подумали. После этого случая я был в полном ажуре в своем взводе, уже без оговорок, как говорится – свой в доску, равный среди равных, а после Курской дуги стал старшим группы из 10 разведчиков.

Вы участник сражения под станцией Прохоровка, и вам вместе с товарищами довелось оказаться в самой гуще знаменитой бойни на Прохоровском поле. Какими в вашей памяти остались эти события?

В бой вступили фактически прямо с марша. Тот факт, что это поле, это место, называется Прохоровка, узнал только после войны, а тогда я запомнил только два названия: хутор Веселый, откуда нас немцы атаковали, и совхоз Октябрьский.

В поле были наспех вырыты окопы, не в полный рост, в которых разместилась наша пехота. Немецкие пикировщики беспрерывно долбили наш передний край.

А потом танки пошли на танки, и становилось по-настоящему жутко, когда на наших глазах башни от танков Т-34 отлетали после прямых попаданий. Или идет прямо на тебя «Тигр», броня которого выглядела как гофрированная штукатурка, и попробуй тут, выдержи нечеловеческое напряжение, не дрогни в такой момент. К концу дня все вокруг было разбито, все в дыму, запах гари, перевернутые орудия, горящие танки и горы трупов. Все горело…

Зарево над Прохоровкой нельзя описать словами…Разведвзвод занял оборону под подбитыми танками, и мы еще вечером отбили две атаки немецкой пехоты.

После этого первого боя я подумал, что, наверное, вся война каждый день такая, так насколько же у нас людей хватит?… Ночью наступило затишье, а утром повторилось все то же самое.

Танки на танки, броня на броню…Грохот, разрывы, вой бомб и снарядов.

Наши танки на скорости шли лавиной вперед, и кто-то из ребят сказал, что на фланге наши Т-34 попали прямо на ров ПТО, и с высоты танки кувыркались в глубокий ров, разбивались, погибая вместе с экипажами. Прямо возле меня сгорел «Тигр», труп немецкого танкиста вывалился наполовину из люка, да ему еще половину лица снесло, так я как голову в это сторону повернул, видел этот жуткий череп…

Страшная вонь стояла над полем боя, невыносимый смрад… Ночью группе разведчиков приказали идти вперед: искать и вытаскивать из наших подбитых танков раненых танкистов, что мы и сделали. А навстречу нам попадались немецкие группы, которые послали вперед с той же целью, искать своих раненых в танках и на самом поле боя. Пришлось с ними разбираться, так мы еще к себе пару раненых немцев приволокли в качестве языков.

Горела пшеница, горели подбитые танки… действительно, там трупы лежали горой.

Мы снимали сапоги с убитых немцев, у них сапоги были лучше и удобнее наших, еще искали у убитых бинокли, пистолеты и прочие трофеи…

И такой страшный бой продолжался трое суток подряд …

Когда через 40 лет после войны стали искать бывших курсантов Гурьевского ВПУ из нашего набора, то по всей стране нашли меньше 30 выживших из нашего батальона. На юбилей училища из 500 курсантов моего батальона на встречу собралось только 17 человек. А почти все остальные ребята-курсанты остались навсегда лежать на поле боя под Прохоровкой и на плацдарме на Днепре…

Интервью и лит. обработка: Г. Койфман

6 июля я, когда находился на командном пункте штаба полка (а полк был такой: 1453-й самоходно-артиллерийский полк Резерва Главного Командования. Мы никому не подчинялись. Мы в оперативном отношении входили в состав Воронежского фронта). Немец на нас начал наступление. Причем настолько мощный удар нанес он на нашем направлении. Самолеты настолько обнаглели, что они буквально за каждым человеком охотились. Нельзя было выйти, чтобы не подвергнуться атаке «Мессершмиттов». Нашей авиации совершенно не было. Немцы имели 100 процентов господства в воздухе. Все было прижато к земле. И немец в этот момент пошел в атаку своим бронированным кулаком. Мы два дня держали оборону. Не имели потерь и удачно отбили несколько танковых атак. Он решил обойти, справа глубокий обход сделать. И он прорвал оборону, и очень успешно. Начал продвигаться в сторону Обояни, это – 30 километров в тылу. Там, где была танковая армия у маршала Конева, в Резервном фронте. Но там его остановили. И так – в течение пяти дней шла жесточайшая борьба. И вот командование, видимо, определило момент, когда противник вот-вот выдохнется. И вот я помню такой момент. Появился Рокоссовский с группой офицеров. И через несколько часов эта вся армада, эти три танковые армии пошли в бой. Бой был страшный. Тогда, помню, все горело. Не разберись, где наши, где немецкие части. Но, во всяком случае, все перемешалось. И вот в этот момент, очень решающий, были введены отдельные танковые корпуса, которые вышли во фланг и тыл противника. И вот этот момент был самый напряженный в боях, когда наши танковые основные группировки все друг с другом перемешивались, перемалывались. Потом начался выход корпусов во фланг и тыл, и тогда немецкая группировка дрогнула, начала отступление. В конечном итоге немцы побежали. Успех был настолько очевиден, что, когда фактически мы начали двигаться вперед, никакого сопротивления не ощущали. Потому что танковая группировка была разгромлена основная немецкая. Это было в районе деревни Прохоровка.

