1812 год. Лето. Мост через реку Не́ман. Граница России. Колонна за колонной, полк за полком идут по мосту солдаты: французы, австрийцы, пруссаки, саксонцы, итальянцы, швейцарцы, жители Гамбурга, жители Бремена, бельгийцы. Идут по мосту солдаты.

– Императору слава!

– Франции слава!

– Слава, слава, слава! – несётся со всех сторон.

Наполеон сидит верхом на рослом арабском коне, смотрит на переправу. Задумчив император французов. Треугольная шляпа надвинута низко на лоб. Мундир застёгнут до самого верха. У глаз собрались морщинки.

Сзади, образовав полукруг, в почтительном молчании замерла свита. Слышно, как в утреннем небе прожужжал деловито шмель.

Неожиданно Наполеон поворачивается к одному из своих приближённых. Это генерал Коленкур.

– Вы не француз! – кричит император.

Коленкур не отвечает.

– Вы не француз! – с ещё большим озлоблением выкрикивает Наполеон.

Дерзкие слова произнёс Коленкур вчера на военном совете. Единственный из всех маршалов и генералов он был против похода в Россию.

– Это дорога в ад.

– В моём лагере русские, русские! – кричал Наполеон, показывая на Коленкура.

Вот и сегодня он не может спокойно смотреть на генерала.

– Отрастите русскую бороду, – издевается Наполеон. – Наденьте армяк и лапти.

Из-за недалёкого леса поднимается солнце. Сначала маленький пламенеющий бугорок ожёг синеву, затем, словно кто-то в русской печке открыл заслонку, брызнул огненный полукруг, и вот уже ослепительный пылающий шар выкатился в небо.

Наполеон привстаёт в стременах:

– Вот оно, солнце Аустерли́ца[1]!

– Императору слава!

– Франции слава!

– Слава, слава, слава! – несётся со всех сторон.

Красные, жёлтые, синие мелькают кругом мундиры. Цвета неба, цвета пепла, цвета лесной травы. Очумело бьют барабаны. Надрываются армейские трубы и дудки. Слышится топот солдатских ног.

Идут по мосту солдаты. Час, второй, третий. День, второй, третий. Идут по мосту солдаты. На погибель свою идут.

Верста за верстой, верста за верстой отступают, отходят русские. Идут они полем, идут они лесом, через реки, болота, по холмам, по низинам, по оврагам идут. Отступает русское войско. Нет у русских достаточных сил. Ропщут солдаты.

– Что мы – зайцы трусливые?

– Что в нас – кровь лягушачья?

– Где это видано: россиянин – спиной к неприятелю!

Рвутся солдаты в бой.

Русских армий две. Одна отступает на Ви́льну, на Дри́ссу, на Полоцк. Командует ею генерал Баркла́й де То́лли. Вторая отходит южнее. От города Гро́дно на Слуцк, на Бобруйск. Командующий здесь генерал Багратион.

У Наполеона войск почти в три раза больше, чем у Барклая и Багратиона, вместе взятых. Не дают французы русским возможности соединиться, хотят разбить по частям.

Понимают русские генералы, что нет пока сил у русских справиться с грозным врагом. Сберегают войска и людей. Отводят свои полки.

– Э-эх, да что же оно творится?! – вздыхают солдаты.

– Пропала солдатская честь!

Шагает вместе со всеми старый капрал. Смотрит он на своих товарищей:

– Хотите, сказку скажу?

– Сказывай.

Собрались на привале солдаты в кружок, расселись, притихли.

– Давно ли то было, недавно, – начал капрал, – дело не в том. Только встретил как-то в лесу серый волк лосёнка. Защёлкал злодей зубами:

«Лосёнок, лосёнок, я тебя съем».

«Подожди, серый волк, – говорит лосёнок. – Я же только на свет народился. Дай подрасту».

Согласился лесной разбойник. Пусть погуляет телок, пусть нальётся мясом.

Долго ли, скоро ли время шло – дело не в том. Только опять повстречал серый волк лосёнка. Смотрит – подрос за это время телок. Рожки пробились… Копытца окрепли. Не телок перед волком – подросток лось. Защёлкал злодей зубами:

«Лось, лось, я тебя съем».

«Хорошо, серый волк, – отвечает лось. – Только дай попрощаться с родимым краем».

«Прощайся», – ответил волк.

Пошёл молодой лось по родному краю, по полям, по лесам, по дубравам. Ступает он по родной земле, силу в себя вбирает. И волк по следу бежит. Притомился в пути разбойник: шерсть облезает, рёбра ввалились, язык, как чужой, из пасти наружу торчит.

«Стой, стой!» – голосит злодей.

Долго ли, скоро ли время шло – дело не в том. Только остановился однажды лось. Повернулся навстречу волку. Глянул тот, а это не просто лось – стоит перед ним сохатый. Защёлкал серый зубами:

«Сохатый, сохатый, я тебя съем».

Усмехнулся лесной красавец:

«Давай подходи!»

Бросился волк вперёд. Да только силы теперь не те. Лосёнок теперь не тот. Поднялся богатырь на задние ноги, ударил волка пудовым копытом, поднял на рога и об землю – хлоп! Кончился серый.

Капрал замолчал.

Задумались над сказкой солдаты.

– Видать, неглупый телок попался.

– В сохатого вырос!

– Э-э, постой, да в сказке твоей намёк.

– К отходу, к отходу! – раздалась команда.

Вскочили солдаты. Построились в ряд. Подняли головы.

По полям, по лесам, по дубравам, по низинам идут солдаты.

Не по чужой – по родимой земле идут.

Генерал Багратион у Бобруйска направлял солдатский отряд в разведку.

– Только живо, – напутствовал Багратион, – суворовским маршем: туда и обратно.

Тронулись солдаты в путь.

А чтоб не плутать, не сбиться с дороги, прихватили с собой местного мужика Агафона Охапку.

Оседлал Охапка свою лошадёнку:

– Ну, служивые, не отставайте.

Идут солдаты, тащат ружья, походные ранцы. Впереди Агафон верхом на коне, по-барски.

Едет он, повернётся назад, глянет на солдатские лица:

– То-то, служивые, нелегка солдатская служба. Как же вам пеше за конным!

– Давай, давай, борода, – отшучиваются солдаты. – Знай своё дело.

Идут солдаты версту, десять, пятнадцать вёрст.

«Эка сколько отмерили, – прикидывает Агафон. – Коню бы отдых, да и солдаты, поди, устали».

– Оно бы, служивые, отдых нужен.

– Давай, давай, борода, – посмеиваются солдаты. – Знай своё дело.

Прошли ещё без малого десять вёрст.

У Агафона на чём сидит уставать стало. Конь пошёл вяло.

Крутится мужик на седле, на солдат то и дело косится.

– Оно бы, служивые… – опять начинает Охапка.

Перебивают солдаты:

– Терпи, бородатый.

Прошли ещё версты три.

И вдруг заупрямился, остановился крестьянский конь. Слез Агафон на землю, от долгой езды шатается.

Рассмеялись солдаты:

– Тебе что же, верхом наскучило?

– Променажу душа желает.

– Шило небось в седле?

– Ну вас к дьяволу! – огрызнулся Охапка.

Постояли солдаты минутку, тронулись дальше в путь.

Тащится Агафон сзади, за узду коня волочёт.

– Но-о, ленивый! Ноги твои еловые…

Выбивается мужик из последних сил.

Дошли солдаты до нужного места. Разузнали, что надо.

Повернули назад:

– Ну, борода, собирайся.

– Помилуйте, братцы! – взмолился Охапка. – Коня пожалейте.

Улыбнулись солдаты:

– Ладно, сами назад дойдём.

Тронули, не мешкав, солдаты в обратный путь.

Остался Охапка один. Лежит на траве у дороги. Тело ломит, в ногах гудит.

– Эко дело! – качает головой крестьянин. – Коня загнали. Сам в мыле. Ну и солдаты!

Против Наполеона сражалось тридцать казачьих полков. Приметны лихие казаки. Синие куртки, штаны с огневыми лампасами. Чёрная шапка с белым султаном. Пика, ружьё. Конь боевой. Характер бедовый. Казацкая чёлка бугром торчит.

Боялись донских казаков французы. Увидят казацкие пики, услышат казацкие гики – сторонятся. Боялись французы. А вот лейтенант граф де ла Бийянку́р не боялся.

– Хотите, я вам казака пригоню живого? – заявил он товарищам.

Усмехнулись французы.

Знают кавалерийские офицеры, что лейтенант вояка неробкий. Однако такое, чтоб в плен, да живого…

– Не верите? – обижается лейтенант. – Вот честь вам моя дворянская. Вот слово вам графское. Хотите пари́?

Заключили они пари. На ящик вина бургундского.

И вот лейтенанту представился случай. Смотрят французы: едет казак по полю. Едет себе, не торопится. Трубку табаком набивает.

плывёт казачий напев над полем.

Вшпорил де ла Бийянкур коня, бросился казаку наперерез.

Скачет, саблей до срока машет: руку свою проверяет.

Увидел казак француза, развернулся ему навстречу. Трубку за пояс, песню в карман, пику немедля к бою.

Подскакал лейтенант и прямо с ходу, привстав в стременах, саблей стук по казацкой пике. Разлетелась на части пика. Лишь древко в хозяйских руках осталось.

Не готов был казак к такому. Не о пике думал, голову оберегал. Удачен манёвр лейтенантский: обезоружен казак.

– Сдавайся, сдавайся! – кричит де ла Бийянкур. И снова саблю свою заносит.

Понял казак, что дело с таким непросто. Отпрянул поспешно он в сторону. Смотрит, чем же с врагом сразиться. Ружьё за плечом – сейчас не дотянешься, нагайка висит у пояса. Схватил нагайку казак.

Съехались снова они. Острая сабля в руках француза. Простая нагайка в казацких руках.

– Сдавайся! – кричит лейтенант.

– Сейчас, ваше благородие, – процедил сквозь зубы казак. Вскинул нагайку, в седле подался, по руке офицера – хвать!

