© Шахмагонов Н.Ф., 2012

© Оформление и обработка текста. ООО «ЮниВестМедиа», 2012

Эта книга издана в год 200-летия Отечественной войны 1812 года. Как справедливо отмечает историк Владимир Карпец, ход сражения на её полях хорошо известен, но её подлинный смысл продолжает оставаться тайной, и мы к нему только приближаемся – причём всё более – в свете современных событий.

Писатель и историк Николай Шахмагонов как раз и делает в своей новой книге ещё один шаг к постижению истинных причин наполеоновских войн, приведших в конце концов к разгрому Наполеона в России. Конечно, о приводимых им фактах и особенно их толкованиях можно спорить. Но многие тенденции развития России в противостоянии её Западу обозначены, безусловно, верно.

«Уже давно в Европе существуют только две действующие силы: Революция и Россия», – проницательно писал Фёдор Тютчев в 1849 году. Французская Революция, порождённая масонством и породившая Наполеона, стремительно распространялась по миру, пытаясь подстегнуть так называемый прогресс, за которым зачастую скрывались интересы олигархических групп и этнических образований. Так, Наполеон ещё во время своего египетского похода заявил, что прибыл в Палестину для восстановления Иерусалима и Иудеи, обещая евреям восстановление Храма Соломона, чем завоевал среди них большую популярность. Как подтверждают исторические источники, «его победоносные войска повсюду сбрасывали железные оковы с еврейского народа, Наполеон Бонапарт приносил евреям равенство и свободу».

В этих начинаниях Наполеона на первых порах поддерживало банкирское сообщество во главе с Ротшильдами, уже тогда поделившими Европу на «уделы». Они-то и способствовали его возвеличиванию, превращению в Императора. Но после женитьбы Бонапарта на герцогине Марии-Луизе Австрийской в 1810 году и рождения 20 марта 1811 года Наполеона II, который должен был стать, по замыслу отца, мировым правителем в обход семейства Ротшильдов, поддержка банкиров была исчерпана. Возможно, тут-то окончательно стала реализовываться идея войны Наполеона с Россией. Война, как всегда, обескровливала народы, экономически разоряла участвующие страны, зато позволяла хорошо нажиться олигархам. И если приглядеться к разразившимся в XX столетии двум мировым войнам и многим последующим вооруженным конфликтам, то видна та же проверенная схема: пока народы воюют, международные финансисты «наваривают» капиталы.

Итак, «мятежной вольности наследник и убийца» за несколько лет изменил лицо Франции, превратив Республику «Свободы и Равенства» в огромную и агрессивную империю. Вторгаясь в чужие страны, он разрушал в них существующие монархические режимы и насаждал свои, более деспотические порядки. Даже под угрозой поражения в России у Наполеона не было и мысли освободить крестьян от крепостной зависимости, что обеспечило бы ему немало сторонников. И как точно заметил еще Дмитрий Мережковский, русский народ поднялся в борьбе за Христа против Антихриста.

Именно народ сыграл главную роль в разгроме нашествия «двунадесяти языков». По сути атеистическая армия европейского сброда, надругавшаяся над Православной церковью и её священнослужителями, вызывала нарастающий протест населения оккупируемой страны. Среди же российской элиты у Наполеона было немало сторонников. Даже Михаила Илларионовича Кутузова некоторые историки, например, Алексей Мартыненко, обвиняют в отнюдь неслучайной сдаче Москвы, в которой оставались тяжелораненные герои Бородина. Об этом же упоминает и генерал-губернатор Москвы Ф.В. Ростопчин. Начальник канцелярии Кутузова С.И. Маевский вспоминал: «Многие срывали с себя мундиры и не хотели служить после… уступления Москвы…» Но Н.Ф. Шахмагонов отдает должное главнокомандующему русской армией, внесшему большой вклад в нашу победу.

Однако, к сожалению, надо отметить, что был в составе войск Наполеона и так называемый «русский легион», подобный власовцам Второй мировой. Но нельзя сомневаться: «… победа нравственная, та, которая убеждает противника в нравственном превосходстве своего врага и в своём бессилии, была одержана русскими под Бородиным» (Л.Н. Толстой).

И все-таки, несмотря на «офранцузивание» (говорили-то и писали российские вольтерьянцы по-французски) и «омасонивание» части дворянской «верхушки», даже она поднялась на защиту Отечества, да и, конечно, своих имений от врагов, нахлынувших из Европы. Дружба, как говориться, дружбой, а табачок врозь! Так ли поведёт себя сегодняшняя самопровозглашённая российская элита, хранящая свои наворованные капиталы в оффшорах? В её патриотизме сильно приходиться сомневаться.

Увлечение чужебесием в России начала XIX века не прошло даром. Оно взрастило «цветы зла» для декабристской фронды, а затем масонского заговора и свержения монархии в феврале 1917-го, открывшего дорогу гражданской войне и последующей череде насилия.

В дальнейшем Россия только оправилась от потрясений, стабилизировалась, как вновь была провозглашена страной «застоя» и перевернута с ног на голову духовными наследниками тех же западников-либералов, антитрадиционные действия которых не позволяют ей по-настоящему воспрянуть и теперь. Но всё больше народа прозревает и начинает видеть подлинную суть событий, а значит, есть надежда на возрождение страны как мощного справедливого Евразийского союза, о котором говорил Президент РФ Владимир Путин. Хотя задача эта очень трудная. Ещё в конце XX века первоиерарх русской православной церкви за границей митрополит Виталий предупреждал: «Будут брошены все силы, миллиарды золота, лишь бы погасить пламя Русского Возрождения. Вот перед чем сейчас стоит Россия. Это почище Наполеона, Гитлера…»

В 1799, 1805 и 1806-1807 годах Россия участвовала в нескольких неудачных военных кампаниях против наполеоновских войск. В конце концов, объединённые силы Австрии и России были разбиты под Аустерлицем в 1905 году, а объединённые силы Пруссии и России – под Фридландом в 1807 году. В итоге 7 июня 1807 года Александром I и Наполеоном был подписан так называемый Тильзитский мир. Два его главных условия были навязаны Францией как победительницей. Во-первых, Россия должна была признать все завоевания Наполеона и вступить с ним в союз. Во-вторых, Россия обязана была прервать отношения с Англией и присоединиться к континентальной блокаде. Были и другие условия, которые постепенно затягивали сложный узел противоречий между Россией и Францией. Такова внешняя канва причин, приведших к войне 1812 года.

Автор книги, анализируя причины войны, много внимания уделяет личности императора Александра I, которого считает на основании веских аргументов незаконнорождённым сыном Павла I, имевшим массу недостатков. Всё это, как говорят доказательства учёного Г.С.Гриневича, вполне может быть именно так, но мы не будем заострять на этом внимание – читатель прочтёт о том в соответствующих главах. Но причины войны 1812 года, безусловно, лежат значительно глубже.

Отечественная война закончилась 25 декабря 1812 года по старому стилю (ныне 7 января). Но война с Наполеоном продолжалась до марта 1814 года. Лишь тогда объединенным силам европейских государей, освободившихся от владычества французского императора, удалось окончательно разбить его новую армию. 31 марта 1814 года союзные армии торжественное вступили в Париж, а 6 апреля в Фонтенбло Наполеон подписал акт об отречении от престола. Крушение империи Наполеона было закономерным следствием поражения его армии в России. Кратковременное стодневное возвращение Наполеона к власти и окончательное поражение при Ватерлоо в 1815 году поставило точку в судьбе этого агрессора, погибшего на острове Святой Елены через несколько лет в плену у англичан, традиционно верховодивших во многих политических процессах.

Обращаясь к Наполеону, автор видит в нём много слабостей и преступных наклонностей, а главное – зависимость этой противоречивой личности от крупной буржуазии, которая во многом и управляла действиями новоявленного императора. Кстати, об этом же пишет один из лучших французских исследователей жизни и деятельности «корсиканского чудовища» Жан Тюлар в книге «Наполеон, или миф о спасителе», недавно вышедшей в серии «Жизнь замечательных людей». Да, Наполеон Бонапарт сделал ставку на крупную буржуазию, создал все условия для её сказочного обогащения (отсюда в значительной мере его завоевательные войны), но, в конечном счёте, не преуспел, ибо «главная добродетель буржуазии – неблагодарность, а главный недостаток – трусость». Пока всё шло хорошо, буржуазия поддерживала своего «спасителя» от «санкюлотов» и набивала мошну. Но как только начались поражения в Испании, а затем и в России, союз был нарушен.