Вы были под Прохоровкой?

Был.

Что из себя все это представляло, это поле-то? Запомнились ли вам в этих боях какие-то личные эпизоды?

Ну я могу, например, рассказать следующее. Я был на самоходно-артиллерийской установке одной из батарей. И механик-водитель и командир танка допустили оплошность: начали двигаться не в обход, а высота была безымянной, а прямо пошли на эту самую высоту. И вдруг танк, значит, вот так затрясло. Оказывается, мы попали на противотанковую мину. Тогда огневого воздействия со стороны противника не было. Он отступал в тыл. Мы вышли из танка, наверное, часа два ремонтировали его. Была нарушена только гусеница. Разрывы танковых гусеничных траков, в общем, были. Мы взяли запасные траки, восстановили все это дело и дальше пошли. И в этот период был введен в бой Резервный фронт Конева, который очень успешно начал продвигаться. Освободил Белгород. Я, проезжая по Белгороду, после запомнил следующее. Сам Белгород на холмистой местности был расположен. Когда мы проехали Белгород, то вышли к границам Украины и увидели страшную картину. Немец, отступая, уничтожал буквально все: все деревни горели, скот лежал рядом, и все уже расстрелянные, вот загнивающие, тоже лежали. Мы успешно взяли Харьков, и наш полк переподчинили с Воронежского фронта 2-му Украинскому фронту: уже так стал называться Резервный фронт Конева. И в этом бою я тяжело ранен был.

Интервью и лит. обработка: И. Вершинин

Прибыли мы под Курск. На рассвете разгрузились, своим ходом стороной прошли Курск, прибыли в Обоянь и пробыли там с марта по июль, в Обояни формировалась наша 1-я танковая армия.

6 июля, мы уже получили приказ прибыть в такой-то населенный пункт. Мы рванули и в час ночи туда прибыли, и всю ночь рыли окопы для танков. Там местность вроде ровная, а когда подъехали – спуск, внизу речка течет, воды по пояс, шириной метров 5–6 и мостик для переправы, может телега проехать, а танк не пройдет.

Я тогда командиром танкового взвода был, и вот, только светать начало, смотрю, один выскочил оттуда. Четыре шага сделал и упал, и не поднялся. Второй вышел, тоже упал. А там, на немецкой стороне, такая наблюдательная вышка была, и третий сразу за эту вышку спрятался. Я по вышке три снаряда вложил, она взорвалась, и они драпанули. И получилось, что наблюдателей и корректировщиков у немцев не стало.

В первый день на нас пошло шесть танков, наши подбили четыре, после чего они драпанули. На следующий день шло восемь танков и сзади них шло еще четыре «тигра». А наших там было… У меня во взводе три танка осталось, один подбили… Тем не менее мы расстреляли шесть из восьми танков – два были полностью разбиты, а четыре паршиво, но драпанули. И «тигры» ушли.

На третьи сутки тишина – ни танков, ни артиллеристов. А потом прилетели самолеты.

Сначала один прилетел, а я же вверх стрелять не могу, а там, кроме танков, никого нет. Пехота на вторые сутки была, день простояли, а ночью их забрали. А тут самолеты…

Они сильно лупили по нашим танкам. Я в окопчике сидел, и метрах в трех от кормы моего танка упала бомба. В результате половина здания рухнула на меня, но мне повезло, ничего не было, только завалило всяким хламом. Следом бомба упала на дорогу… Она такая мощная была, что закопанный танк приподняло и бросило в воронку. После бомбежки я пошел осмотреть свои танки, смотрю, танк раком стоит в воронке. Я туда. Люк закрыт, постучал, открыли. Я говорю: «В чем дело? Почему закрыто, и весь экипаж молчит, кого ранило?» Вышел командир танка: «Да, нет, никого не ранило, нас приподняло из воронки и бросило вперед». Спереди танка аппарат прямого управления висит на одном болте, а два болта болтается, и топливо выливается. Я говорю: «Включай задний ход и выходи в свое гнездо». Пошел в свой танк, говорю механику: «Давай, подъезжай кормой к тому танку, зацепимся, и ты на первой передаче будешь идти вперед, чтобы вытянуть танк из этой воронки. А потом его назад, для ремонта».