Вскрикнул француз. Разжалась рука. Выпал острый клинок на землю. Присвистнул казак, привстал в стременах и начал хлестать француза. Бьёт, приговаривает:

– Вот так-то, твоё благородие… Вот так-то. А ну-ка, бочком повернись. Вот так-то. А ну-ка ещё… Эх, главное место, жаль, под седлом укрыто!..

Видят французские офицеры, что их товарищ попал в беду. Помчались на помощь. Не растерялся казак. Схватил де ла Бийянкура за ворот мундира, перекинул к себе на седло, пришпорил коня и помчался к ближайшему лесу.

Опоздали французы. Скрылся казак в лесу. А лес для русского – дом родной. Как огня, боятся французы русского леса.

Остановились они, сожалеючи, смотрят вслед.

– Э-эх, ни за что пропал лейтенант! Уехало наше бургундское.

Нелёгкая жизнь досталась Кутузову. Нелёгкая, зато славная.

В 1812 году Михаилу Илларионовичу Кутузову исполнилось 67 лет.

Много всего позади. Не счесть боёв и походов. Крым и Дунай, поля Австрии, измаильские грозные стены. Бой под Алу́штой, осада Оча́кова, у Кагу́ла упорный бой.

Трижды Кутузов был тяжело ранен – дважды в голову, раз в щёку, повредила пуля и правый глаз.

Пора бы уже в отставку, на стариковский покой. Так ведь нет – помнит народ Кутузова. Вот и сейчас. Собирайся, мол, старый конь.

Кутузов едет к войскам. Новый главнокомандующий едет.

Рады солдаты. «Едет Кутузов бить французов», – идёт по солдатским рядам.

Бегут рысаки по дороге.

Солнце стоит в зените. Мирно гудят стрекозы. Ветер ласкает травы.

Едет Кутузов, сам с собой рассуждает: «Плохи, плохи наши дела. Нехорошо, когда армия отступает. Непривычно для русских солдат этакое. Орлы! Да ведь силы наши пока слабы. Армию сберегать надо. Смерть без армии государству Российскому. Но и солдат понимать нужно. Душу русскую понимать».

Прибыл Кутузов к войскам.

– Ура! – кричат главнокомандующему солдаты. – Веди нас, батюшка, в бой. Утомились, заждались.

– Правда ваша, правда, – отвечает Кутузов. – Пора унять супостата.

Довольны солдаты, перемигиваются: вот он, настоящий боевой генерал.

– Что мы – не русские? – продолжает Кутузов. – Что нам, в силе Господь отказал? Что нам, храбрости не хватает? Сколько же нам отступать!

– Вот это слова!

– Ура генералу Кутузову!

Довольны солдаты: «Ну, братцы, ни шагу назад. Не сегодня завтра решительный бой».

Спокойно заснули солдаты. Пробудились на следующий день, им объявляют первый приказ Кутузова. В приказе чёрным по белому значится: продолжать отступление.

Зароптали солдаты:

– А бой?

– Что-то непонятное, – разводят они руками.

– Может, приказ от старых времён остался?

Увидели солдаты Кутузова:

– Ваша светлость, так что же, опять отступление?

Посмотрел на солдат Кутузов, хитро прищурился:

– Кто сказал – отступление? Сие есть военный манёвр!

Решил Кутузов объехать войска, посмотреть на боевые полки и роты. Взял он штабных генералов, тронулся в путь.

Едет, встречает пехотный полк. Лежат на привале солдаты.

Увидели пехотные командиры главнокомандующего и генералов:

– Встать!

Повскакали солдаты, застыли, как сосны.

Подъехал Кутузов:

– Не надо, не надо. Пусть лежат, отдыхают солдаты. На то и привал.

Подивились пехотные командиры: впервые так, чтобы перед главнокомандующим и генералами не надо было вставать во фрунт, – распустили они солдат.

Едет Кутузов дальше, встречает уланский полк. Расположился полк у какой-то реки. Сняли уланы мундиры, засучили рукава и штаны, коней боевых купают.

Увидели уланские командиры Кутузова:

– Стройся!

Бросили уланы своих коней, построились в ряд.

Подъехал Кутузов:

– Отставить! – И строго на офицеров: – Тут не мне – коню боевому внимание.

Едет Кутузов дальше, встречает артиллерийскую батарею. Пушки солдаты чистят.

Увидели главнокомандующего артиллерийские командиры:

– Становись!

– Разойдись! – ещё издали крикнул Кутузов. Подъехал ближе, стал отчитывать командиров: – Не сметь отрывать пушкарей от дела. Пусть солдаты пушки к боям готовят.

Объехал Кутузов немало полков и рот. И всюду одно и то же. Увидят офицеры Кутузова:

– Стройся!

– Отставить! – кричит Кутузов. – Тут война – не военный парад.

Поражаются армейские офицеры:

– Порядки какие-то новые!

Прошло несколько дней.

Войска стояли у города Гжатска. В какой-то избе собрались офицеры. Пьют вино, веселятся, играют в карты. Шум и крики, как дым при пожаре, из окон столбом валят.

Проезжал Кутузов мимо избы, услышал разгульные крики. Решил посмотреть, что там в избе творится. Слез он с коня, заходит в избу.

Увидели офицеры главнокомандующего, соображают: встать им, не встать, бросить игру или нет? Вспоминают наказ Кутузова, решают остаться на месте. Продолжают в карты себе сражаться.

Постоял, постоял Кутузов, покачал головой: «Да, неплохо усвоили наказ офицеры. Поняли, что к чему».

– А ну-ка, голубчики, – вдруг произнёс, – коли время у вас свободное, там у ворот Серко мой с дороги стоит нечищеный. Ступайте к нему. Ступайте, голубчики. Да поживее! – прикрикнул Кутузов.

Опешили офицеры. Приказ есть приказ. Вскочили, помчались вон из избы. Доро́гой разводят руками:

– Чтобы офицеру да чистить коня! Порядки какие-то новые…

Кутузов читал письмо: «Милостивый государь, батюшка Михаил Илларионович!..»

Письмо было от старого друга-генерала, ныне уже вышедшего в отставку. Генерал вспоминал многолетнюю службу с Кутузовым, былые походы. Поздравлял с назначением на пост главнокомандующего. Желал новых успехов. Но главное, ради чего писалось письмо, было в самом конце. Речь шла о генеральском сыне, молодом офицере Гришеньке. Генерал просил Кутузова в память о старой дружбе пригреть Гришеньку, взять в штаб, а лучше всего – в адъютанты.

– Да-а… – вздохнул Кутузов. – Не с этого мы начинали. Видать, молодёжь не та уже нынче. Всё ищут, где бы теплее, где жизнь поспокойнее. Всё в штаб да в штаб, нет бы на поле боя.

Однако дружба есть дружба. Генерал был боевым, заслуженным. Кутузов его уважал и решил исполнить отцовскую просьбу.

Через несколько дней Гришенька прибыл.

Смотрит Кутузов – стоит перед ним птенец. Не офицер, а мальчишка. Ростом Кутузову едва до плеча. Худ, как тростинка. На губах пух, ни разу не тронутый бритвой.

Даже смешно стало Кутузову. «Да, не та пошла молодёжь, офицерство теперь не то. Хлипкость в душе и теле».

Расспросил Кутузов Гришеньку об отце, вспомнил о матушке.

– Ну ладно, ступай. Исполнил я просьбу Петра Никодимыча – шей адъютантский наряд.

Однако офицер не уходит.

– Ваша светлость!

Кутузов нахмурился. Понял, что молодой офицер начнёт благодарить.

– Ступай, ступай!

– Ваша светлость!.. – опять начинает Гришенька.

Кутузов поморщился: «Эка какой прилипчивый».

– Ну что тебе?

– Михаил Илларионович, мне бы в полк… Мне бы в армию, к князю Петру Багратиону, – пролепетал Гришенька.

Развеселился от этого вдруг Кутузов. Смотрит на малый рост офицера, на пух, что вместо усов над верхней губой. «Дитё, как есть дитё». Жалко стало юнца Кутузову. Куда же посылать такого птенца под пули…

– Не могу, не могу, – говорит. – Батюшке твоему другое обещано.

Дрогнули у офицера губы. Ну, право, вот-вот расплачется.

– Не могу, – повторил Кутузов. – Да куда тебе в полк!

Тебя-то и солдаты в бою не приметят.

Обиделся офицер:

– Так и Суворов ведь был не саженного роста.

Кутузов удивлённо поднял глаза. Понял он, что Гришенька не из тех, кто за отцовскую спину лезет. Подошёл фельдмаршал к офицеру, расцеловал.

– Ладно, ладно. Вот и батюшка твой, бывало… – Кутузов не договорил: стариковская слеза подступила к глазам.

Постояли они минуту.

– Ступай, – махнул рукой наконец Кутузов. – Быть по сему: лети, крылатый, своей дорогой.

Гришенька вытянулся, ловко повернулся на каблуках, вышел. А Кутузов долго и задумчиво смотрел ему вслед. Затем он потребовал лист бумаги и принялся писать письмо старому генералу.

«Милостивый государь, батюшка Пётр Никодимович!

Радость Господь послал мне великую. Прибыл твой Гришенька. И сдавалось мне, что сие не новый побег, а юность наша с тобой явилась. Спасибо тебе за такой сюрприз. Уповаю видеть его в героях…»

Потом подумал и приписал:

«Просьбу твою исполнил. Отныне Гришенька у меня на самом приметном месте: при душе моей в адъютантах…»

Получив письмо, старый генерал долго ломал голову: «„При душе“ – как же это понять? Эх, приотстал я в военном деле: видать, при главнокомандующем новую должность ввели».

Много в русской армии разных полков: Московский пехотный, Московский драгунский, Полтавский, Смоленский, Елецкий, Иркутский, Литовский уланский, Ахтырский гусарский… Ингерманландский[2] драгунский полк.

Отходят войска от Гжатска, доро́гой идут к Можайску.