Интересно отметить, что буржуазия, оказываясь перед лицом опасностей, всякий раз находит «спасителей». Так, Наполеон проторил дорогу Кавеньяку, Луи Наполеону, Тьеру, Петену, де Голлю. В России русским корсиканцем называли генерала Михаила Скобелева, чьи поступки также направляла «невидимая рука истории» и ниточка тянулась к французским масонам. Судьба генерала Александра Лебедя еще раз напоминает о преемственности некоторых ролей в истории, которую зачастую пишут совсем другие люди.

По сути же, как особенно хорошо видно спустя два столетия, война была столкновением революционных идей и традиций, оплотом которых всегда являлась Россия с её ролью «удерживающего» православного государства. И сегодня в условиях стремительной глобализации мира не стихает борьба между теми, кто хотел бы установить бесконтрольную власть мирового правительства и силами, ратующими за многополярный мир, которые возглавляет Россия.

Нужно отметить, что «холодная» война с Россией, перемежавшаяся горячими обострениями, велась не с известной речи Черчилля в Фултоне в 1946 году, а на протяжении столетий. Так, по мнению недавно трагически погибшего руководителя советской внешней разведки Леонида Шебаршина, изучавшим ту эпоху, в войне 1812 года в Ставке российского командования был англичанин по фамилии Уилсон. Он участвовал в боевых действиях, его воспринимали как коллегу и соратника по коалиции. После окончания войны Уилсон написал книгу о том, что Россия является естественным противником Англии, а, следовательно, тогдашней цивилизации. И надо прилагать все усилия для того, чтобы её поставить на место. В значительной мере русофобское движение именно тогда набрало особую силу. Последующая трагическая история России это только подтвердила.

Прочитайте книгу Николая Шахмагонова, загляните в историю первого открытого масштабного столкновения этих двух сил. Уверен, что Вы найдёте для себя много нового и любопытного. Думаю, что даже если не во всём согласитесь с аргументацией автора, Вы не пожалеете о прочитанном.

Наполеон развязал множество войн в Европе. Их историю впоследствии именовали «Эпохой наполеоновских войн». Обожатели французского императора ищут в его замыслах величие, а в деяниях – гениальность. Но, увы, всё это – величайшая ложь того времени, дошедшая до нас благодаря неутомимой деятельности так называемого Ордена русской интеллигенции, являющегося духовным заместителем масонства.

Святитель Феофан Затворник писал: «Нас увлекает просвещенная Европа… Вдохнув в себя этот адский угар, мы кружимся, как помешанные, сами себя не помня. Но припомним 1812 год: зачем это приходили к нам французы? Бог послал их истребить то зло, которое мы у них переняли… Таков закон правды Божией: тем врачевать от греха, чем кто увлекается к нему…»

Преосвященный Аверкий, толкуя эти слова, писал: «Святитель, как мы видим, резко осуждает наше неразумное увлечение… западной культурой, и в особенности французоманию, доходившую до презрения к своему родному языку и замены его французским. И это страшное, можно сказать, стихийное нашествие на нас французов и с ними других европейских народов («двадесяти язык») в 1812 году было, по мысли святителя Феофана, ничем иным, как целительным средством, которое употребил Господь для того, чтобы мы прозрели и воочию увидели чего стоит эта мнимая западная культура. Когда в Отечественную войну французы, столь обаятельные и галантные в светских салонах, обнаружили всё своё внутреннее бесстыдство, «буйство и зверонравность», храмы Божии не постыдились обратить в конюшни и надругались над нашими святынями, тогда только познали мы истинную цену той лжекультуры, которой так безрассудно прежде увлекались. В итоге Отечественной войны мы, казалось, радикально излечились от «французской жизни»: «покаялась тогда Россия», говорит Святитель Феофан, «и Бог помиловал её».

Наполеон вёл войны не за идею. Именно «ради комфортного существования тел разрушена природа, идут войны, и мир стоит на грани катастрофы. Все ради тела материального, бренного и временного».

А какую идею можно отыскать в действиях Императора, известного нам под именем Александра I? При нём русскую армию словно преследовал какой-то злой рок – и в Австрии при Аустерлице в 1805 году, и в Восточной Пруссии в 1807 году. Но не будем предаваться мистике – этот злой рок имел своё конкретное и всем известное имя, причём, стараниями Ордена русской интеллигенции, имя незаслуженное – «благословенный». О нём и поговорим в последующих главах, ведь книга посвящена величайшему событию истории – Отечественной войне 1812 года и, конечно, её героям, настоящим Русским Витязям, отстоявшим Русскую Землю в тяжелых и почти постоянно неравных боях.

Конечно, сегодня многое изменилось. Но изменились ли цели и задачи агрессоров? Обратимся к «Откровениям…»: «Проблемы человечества сегодня: беспредел власти, терроризм, войны, глобализация, а по сути – попытка управления миром группой высокоразвитых стран. Всё это связано только с одним – с противоречием в обществе, с противоречием устаревших общественных отношений и уровня развития человека, развития его менталитета, личности, далеко оторвавшегося от общественных корней, которые сегодня превратились из базы, из основы в тормоз прогресса, развития и совершенствования человечества».

Пожалуй, цели весьма схожи с наполеоновскими. И никому неведомо, что войны страшны не только гибелью людей, их страданиями, разрушениями – «войны локальные, войны мирового масштаба излучают в Космос такую мощную отрицательную энергию, что она вызывает негативное воздействие на энергетику Вселенной и на Гармонию Миров. А, следовательно, приближает то, что названо церковью «последними временами» или «кончиной мира».

Мы привыкли читать в учебниках, что в июне 1812 года наполеоновские войска вторглись на территорию России. Началась война. А откуда взялись они на этих границах? Каким образом пришли к ним? Что привело их? Да и вообще, почему вдруг понадобилось скрестить свои мечи двум столь далеко расположенным друг от друга странам – России и Франции? Очень много интересных фактов хранит история, фактов, дающих ответы на поставленные вопросы.

И все же, с чего все началось? Не с того ли, что на Западе поняли – их верный «цепной пес» Османская империя, по первому же их требованию бросавшийся на Россию, свои возможности исчерпала. Каждое нападение заканчивалось полным поражением Порты, а Россия после каждой войны продвигалась к Константинополю и Балканам. Исчерпала свои возможности и Швеция. Значит, надо было готовить нового «монстра», причём найти такого уже на Западе. Вооружить его, обеспечить всем необходимым, как следует «раздразнить и бросить» на Россию, чтобы если и не уничтожить её, то хотя бы ослабить, сделать послушной.

Поначалу этого «монстра» трудно было разглядеть даже через увеличительное стекло, столь мал и беспомощен он был. И все же мудрая государыня российская Екатерина Великая разглядела…

12 марта 1796 года ещё никому не известный Наполеон Бонапарт в сопровождении испытанного, опытного полковника Бертье отправился в Итальянскую армию, где вскоре появился приказ, раскрывший не только сущность этого человека, но и указавший на то, каким образом будут развиваться дальнейшие события в Европе. Наполеон написал своим солдатам: «Я вас поведу в самые плодородные на свете равнины! В вашей власти будут богатые провинции, большие города! Вы там найдёте честь, славу и богатство!»

Императрица Екатерина Великая сделала вывод: отныне вся военная политика Европы будет определяться неслыханными опытами грабежа, бессовестностью, бесчестьем и жестокостью. Она тотчас же поручила формировать особую армию во главе с Суворовым, которому поручила разгромить грабителя и злодея, и, по возможности, привезти его, подобно Пугачеву, в Петербург.

«Тёмные силы» Запада заволновались. Это не входило в их планы. Были предприняты меры, и вскоре, уже в ноябре 1796 года, Императрица Екатерина Великая ушла из жизни.