Мы этот танк вытянули. Проверили – двигатель работает, и я отправил этот танк за деревню. Километрах в двух должен стоять командир батальона. Я командиру танка и сказал: «Иди туда, приводи танк в порядок. А потом мне доложите». Пошел ко второму танку, там и окоп-то не выкопан. Выкопали только сантиметров 30. Я командира танка ругать: «Почему не выкопал?» «Плохой грунт, сплошные камни. Лопатой камни не возьмешь». А осколок по катку попал, в результате на катке покраснение, и дымок идет. Я давай командира матом: «Почему экипаж стоит, танк не закопан?» «Тут камни». «Ты чего не мог правей, левей отойти? Немедленно бери емкость, шуруй к речке, набирайте воды и немедленно гасите». Пошел обратно к своему танку, залез. Смотрю, по дороге к вышке, которую мы в первый день разгромили, идут грузовые машины, не военные, но тент закрытый. Подошли, остановились, из них пехота выбралась, дошла до обрыва, остановилась. Я посмотрел, там около 95 человек из этой машины вышло. За ней подошла вторая машина и тоже высаживает пехоту, за ней третья идет. Думаю: «Стоп, стрелять нельзя, иначе остальные не пойдут». Смотрю, четвертая машина идет. Они сошли из автомашин и глазеют. Я открыл огонь, и они драпанули к леску. Я давай по лесу шмалять, по верхушкам, по веткам. Я не знал, что там есть окопные траншеи. Отстрелял до вечера. Меня командир роты по радио спрашивает, в чем дело? Я объяснил, что веду огонь по лесу, в котором укрылась немецкая пехота. Потом на связь командир батальона выходит. Я ему доложил то же самое и сказал, что у меня боеприпасы заканчиваются. Потом комбриг звонит: «В чем дело, почему тратите боеприпасы?» Я говорю: «Стреляю по пехоте, которая драпанула в лес. Мне нужны боеприпасы. Ночью привозите две машины боеприпасов и горючее». Поздно вечером пришло две машины. Я забрал у них боеприпасы, стреляные гильзы в них погрузил, и машины уехали.

Еще сутки там простояли, а потом новый приказ – выйти в другой район. Начал выводить взвод, прошли немного, и тут смотрю – ё-моё, стоят пять немецких танков, один к одному, как на параде. А мне надо мимо них пройти, наша бригада бой вела, и комбриг приказал нашему комбату на помощь идти. Я вышел – танки стоят, офицеров не видно. Говорю: «Немедленно туда». Я пошел мимо них прямо туда, где был раньше передний край. Они открыли по мне огонь, один снаряд перелетел, взорвался, и мне осколками по ноге досталось. Но я мимо танков прошел, потом разулся – один осколок вынул, второй осколок вынул, а потом пошел туда, куда комбат приказал. Прибыл, комбат на вышке стоит, немцы наступать начали, а мы фактически ему во фланг вышли и будем его в бока расстреливать.

Я комбату доложился, а сам смотрю – до противника километра три, далеко. Я комбату говорю: «Попробую туда стрельнуть». Отъехал в сторону, выстрелил, посмотрел, где снаряды взрываются. Один выстрел, второй выстрел, третий. Подумал – все понятно, снаряд не долетает примерно 1,5–2 километра. Доложил комбату.

Потом мы получили новую задачу, а у меня осколки, кровь течет, и вместо меня послали другого офицера. А меня оставили. Я до ночи пробыл, ночью приехала машина, забрала всех тыловиков и раненых. Вывезли в тыл, километра 2–3. Там простоял, потом прибегают от комбата – ночью в новый район. И я вернулся в батальон.

Прибыл, доложился командиру батальона, смотрю, а ротного нет. «А где ротный?» «Его забрали. Ты будешь за ротного».

После Курской дуги прошли еще дальше на Украину.

Интервью: А. Драбкин Лит. обработка: Н. Аничкин

Удивительно работает «солдатская почта»: мы примерно за месяц до начала боев на Курской дуге уже знали, что немцы начнут наступление 5 июля. Чем ближе мы подходили к линии фронта, тем больше на каждом шагу было накопано траншей, окопов, блиндажей, дзотов. Такие оборонительные сооружения взять было немыслимо.

Наш корпус стоял во втором эшелоне, когда в ночь на 5 июля 1943 г. (день моего рождения) вдруг началась артиллерийская подготовка. Стреляли все виды орудий и минометов. Это было за час до немецкого наступления и в какой-то мере смешало их карты. Новые немецкие танки «Тигр», самоходные орудия «Фердинанд» не помогли немцам наступать. Я впервые увидел сгоревший «Тигр» с валяющейся рядом башней, на которой по-русски было белой краской написано: «Ответ за Сталинград».

Утром мы получили приказ занять новые позиции на другом берегу реки Северский Донец в селе Казацкое. Река была шириной метров 50, и форсировать ее приказано на подручных средствах под обстрелом. Мои елдаши перепугались: никто плавать не умел. Разыскали доски, бревна, заборы. Я бы легко такую реку переплыл, но был так нагружен, что решил переправляться на немецкой металлической бочке 200 л. Я не нее вскарабкался, она перевернулась, я хлебнул воды. Так кувыркаясь и переплыл. Потерял двух солдат – одного убитым, второго раненым в голову. Нелетели бомбардировщики «юнкерсы» и бомбили западную часть села, где были немцы. Потом появились советские штурмовики ИЛ-2 и стали бомбить нас.