Остановились ингерманландские драгуны на ночёвку в селе Заболотном, расседлали коней.

Окружили драгун крестьяне:

– Откуда родом, служивые, будете?

– Новгородские.

– Вологодские.

– Из-под славного города Санкт-Петербурга.

– С Волхова.

– Из Ижорской земли.

– Понятно, – отвечают крестьяне. – А мы-то думали – вы нерусские.

– Как так? – поразились драгуны.

– Да название больно у вас диковинное.

– Так не мы же его придумали. По бывшей губернии значимся.

– Ясно, – протянули крестьяне.

Переночевали драгуны в селе Заболотном, на следующий день ночёвка в новом каком-то селе.

Обступили драгун крестьяне:

– Откуда, служивые, будете?

– Новгородские.

– Вологодские.

– Из-под славного города Санкт-Петербурга.

– С Волхова.

– Из Ижорской земли.

– Понятно, – отвечают крестьяне. – А мы-то думали – вы нерусские.

– Что, название больно диковинное? – усмехнулись драгуны.

– Нет, – говорят крестьяне. – Уж больно прытко Русскую землю врагу отдаёте.

Смутились драгуны. Ну и крестьянский язык – режет острее бритвы.

– Так ведь это военный манёвр, – повторяют слова Кутузова.

– Может, оно и манёвр, – рассуждают крестьяне. – Только что же это за армия, если солдаты по-рачьи пятятся.

Обидно слушать такое драгунам. Едут они к Кутузову. Ни шагу назад, решают драгуны. Станем как пень. Хватит сих манёвров.

А Кутузов и сам уже выбрал место для битвы. К этому месту теперь и подходили войска.

Разыскали солдаты Кутузова.

– Ваша светлость, сил больше нет. Отмени военный манёвр. Дай команду побить французов.

Улыбнулся Кутузов:

– Час пробил. Быть по сему. С Богом, служивые!

Доволен главнокомандующий, что пыл боевой в войсках.

– Значит, бой! – зашумели солдаты.

– Бой! – ответил Кутузов.

– Ура! – закричали драгуны.

Едут драгуны к себе в деревню, везут долгожданную весть. Встречают крестьян у околицы. Кричат для задора:

– Чем же ваше село известно?

Село как село. Чем же оно известно? Ничем.

– Поп у нас рыжий! – выкрикнул кто-то.

– То-то! – смеются солдаты. – Быть ему чёрным от гари и дыма.

Обомлели крестьяне. К чему бы такие речи?

А драгуны опять с вопросом:

– Как величать деревеньку?

– Бородино, – отвечают крестьяне.

Поднимись на колокольню церкви, что стоит в самом центре села Бородино. Осмотрись внимательно по сторонам.

Здесь, на огромном, изрытом оврагами поле, 7 сентября 1812 года вскипела бессмертная битва. Великая слава России крепла на этих полях.

Далёкие прадеды наши завещали её потомкам.

Поклонись великому полю.

Поклонись великому мужеству.

Помни!

Знай!

Не забудь!

Перед зарёю, ещё в темноте, никому не сказав ни слова, Кутузов сел на коня и, не доезжая версты полторы до Бородина, остановился на холме, у небольшой деревеньки Горки. Он ещё с вечера облюбовал это место. Тут во время боя будет ставка Кутузова.

Где-то вправо уходила река Колоча, образуя развилку с Москвой-рекою. Здесь начинался правый фланг русских позиций. Затем линия русских полков пересекала новую Смоленскую дорогу и уходила без малого на целых семь вёрст далеко налево, где за Семёновским ручьём и селом Семёновским, у старой Смоленской дороги, лежала деревня У́тицы.

В нескольких местах на возвышениях стояли русские батареи. Одной из них, той, что называлась Кургановой, суждено было стать главным местом Бородинской битвы.

Это знаменитая батарея Раевского.

Левее её, за селом Семёновским, были вырыты флеши – окопы углом к противнику.

Это знаменитые Багратионовы флеши.

Правый фланг русских войск занимала армия Барклая де Толли. Левый – армия, которой командовал Багратион.

В нескольких верстах от основных сил, в низинах и перелесках, были укрыты резервные полки, казаки и кавалеристы.

Темно. Молча сидит на коне Кутузов. Не столько видит, сколько по свету догорающих бивачных костров угадывает расположение войск противника. Не столько слышит, сколько острым чутьём бывалого воина улавливает передвижения в неприятельском лагере.

Не торопясь Кутузов слезает с коня. Трудно ему без помощи. Стар, телом грузен Кутузов. Не вернёшь молодые годы.

Кряхтя, главнокомандующий становится на колени, нагибается, прикладывает ухо к земле. Проверяет свои догадки. Гулко отдаёт земля в ночной тишине. Без ошибки, как музыкант, определяет Кутузов малейшие звуки.

Затем он поднимается. Снова садится верхом на коня. И снова смотрит и смотрит в ночную даль.

На востоке проглянула первая полоска зари. Грачи завозились на вётлах. Конь под Кутузовым дёрнул траву копытом, тихо заржал.

Подскакали обеспокоенные адъютанты, генералы из кутузовской свиты, офицеры из штаба. Окружили они Кутузова.

Всё светлее, светлее восток. Окру́га с холма словно в твоей ладони. Притихло, замерло всё.

Недвижны войска. Немота над полями. Лишь тучки над лесом крадутся кошачьим шагом.

И вдруг рванули раскаты пушек. Провалилась, как в топь, тишина. Ударил час Бородинской битвы.

Размещая войска перед битвой, на левый фланг Кутузов поставил армию Багратиона. Место здесь самое опасное. Подходы открытые. Понимает Кутузов, что тут французы начнут атаку.

– Не мало ли войска у князя Петра? – заволновался кто-то из штабных генералов.

– Там же Багратион, – ответил Кутузов. – Это удвоит силы.

Как и думал Кутузов, Наполеон действительно ударил на левый фланг. Взять Багратионовы флеши, а потом уже бросить войска на центр – таков план императора.

Сто тридцать французских пушек открыли огонь. Три кавалерийских корпуса ринулись к флешам. Десятки пехотных полков смешались на малом месте. Лучшие маршалы Франции – Ней, Даву́ и Мюра́т – лично ведут атаку.

– Это на одного генерала и столько-то маршалов! – шутят в русских войсках.

– Князю Багратиону хоть пять давай!

– Держись, не робей, ребята!

За атакой идёт атака. Страха не знают французы. Лезет на флеши вместо убитых новых героев ряд.

– Браво, браво! – кричит Багратион. Не может сдержать похвалы героям.

Но и русские сшиты не ржавой иглой. Не меньше у русских отваги. Сошлись две стены. Бьются герой с героем. Не уступает смельчак смельчаку. Словно коса и камень. Русские ни шагу назад, французы ни шагу вперёд. Лишь курганы растут из солдат побитых.

Не стихает у флешей бой. Солнце уже высоко. Не сдаются упрямые флеши.

Негодует Наполеон. Срывается план императорский.

Посылает он 200, 300, 400 пушек. Грозен приказ императора:

– Все силы на левый фланг!

Бросаются в битву новые силы.

– Ну как, отступил Багратион?

– Нет, ваше величество.

Скачут от Кутузова к Багратиону посыльные. Везут приказы, наказы, распоряжения. Трудно в бою разыскать генерала. Багратион не сидит на месте.

– Не генерал я, а первый солдат, – любит он шуткой ответить.

Ищут курьеры князя Петра.

– Тут он, – решают.

– Генерал вон там, – посылают курьеров в другое место.

Прискачут туда посыльные.

– Был, да отбыл, – слышат в ответ.

Скачут дальше курьеры. И опять без удачи. Теряют посыльные драгоценное время. Пот у коней проступает.

И лишь один офицер Вое́йков, как только получит приказ от Кутузова, сразу же Багратиона находит.

Завидно другим посыльным. «Эка удачлив какой Воейков!» Стали они у него допытываться, как это он без ошибки знает, куда скакать.

– Очень просто, – отвечает Воейков. – Князь Пётр Иванович Багратион самолично мне в том помогает.

Обижаются офицеры. Понимают, что шутит Воейков.

– Ты головы нам не мути. Глупыми нас не считай. Признавайся, какой у тебя секрет.

Рассмеялся Воейков.

– Секрет? Вот он, секрет, – и показал рукой в сторону Багратионовой армии.

Смотрят курьеры. Ничего необычного там не видят. Армия как армия. Бой как бой. Стрельба. Дым. Штыковые атаки. В стонах земля содрогается.

– Зорче, зорче глядите! – кричит Воейков. – Где самое жаркое место?

Нашли офицеры.

– Вон там, – тычут поспешно пальцами.

– Туда и скачите, – ответил Воейков. – Там мой секрет. В самом пекле Багратиона ищите. Будет всегда удача.

Кирасир Адрианов во время Бородинской битвы был приставлен к Багратиону. Зрительную трубу подавал генералу, поддерживал за уздцы коня, во фляге таскал ключевую воду.

Неотступен, как тень, кирасир Адрианов. Посматривает он на князя Петра, на горбатый орлиный нос («грузин», – рассуждает солдат), на длинные цепкие руки («такие шпагу не выпустят»), на ладную фигуру Багратиона («девкам на загляденье»).

Нравится Адрианову генерал. И за боевую удачу, и за то, как говорит с солдатами: всё «братцы» или «ребята». И как воду из фляги пьёт. Глотками большими, словно силу в себя вбирает.

Но больше всего Адрианову нравится тот момент, когда, приподнявшись на стременах и подняв кверху руку, голосом зычным, аж дрожь по спине, Багратион прокричит:

– В атаку!

Вот и сейчас. Вот уже генерал подался в седле. Вот-вот призывное крикнет.

И вдруг… о пригорок вналёт ядро. И в ту же секунду Адрианов решил, что привиделось. Из правой ноги генерала на землю хлынула кровь.

Осел генерал. Вцепился в поводья: «Усидеть, усидеть. Виду войскам не подать».

Минута казалась годом. Качнулся Багратион. Без стона повалился на землю.