В 1797 году эти же «тёмные силы» постановили – организовать агрессию против России, цель которой, прежде всего – разграбить и сжечь Москву. Наполеон, казавшийся независимым, когда пришло время исполнять это решение, был сильно скован требованиями тех, кому он был вынужден полностью повиноваться. Ему надо было любой ценой идти на Москву, идти даже тогда, когда маршал Бертье твердо говорил, что этот поход смертельно опасен.

Почему же «тёмным силам» столь ненавистна была именно Москва? Обстоятельный ответ содержится в книге «Герои 1812 года», выпущенной издательством «Молодая гвардия» в 1987 году к 175-летнему юбилею Отечественной войны 1812 года. Вячеслав Корда в очерке «П.П. Коновницын», включённом в книгу, пишет: «Традиционный уклад жизни народа, его нравственность, духовность препятствовали проникновению новых отношений в Россию более, чем что-либо другое, поэтому его и нужно было сломить, а для этого врагу нужно было поразить Россию в самое сердце.

Сердцем страны, из которого произрастали корни духа народного, была Москва со своими старинными церквами, росписями, иконостасным богатством; со старинными библиотеками, манускриптами, летописями, книгами; со всей живописью и произведениями декоративного и прикладного искусства; со своими легендами, сказаниями, преданиями, молвой, духом; со своим материальным богатством, старинным ансамблем, со своими названиями и признаками, и со всем прочим, чего нельзя было измерить ни гирями, ни аршинами, ни золотниками, ни штуками, но что составляло и составляет душу и сердце каждого русского и что так до слёз было и есть дорого ему, и не только ему, но и не так давно обрусевшему инородцу.

Недаром Петр I в борьбе с боярской оппозицией, да и с народом, чтобы оторвать страну от традиций, перенёс столицу в болото, в пустыню, на ровное голое место, в чухонию. Этот акт был свидетельством беспримерной проницательности Царя, зревшего в самые корень проблемы.

Как говорил историк Иван Егорович Забелин, занимавшийся историей Москвы, она втянула в себя всё самое выдающееся, самое прекрасное, что создали разные края России в области культуры.

Все народы России видели в ней свою святыню, символ своей Родины, свою матушку. И с тем большей лёгкостью пошли народы Европы на международный заговор против России, чем больше он отвечал интересам их буржуазии, а точнее – того самого ротшильдовского спрута, которого она олицетворяла, и который был её фактическим хозяином.

Наполеону гораздо важнее и удобнее было бы взять Петербург и навязать на выгодных для себя условиях кабальный для России мир, но этим не достигалась бы тайная цель похода. Вот почему он, вопреки всякой логике, о которой говорило большинство писателей, не ограничился ни Витебском, ни Смоленском, а как бы вынужденно пошёл дальше, на Москву, взятие которой не сулило ему никаких особенных выгод, но которую он должен был уничтожить, а Кремль взорвать, чтобы не осталось и памяти об утверждении русской государственности, символом которой и был Кремль, как не осталось бы и свидетеля бесчисленных поражений международного зла, пытавшегося «раздавить» Русь во все времена, проламывая её рубежи то с Востока, то с Запада, то аварами, то печенегами, то монголами, то поляками, то шведами, а то французами с «двадцатью при них нациями». Проникая за его стены, все эти набродные толпы, сброд, или, как часто тогда говорили, «сволочь», неизменно убирались восвояси, если их не вышвыривали железной рукой народного гнева».

Итак, в 1797 году возникла, а точнее была возобновлена, цель Запада – уничтожить ненавистную «тёмным силам» Москву. Но на пути к ней было у недругов Руси ещё очень много преград.

Во-первых, тогда и Наполеон ещё понятия не имел, ради какой цели его продвигают в высшие эшелоны власти и делают из бездарного военного великого полководца. Во-вторых, и что на ту пору главное – Россия находилась под твёрдым державным скипетром Царя-Витязя Павла Петровича, которого ещё предстояло оболгать, а затем устранить. И все же первый шаг к войне, время которой ещё никто не мог предугадать, был сделан.

Всё, что задумано на Земле, известно на Небесах. Недаром Император Павел был предупреждён монахом Авелем-прорицателем о предстоящем покушении на него и о том, что Москва будет сожжена французами… Пророчество казалось невероятным, хотя Государь попросил записать и это, и многие другие предсказания Авеля, закрыл в ларце и опечатал с поручением «вскрыть потомку моему в столетнюю годовщину моей смерти».

Нападать на Россию при Екатерине Великой было бы самоубийством, ведь при ней, по словам канцлера Безбородко, «ни одна пушка в Европе пальнуть не смела без её на то ведома». Да и полководцы Екатерины Великой были непобедимы – таких военачальников, какими были Румянцев, Потемкин и Суворов, не имела ни одна страна мира. Рискованно было нападать и при Павле Петровиче.

«Тёмные силы» учитывали это и готовились. Тщательно готовились к тому, чтобы резко изменить положение вещей, ведь очень часто на Россию решались нападать только после того, как её удавалось ослабить различными способами, особенно в экономическом и военном отношениях.

А тут ещё Наполеон вырвался на какое-то время из-под власти тех, кто выдвигал его, да к тому же успел заключить мирный договор с Императором Павлом. «Тёмным силам» надо было действовать без промедлений, иначе их гнездо – «туманный Альбион» – могло лишиться своего тайного и явного господства.

Но «силы зла» не могут без войн, ибо гибель и страдания людей для них – питательная среда. «Тёмные силы» презирают все вечные каноны, установленные Создателем всего сущего, и он сурово порицает их за это. Так, в книгах, изданных академиком Л.И. Масловым, указывается: «Политики, лидеры наций тоже несли и несут ответственность вдвойне – и за дела свои, касающиеся собственного совершенствования, и за дела, касающиеся решения судеб людей. Они несут ответственность за дела, связанные с нарушением эволюционного процесса совершенствования людей, вовлеченных в революции, конфликты или войны, но и, самое главное, ответственность за нарушение общего Канона эволюции человечества».

Дмитрий Мережковский писал о порочном падении Земного мира, увлекшегося сребролюбимем, тщеславием, чревоугодием, пораженного гордыней, властолюбием и другими грехами. Он указал на несовместимость Священного Писания, в частности, книги Евангелие, с тем, что творится на Земле: «Мир, как он есть, и эта Книга не могут быть вместе. Он или она: Миру надо не быть тем, что он есть, или этой Книге исчезнуть из Мира. Мир проглотил её, как здоровый глотает яд, или больной – лекарство, и борется с нею, чтобы принять её в себя, или извергнуть навсегда. Борется двадцать веков, а последние три века – так, что и слепому видно: им вместе не быть; или этой Книге, или этому Миру конец».

Наполеон уничтожил мир на континенте, и только безбожники, только богоборцы, только «люди зла», стремящиеся к уничтожению всего сущего не Земле, могут вообще рассуждать о талантах этого «нелюдя». Но они не только рассуждают, они восхищаются им, ставя тем самым и себя в один ряд с человеко-животными, на происхождение которых точно указал Дарвин.

Нормальным людям понятно, что нельзя убивать себе подобных, разрушать их жилища, грабить, заставлять голодать, нельзя совершать акты насилия над населением захваченных стран. Это понятно людям, но это непонятно нелюдям, и потому Дмитрий Мережковский с такою предельной точностью указал на несовместимость самого сосуществования Евангелие, то есть Благовествования Спасителя, и жадного порочного мира, который с жадность и коварством взирает на тех, кто строго следует заветам Сил Небесных.

Лев Николаевич Толстой точно и ясно охарактеризовал, что представляет собою война с Наполеоном. Тем не менее, «исследователи» из Ордена русской интеллигенции до сих пор продолжают восхищаться звероподобными особями, вторгшимися в пределы России в июне 1812 года и особенно их предводителем Наполеоном, который, как теперь уже доказано совершенно точно, не обладал даже малейшим военным талантом и эксплуатировал военный гений маршала Бертье. Впрочем, и гений Бертье по определению может быть только злым гением, ибо он состоял на службе зла и обеспечивал захват европейских стран во имя истребления людей, грабежа и прочих безобразий, которые несут с собой захватнические войны.

Итак, напомним: «Для человека не составляло, да и не составляет до сих пор никакого труда опуститься до уровня сознания животного с присущими ему примитивными инстинктами!» История подтверждает это, ведь «все человеческие войны или междоусобицы зачастую становились причиной морального падения людей до уровня сознания животного».