Дальнейшее я не помню: много наших и немецких танков, пыль, грязь, взрывы снарядов и мин. Очухался я, когда стемнело, заметил, что диск автомата пустой, и понял, что стрелял. Вокруг ходили какие-то люди и разыскивали свои части.

Потом, уже к утру, я нашел своих елдашей, свое отделение в полуразрушенном доме села Стрелецкое, где они и просидели почти весь день. Шум поднимать я не стал: и так уже начальник СМЕРШа мной интересовался.

Наша бригада понесла очень большие потери. Утром из остатков бригады собрали взвод, и я вместе с ним стал наступать в направлении Белгородского вокзала.

Так мы с боями шли вперед и дошли до окраины г. Белгорода, до вокзала. Его так часто бомбили, что почти ничего не осталось, только старинная метровая стена от пакгаузов.

Связной командира роты передал приказ двигаться вперед вдоль стены, в которой был большой пролом от мощной бомбы. Пока шли за стеной, все было хорошо, а пролом простреливался, и мне пришлось встать у края и помогать солдатам перебегать открытое место. И вдруг я заметил по другую сторону стены на груде щебенки убитого немецкого офицера, на груди которого висел цейсовский бинокль, как у нашего командира батальона. Я пополз за биноклем, и сразу сзади меня разорвалась маленькая мина из миномета-лопатки, вторая мина засвистела впереди меня. Подумал: сейчас будет вилка и бросился в воронку от снаряда, она оказалось мелкой, спрятал только голову и сразу был ранен – такое впечатление, будто получил хороший пинок.

Семь лет я считал свое ранение осколочным и только будучи студентом мединститута на занятиях по рентгену мне показали снимок пули, сидящей рядом с седалищным нервом. Надо сказать, что, как только я увидел этот снимок, левая ягодичная область стала болеть, ныть, стал ходить, прихрамывая, а на лекциях уже не сидел за столом, а стоял и записывал у подоконника. Кончилось тем, что я пришел к завкафедрой хирургии профессору Бусалову Алексею Андреевичу, снятому с работы и сосланному в Ярославль бывшему начальнику лечебно-санитарного управления Кремля в связи с делом врачей-убийц, и попросил его посмотреть снимок и удалить пулю. Профессор в не очень деликатных выражениях объяснил, что не понимает, как таких болванов держат в институте, что пуля глубоко, операция очень кровавая и после нее образуются рубцы, от которых я буду всю жизнь на стенки лезть. Поскольку от Бусалова пахло перегаром, я пошел на другую хирургическую кафедру, к профессору Перельману, и он мне очень деликатно сказал то же самое. После этого боли у меня постепенно уменьшилась, но долго ходить пешком я не мог и довольно удачно предсказывал плохую погоду.

Но вернемся к Курской дуге. После ранения я, лежа в воронке от снаряда, пытался перевязать рану индивидуальным пакетом, но рану я не видел, измазался в крови, и, когда бой отдалился, вылез из воронки, по-пластунски пополз на восток. Полз долго. Обессилел. Лег на краю оврага и увидел внизу грузовик, на который грузили раненых, кричал, чтобы меня взяли, но даже сам себя не слышал. Тогда я свой вещмешок пустил по склону оврага вниз. Меня увидели и погрузили на тонкий слой соломы.

Все время летали немецкие «Мессершмиты» и стреляли. Шофер боялся и гнал машину не по дороге, а по полю, по ямам и воронкам. Так что неудивительно, что из десяти раненых привез живыми трех-четырех солдат. Ближе к вечеру я оказался в медсанбате, в палатках мест не было, новых раненых клали на землю. Я оказался под яблоней, попросил санитара снять с меня сапоги, он их с вещмешком положил мне под голову. Я сразу уснул – до этого не спал трое суток. Ночью проснулся – пошел дождь, и я оказался в луже. Сапог и вещмешка уже не было. Утром меня перевязали бинтом прямо поверх гимнастерки и брюк. Подошла группа медиков во главе с женщиной подполковником медслужбы. Они сортировали раненых – кого на перевязку, кого в санпоезд. Подошли ко мне, разрезали брюки, рана в левой подвздошной области. Врач пощупала, спросила – мочился с кровью? Я не понял и кивнул. Она скомандовала: «В поезд!»

Летом 1943 года немцы решили начать наступление в одном месте – на Курской дуге, где намеревались окружить и уничтожить наши армии, а затем идти на Москву. Они хорошо подготовились. У них появились новые танки «Тигр» с толстой лобовой броней, они объявили всеобщую мобилизацию. А на заводах у них работали угнетенные рабочие из стран Европы и Украины.

И, наконец, 16 июля они начали на нашем Белгородском направлении наступление. Нас продолжали обучать в основном борьбе с танками – бросать противотанковые гранаты и бутылки с КМ (самовоспламеняющейся жидкостью). Саперов тренировали по разминированию мин С-35 (шпринг-мины, прыгающие противопехотные – шрапнельные), фугасов, резать колючую проволоку и спирали Бруно.