Подбежала генеральская свита. Стащили сапог. Мундир расстегнули. Отложили стальную шпагу.

Явился армейский доктор. Осмотрел, покачал головой:

– Осколок. Смертельно.

Кое-кто потянулся к шляпам. Вырвался стон у пожилого полковника.

Адрианов пытался пробиться к Багратиону. Его оттеснили.

– Я же при генерале!..

– Ступай, ступай! – прикрикнули офицеры. – Больше не надобен.

«Убит, убит!» – пошло по войскам.

И вдруг непонятное стряслось с кирасиром. Увидел он Багратионову шпагу. Секунду смотрел. Потом схватил – и навстречу французам. Добежал, пырнул одного, другого.

Замерли офицеры. Затаили солдаты дыхание. Разит кирасир Адрианов врагов, лишь шпага на солнце сверкает. Багратионова непобедимая шпага.

В центре русских войск, между левым и правым крылом, возвышался курган – самая высокая точка на всём Бородинском поле.

На кургане была поставлена русская батарея. Теперь, после гибели Багратиона, когда французам наконец удалось потеснить левый фланг, все их силы были брошены к центру. Курганная батарея оказалась главным местом сражения.

К полудню батарея дважды переходила из рук в руки. Упорство и с той и с другой стороны достигло предела. Под генералом Барклаем де Толли убита пятая лошадь. Не стихает страшная канонада. Ядра, словно плуги, вздымают землю. Градом по полю стучит картечь. Хрипят недобитые кони. Одиноким воплем раздалось чьё-то рыдание. Умирая, кто-то молится Богу. Неистово бьют барабаны. Чёрное облако дыма закрыло солнце.

Французы опять потеснили русских.

Стоит Кутузов на возвышенном месте у Горок, зорко следит за битвой. Подзорная труба в руках у Кутузова. Окружают его адъютанты, курьеры, посыльные. То одного, то другого манит к себе Кутузов:

– А ну-ка, голубчик, скачи на Курганную.

– Ступай-ка, батенька, в корпус До́хтурова.

– Разведай, братец, как дела у Раевского.

Мягко, без крика отдаёт приказы Кутузов. Всё у него на счету: куда подвести резервы, какому генералу сменить позицию, к какому месту подвинуть пушки.

Знает Кутузов, что в битве бывает всякое. Иногда и отступишь на шаг, зато после десять отмеришь вперёд.

Хладнокровен в бою Кутузов. Видит он, что французы теснят у Курганной русских. Однако не это в бою главнейшее. Победу в конце считают.

В это время влетает на холм генерал Вольцо́ген. Конь генеральский взмылен. Лицо генерала бледное. Уздечка в руках мелкую дробь выбивает.

Осадил генерал коня.

– Отступаем, – кричит, – отступаем! Рушится, ваша светлость, центр!

Вольцоген был генерал не из храбрых, хотя на словах и бойкий. Недолюбливал его Кутузов.

Видит Кутузов, что центр действительно заколебался. Смотрит на это место, потом поднимает взгляд на Вольцогена:

– Да что вы, голубчик, я ничего не вижу.

– Вот же, вот же! – кричит Вольцоген. – Взгляните, – и тянет подзорную трубу главнокомандующему.

Поднял Кутузов трубу, приложил к правому глазу.

– Нет, – говорит, – ничего не вижу.

Понял Вольцоген хитрость Кутузова, промолчал. Посмотрел на место боя, а там действительно отступление кончилось.

Ударили наши солдаты в штыки, сами гонят французов.

Усмехнулся Кутузов:

– Да вы, батенька, видать, стороны перепутали. Бывает, голубчик, бывает. Оно от усталости… – Подозвал адъютанта: – Генералу настой валерьяновый.

Солдат Изюмов до Бородинской битвы ни разу не отличился. Хотя и мечтал о славе. Всё думал, как бы её поймать. Ещё в самом начале войны у Изюмова произошёл такой разговор с одним солдатом.

– Что есть слава? – спросил Изюмов.

– Слава есть птица, – ответил солдат. – Она над боем всегда кружится. Кто схватит – тому и слава.

То ли в шутку сказал солдат, то ли и сам в это верил, только потерял с той поры Изюмов покой. Всё о птице чудесной думает. Как же её поймать?

Думал об этом под Витебском. Другие солдаты идут в атаку, смело колотят врагов. А Изюмов всё время на небо смотрит. Эх, не прозевать бы волшебную птицу! И всё-таки прозевал. Слава другим досталась.

Во время боев под Смоленском повторилось то же самое. И опять остался без славы солдат.

Огорчился страшно Изюмов. Пожаловался товарищам на свою неудачу.

Рассмеялись солдаты:

– Славу не ловят, слава сама за храбрым летит! Она, и правда, как птица. Только лучше о ней не думать. Отпугнуть её можно враз.

И вот в Бородинском сражении солдат забыл о славе. Не то чтобы сразу, а как-то так, что и сам того не заметил.

Битва шла к концу. Французы старались вырвать победу. На русскую пехоту были брошены кирасирские и уланские полки. Разогнали кавалеристы коней: сторонись – любого сметут с дороги.

Глянул Изюмов и замер. Замер и тут же забыл о славе. Об одном лишь думает: как устоять против конных.

А кони всё ближе и ближе. Растопчут они солдат. Обрушатся палаши и острые сабли на русские головы. Изюмов даже поёжился. Стоял он в самом первом ряду.

– Ружья к бою! Целься. Подпускай на убойный огонь! – раздалась команда.

Вскинул ружьё Изюмов. Выстрелил. А что дальше произошло, точно и не расскажет. Со стороны-то оно виднее.

Стоял Изюмов секунду как столб, а потом вдруг вскинул ружьё на манер штыковой атаки и ринулся навстречу французской коннице. Побежали за ним солдаты. И получилось, что пеший пошёл в атаку на конного.

– Ура! – голосит Изюмов.

– Ура! – не смолкают другие солдаты.

Опешили французские кирасиры и уланы. На войне ещё не бывало такого. И хотя атаку свою, конечно, они не отставили, однако поколебался как-то дух у конных. А это в сражении главное. Наполовину пропал замах.

Подлетели солдаты к французам, заработали штыками, словно вилами. Чудо творится на поле: пеший конного вдруг побивает. Разгорелся солдатский пыл.

– Братцы, колите коня под брюхо! Бейте француза прикладом, коль штык у кого слетел! – разошёлся вовсю Изюмов.

Французы совсем растерялись. Всё реже и реже взмахи французских сабель. Минута – и дрогнут французы. Вот и действительно дрогнули. Развернули коней.

Казалось бы, всё. Победа уже одержана. Так нет.

– Братцы, вдогон! – закричал Изюмов.

Побежали солдаты вслед за французами. Пеший за конным бежит по полю. Глянешь – не поверишь своим глазам.

Конечно, лошадиные ноги быстрее солдатских. И всё же немало нашлось французов, которым русский штык успел продырявить спины.

Даже отстав, солдаты продолжали, как копья, бросать во французов ружья со штыками.

Ускакали французы. Подобрали солдаты ружья, возвращаются к своим.

Идут, а навстречу им:

– Героям слава!

– Изюмову слава!

– Храброму честь и почёт!

Смертельно устали от боя солдаты. Идут, ничего не слышат, ничего не видят.

Однако мы-то прекрасно видим: птица-слава над ними летит.

Возвышенное место у села Шевардино́. Здесь, напротив центра русских позиций, ставка Наполеона.

Император был одет в серую походную шинель. Сидел на складном стульчике, то и дело смотрел в подзорную трубу. За все долгие часы Бородинской битвы он ни разу не покинул этого места.

Иногда Наполеон поднимался и начинал молча расхаживать из стороны в сторону. За спиной у Наполеона толпилась свита. За свитой находился военный оркестр. Исполнялись военные марши. За холмом в низине стояла французская гвардия – главный резерв императора.

Генералы не узнавали своего императора. Куда-то пропала энергия Наполеона. Он был сумрачен, неразговорчив.

Император не узнавал своих генералов. Никогда он ещё не видел столько тревоги на лицах своих подчинённых.

Генералы не узнавали своих солдат. Не то чтобы бились солдаты хуже, нет, геройства хоть отбавляй, да только никак не осилят русских.

Всё было не так, как всегда. Много Наполеон одержал великих побед. Не знал себе равных.

Но здесь… Целый день не смолкает битва. А где же победа? Смешно и сказать – сто метров русской земли отбито.

Понимает Наполеон, что изменяет счастье ему военное. Сумрачен император французский.

– А что, если гвардию бросить в бой? – советуют генералы.

Бережёт император гвардию. Не решается бросить в бой.

Подлетает к Наполеону маршал Даву:

– Ваше величество, дайте мне гвардию! Я принесу вам победу. Поводит император отрицательно головой.

Несётся к императорской ставке Ней:

– Ваше величество, дайте мне гвардию! Победа, ручаюсь, у ваших ног.

Не даёт император гвардию.

Появляется маршал Мюрат, самый любимый французский маршал:

– Дайте мне гвардию!..

Отправляет назад император Мюрата.

Ясно Наполеону, что и гвардия здесь не осилит. А гибель гвардии – верная смерть.

Французы отбили Курганную батарею, но дальше не двинулись. Стоят перед ними России солдаты, не солдаты – стальная стена.

День потухал. Солнце катилось к закату. Отгремели орудия. Кончился бой. Завершился кровавый день. Каждая из сторон осталась на старом месте.

Маленькая деревня Фили – у самой Москвы. Крестьянская изба. Дубовый стол. Дубовые лавки. Образа в углу. Свисает лампада.

В избе за столом собрались русские генералы. Идёт военный совет. Решается вопрос: оставить Москву без боя или дать новую битву у стен Москвы?

Легко сказать – оставить Москву. Слова такие – ножом по русскому сердцу. За битву стоят генералы.

Нелёгкий час в жизни Кутузова. Только что за Бородинское сражение Кутузов удостоен звания фельдмаршала. Ему, как старшему, как главнокомандующему, как фельдмаршалу, – главное слово: да или нет.