И об этом мы поговорим в книге. Попробуем понять, каким образом мир, созданный для счастливого существования его обитателей, превратился в средоточие безбожия, зла, насилия, был угнетён особями, причисляющими себя к человеческому роду.

В последующих главах рассказывается о том, что посеяло на Земле «корсиканское чудовище» по имени Наполеон Бонапарт и что, согласно Канонам Сил Небесных, пришлось пожать ему, испытав на себе всё то, что он нёс многим народам… Так было со всеми агрессорами, так есть и будет в нашем Земном мире, который, несмотря ни на какие ухищрения «тёмных сил», подчиняется Высшим Божественным Канонам. Божественные начала одержат полную победу и сметут с лица Земли тёмные силы зла, как была сметена с лица земли огромная банда европейских нелюдей, приведённая в Россию Наполеоном или, как его назвали историки, не принадлежавшие к Ордену русской интеллигенции, «французским «Гитлером» девятнадцатого века».

Итак, перед нами рассказ об истоках, развитии и полном крахе величайшего преступления девятнадцатого века…

Трудно сказать, искренним ли было желание Цесаревича, известного нам под именем Александра Павловича, лишив трона отца, сохранить ему жизнь. Он потакал заговорщикам, не возражал против исполнения их зловещих замыслов. И потому также трудно сказать, были ли искренними его слёзы, когда в первом часу ночи 12 марта 1801 года к нему явился фон дер Пален с сообщением о смерти Императора Павла Первого.

Александр излил слезы, кои, по причине, которую мы разберём в дальнейшем, в значительной степени могли быть вполне лишь «крокодильими». Главе же заговорщиков Палену было не до сентиментальностей. Он требовал, чтобы Цесаревич, ставший Императором, вышел к полкам. Тот колебался… И тогда Пален резко стащил его за руку с постели и гаркнул: «Хватит ребячиться. Ступайте царствовать!»

Необходимо только уточнить, что известно это со слов Палена. Ну и, конечно, к месту здесь упомянуть фразу: «Король умер… Да здравствует король!» Уже не Цесаревичем, а Императором выходил к войскам тот человек, которого все считали старшим сыном Павла Петровича и любимым внуком Екатерины Великой.

На восклицание Палена: «Да здравствует Император Александр!» – гвардейцы Преображенского и Измайловского полков ответили угрюмым молчанием. И лишь лейб-гвардии Семеновский полк отозвался более или менее сносным, но далеко не радостным и задорным «Ура!»

Впрочем, в этом полку, по отзыву добросовестного исследователя тех событий, гвардейского полковника Николая Александровича Саблукова, «были все люди молодые, легкомысленные, без испытанного мужества… ватага вертопрахов». Недаром покушение на Императора Павла Петровича было совершено именно в ту ночь, когда в замке несли караул семеновцы.

Николай Александрович Саблуков рассказал о впечатлении, произведённом на войска известием о гибели Императора Павла Первого. …Пален устроил по этому случаю парад. Саблуков писал о нем: «Во время парада заговорщики держали себя чрезвычайно заносчиво и как бы гордились совершенным преступлением. Князь Платон Зубов также появился на параде, имея далеко не воинственный вид, со своими улыбочками и остротами, за что он был особенно отличен… и о чём я не мог вспоминать без отвращения.

Офицеры нашего полка держались в стороне и с таким презрением относились к заговорщикам, что произошло несколько столкновений, окончившихся дуэлями… В конце парада мы узнали, что заключен мир с Англией…»

Вот и подтверждение, что одна из причин, а точнее главная причина убийства Императора Павла Петровича заключалась в стремлении помешать совместным действиям Франции и России против Англии. Ещё не успело остыть тело убиенного Императора, а новоиспеченный Государь уже поручил Д.П. Трощинскому подготовить манифест о его вступлении на престол. Он был прочитан 12 марта, и там были такие слова: «Судьбам Всевышнего угодно было прекратить жизнь Императора Павла Петровича, скончавшегося скоропостижно апоплексическим ударом в ночь с 11-го на 12-е марта. Мы, восприемля наследственно Императорский Всероссийский Престол, восприемлем купно и обязанности управлять Богом нам порученный народ по законам и по сердцу в Бозе почивающей Августейшей Бабки Нашей Государыни Императрицы Екатерины Великой, коея память Нам и всему Отечеству вечно будет любезна, да, по её премудрым намерениям шествуя, достигнем возвести Россию на верх славы и доставить нерушимое блаженство всем верным подданным нашим».

Казалось бы, что этими высокими словами, напыщенным слогом, Трощинскому, как отмечали многие современники, удалось «воспламенить сердца подданных искреннейшей любовью к молодому Императору и успокоить умы, ещё взволнованные…» вестью о странной гибели любимого простым народом Государя Павла Петровича.

Но действительно ли народ с надеждой взирал на «восходящее солнце России», как спешили окрестить нового Императора те, кто возвёл его на Священный Престол русских Царей?

Возможно, у кого-то были надежды на перемены, а кто-то просто ещё не смог осознать происшедшего. Многих волновал вопрос: как же так, до каких пор царедворцы будут вот этак, запросто, убивать Русских Государей? В естественную смерть Государя с самого начала верили лишь те, кому всё вообще было безразлично.

Если взять военную сторону вопроса, то век Императрицы Екатерины Великой был поистине победоносным – недаром его назвали «золотым». Причём назвали так за всеобщие успехи, в ряду которых военные победы занимали первейшее место. Но ведь и век Императора Павла Петровича тоже был победоносным – русские вооруженные силы не знали поражений, ни на суше, ни на море, а подвиги Суворова и Ушакова ещё более прославили Россию.

Но уже в первые часы или даже минуты царствования вновь испеченного Императора случились события, которые для человека наблюдательного, мыслящего не могли не остаться незамеченными.

Николай Александрович Саблуков рассказал в своих воспоминаниях: «Александр Павлович, который теперь увидел изуродованное лицо своего отца, накрашенное и подмазанное, был поражён и стоял в немом оцепенении. Тогда Императрица-Мать обернулась к нему и с выражением глубокого горя и видом полного достоинства сказала: «Теперь вас поздравляю – вы Император!» При этих словах Александр, как сноп, свалился без чувств, так что присутствующие на минуту подумали, что он мёртв».

Присутствовавшие подумали?! А Императрица?! Подумала ли Императрица Мария Федоровна, вдова Павла Петровича, так, как все, кто находился рядом? Наверняка… Но не кинулась к Александру Павловичу, а, опершись на руку камердинера Муханова, удалилась. Саблуков объяснил это тем, что Императрица знала о причастности Александра к убийству отца. И все же… Ведь это сын… И он на глазах матери падает замертво… А она не обращает внимания? Возможно ли такое? Да, возможно, если женщина знает, что тому, кто рухнул на пол, она не мать, а он всего лишь убийца её мужа. Быть может, она даже догадывалась, что этот человек причастен и к гибели её настоящего сына, настоящего Александра Павловича. В этом случае можно сделать вывод, что она лишь вынужденно играла роль матери, но не настолько, чтобы биться в рыданиях.

Вот здесь мы и подходим к разгадке не только этого эпизода, но и к разгадке той лёгкости, с которой заговорщикам удалось включить в свою шайку, готовящую убийство Государя Павла Петровича, самого Цесаревича, а также к разгадке истоков непрерывных бед России, начавшихся с приходом к власти этого странного человека, допустившего тяжелейшее преступление против своего отца, против России, против Бога. Ведь Всевышним заповедано, что «злость, ненависть, а тем более, убийство, есть импульсы отрицательной энергии огромной мощности», а «человек, выбирающий насилие, выбирающий убийство, имеет «чёрную» Душу, не имеющую никакого отношения к Божественному происхождению и к тем целям или задачам, которые стоят перед человеком как представителем Вечности». Следует также добавить, что «убийство себеподобного есть взятие человеком ответственности за срок воплощения другого человека, есть взятие на себя функции Судьи, функции Создателя, решающего «быть или не быть» этому человеку на Земле».