Рано утром по тревоге нас подняли, построили и объявили, что будем двигаться форсированным маршем в сторону фронта. Это свыше 100 км. Середина июля – жара. Дороги без твердого покрытия, грунтовые. А грунт – чернозем. Мы идем, гимнастерки у нас промокли от пота. А каждый несет на себе килограмм 30 (шинель в скатке через плечо, автомат с запасным диском, две гранаты Ф-1, лопатка, стальная каска на голове, фляжка с водой, вещмешок с котелком, пайка хлеба 1 кг) Я иду, не отстаю. Привалы короткие, с нами кухни – там варят нам пшенный концентрат. Короткий привал – покушать и опять вперед. Даже ездовые, не распрягая, кормят лошадей сеном с рук. Хочется пить, подбегаем к колодцу, он глубокий. Привязываем к котелкам телефонный провод, но зачерпнуть воду невозможно. Некоторые солдаты не выдерживают и падают в придорожную пыль. Сзади идут повозки, и упавших подбирают в брички. А мы идем день и ночь. Рано утром мы подходим к Прохоровке. Ее усиленно бомбят пикирующие «Юнкерсы». Нам нужно быстро пробежать Прохоровку. Немцы уже где-то близко. Здесь по фронту 12 километров столкнулось громадное количество войск и различной техники. Только танков, как потом стало известно, около двух тысяч машин, а в небе наша и немецкая авиация. Мы бежим по Прохоровке, рушатся дома, жителей не видно. Мы еще не встретились с врагом, а у нас уже много убитых и раненых. Совхоз «Комсомол» – идут немецкие танки, стреляют с ходу и чаще с остановками, за ними солдаты. Вижу, как впереди наши раненые отползают в тыл. Около меня бежит мальчишка с винтовкой. Перед нами разрывается тяжелый снаряд, нас ударной волной бросает на землю и засыпает землей. Снаряд ушел глубоко в землю, а осколки ушли вверх. Мы оба поднялись грязные и мокрые от пота и даже не ранены. Я побежал вперед, а там горят танки – наши и немецкие. Вижу, как из них выскакивают танкисты и принимают бой. Уже много наших убито и ранено, но еще и еще подбегают наши. Впереди сплошные дым и огонь, бьет наша артиллерия и минометы, непрерывно бьют дивизионы «Катюш». Бьют и немцы, но их огонь слабеет. Кто-то кричит, что немцы отступают на станцию Беленихино. Нам приказ – продолжить наступление. А сколько наших погибло! Здесь, у деревни Крапивно, целое поле заняло кладбище солдат и офицеров нашей 42-й гвардейской дивизии. На станции Беленихино мы захватили много немецких вагонов с боеприпасами и продовольствием.

После разгрома на Курской дуге немцы уже не наступали, а только отступали.

В июне 1943 года мы прибыли под Курск и влились в состав 2-го танкового корпуса, который в то время стоял во втором эшелоне обороны. Буквально через несколько дней после нашего прибытия в часть началась Курская битва. Здесь я принял первый бой, но, поскольку он был не наступательный, а оборонительный, он мне не запомнился, слившись воедино с последовавшими за ним шестидневными оборонительными боями. Где-то мы отбивались, отходили, потом вместе с пехотой контратаковали. Сейчас некоторые так здорово рассказывают и вспоминают названия населенных пунктов, где они воевали, что диву даешься. Откуда я помню эти населенные пункты?! Сейчас, когда уже несколько раз рассказывал об этих боях, побывал там, только тогда вспомнил: Маячки, совхоз Ворошилова. А в войну как я мог их запомнить? Куда-то движешься, стреляешь, крутишься. Если ты командир танка Т-34-76, ты сам стреляешь, сам по радио командуешь, все делаешь сам. И когда ударит болванка, только тогда понимаешь, что в тебя попали.

Было ли страшно? В танке мне было не страшно. Конечно, когда получаешь задачу, есть внутреннее напряжение. Знаешь, что пойдешь в атаку и можешь погибнуть. Эта мысль свербит в голове, от нее никуда не уйдешь. В танк заскочишь, боевое место займешь – тут еще волнение есть, а когда пошел в бой, начинаешь забывать. Увлекаешься боем – пошел, стрельба идет. Когда экипаж натренирован, стрельба быстро идет. Поймал цель: «Короткая!» – один выстрел, второй, пушку бросаешь справа налево, крутишься, кричишь: «Бронебойным! Осколочным!» Мотор ревет – разрывов снарядов практически не слышно, а когда начинаешь вести стрельбу, то вообще перестаешь слышать, что снаружи творится. Только когда болванка попадет или осколочный снаряд на броню шлепнется, тогда вспоминаешь, что по тебе тоже стреляют. Кроме того, при стрельбе в башне скапливаются пороховые газы. Зимой вентиляторы успевают их выбросить, а летом в жаркую погоду – нет. Бывало, заряжающему кричишь: «Осколочным заряжай!» Он должен крикнуть в ответ: «Есть осколочным!» Толкнул его: «Осколочным готово!» А тут не отвечает. Смотришь, а он лежит на боеукладке – угорел, наглотавшись этих газов, и потерял сознание. Когда тяжелый бой, редкий заряжающий выдерживал до его конца. Он же больше движется, да и 85-мм снаряд два пуда весит, так что нагрузка очень большая. Радист-пулеметчик, командир, механик – они никогда не теряли сознание. Так что в танке у меня страха вообще не было. Когда подобьют, выскочишь из горящего танка, тут немножко страшно. А в танке некогда бояться – ты занят делом.