У Бородина не осилили русских французы. Но ведь и русские не осилили. Словом, ничейный бой. Бой хоть ничейный, да как смотреть. Наполеон впервые не разбил армию противника. Русские первыми в мире не уступили Наполеону. Вот почему для русских это победа. Для французов и Наполеона победы нет.

Рвутся в новый бой генералы. Солдаты за новый бой. Что же решит Кутузов?

Сед, умудрён в военных делах Кутузов. Знает он, что на подмогу к Наполеону торопятся войска из-под Витебска, из-под Смоленска. Хоть и изранен француз, да не убит. По-прежнему больше сил у противника.

Новый бой – окончательный бой. Ой как много военного риска! Тут мерь-перемерь, потом только режь. Главное – армию сберечь. Будет армия – будет время разбить врага.

Все ждут, что же скажет Кутузов.

Поднялся фельдмаршал с дубового кресла, глянул на генералов.

Ждут генералы.

Посмотрел Кутузов на образа, на лампаду, глянул в оконце на клок сероватого неба, глянул себе под ноги.

Ждут генералы.

Россия ждёт.

– С потерей Москвы, – тихо начал Кутузов, – ещё не потеряна Россия… Но коль уничтожится армия, погибнут Москва и Россия.

Кутузов остановился. В оконце стучалась муха. Под грузным телом фельдмаршала скрипнула половица. Послышался чей-то глубокий вздох. Кутузов поднял седую голову. Увидел лицо атамана Платова. Предательская слеза ползла по щеке бывалого воина. Фельдмаршал понял: важны не слова, а приказ. Он закончил быстро и твёрдо:

– Властью, данной мне государем и Отечеством, повелеваю… повелеваю, – вновь повторил Кутузов, – отступление…

…И вот войска оставляют Москву. Яузский мост. Понуро идут солдаты. Подъехал Кутузов. Смотрит на войско. Видят его солдаты. Видят, но делают вид, что не видят. В первый раз ему не кричат «ура».

Русская армия расположилась южнее Москвы, у села Тару́тино.

Кутузов немедленно занялся хозяйственными делами.

Армия обтрепалась – надо её одеть.

Наступила осень – о тёплой одежде надо подумать!

С продовольствием плохо – надо пополнить запасы хлеба.

Много у Кутузова разных дел.

И у Наполеона в Москве не меньше. Не оправдались надежды французов. Ушли, увезли всё с собой жители. Нет в Москве ни хлеба, ни мяса. Нечем кормить коней. Лишь вина́ в погребах до отвалу. Напьются солдаты – идёт грабёж. А где грабёж, там сразу пожары.

Осень сухая. Огню раздолье.

Запылали Китай-город, Гостиный двор. В Каретном ряду пожарище. В Охотном ряду пожарище. За Москвой-рекой Ба́лчуг горит. Ночами светло как днём. Наполеон в Московском Кремле. Куда ни глянет отсюда – огонь и огонь. Морем огонь колышется.

– Ваше величество, – обеспокоены французские маршалы и генералы, – опасно! Огонь подошёл к Кремлю.

Не хочется Наполеону уходить из Кремля. Неловко и стыдно. Только занял Московский Кремль, и вдруг – будь мил, убирайся. Медлит Наполеон.

– Ваше величество, спасайтесь! Быстрее к реке! – умоляют императора генералы.

Медлит Наполеон.

– Ваше величество!..

И вот император нехотя надевает сюртук.

Бушует, мечется пламя.

Наполеон сбегает по широкой лестнице. «Это дорога в ад», – вспоминает он слова Коленкура. В злобе кусает губы.

Четыре дня бушевали пожары.

К пятому дню от Москвы осталось пепелище.

Не город в руках французов – сплошные развалины.

Зато хороши дела у русских войск под Тарутином. Провиант сюда подвозят. Меняют солдатам одежду. Лошадьми пополняют конницу. Отдыхают спокойно солдаты.

Плохи дела в Москве у французов.

Есть над чем задуматься Наполеону. «Победитель я или нет?

Почему же русские не просят мира?»

Проходят три томительные долгие недели.

Негодует Наполеон:

– Мир, немедленный мир с Россией!

Не дождался император русских послов. Вызывает своего генерал-адъютанта маркиза Лористо́на:

– В Тарутино к этой старой лисице – марш!

Едет маркиз Лористон к Кутузову. Сопровождает его в штаб-квартиру главнокомандующего поручик Орлов. Едет Орлов, говорит о погоде.

Так наказал Кутузов. Ни о чём другом, только как о погоде. Это на всякий случай, чтобы офицер случайно секретов каких не выболтал.

Смотрит Лористон на округу:

– Удачные места под Тарутином.

– Погода сегодня хорошая, – отвечает Орлов.

– Говорят, у вас в войсках пополнение?

– Солнце словно бы летнее, а не осеннее, – опять о погоде Орлов.

Удивляется Лористон.

Приехал посол к Кутузову, передал привет от императора, завёл разговор. Начал не сразу о мире. А с жалоб на то, что война эта какая-то странная. Нет бы, сражались армии, а то ведь крестьяне вступают в бой. Ведут же бои без правил.

– Простите, но это же лесные разбойники, – говорит Лористон.

«Эге, – думает про себя Кутузов, – молодцы мужички. Видать, хорошо насолили французам». А вслух:

– Ваша правда, генерал, – и вздыхает. – Да, распустились совсем крестьяне. Эка беда… Только ведь я крестьянами не командую.

– Зато казаки – люди военные, – продолжает Лористон. – Но и они правил признавать не хотят.

«Молодцы казаки, – думает про себя Кутузов. – Сбивайте с француза спесь. Шкуру с него сдирайте». А вслух:

– Ох уж эти мне казаки, казаки… Я и сам не рад, что они при армии. В степях родились, деликатности не обучены.

Начинает Лористон бранить ополченцев. Мол, больно лютуют.

– Так это не войско, – отвечает Кутузов. – Сегодня они в строю, завтра опять разошлись по сёлам. Какой с ополченцев спрос!..

А сам про себя: «Молодцы ополченцы!»

Ясна Лористону бесплодность его речей, стал говорить о мире.

Посмотрел Кутузов на Лористона:

– Я хоть сию секунду.

Обрадовался Наполеонов посыльный:

– Вот и наш император желает.

Развёл Кутузов руками:

– Только я ведь всего солдат. Хожу под царём и Богом.

– Но ваше слово… Вы – главнокомандующий…

– Я хоть сегодня, – опять повторил Кутузов. (А сам состроил в кармане фиг.)

Уехал ни с чем посыльный. Провожает его Орлов, опять говорит о погоде.

Трясётся Лористон в седле. Вид унылый, насупился.

Рассмеялся Орлов:

– Ба, да оно ведь и вправду, видать, погода сегодня для нас хорошая!

Понял Кутузов после посещения Лористона, что дела французов плохи. Дал под Тарутином бой.

Опять загремели пушки. Скрестились штыки и сабли. Сила на силу опять пошла.

Проиграли французы бой. Тридцать шесть пушек досталось русским.

Дня четыре спустя после битвы прапорщик Язы́ков с казачьим отрядом находился в разведке. Осмелели совсем казаки, к самой Москве подъехали.

Стоят смотрят на спалённый город:

– Вот она, наша страдалица.

Дождик накрапывает осенний. Хотя тепло и безветренно.

Где-то раздаётся собачий лай.

– Ты смотри, а говорят – французы псов всех поели!

– Этот хитрый – видать, убежал.

– Да-а, пропала Москва-красавица…

– Дурак, о мёртвых плачь! Не смертник Москва – отстроится.

Перешёптываются казаки. Вдруг слышат: страшный грохот взрыва долетает из города.

Переглянулись донцы, покосились на командира. Любопытство в душе казацкой. Переглянулись, помчались к Москве.

– Эх, была не была! Бог не выдаст – свинья не съест. На то и разведка.

Влетели они на пустынные улицы города. Ни французов, ни жителей. В молчанье лежат развалины. Лишь цокот конских копыт в тишине раздаётся.

Понеслись всадники к центру. Доскакали до самой Ордынки, близко Кремль. Нигде не видать французов.

Попался какой-то старик.

– Эй, борода, где басурманы?

– Ушли, ушли из Москвы французы. Ушли поутру, родимые.

Больше месяца пробыл Наполеон в Москве. Ждал император от русских посыльных с миром. Не явились к нему посыльные. Сам послал Лористона. Не привёз согласия на мир Лористон. А тут ещё бой под Тарутином. Да скоро зима. Да голод в армии. Что ж, как в мышеловке, сидеть в Москве? Нет, пока есть силы, пока не поздно – скорее домой. Ушли французы бесславно, как тень, из Москвы.

Узнали казаки небывалую новость, забыли про грохот и взрыв, завернули коней, стрелой полетели с долгожданной вестью к Кутузову.

Потом и про взрыв, конечно, узнали. Злопамятен Наполеон. Мстил за свои неудачи. Приказал, уходя, взорвать Московский Кремль. К счастью, погибло немногое. Пошёл дождь и загасил фитили.

Выслушал Кутузов доклад Языкова, перекрестился:

– Свершилось. Вот оно, неизбежное… Спасена отныне Россия.

Потом повернулся к селу Тарутину:

– Спасибо тебе, Тарутино!

Оставив Москву, Наполеон пошёл на Калугу. В Калуге – городе, войной не разорённом, французы надеялись пополнить свои припасы. А затем уже свернуть на Смоленск, на Ви́льну и вон из России.

Кутузов понял расчёт противника и со своей армией стал у него на пути.

У города Малый Ярославец разгорелась новая битва. И снова, как при Бородине, сражение длилось с утра до вечера. Упорство и французов и русских было отчаянным.

Выбили французы русских из Малого Ярославца. Начали атаку русские. Выбили русские французов из Малого Ярославца. Начали атаку французы. И так восемь раз. Город то и дело из рук в руки переходил.