Так как же оценивать с исторической точки зрения ту богомерзкую шайку, которая коварно, ночью, используя обман и клевету, пробралась в покои Государя и не просто убила его, а истязала и мучила? Странно, что церковь до сих пор не причислила Императора Павла Петровича к разряду святых мучеников, несмотря на то, что он для церкви сделал очень много. Как можно рассуждать, хорош или плох, скажем, тот же Беннигсен, если он, согласно Священному писанию, как человекоубийца, не наследует жизни вечной?!

Но вернёмся к разговору о том, как Россия после победоносного екатерининского века оказалась в таком положении, что лютым врагам её, ещё недавно выдававшим себя за союзников, удалось войти в Москву, разграбить её, сжечь, а что не сжигалось, взорвать. Во всём случившемся не может не быть вины того, кто стоял во главе Державы.

Итак, кто же таков Император, известный нам под именем Александра Первого? На этот вопрос мы обязательно должны найти ответ, ибо иначе будет трудно понять, почему события начала XIX века развивались столь трагично для России. Почему после десятилетий блистательных побед были горькие кампании 1805 и 1807 годов? И, самое главное, почему враг впервые за двести лет именно при этом Императоре, отличавшемся, как увидим, весьма странным отношением к России, сумел завоевать, разграбить и сжечь Матушку городов Русских – МОСКВУ?

Личность Государя Императора Александра Первого, наречённого Благословенным, занимала меня давно, особенно с той поры, как я выпустил брошюру «Павел Первый и Сталин: история двух злодейских убийств». Работая над этой брошюрой, я смог оценить, какого замечательного Государя потеряла Россия 11 марта 1801 года. Никакой симпатии, естественно, сын Павла Петровича Александр при этом вызвать не мог, ведь он был тенью заговора, не возражал против свержения с престола отца, взяв лишь формально с заговорщиков обещание сохранить жизнь коронованному родителю.

В очередной брошюре «Пушкин и Русские Монархи: соратники или враги?» я уже выразил своё отношение к Императору Александру Первому, отчасти основанное на оценке его Пушкиным, который, в частности, писал:

Но со временем я стал понимать, что не всё так просто в судьбе Александра Первого, а версия об оставлении им престола 19 ноября 1825 года в Таганроге и уходе в старцы начинала приобретать всё большую реальность.

Во-первых, уход Императора в старцы предрёк преподобный Авель-прорицатель в беседе с Императором Павлом Первым, заявив:

«Но невмоготу станет ему скорбь тайная, и тяжек покажется ему венец царский, и подвиг царского служения заменит он подвигом поста и молитвы, и праведным будет на очех Божиих».

Во-вторых, о старчестве Императора Александра, оставившего Престол, уже как о свершившемся факте, говорил Государю Николаю Второму его духовник – святой праведный Иоанн Кронштадтский. Это случилось в 1901 году, когда Николай Александрович ознакомился с содержимым пакета, оставленного царствующему потомку Павлом Первым с указанием вскрыть в столетнюю годовщину его смерти. В этом пакете были пророчества, касающиеся судьбы династии и записанные Авелем по просьбе Павла Первого. Узнав, что ждёт его в годы революционной смуты, Император обратился к святому праведному Иоанну Кронштадтскому за советом. Тот сказал, что есть три пути: первый – покинуть Россию и вместе с семьей уехать за границу; второй – испить всю чашу с народом (что и избрал Николай Александрович) и третий – подобно своему двоюродному прадеду удалиться в старцы, сменив подвиг государственного служения на подвиг поста и молитвы.

На справедливость размышлений указывало и то, что не вызывал никаких сомнений факт ухода Александра Первого в старцы и у помощника обер-прокурора Святейшего Синода князя Жевахова. Окончательно пролила свет на все события книга Г.С. Гриневича «Тайна Императора Александра Первого».

Имя дешифровщика древних текстов Г.С. Гриневича известно среди культурного слоя русского общества. В 1983 году он прочитал загадочный Фестский диск, много лет не поддававшийся дешифровке, а затем прочитал надписи, сделанные на чугунной ограде слободского дворца (ныне корпуса МВТУ имени Н.Э. Баумана) в 20-30-е годы XIX века. Об этом и многом другом рассказывается в его книгах, которые вполне доступны ищущему и мыслящему читателю. На воротах МВТУ значится: «Хасид Доминико Жильярди извещает, что повар Николая Первого находится в его руках». Жильярди занимался реставрацией архитектурного ансамбля, принадлежащего ныне МВТУ, и известил «своих сообщников и потомков», что дни Императора Николая Первого, разгромившего передовой отряд тёмных сил на Сенатской площади, сочтены. Известно, что Николай Первый умер от отравления, правда, лишённые совести выдумщики пытались выставить всё так, будто он отравился сам, забывая при этом, что Император был весьма верующим православным человеком и пойти на самоубийство просто не мог.

И вот очередное уникальное открытие. Гриневич убедительно, на основании дешифровки тайнописи, оставленной старцем Феодором Козмичем, доказал, что под именем Александра Первого скрывался его старший сводный брат Симеон Афанасьевич Великий, внебрачный сын Павла Первого, занявший место великого князя и цесаревича Александра.

В расшифрованных Г.С. Гриневичем тайнописях, оставленных сибирским старцем Феодором Козьмичем значится: «…Мое зло двойное: Император Александр – я, Симеон Великий. Я тьмы приверженец, суть злодей. Имя Первый – отсеку. Тайно наделю властью и силой Симеона – дурную главную ветвь».

Тот факт, что у наследника престола Павла Петровича есть внебрачный сын Симеон Великий, который как две капли воды был похож на своего брата – цесаревича Александра Павловича, стал известен тем «силам», которым не нравилось возвышение и укрепление России. Корни всей этой истории закопаны глубоко.

Когда «тёмные силы» Запада убедились, что Императрица Екатерина Великая твёрдо встала на путь укрепления православного русского самодержавия и России, были предприняты попытки вооружить против неё наследника престола и организовать очередной дворцовый переворот. Павел Петрович резко отверг все предложения и сообщил матери о заговоре. Тогда отравили его первую супругу Наталью Алексеевну и попытались свалить отравление на Императрицу. Из этого тоже ничего не вышло. Слуги «тёмных сил» умеют работать и на ближайшее, и на отдалённое будущее. Наследнику престола подсунули Софию Чарторыжскую – полячку, причем ненавидевшую Россию. Но роман долгим не был, так как Екатерина Великая поспешила женить сына. Правда кое-какая зацепка у врагов России появилась – у Чарторыжской родился сын. Из этого уже можно было разыграть серьёзную интригу.

Мальчик вырос и получил отменное образование. После окончания Морского кадетского корпуса он был направлен на Балтийский флот, которым командовал адмирал Павел Васильевич Чичагов, и принял участие в русско-шведской войне 1788–1790 годов. Эта агрессивная война была развязана Швецией 21 июля 1788 года при непосредственной поддержке Англии, Голландии и Пруссии. У России хотели отобрать области, возвращённые в лоно державы в 1721 году в результате победы в Северной войне по Ништадтскому мирному договору, и в 1743 году, в результате победы в русско-шведской войне 1741–1743 годов по Абоскому мирному договору.

Шведы, вооруженные и оснащенные Англией, внезапно напали на русский флот, имея двойное численное превосходство. Одной из задач они ставили разоружение русской эскадры под командованием С.К. Грейга. Однако русские моряки нанесли неприятелю поражение в Гогландском морском сражении 1788 года. Затем, в 1799 году, шведов разбил П.В. Чичагов в Роченсальмском (1799 г.) и Красногорском (1790 г.) морских сражениях. В мае 1790 года Русский флот нанёс неприятелю самое ощутимое поражение у Ревеля и Красной Горки, заблокировав шведский флот в Выборгской бухте. Шведам удалось вырваться из блокады с большим трудом и ощутимыми потерями. После Выборгского сражения Швеция была уже не в состоянии воевать с Россией и запросила пощады. 3 августа был заключен Версальский мирный договор. Довоенные границы были сохранены.

В ту пору существовала традиция направлять с победными реляциями в столицу наиболее отличившихся офицеров, которых командованию выгодно было направить в столицу. После одной из побед в Санкт-Петербург был послан с реляцией лейтенант военно-морского флота Симеон Великий. Существует предание, будто Императрица Екатерина Великая обратила внимание на его удивительное сходство с Александром Павловичем. Она, якобы, даже воскликнула: «Каков молодец! И точь-в-точь!»