В Прохоровском сражении наш корпус сначала был во втором эшелоне, обеспечивая ввод других корпусов, а потом пошел вперед. Там между танками не больше ста метров было – только ерзать можно было, никакого маневра. Это была не война – избиение танков. Ползли, стреляли. Все горело. Над полем боя стоял непередаваемый смрад. Все было закрыто дымом, пылью, огнем, так, что казалось, наступили сумерки. Авиация всех бомбила. Танки горели, машины горели, связь не работала. Вся проводка намоталась на гусеницы. Радийная связь заблокирована. Что такое связь? Я работаю на передачу, вдруг меня убивают – волна забита. Надо переходить на запасную волну, а когда кто догадается? В восемь утра мы пошли в атаку и тут же схлестнулись с немцами. Примерно через час мой танк подбили. Откуда-то прилетел снаряд и попал в борт, отбил ленивец и первый каток. Танк остановился, слегка развернувшись. Мы сразу выскочили, и давай в воронку отползать. Тут уж не до ремонта. Это Прохоровка! Там, если танк остановился, – выскакивай. Если тебя сейчас не убили, то следующий танк подойдет и добьет. В упор расстреливали. Я пересел на другой танк. Его тоже вскоре сожгли. Снаряд попал в моторное отделение. Танк загорелся, и мы все выскочили. В воронку залезли и сидели, отстреливались. Ну, пока в танке воевал, я тоже дурака не валял: первым снарядом накрыл 75-мм пушку, которую расчет выкатывал на огневую, и сжег танк Т-III. Бой продолжался где-то до семи часов вечера, у нас были большие потери. В бригаде из 65 танков осталось около 25, но по первому дню у меня создалось впечатление, что потери с обеих сторон были одинаковые. Самое главное, что у них остались еще резервы, а у нас их не было. Вечером 12-го поступил приказ перейти к обороне, и еще три дня мы отбивали контратаки. Сначала у меня танка не было. Я находился в офицерском резерве бригады. А потом опять дали. «Безлошадные» командиры взводов, командиры танков в резерве сидят. Потребовался командир – идешь принимать танк. А командир роты или батальона воюет до последнего танка своего соединения.

Вот ты спрашиваешь, было ли страшно садиться в следующий танк, после того как подбили? Мол, сбитые летчики, бывало, начинали трусить и старались не попасть на фронт. Пусть авиаторы не трещат. Они были в привилегированном положении – это не мы, танкисты, и не пехота. Там ты отлетал – тебе в столовой официантка обед подаст, в доме постель с простынями постелена, техник подготовит самолет к следующему вылету. А мы простыни в глаза не видели, все время в землянке или просто под танком на холоде. И танк мы сами обслуживали: заправляли, боеприпасы загружали, ремонтировали. Я когда командиром батальона стал, все равно работал вместе с членами своего экипажа. А что такое заправить танк? Заправщиков-то у нас до конца войны не было! Бочки с горючим на машине привезут, скатят поближе к танку, и весь экипаж в два ведра начинает его заливать в баки. Двое наливают, третий на крыло подает, четвертый заливает. Все участвуют. Ну, когда я ротным был, считал зазорным подавать ведра, так что я их заливал. Вот так 50 ведер по 10 литров! Еще надо масла залить ведро, а то и два. Или боеприпасы загрузить. Ящики сгрузили. Сначала снаряды надо от смазки отмыть. Ну, это обычно стрелок-радист делал. Отмыли. Поднимаешь снаряд, другой на крыле берет, в башню – третий, а четвертый, заряжающий, тот уже сам укладывает. Зимой ты в грязи, замасленный, все тело в фурункулах – простываешь же. Окоп выкопал, танком наехал, брезентом застелил и печурку к днищу подвесил, выведя трубу наружу, – вот и весь ночлег. Пока натопишь – жаришься, поскольку ты в полушубке, в телогрейке, в ватных брюках. Ложишься спать, оставляя одного дежурить у печки. Все засыпают, и он засыпает, тепло из-под брезента выдует, и медленно все начинают замерзать; первый, кто просыпается, начинает орать на того, кто дежурит. Потом опять натопили, опять тепло. Когда дежурный не засыпал, подтапливал, то ничего, спать можно.