Малоярославские мальчишки, братья-двойняшки Тишка и Минька, при первом же штурме французов забились в подвал. Маленькое оконце торчит наружу. Прилипли мальчишки к окну. Хоть и боязно, но интересно.

При подходе французов почти все жители оставили город. Ушли и родители Тишки и Миньки. Они и ребят с собой увели. Только братья от них сбежали. Затерялись в общей толпе – и снова в город. Интересно им посмотреть на взаправдашний бой.

И вот ребята стоят у оконца. Всё им впервые, всё интересно. И как солдаты идут в атаку, и как командиры в бою кричат, и как дым от ружей по улице стелется.

Вначале, когда атаковали французы, бой шёл где-то в отдалении. До ребят доносились лишь страшные крики. Потом, когда в город ворвались русские, одна из схваток завязалась на той улице, где стоял дом Тишки и Миньки. Отряд русских возглавлял молодой офицер. Нарядный, красивый.

Следят ребята за офицером.

– Генерал, – шепчет Минька.

– Молод для генерала – небось поручик, – уточняет Тишка.

Рядом с оконцем завязалась жаркая схватка. Солдаты сошлись в штыки.

– Штык ржавеет без дела! – кричит офицер. – Солдат без победы не солдат. Вперёд! – И первым идёт в атаку.

Минута – и штыки обагрились кровью. Заалели от ран мундиры. Кровавая лужа натекла на месте боя. Смешалась французская и русская кровь.

Отпрянули от оконца ребята.

– Страшно? – спрашивает Тишка у брата.

– Нет, – отвечает Минька.

Говорит «нет», а руки дрожат. И у Тишки дрожат. Ходуном, непослушные, ходят.

Когда они вновь подошли к окну, бой в этом месте уже закончился. Всё стихло. Лежали на земле убитые. А ближе всех – молодой офицер. Видели ребята, что офицер штыком в атаке ранен. Он лежал и тихо протяжно стонал.

Переглянулись мальчишки.

– Его бы в подвал, – произнёс осторожно Тишка.

– Эге, – согласился Минька.

Однако выйти наружу страшно. Постояли ребята и всё же набрались храбрости. Крадучись выбрались из подвала. Подхватили офицера под руки, поволокли.

– Тяжёлый! – шепчет тихонько Минька.

Втащили они офицера в подвал. И вовремя. На улице снова начался бой. Однако ребята к оконцу уже не ходили. Крутились около офицера. Воду ему на голову лили. Тишка от исподней рубашки оторвал клок почище и приложил к тому месту на офицерском боку, где виднелась рваная рана.

Офицер метался в жару. Что-то кричал. Утихал, потом принимался снова.

Так было до самого вечера. Так было и ночью. Намучились с ним мальчишки. Тут по соседству загорелись дома. Страшный дым повалил в подвал. Хорошо, что дом, в котором сидели Тишка и Минька, был каменный. Уберёгся он от огня.

Потом началось самое страшное. Малый Ярославец остался в руках французов. Какие-то солдаты заняли дом. И ребята боялись, что вот-вот доберутся они до подвала.

– Тише, ваше благородие, тише… – уговаривали они офицера.

Офицер словно понимал их, умолкал, а потом снова метался в жару и крике.

К счастью, всё обошлось.

Среди ночи ребят свалил беспробудный сон. Очнулись они – солнце уже высоко. Кругом тихо. Подбежали к окошку – нигде не видать французов.

А произошло вот что. Хоть и остался Малый Ярославец в руках французов, да понял Наполеон, что к Калуге ему не прорваться. Впервые в жизни император не решился на новый бой. Отдал войскам приказ отступить.

Вылезли ребята из подвала. Смотрят: в город входят русские. А вместе с солдатами валят жители. Вот и Тишкин и Минькин отец идёт.

Увидел он сыновей:

– Ах вы, разбойники!

Застыли Тишка и Минька. А отец, недолго думая, снял поясной ремень и тут же, прямо на улице, начал ребят стегать.

Терпят двойняшки. Отец у них строгий. Другого и нечего ждать.

Наконец родитель устал, остановился, переводит дух.

– Тять, – начал Тишка, – а там раненый. – Он указал рукой на торчащее над землёй оконце.

– Офицер, – добавил Минька.

Спустился отец в подвал. Верно, не врут ребята. Присмотрелся – лежит молодой полковник.

– Ого!

Побежал отец, доложил кому следует. Пришли санитары, забрали полковника. А отец снова свернул ремень и продолжил расправу. Правда, теперь бил уже не так больно и не столько ругался, сколько ворчал:

– Мать хотя бы пожалели… Ироды вы окаянные!..

Прошло несколько дней. И вдруг отца вызвали в городскую управу. Там ему вручили медаль. К медали был приложен приказ, в котором значилось, что житель города Малого Ярославца Кудинов Иван Михайлович, то есть отец Тишки и Миньки, награждается медалью за спасение жизни русского офицера.

Опешил отец. Стал было объяснять, что он тут ни при чём, что спас офицера не он, а Тишка и Минька. Однако в управе слушать его не стали.

– Кто там спас, разбирайтесь сами. Получил медаль – и ступай, не задерживай.

Вернулся отец домой. Не знает, что и делать с медалью. На две части, что ли, её рубить.

– Тут вам медаль. Одна на двоих, – заявил он ребятам.

Смотрят Тишка и Минька на медаль. Глазёнки горят. Руки к ней сами собой тянутся. Вот бы такую на грудь надеть!

Однако отец у них строгий. Взял и спрятал медаль в ларец. – Не для баловства подобные штуки, – заявил он сурово. В ларце медаль и лежала.

Однако дважды в году, в Рождество и на Пасху, когда всей семьёй Кудиновы отправлялись в церковь, отец доставал медаль.

В церковь шёл при медали Тишка. Возвращался домой при медали Минька.

– И зачем кричали «ура»? И как оно вырвалось? – сокрушались донские казаки.

– Это Ничипор, Ничипор… Он за это в ответе.

Молодой казак Ничипор Худояк и вправду первым победное крикнул.

На следующий день после битвы у Малого Ярославца Наполеон с небольшой группой офицеров и генералов ехал из штаба к своим войскам.

Едет Наполеон, не торопится. Думы разные в голове.

В это время на соседнем холме появился разъезд казацкий.

Увидели офицеры и генералы конных, решили, что свой отряд.

А казаки сразу узнали французов. Вскинули пики, галопом летят к генералам.

– Ура! – кричит Худояк.

– Ура-а! – голосят другие.

Наполеон вздрогнул. Свита пришла в замешательство. Кто-то открыл стрельбу.

Всё ближе и ближе лихие донцы. Кони, почуяв удачу, словно не мчат, а летят над полем. Режет утренний воздух тяжёлый храп.

У Наполеона мурашки прошли по телу.

– Вот он, конец бесславный…

Сгрудилась, окружила императора свита. Каждый последний момент считает.

Худо пришлось бы французам, да только тут, заслышав пальбу и крики, вдруг на помощь своим явились кирасирские эскадроны. Отогнали они казаков.

Долго не мог Наполеон позабыть об опасной встрече. Бледность долго держалась в лице.

Наконец успокоился, вызвал походного лекаря. Приказал он военному эскулапу немедля же изготовить смертельный яд. Не хотел император живым попадаться в плен. Стал носить в пузырьке отраву.

Стали теперь более осторожными офицеры и генералы.

Но больше всех неудачу этого дня переживали русские казаки.

– Упустили… Эхма, упустили!.. И чего кричали «ура»? И как оно только вырвалось!

В бою под солдатом драгунского полка Ермолаем Четвертаковым была ранена лошадь. Четвертаков попал в плен. Привезли его в Гжатск. Из Гжатска солдат бежал.

Оказался он в местах, занятых неприятелем.

Пришёл драгун в деревню Басманы. Видит: крестьяне воинственны, французов «чумой» ругают. Злобой мужик кипит.

Тут-то и пришла Четвертакову мысль поднять крестьян на борьбу с французами, создать партизанский отряд. Заговорил.

И вдруг крестьяне замялись. Мол, неизвестно, откуда прибыл солдат. Как знать, что из того получится. Лишь один молодой рябоватый парень пошёл за драгуном.

Поехали они вместе в деревню Задково – там поднимать крестьян. По дороге встретили двух французов. Убили. Потом ещё двоих встретили. И этих прикончили.

– Ух ты! Двое – и вдруг четверых! – подивились крестьяне в Басманах.

– А если четверо – то получится восемь!

– А если восемь – то будет шестнадцать!

Заволновались в Басманах: а вдруг как мужики из Задкова прежде них создадут отряд?

– Давай возвращай драгуна!

– Сами желаем иметь отряд!

Вернулся в Басманы драгун. Извинились сельские жители.

– Не обижайся. Хотели тебя проверить, – схитрили крестьяне. – Стоящий ли солдат.

Сразу же более двухсот мужиков дали своё согласие быть у него в отряде. Это было началом.

Вскоре из всей округи свыше четырёх тысяч крестьян собралось под командованием Четвертакова.

Стал Четвертаков признанным командиром. Порядки в войске завёл военные: караулы, дежурства и даже учения. Следил строго, чтобы головы крестьяне держали высоко, животы не распускали.

– Да ты что, полковник! – смеются крестьяне. А сами довольны, что крепкой руки начальник.

– Что там полковник – сам генерал! Ваше превосходительство!

Жили крестьяне по-прежнему в сёлах. Поднимались они по тревоге, когда возникала нужда…

Едет французский отряд по русской дороге. Обоз, но с большой охраной. Порох доставляют для армии. Кони пушку везут впереди. Это чтобы пугать крестьян, ну и себя, французов, конечно, подбадривать.

Звенят, гудят, переливаются на церковных звонницах колокола. То медью ударят, словно в набат, то трепетно, тонко зальются.

Приятно французам слушать.

Вот здесь отгремели. Ушли за бугор – там тоже деревня и церковь. Подхватились и слева и справа. Идёт от села к селу перезвон. Приятные звуки…

Продолжают французы свой путь. Идут и не знают, что это не просто звон – это для них звон погребальный.