Тогда ли Императрица узнала о том, что у наследника престола растет внебрачный сын или знала об этом раньше, установить трудно. Но не знать о нём она, конечно, не могла. Ну а те, кто хотел заварить смуту, по мнению Г.С.Гриневича, тогда же задумали хитроумную комбинацию.

Вскоре после войны лейтенант Симеон Великий был направлен в «рассадник зла» – Англию – для продолжения учёбы, где его и прибрали к рукам те, кто хотел нанести очередной удар русской правящей династии. Ведь устранение Павла Петровича было организовано именно Англией и на английские деньги. В этой стране была проведена соответствующая «обработка» внебрачного сына Павла Петровича. Затем Симеона отправили в кругосветное плавание. Но… случилось непредвиденное. Впрочем, история умалчивает, что же на самом деле произошло в том путешествии. Известно лишь, что в Россию было направлено известие о том, что Симеон Великий умер от тропической лихорадки. Было это в 1794 году. Сообщение о смерти оказалось вымышленным, хотя следы серьёзной болезни у Симеона Афанасьевича остались на всю жизнь. Эти остаточные явления недуга были характерны для правящего в России с 1801 по 1825 год Императора.

Из Трансильвании, где Симеон Афанасьевич, якобы, умер, его тайно возвратили в Россию, причём добираться ему пришлось через Аляску, Камчатку и Дальний Восток. В Санкт-Петербург он прибыл летом 1796 года, в очень трудный для правящей династии период.

Императрица Екатерина Великая была уже в возрасте, часто болела. Г.С.Гриневич сообщает, что летом 1796 года была устроена встреча Императора Павла Первого с внебрачным сыном Симеоном. Подробности встречи неизвестны, но, тем не менее, заговорщиками были уже разработаны наметки клеветы, которую они собирались обрушить на Павла Первого. Слухи о том, что Императрица хочет лишить Павла Петровича права наследования престола и передать эти права своему внуку, Александру Павловичу, преумножались особенно активно. Они раздражали законного наследника – Павла Петровича.

Никто не видел манифеста, якобы подготовленного Императрицей. Правда, известен такой факт. В день смерти Государыни Павел Петрович и Безбородко разбирали бумаги в её кабинете. На глаза им попался пакет с надписью, сделанной рукою Екатерины Великой: «Вскрыть после моей смерти!» Павел взял пакет в руки и растерянно посмотрел на Безбородко, который молча указал ему глазами на камин. Так закончили своё существование какие-то документы, содержание которых могло быть известно канцлеру. Ну а тот посчитал, что обнародованию они подлежать не должны.

Будущие убийцы Павла Первого вынашивали свой замысел уже в ту пору, и главными из заговорщиков были братья Зубовы Николай и Платон, фон дер Пален и Панин. По их поручению, скорее всего, и был устранен цесаревич Александр Павлович. Очевидно, у них были основания полагать, что тот не станет ни их сообщником, ни исполнителем их воли. Не удивительно, ведь Александра Павловича воспитывала Екатерина Великая, знавшая толк в образовании и воспитании. А каковым было воспитание внуков Государыни можно понять хотя бы по тому, каким вырос Константин Павлович! Достаточно упомянуть об его отважном участии в Итальянском и Швейцарском походах великого Суворова.

Итак, Александр Павлович был устранен, причем если не при участии, то, во всяком случае, не без ведома Симеона Великого. На это указывает фраза Феодора Козьмича: «Мое зло двойное». То есть сибирский старец признал, что повинен, если не прямо, то косвенно и в гибели Александра Павловича, и в гибели Павла Петровича. Одновременно убийцы преследовали цель бросить тень на Павла Петровича, который, устранив сына Александра, якобы, избавился от конкурента на престол. Это клевета, причём неудачная. Павел Петрович не мог сделать этого по многим причинам, в том числе и потому, что был верующим, был человеком большой, светлой души.

Заговорщики, свершив злодеяние, поместили в Санкт-Петербургских газетах сообщение, что в водах Кронштадтского залива обнаружено тело лейтенанта флота Симеона Великого. Это сообщение свидетельствует о том, что ставка окончательно была сделана на Симеона Афанасьевича, который теперь стал Александром Павловичем.

Но как могли не заметить подмену родные и близкие? Здесь тоже есть объяснение. Тайна рождения Павла Петровича не была скрыта за семью печатями. Не всем, конечно, то тому, кому это необходимо, было известно, что он сын Сергея Васильевича Салтыкова. Екатерина Великая вступила на престол в результате переворота и её, в своё время, без всяких на то оснований объявили убийцей законного Императора Петра Третьего, хотя к гибели его она никоем образом не причастна.

И вот, спустя годы, нарастал скандальный династический кризис.

Конечно, подмена не прошла незамеченной. Не могли не заметить её ни Павел Петрович, ни его супруга Мария Федоровна, ни великий князь Константин Павлович, который, как мы знаем, в грядущем не пожелал связывать свою жизнь с государевым служением. Но на подмену вынуждены были закрыть глаза. Иного выхода просто не было. Александр Павлович мертв, и его не воскресишь. А Симеон как две капли воды похож на него. К тому же он вовсе не убийца, а, в какой-то мере, несчастный человек, которого сумели втянуть в соучастие опытные интриганы и преступники. Екатерина Великая не ведала о подмене, ибо известно, что со своим внуком она не встречалась с июня 1796 года. Известно также, что Павел Петрович, хоть и не был виновен в смерти сына, не имел твердых шансов отбиться от клеветы. Тем и объясняется его поведение в последние месяцы жизни матери. Жил он уединенно, всё время чего-то ждал и опасался.

Известен такой факт. Когда случился удар, и стало ясно, что Императрица при смерти, к Павлу послали курьера. Увидев его, Павел сказал странную, на первый взгляд, фразу: «Мы пропали!» Видимо, он ждал возмездия за то, что не уберег Александра, а, может быть, даже считал, что его вот-вот обвинят в убийстве. Но пришло сообщение о том, что Императрица покидает сей мир.

Вступив на престол, Павел Петрович взял руки Цесаревича и Аракчеева, соединил их и сказал, чтобы они крепко дружили и помогали ему. Аракчеев любил Павла Петровича и служил ему верою и правдою. Ну а на доброе отношение к тому, кто стал Императором после гибели Павла Петровича, могло повлиять то, что и Аракчеев, и Симеон Афанасьевич Великий были выпускниками кадетских корпусов, один морского, другой – инженерного и артиллерийского. А кадет кадету друг и брат. К тому же Аракчеев радел за Россию и понимал, в какое сложное положение попала династия.

Воскресить Александра Павловича было нельзя. Значит, надо было попытаться подготовить к будущему царствованию того, кто стал Цесаревичем. Нам неизвестно, до какой степени Симеон Афанасьевич был «на крючке» у англичан, неизвестно и его личное отношение к такому своему положению. Первое время его действия демонстрируют полную зависимость от Запада, но постепенно от неё он освобождался, а потому возрастала угроза его устранения.

И ещё один факт. Покидая Петербург перед своим последним путешествием по стране, закончившемся в Таганроге, тот, кого мы знаем под именем Александра Первого, заказал в Александро-Невской Лавре панихиду по Александру. Иные историки считали, что предчувствуя смерть, а другие, что собираясь оставить престол, Александр Первый заказал эту панихиду по самому себе. Но священнослужители твердо заявляют, что по живым панихиды не служат.

Удивителен и памятник Александру Благословенному, установленный на Дворцовой площади в Санкт-Петербурге. Более таких памятников не существует не только у нас, но и во всем мире. Зачем понадобилось ставить фигуру Царя так высоко, что рассмотреть её просто невозможно? Памятник хранит тайну. Он ведь поставлен именно Александру Павловичу. И поставил его Государь Император Николай Первый, который, несомненно, эту тайну знал.