Кормили раз в день: вечером привезут и завтрак, и обед, и ужин. Сало всегда было – шпик давали американский. Осенью картошку нароешь, на сале пожаришь – вкуснотища. Я и сейчас с удовольствием ем это мое любимое фронтовое блюдо. Водка всегда была. Пока ее привезут, половины личного состава уже нет. Правда, я, когда на фронт попал, не пил совсем. Принесут две поллитры на четверых, я свою порцию экипажу отдавал. Водку стал пить только под конец войны, когда стал командиром батальона. Когда шли по чужой территории, трофеев было очень много. В основном брали компот и вино.

Вшей – море. Зимой танк превращается в настоящий морозильник, поэтому одежды на нас было очень много. Ее снимешь, потрясешь над костром – только треск стоит. А как только передышка, сразу все белье на прожарку. Прожарки устраивали следующим образом: выбивали дно из бочки, вставляли металлическую крестовину, на которую развешивали белье. Бочку переворачивали, на дно плескали немного воды, выбитую крышку ставили на место и всю конструкцию ставили на костер. Главное следить, что бы одежда краев бочки не касалась, а то сгорит… Это только молодые могли выдержать. Я говорю, войну выиграла молодежь.

После Прохоровки нас передали в 1-й танковый корпус под командованием генерала Будкова и перебросили на Центральный фронт, где мы должны были наступать на Орел. Там я сходил в разведку боем, после которой, собственно, и перестал играть в войну. Дело было так. Приехал командир бригады. Построили нас. Он вышел и говорит: «Желающие пойти в разведку боем, шаг вперед». Я, не задумываясь, шагнул. И тут в первый и последний раз в жизни я каким-то шестым чувством, спиной, ощутил полный ненависти взгляд экипажа. Внутри все сжалось, но обратного пути уже не было.

По лесу проехали до рощи, что была на высотке, к КНП командира стрелкового полка, безуспешно атаковавшего немецкую оборону. Чуть ниже расположилась наша пехота, а в километре от нее оборона противника на окраине какого-то населенного пункта. Наша 159-я танковая бригада 1-го танкового корпуса, должна была прорывать эту оборону, но сперва надо было выявить немецкие огневые точки. Вывели три моих танка, дали в сопровождение роту пехоты, которая окопалась чуть-чуть впереди, развернувшись в линию повзводно. Указали направление движения и поставили задачу – на максимальной скорости врезаться в оборону противника и вскрыть его систему огня. Снаряды не жалеть.

Мы рванули. Пехота сначала ходко шла, а потом залегла под огнем. Я лечу. Смотрю, мои танки, слева и справа, начали отставать, танк справа загорелся. Я вырвался вперед. Огонь весь сосредоточен по мне. Вдруг удар – искры, пламя, и светло стало. Я подумал, что это люк заряжающего открылся. Кричу: «Акульшин, закрой люк». «Нет люка, сорвало». Надо же было болванке попасть в проушину и сорвать люк. До противника оставалось метров 200, когда немцы засадили болванку прямо в лоб танка. Танк остановился, но не загорелся. После боя я увидел, что болванка пробила броню возле стрелка-радиста, убив его осколками, ушла под люк механика, вырвав его. Меня оглушило, и я упал на боеукладку. В это время второй снаряд пробивает башню и убивает заряжающего. Счастье, что я упал, контуженный, а то меня бы… мы вместе погибли бы. Очнувшись, я увидел механика, лежащего перед танком с разбитой головой. Я так и не знаю, то ли он пытался выбраться и был убит миной, то ли был смертельно ранен в танке и как-то сумел выбраться. В кресле сидит убитый стрелок-радист, на боеукладке лежит заряжающий. Осмотрелся: кулиса сорвана и завалена осколками. Немцы уже не стреляют, видимо, решив, что танк уничтожен. Посмотрел вокруг: оба моих танка горят неподалеку. Я завел танк, забил заднюю передачу и начал двигаться – опять по мне стали стрелять, и я прекратил движение. Вскоре наша артиллерия открыла огонь, а затем в атаку пошли танки и пехота, которые выбили противника. Когда вокруг стало тихо, и я вылез из танка, ко мне подошел заряжающий Леоненко с танка моего взвода – нас из взвода двое живых осталось. Он матом на меня: «Вот что, лейтенант, больше я с тобой воевать не буду! Пошел ты с твоими танками! Я тебя об одном прошу – скажи, что я пропал без вести. У меня есть водительские права. Я сейчас уйду в другую часть шофером». «Хорошо». Когда пришли и начали искать, я так и сказал: «Танк сгорел. Жив он или мертв, я не знаю». Вот после этого боя я по-настоящему стал воевать.