Четвертаков использовал церковные перезвоны как сигналы для своих отрядов. В каждом переливе свои команды. Слушай внимательно – будешь знать, куда идти и где собираться.

Продолжают французы свой путь. А в это время из разных окрестных сёл уже выходят отряды. Приказ – собраться сегодня у ручья, у Егорьевской балки.

Подошли французы к ручью – крестьяне со всех сторон. Несметно. Черно от кафтанов. Конный виден в крестьянских рядах – наверно, начальник.

Скомандовал конный. Бросилось воинство на французский обоз. Растерялись солдаты, что были с пушкой, – куда палить, в какую сторону? Всюду крестьяне. Стрельнули в конного, в старшего. Да, к счастью того, перелёт.

Выстрел был первый и последний. Не успели французы вставить новый заряд. Ноги крестьянские быстры, руки проворны и цепки. Пушка, обоз, солдаты – всё через минуту в крестьянских руках.

Возвращаются партизаны с отважного дела домой. Едет на коне солдат Четвертаков, Ермолай… как там его по батюшке? Эх, можно, пожалуй, без батюшки. Ермолай Четвертаков – генерал крестьянский. Ваше солдатское превосходительство!

Наслышавшись всяких донесений о действиях крестьянских отрядов, Кутузов решил взглянуть на живых героев.

Под городом Юхновом собрались к нему партизаны. Были всякие: и старые и молодые, подороднее и попроще, кое-кто с боевыми рубцами, и даже один без глаза.

Набились крестьяне в избу. Расселись. Стал угощать их Кутузов чаем. Пьют мужики осторожно, не торопясь, сахар вприкуску.

За чаем зашёл разговор. Конечно, прежде всего о войне, о французах.

– Французы народ геройский, – заявляют крестьяне. – Да только духом они слабее. Дал Бонапарт промашку: разве испугом возьмёшь Россию!

– Тут Невский ещё сказал, – вспомнил партизан, – прибудешь с мечом, от меча и погибнешь!

– Верно! – шумят крестьяне.

Заговорили затем о Москве.

– Конечно, жалко. Немаленький город. Веками в народе славится. Да разве Москва – Россия? Отстроится город. Была бы жива держава.

Хвалит Кутузов крестьян за смелые стычки с французами.

– Мы что… Нам достаётся плотвичка. Тут армии первое слово.

Видит Кутузов: неглупый народ собрался. Приятно вести беседы.

– О Денисе Давыдове слышали?

– А как же! И в нашем уезде его отряды. Лихой командир. Зачинатель великого дела.

– Говорят, на Смоленщине женщина видная есть?

– Так это же Кожина, – отвечают крестьяне. – Старостиха Василиса. Гвардейская баба! Мужеской хватки.

Вспомнили солдата Четвертакова.

– Природный начальник. Ему б в офицерах положено быть.

Потом как-то, Кутузов и не заметил, разговор перешёл на другое. Заговорили крестьяне про озимые, про яровые. Про недород на Смоленщине. Потом о барах, и вдруг:

– Михайла Илларионович, ваша светлость, а как насчёт воли? Чай, после победы крестьянам её дадут?

– И как там с землёй? – сунулся кто-то.

Не ожидал Кутузов такого. Ну что он скажет крестьянам про волю? Дикость, конечно, в России. Кутузов бы волю дал. Да он ведь только над войском начальник. Сие не ему решать.

Не знает, что и ответить фельдмаршал. Впервые попал впросак.

Ясно крестьянам, что трудный задали вопрос. Не захотели смущать Кутузова, снова вернулись к войне. Да только разговор как-то уже не клеился. Отпустил их Кутузов.

Идут по селу крестьяне:

– Да, воли оно не предвидится.

– И земля, как была, у господ останется.

Замедлил ход вдруг какой-то парень. Скинул он шапку и с силой об землю:

– Только напрасно с французами бьёмся! Жизнью своей рискуем.

– Цыц, молоко необсохшее! – выкрикнул тот, что без глаза. – Тут вещи не равные – разные. Баре есть баре. Россия – Россия!

Ещё до того, как разгорелась Бородинская битва, в дни, когда русская армия отступала, к князю Петру Багратиону неожиданно явился подполковник Ахтырского гусарского полка Денис Давыдов.

Багратион Давыдова знал давно – когда-то Давыдов служил у него адъютантом, – он принял его сразу и очень приветливо.

– Ну, рассказывай, выкладывай. Начальство обидело?

– Нет, – отвечает Давыдов.

– Наградой обойдён? В отпуск, наверное, просишься?

– Нет, – отвечает Давыдов.

Поразился Багратион. Ждёт, что же скажет ему офицер.

– Вот какую имею мысль, – произнёс Давыдов.

И стал говорить о французской армии. Мол, растянулась армия на сотни и сотни вёрст. От самого Немана через всю Россию тащатся к ней обозы, идут подкрепления, порох, ядра везут.

– Верно, – бросает князь Пётр.

– Всё время туда и сюда мчатся курьеры с бумагами. Длинный французам путь.

– Так, так… – слушает Багратион. – Нового ничего не открываешь.

– А новое в том, – вдруг заявил Давыдов, – что надо, ваше сиятельство, оставить у Бонапарта в тылу наши конные отряды. Пусть они обозы и мелкие части щупают. Будет немалый урон врагу. Прошу казаков и гусар – докажу.

Пока Давыдов всё это говорил, лицо Багратиона светлело, светлело и вовсе расплылось в улыбке.

– Молодец! Дай поцелую. – Поцеловал. – Жди.

Багратион тут же пошёл к Кутузову. Начал с того, с чего и Давыдов. Мол, французская армия растянулась на сотни и сотни вёрст… И передал всё слово в слово о просьбе Дениса Давыдова.

Выслушал Кутузов Багратиона:

– Фантазии разные…

Кутузов только что принял армию, готовился к бою и берёг каждый отряд солдат.

– Ваша светлость, – обиделся Багратион, а был он на редкость вспыльчивым, – фантазии в том, что часто мы собственной выгоды не разумеем! – И потом уже тише: – В этом деле есть полный резон. Тут выйдут большие последствия.

– Ну ладно, голубчик, ладно. Я же ведь так. Человек-то надёжный твой подполковник? Говоришь, из гусар?

– Надёжный, ваша светлость. Пять лет у меня в адъютантах был.

Подумал Кутузов:

– Ладно, может, и вправду дело сие будет значительным.

Распорядился Кутузов выделить Давыдову пятьдесят гусар и восемьдесят казаков.

Так возник первый партизанский отряд. Русская армия отошла дальше, а Денис Давыдов ушёл в леса.

Немало причинили партизаны вреда французам. Фельдмаршал вскоре оценил мудрое предложение Давыдова и теперь уже сам стал отправлять отряды солдат в тыл к неприятелю.

К солдатам всё чаще и чаще присоединялись крестьяне. Они и сами создавали свои отряды. Сотни и тысячи крестьянских отрядов разили теперь врага.

Как в половодье река сокрушает округу, так и тут – на вой не народной – прорвался крестьянский гнев. Спустя два месяца, когда русская армия уже перешла в наступление, Кутузов распорядился вызвать к себе в ставку Давыдова.

Он долго смотрел на гусара. Наконец произнёс:

– Тут я как-то при жизни князя Петра[3] назвал твой манёвр фантазией. Прости старика. Только не думай, что я от слов своих отрекаюсь. То, что свершилось, доподлинно есть фантазия.

И так же, как тогда князь Багратион, подошёл и крепко расцеловал Дениса Давыдова.

Солдат Жорж Мишле́ шёл в Россию с большой охотой: «Россия страна богатая. Немало добра домой привезу». Да что там Мишле, все солдаты в такое верили. Самим императором это обещано.

Стал Мишле припасать богатства.

В Смоленске – шубу из горностая.

В Вязьме достал дорогие подсвечники.

В Гжатске – ковёр из памирской шерсти.

В Москве в каком-то большом соборе похитил икону в серебряной раме.

Доволен Мишле. Взял бы ещё, да тяжесть и так большая.

«Ну, – рассуждает Мишле, – теперь пусть русские просят мира. Готов я домой к отбытию».

А русские мира не просят. Что день, то французам всё хуже и хуже. Лютым местом стала для них Москва.

И вот покатились французы. Дай бог унести из России ноги.

Поспешно стал собираться Мишле. Вещи свои пакует. Ковёр из памирской шерсти – в мешок, в ранец солдатский – подсвечники, шубу – поверх мундира. А раму куда? Раму надел на шею. Торчит из неё лицо мародера, словно лицо святого.

Гонят французов русские. Армия бьёт. Партизаны в лесах встречают, у дорог стерегут крестьяне.

Быстрым маршем идут французы. Потеет Мишле.

Унести такое добро силы нужны немалые. Ранец плечи ему натирает. Рама тяжёлая – полпуда в ней серебра, голову веткой к дороге клонит. Шуба длинная, полы волочатся – трудно в такой идти.

Отступает французская армия. Неустанно тревожат её казаки. Кутузов в боях добивает.

Всё больше и больше отставших среди французов. Плетётся, как тень, Мишле. Отстаёт от своих солдат. Силы его покидают.

Нужно с добром расставаться.

Дошли до Гжатска. Тут, когда наступали, Мишле раздобыл ковёр. Вспомнил француз о хороших днях, поплакал. Кинул памирский ковёр.

Дошли до Вязьмы. Тут достал дорогие подсвечники. Глянул на них. Вытер слезу. Бросил подсвечники.

Дошли до Смоленска – расстался с шубой.

Расстаётся с вещами Мишле. Жалко до слёз добытого. Плачет Мишле. Ружьё незаметно бросил, ранец откинул. Однако раму упорно тащит.

– Да брось ты проклятую раму! – кричат упрямцу товарищи.

И рад бы, да не может бросить Мишле. Не в силах Мишле расстаться. Ему богатства же были обещаны. Он, может, в Россию специально шёл ради этой серебряной рамы.