Остается только добавить, что факт постоянной переписки Феодора Козьмича с Императором Николаем Павловичем Г.С.Гриневич считает доказанным. Известно и то, что к таинственному старцу в Сибирь не раз приезжали высокопоставленные лица из Петербурга. Побывал у него и наследник престола Александр Николаевич, будущий император Александр Второй. Скорее всего «Тайнописи» Феодора Козьмича, найденные после его смерти в холщевом мешочке, висевшем у изголовья кровати, и представлявшие собой три исписанных бумажных листка, адресованы были именно Императору Николаю Павловичу. Но Феодор Козьмич пережил Императора на десять лет и умер в 1864 году. В тайнописи есть и такая фраза: «Но когда Афанасьевич молчит – Павловичи не разглашают». Симеон Афанасьевич Великий предпочел молчать о своей тайне до кончины, но оставил тайнопись, ибо говаривал: «Чудны дела твои, Господи, нет тайны, которая бы не открылась».

Нам неведомо, до какой степени был виновен Цесаревич в убийстве Императора Павла Петровича. Но впервые после цареубийства и смены власти заговорщики не получили за это своё злодеяние никаких наград.

В «Библии» говорится: «Кто прольёт кровь человеческую, того кровь прольётся рукою человека…» Тем же, кто игнорирует эту заповедь, Всемогущий Бог напоминает:

«У Меня отмщение и воздаяние… Я – и нет Бога, кроме Меня: Я умерщвляю и оживляю, Я поражаю и Я исцеляю: и никто не избавит от руки Моей… И ненавидящим Меня воздам».

Свершение же воздаяния заповедано Помазанникам Божьим, которым власть дана от Бога «на казнь злым, а добрым на милование».

Поставленный, а точнее с помощью злодеев-нелюдей оказавшийся обязанным по долгу государева служения вершить «казнь злым, а добрым милование», сын Павла Первого не исполнил той роли, которая была заповедана ему Богом. Он не наказал ни одного из злодеев, участвовавших в убийстве отца – Помазанника Божьего. Конечно, справиться с шайкой убийц было нелегко, но он и не пытался, во всяком случае, первое время. Для человека самый справедливый суд – это суд собственной совести. Если, конечно, она у него есть. Последние дни царствования Императора, который нам известен под именем Александра Первого, доказали, что совесть у него всё же была, хотя в первые дни он делал то, чего хотели убийцы его отца. Мы уже говорили о том, что, когда ещё не остыло тело Павла Петровича, был заключен мир с Англией и, мало того, остановлен Донской казачий корпус, следовавший маршем на соединение с французским корпусом, чтобы освободить Индостан.

11 марта 1801 года свершилось не просто убийство, свершился поворот всей внутренней и внешней политики в невыгодную для России сторону. Некто М. Цейтлин, ярый русофоб, цинично заметил, что «острый угол зубовской табакерки, казалось, был гранью новой, счастливой эпохи». Счастливой? Но для кого? Для цейтлиных, беннигсенов, паленов и прочих злодеев-нелюдей. Для России этот поворот счастливым не был. «Правитель слабый и лукавый», как охарактеризовал Императора великий Пушкин, вверг Россию в целую эпоху кровопролитных и изнурительных войн, получивших название наполеоновских.

Англии было нужно, чтобы Россия и Франция воевали между собою, и они воевали. Недаром Наполеон, узнав об убийстве Павла Первого, в ярости воскликнул: «Англичане промахнулись по мне в Париже третьего нивоза, но не промахнулись по мне в Петербурге одиннадцатого марта…»

Убийство Павла Петровича надолго отодвинуло и освобождение Индостана, и исполнение великой славянской идеи.

Академик Тарле так оценил итоги событий мартовской ночи 1801 года: «В Европе с растущим беспокойством следили за укреплением дружбы между французским властелином и русским Императором. В случае укрепления дружбы между этими двумя странами, они вдвоём будут повелевать на всём континенте Европы – это было мнение не только Наполеона и Павла, но и всех европейских дипломатов того времени. Совершенно определённое беспокойство царило и в Англии… С большим беспокойством ждали во всех европейских дипломатических канцеляриях и королевских дворцах наступления весны 1801 года, когда оба будущих могущественных союзника могли предпринять нечто решительное. Но день 11 марта принес совсем другое…»

Россия была ранена на взлёте. Самодержцев не убивали случайно. Убийцы всегда преследовали вполне определенные цели. К примеру, кто и зачем убил сыновей новгородского князя Гостомысла? Ответ теперь ясен, ведь попытки прервать сначала правящую княжескую, затем царскую и позднее императорскую династии на Руси делались «тёмными силами» Запада неоднократно. Причём, как правило, в те периоды, когда Русь особенно начинала беспокоить Запад своими успехами в государственном строительстве, повышении своего могущества и обороноспособности. И печально то, что подобные преступления против Росси вершились, подчас, не только залетными проходимцами, ставшими с коварными целями российскими подданными (Мойзович, Анбал, Некомат, Пален, Беннигсен), но и кровными русскими (бояре Кучковичи, Вельяминов, Платон и Николай Зубовы…)

При Екатерине Великой Русская Держава вновь обрела мощь, да к тому же небывалую. Недаром впоследствии знаменитый екатерининский канцлер А.А.Безбородко сказал в беседе с молодыми дипломатами, что «при матушке Государыне ни одна пушка в Европе не смела пальнуть без её на то ведома». Сын Екатерины Великой, Павел Петрович, продолжил укрепление самодержавной власти и развернул контрреволюцию против навязанного во времена Петра Первого чужебесия. Теперь врагу было необходимо остановить эту контрреволюцию. За свою великодержавную политику Павел Петрович и поплатился жизнью. Однако никто из участников тех событий не получил от своего злодейства личных выгод. Плодами их злодейства воспользовались «тёмные силы» Запада, хотя и фон дер Пален, и Зубовы, и Беннигсен рассчитывали, что возведённый на престол Император будет послушной игрушкой в их руках. Но тот, кто известен нам под именем Александра Первого, в роковую ночь с 11 на 12 марта пережил столько, что иному и на десять жизней могло хватить.

Отступая перед давлением заговорщиков, он запутывался всё более, и настал час, когда он не мог сделать шаг назад, даже если бы и захотел. Вступая на престол, он не умел царствовать так, как царствовали его бабушка и его отец, не умел действовать также честно и прямо.

Павла не раз пытались втянуть в заговор против матери. Тщетно. Он развенчивал заговорщиков и честно сообщал о таких предложениях Екатерине Великой. Хотя и нет сомнений, что он хотел царствовать, а вокруг убеждали, что править должен он, что мать престолом владеет незаконно. Но он был честен по отношению к ней.

Если же вдумчиво подойти к оценке фактов известных, то не может не удивить хамское отношение заговорщиков к Цесаревичу после убийства Павла Петровича, когда он, наследник престола, автоматически стал Императором. Мог ли вельможа, даже высокого ранга, ворваться в уже не великокняжеские, а Царские покои и, беспардонно стащив с постели того, кто уже стал Царем, крикнуть: «Хватит ребячиться, ступайте царствовать!»? Скорее всего, конечно, этот свой «подвиг» выдумал сам фон дер Пален, но многие современники, свидетели той трагической ночи, указали на, мягко говоря, нетактичное поведение заговорщиков по отношению к новому Императору. Такое поведение объяснимо, если принять во внимание тот факт, что хамили и грубили заговорщики не Александру Павловичу, а Симеону Афанасьевичу Великому. Его они не боялись, скорее у него были все основания опасаться их.

…Можно себе представить, каково было тому, кто был в ту ночь назван Императором. Ведь он оказался заложником в руках истых, коварных и весьма опытных злодеев, для которых жизнь человеческая – сущий пустяк. Они стремились к введению конституции, ограничению власти Императора, а, если точнее, разделению власти между ним и ими, а, соответственно, к постепенному полному захвату власти в России.

Нам не узнать, о чем думал в первые годы своего царствования, названные «дней Александровых прекрасным началом» тот, кто находился меж многих огней. С одной стороны, на Симеона Афанасьевича давили злодеи-цареубийцы, требуя поделиться с ними властью, с другой, «якобинская шайка» испрашивала того же для себя, с третьей, безусловно, призывал к порядку, осознанию своей роли Самодержца Российского граф А.А.Аракчеев.