Правда, перед тем я где-то дней 12 побыл в медсанвзводе, поскольку меня контузило, шла носом кровь. А дальше опять бои… Ну чего рассказывать-то?! Бои как бои. Сегодня удачный, завтра нет. Отошли, остановились, окопались. Командир бригады крутится, вертится, подгоняет новые танки, с одного направления на другое перебрасывает. Опять пошли. Опять тебя подбили. Опять в резерв пошел. Потом опять садишься на танк. И вот так по кругу, пока в медсанбат не попадешь или не сгоришь.

Кстати, один раз я действительно чуть не сгорел. Танк загорается когда? Когда снаряд попадает в бак с горючим. И горит он тогда, когда горючего много. А уже под конец боев, когда в баках горючего нет, танк почти не горит. Так вот, когда загорелся танк, и его охватило пламя, тут не потерять самообладание – это, брат, нужно иметь большое мужество. Температура сразу дикая, солярка горит, а если огонь тебя лизнул, ты уже полностью теряешь контроль над собой. Механику почему тяжело выскочить? Ему надо крюки снимать, откручивать, открывать люк, а если он запаниковал или его огонь схватил, то уже все – никогда он не выскочит. Больше всего, конечно, гибли радисты. Они в самом невыгодном положении: слева – механик, сзади – заряжающий. Пока один из них дорогу не освободит, он вылезти не может, но счет-то на секунды идет. Так что выскакивает командир, выскакивает заряжающий, а остальные – как повезет. Выскочил – и кубарем катишься с танка. Я сейчас задумываюсь: а как же так получается, что когда ты выскакиваешь, ничего не соображаешь, вываливаешься из башни на крыло, с крыла на землю (а это все-таки полтора метра), никогда я не видел, что бы кто-то руку или ногу сломал, чтобы ссадинки были?!

Так вот, где-то между Орлом и Брянском мой танк подбили, и он вспыхнул. Я крикнул: «Выпрыгиваем!» и с первым же огнем начал выскакивать. Однако фишка ТПУ была плотно вставлена в колодку, и, когда я оттолкнулся и полетел вверх, штекер не открылся, и меня рвануло вниз на сиденье. Заряжающий выскочил через мой люк, а я уже за ним. Спас танкошлем – он плохо горит, поэтому обгорели только лицо и руки, но так, что все волдырями покрылось. Отправили меня в медсанбат, ожоги смазали мазью, а на руки надели проволочные каркасы, чтобы кожу не царапать. В дальнейшем, когда прибывали новые экипажи, я заставлял всех разъемную колодку подчищать, чтобы она свободно отключалась.

Тяжелый бой был за станцию Брянск-Товарная. Лил дождь. Мы форсировали какую-то речушку и ворвались на станцию, на которой стояли эшелоны. Шел кромешный ночной бой. Правда, немцы разбежались, но тут мы их здорово покромсали. Захватили эту станцию, расстреляли эшелоны и стали двигаться по улицам, добивая отступающего противника. А после Брянска боев почти не было – мы вошли в преследование.

Интервью и лит. обработка: Артем Драбкин

Нас перебросили на южный фас Курской дуги. Стояли во второй линии обороны. Когда началась Курская битва, нашу дивизию подняли по тревоге и перебросили пешим маршем километров на 100 севернее, но, если честно, в серьезных боях мы фактически не участвовали. Там же получил пулевое ранение в руку. Пошел в санроту, проходил мимо позиции наших полковых 120-мм минометов. Ближайший ко мне миномет взорвался из-за ошибки расчета, и вдобавок я получил осколок в шею. Лечился в своей роте, санинструктор перевяжет, вот и вся медицина. Дивизию вернули в «родной» 23-й стрелковый корпус генерал-майора Чувакова, пополнили по ходу боевых действий. Пошли по территории Полтавской области, и здесь беда настигла нашу «несчастную» дивизию. Есть такой термин – «встречный бой».

Полки на марше попали в немецкую танковую засаду. Мы шли в полной тишине, в походных батальонных колоннах. Уже темнело. Вдруг со всех сторон стрельба. Вижу, как десятки трассирующих пулеметных струй устремились на нас. Снаряды рвутся, мы залегли. Вдруг крик: «Танки!» С трех сторон нас давить начали. Полковые батареи даже не успели развернуться. Немцы заранее пристреляли весь участок предстоящего боя. Расчеты ПТР пытались открыть огонь, да их быстро в клочья снарядами разорвало. Минут через десять, когда мы уже потеряли боеспособность, появились немецкие самолеты. Таджики наши разбежались, кто в плен, кто в тыл. И тут началось! Казалось, все небо, от горизонта до горизонта, забито самолетами. После адской бомбардировки мы, оставшиеся в живых, дрогнули и побежали… К тому времени я командовал простым стрелковым взводом, в котором осталось четыре человека.

После этой трагедии нас отвели на трое суток в тыл. Командира дивизии полковника Савченко сняли с должности.

А потом переправа через реку Псел, дошли до Днепра. Пополнили мобилизованными крестьянами из Сумской и Полтавской областей и стали готовиться к броску через Днепр.

Интервью и лит. обработка: Г. Койфман