Оставили вовсе солдата силы.

Отстал за Смоленском Мишле. Отстал, отбился и помер в дороге.

Лежит в придорожной канаве рама. Торчит из неё лицо мародера, словно лицо святого.

Штабной офицер Хита́ров, докладывая Кутузову о действиях русской армии, всегда преувеличивал наши успехи.

– Сегодня, ваша светлость, столько-то французских солдат побито. (А побито в два раза меньше.)

– При таком-то деле, ваша светлость, столько-то взято в плен. (А взято дай бог половина.)

Заметил это Кутузов и как-то сказал:

– Выходит, голубчик, мы с одной Бонапартовой армией справились. Почитай, взялись за другую?!

Смутился Хитаров, сбавил свой пыл. Однако прошло какое-то время, и опять за то же.

– Сегодня столько-то пушек у французов отбито. (А их вовсе в этот день не отбито.)

– А партизаны доносят, что три знамени взято в плен.

(И тоже, шельмец, придумал.)

Разозлился Кутузов:

– Да как ты, голубчик, смеешь доносить мне, прости старика, столь беспардонную ложь!

И тут-то Хитаров признался:

– Не могу я, ваша светлость! Оно же хочется, чтобы скорее. Чувства во мне говорят патриотические.

Подивился Кутузов:

– Скорее?

Подумал. Позвал адъютанта:

– Подай-ка ружьё.

Опять повернулся к Хитарову:

– А знаешь ли что, голубчик? Чтобы было оно быстрее – на, получай ружьё и ступай-ка в маршевый полк немедля.

И тут же отдал приказ об этом.

В русскую армию в виде пожертвований от населения стали поступать тёплые вещи. Раскрывали в гренадерском полку посылку: три пары валяных сапог, шапка-ушанка, шапка крестьянская – малахай, поддёвка, ещё раз поддёвка, портянок суконных, считай, десяток.

– А это что?

Смотрят солдаты – лежат рукавички. Маленькие-маленькие. Из козьего меха. Узором цветным расшиты. Детские.

Вот так тебе подарок!

Посылка пришла из-под Вологды.

Собирали крестьяне солдатский гостинец. Тащили своё добро.

– Солдату тепло как родная мамка.

– Солдату память вещей дороже.

– Не жалей, мужички, служивым!

– Как не помочь героям!

Крутилась девочка Маша Докукина. Не хочется ей отставать от других. И она горой за служивых. Взяла и сунула рукавички.

Достали солдаты гостинец. Не знают они про Машу. Решают: видать, по ошибке.

Однако нашёлся умный солдат:

– Нет здесь ошибки. Давай-ка сюда.

Отдали ему гостинец.

Принял солдат. И сразу про дом, про деревню вспомнил, жену и своих ребят.

Интересуются другие:

– Ну, как рукавички?

– Хороши, – отвечает солдат.

Хоть и в кармане лежат рукавички, да греют они солдата.

В каком-то селе под Сморго́нью Кутузов попал на крестьянскую свадьбу.

Пригласили – не отказался.

Изба-пятистенок. Столы и лавки в длиннющий ряд. Место для плясок. Вёдра с рассолом – для тех, кто начнёт хмелеть. В ярких одеждах гости. Жених в рубахе небесного цвета. В розовых лентах невестин наряд.

Сидят молодые. Рядом Кутузов.

Вот так невидаль в русской деревне! Свадьба не то чтобы с каким генералом, а прямо с самим фельдмаршалом!

Вокруг избы всё село собралось. Буйно идёт веселье.

Пьют за невесту.

– За здоровье жениха!

– Горько, горько! – кричат крестьяне.

Целуются молодые.

– За то, чтобы полная чаша в доме!

– За здоровье отца невесты!

– За женихова родителя!

– За матерей! (И разом и по отдельности.)

И вдруг:

– За его светлость фельдмаршала князя Кутузова!

Поднялся Кутузов с почётного места:

– Увольте, увольте! Я не жених. – И сам поднимает чару: – За матушку нашу – Россию. За богатырский народ!

– За Россию! – кричат крестьяне.

Вернулся Кутузов в штаб свой. Окружили его генералы.

– Ваша светлость, вам ли по свадьбам мужицким ездить, здоровье своё не беречь. – И в адрес крестьян с укоризной: – Война кругом полыхает, а им хоть бы что, свадьбы себе играют. Как-то оно не совсем прилично.

– Прилично, прилично, – отвечает Кутузов. – К мирной жизни народ стремится. Чует конец войны. Мир, а не бой, жизнь, а не смерть искони в душе россиянина.

В лесу на поляне, меж сосен и елей, присмотрели солдаты отличное место. К ночлегу готовятся русские.

Мороз. Без малого тридцать. Утоптали солдаты сугробы, отбросали от центра снег. Навалили огромных брёвен. Пожаром дыхнул костёр. Пламя мороз съедает.

Греют солдаты спины, греют солдаты руки, шинели, развесив, сушат.

Сварили солдаты щи, приготовили кашу. Достали ложки, уселись есть.

А в это время в той же округе блуждали по лесу, сбившись с дороги, остатки какой-то французской промёрзшей голодной роты.

Огонь приманил французов. Вышли они к поляне. Застыли при виде костра и каши. Желудки готовы прыгнуть наружу.

Не удержался какой-то солдат. Бросился к русским. Миску схватил у крайнего и кинулся снова в лес. Однако увяз в сугробе. Схватили его солдаты, притащили к огню.

Француз тощий. Кожа да кости. Лишь глаза, как у зверя, огнём горят.

– Тьфу, басурман, лишь кашу мою испортил! – ругнулся тот, что лишился миски.

– Ладно, Куняев, в Париже отдаст, – шуткой ответил кто-то.

То ли больно жалкий вид у голодного, то ли от огня размякли сердца солдатские, то ли чуют – конец войне, – только не тронули наши француза.

Усадили его к костру, дали миску и ложку.

– На, наедайся.

– Откуда ты взялся?

– Как леший тебя не съел?

Уплетает солдатскую кашу француз, как удав, не жуя, глотает. А сам в сторону леса рукою тычет.

Смотрят туда солдаты. Не видно им ничего – от огня в темноту. А из леса французам видно. Видят они, что русские пленного не обижают. Смелый опять нашёлся. За ним третий, четвёртый, пятый… Потянулись французы к костру.

Разглядели их русские. Батюшки светы! Не люди идут, а тени. А одежонка!.. Один, как священник, в поповской рясе. Другой по-бабьи в платок укутан. У третьего ноги, что куль, в рогожах. Четвёртый, как конь, – в попоне.

Поднялись солдаты. Что им с такими делать?

– Ладно, садись к огню!

– У, да вас тут человек пятнадцать!

– Может, и сам император из леса за вами выйдет?! – снова шутку роняет кто-то.

Накормили врагов солдаты. Что-то лопочут французы. Что – не поймёшь. Небось говорят спасибо.

Утром солдаты стали решать, что им с пришельцами делать. Как их считать? Казалось – за пленных. Да они же по собственной воле. Взять таких – какое же тут геройство.

Решали солдаты, решали.

– А ну их – пускай-ка себе идут!

Сообщают они французам.

Не уходят французы. Не верят.

– Да ступайте, ступайте!.. Лежачего русский не бьёт!

– Куа?[4] Куа? – лопочут французы. Не верят в такое чудо. Поднялся тогда Куняев, тот, чью кашу француз похитил.

– Да катитесь, мусью проклятые! Не стойте. Не злите солдатскую кровь, – и ругнулся. Да так, что французы сразу всё поняли.

Подхватили они попоны свои и рясы.

– Мерси, гран мерси…[5] – И подальше от этого места.

Уходят остатки французской, чудом уцелевшей в России роты.

– Да-а, – переглянулись солдаты. – Выходит, и вправду близок конец войне.

1812 год. Декабрь. Неман. Граница России. Тот же мост, что переходили летом полгода тому назад. Идут по мосту солдаты. Только уже в обратную сторону. Не чеканят больше солдатский шаг. Не бьют барабаны. Не пыжатся дудки. Знамён не колышется строй. Горстка измученных, крупица оборванных, чудом ещё живых, покидают французы российский берег. Жалкий остаток великой силы. Доказательство силы иной.

Вышли русские к Неману, остановились. Вот он, конец похода.

– Выходит, жива Россия!

– Жива, – произносит седоусый капрал.

Смотрят солдаты – капрал знакомый.

– Да не ты ли нам сказку тогда рассказывал?

– Я, – отвечает капрал.

– Значит, вырос телок в сохатого! – смеются солдаты. – Копытом злодея насмерть!

– Выходит, что так.

Легко на душе солдата: исполнен солдатский долг.

Стоят солдаты над обрывом реки, вспоминают былое время. Витебский бой, бои под Смоленском, жуткий день Бородинской сечи, пожар Москвы… Да, нелёгок оказался путь к победе. Будут ли помнить их дела потомки?.. Немало пролито русской крови. Многих не счесть в живых.

Взгрустнулось чуть-чуть солдатам. Поминают своих товарищей. И радостен день, и печален.

В это время сюда же, к реке, подъехал со свитой Кутузов.

– Ура-а! – закричали солдаты.

– Спасителю Отечества слава!

– Фельдмаршалу слава!

– У-у-р-ра-а!

Поклонился Кутузов солдатам.

– Героям Отечества слава! Солдату русскому слава!

Потом подъехал поближе.

– Устали?

– Устали, – признались солдаты. – Да ведь уже конец похода.

– Нет, – говорит Кутузов. – Вам новый поход.

Смутились солдаты. К чему фельдмаршал клонит? А сами:

– Рады стараться! – Так армейский устав велит.

Отъехал Кутузов на видное место. Обвёл он глазами войска. И голосом зычным (куда стариковская хрипь девалась!):

– Герои Витебска, герои Смоленска, соколы Тарутина и Ярославца, Бородинского поля орлы – незабвенные дети России! – Кутузов приподнялся в седле. – Живые, мёртвые – стройся! Героям новый поход – в века!