По настоянию цареубийц Император объявил амнистию всем тем, кто был подвергнут заключению, ссылкам и опале при Павле Первом. Если бы эти люди пострадали безвинно от отца, они, конечно, могли бы стать сподвижниками сына. Но они отбывали наказание заслуженно, за конкретные преступления против Державы Российской. Ведь чтобы не выдумывали о репрессиях павловского периода, Император напрасно никого не наказывал. И вот взяточники, казнокрады, лихоимцы вернулись к своим «обязанностям» в прежние присутственные места.

Немедленно было закрыто окно для подачи жалоб и заявлений, посредством которого Император Павел Первый получил немало сведений о том, что творилось в Державе Российской и посредством которого многие негодяи были изобличены.

31 марта новый Император отменил запрет на деятельность частных типографий и на ввоз книг из-за границы. А ведь вовсе неслучайно Павел Первый Указом от 18 апреля 1800 года запретил ввоз любой литературы по одной простой причине – в России не было грамотных цензоров, которые могли бы заметить очень хорошо запрятанную «крамолу»: антиправительственные и богоборческие призывы к вольнодумству, неповиновению властям, разрушению государства. Запрет был наложен во имя защиты русской православной самодержавной государственности от разрушения. Вредными считались книги, «которых время издания помечено каким-нибудь годом Французской революции». Тем же Указом был запрещён и ввоз западной музыки, во все времена безобразной, омерзительной и пошлой. На отмену такого указа мог пойти только враг собственного государства или деятель, управляемый врагами.

Немедленно вернулся в салоны французский язык, изгнав оттуда русский, ну и, конечно, французская мода выплеснулась на улицы, со всей своей антирусской атрибутикой. Иноземная мода всегда рвётся в Россию, хотя многие её элементы вредны и омерзительны. То загоняли наших женщин в элегантные итальянские сапожки, рассчитанные на страны, где нет зимы, то, начиная с эпохи ельцинизма, нахлынули странные брюки, оголяющие те участки тела, которые особенно необходимо беречь девушкам от простуды, дабы не лишиться возможности стать матерями.

2 апреля 1801 года новый Император подтвердил «Жалованную грамоту дворянству», что явилось также антигосударственным актом и упразднил тайную экспедицию Сената, которая противостояла всякого рода зарубежным шпионам и агентам влияния, делавшим ставку на разрушение Российской Державы. Вспомним, как Горбачев и его соратники, готовя развал Советского Союза, бросили на откуп всякого рода врагам нашего Отечества лучшую часть Комитета Государственной Безопасности для облегчения проникновения в Россию разрушающих её сил. В годы перестройки говорили даже, что при Горбачеве быть сотрудником КГБ гораздо опаснее, нежели американским шпионом. Имелись в виду, конечно, честные и порядочные сотрудники, не завязанные на те силы в КГБ, которые продались Западу.

Удивляет и полная неподготовленность нового Императора к царствованию. Неподготовленность, которую мы в истории встречали крайне редко, во всяком случае, когда речь шла не о нежданно вступающих на престол лицах, а о тех, кого заранее готовили к высокой роли Помазанника Божьего на русском престоле. А ведь цесаревича Александра Павловича обучали, воспитывали и готовили к царствованию специально. Куда же делась подготовка? Ведь только полным неумением управлять Державой можно объяснить то, что победоносное при Екатерине Великой и Павле Первом русское воинство допустило в 1812 году неприятеля в сердце России и не смогло отстоять Москву. Увы, в правление внука пушки палили не только в Европе, они палили в России, разрушая по приказу «корсиканского чудовища» (так назвали Наполеона сами французы) дворцы, храмы и соборы древней столицы.

Император Павел Петрович еще в 1799 году разгадал истинные цели европейских монархов и понял, что России гораздо выгоднее быть в союзе с Наполеоном, каким бы там он не был, чем со лживыми и продажными монархами западных стран, стремящимися решать свои дела за счёт русского солдата.

Император Александр этого не понял, а отчетливее и полнее всё выглядит следующим образом: Симеону Великому приказали идти на конфронтацию с Наполеоном любым путём и ни в коем случае не сближаться с Францией. В этом случае всё становится на место и больше не вызывают удивления постоянные попытки как-то оскорбить императора Франции, обидеть его, осуждая за глаза.

Когда Наполеон объявил о своём пожизненном консульстве, Александр написал Лагарпу: «Завеса упала, он сам лишил себя лучшей славы, которой может достигнуть смертный и которую ему оставалось стяжать, – славы доказать, что он без всяких личных видов работал единственно для блага Отечества и, верный конституции, которой он сам присягал, сложить через десять лет власть, которая была в его руках. Вместо того он предпочёл подражать дворам, нарушив вместе конституцию своей страны. Ныне это знаменитейший из тиранов, каких мы находим в истории».

Неприязнь, возникшую у Александра к Бонапарту, ещё более усиливал в нём русский посол в Париже Аркадий Иванович Морков, который, кстати, своим поведением, зачастую бестактным, возбудил неудовольствие двора и ненависть Наполеона. Наполеон даже жаловался Александру на бесконечные интриги графа Моркова. Впрочем, Морков, пусть неумело, но проводил политику, любезную Александру. В частности, он добивался возвращения сардинскому монарху Пьемонта. Наполеон же писал Александру, что «русских дела сардинские не должны занимать, так же как и французов – дела русских в Персии».

И действительно, какое дело Императору России до Сардинии? Интересно, что эта самая Сардиния (о чём мало упоминается в виду её незначительности) входила в союз стран, учинивших нападение на Крым в 1854 году. Безусловно, России не было никакого дела до Сардинского королевства, если бы не Император, заражённый, как считали биографы, тщеславием. Они же полагали, что пристрастие к войнам было вызвано мечтами о славе освободителя униженных и угнетённых.

Увы, некоторым русским правителям хотелось, действуя на публику, спасать кого-то на стороне, забывая о страждущих в собственном Отечестве. Это было постоянным стремлением, особенно в ХХ веке, причём назвали подобные деяния, которые уносили немало жизней, интернациональным долгом. Долг этот почему-то был только у нашей страны. Получалось, что русские должны всем, в то время как русским никто ничего не должен. Русские солдаты гибли от пуль из-за угла и ударов в спину, в то время как большинство из спасаемых ими народов только и ждали удобного случая, чтобы присоединиться к недругам России в готовности вместе с ними напасть на недавних своих защитников. Нападать или вредить подобно той же Сардинии, или, к примеру, Грузии, спасённой Екатериной в 1783 году от полного истребления турками.

Когда Наполеон Бонапарт 6 мая 1804 года (по европейскому календарю это было 18 мая) принял титул императора, Император России первым из европейский государей высказал резкое возмущение. Австрийскому посланнику при русском дворе он заявил: «Этот человек делается безумным и зависимым от малодушия французов. Я думаю, что он сойдёт ещё с ума. Я желал бы, чтобы вы были настороже. Преступное честолюбие этого человека желает нам зла: он помышляет только о вашей гибели. Если европейские страны желают во что бы то ни стало погубить себя, я буду вынужден запереть всем границы свои, чтобы не быть запутанным в их гибели. Впрочем, я могу оставаться спокойным зрителем всех их несчастий. Со мною ничего не случится, я могу жить здесь, как в Китае».

Вот и жил бы, оберегая своих крестьян, одетых в солдатскую форму, и не заражаясь тем самым вредным для России долгом, впоследствии названным интернациональным. Что-то никто в Европе не заражался таковым, когда черные ордынские полчища топтали и заливали кровью Русскую Землю. Разумеется, все словесные выпады против Наполеона немедленно с подобострастием передавались ему.

Наполеон не был столь умён, как его изображали многие историки и почитатели, но и не был настолько глуп, чтобы не понимать, сколь опасно столкновение с Россией и что гораздо более выгодно быть с ней в союзе.

Начало XIX века было временем, когда по-разному ещё можно было повернуть события и совершенно не обязательно всё доводить до схваток на полях сражений, калеча и умерщвляя русских и французских юношей, которым, думается, одинаково не было дела до Сардинского королевства, Австрии и Италии. Вспомнил бы Император России, ведя речи о справедливости, о другой «справедливости», когда римская католическая церковь провоцировала бесчисленные набеги на Русь во времена Александра Невского и его преемников, когда в смутные времена направляла поляков, провоцируя крестьянские войны, в том числе и войну под предводителем своего агента и воспитанника Венецианской военной школы Болотникова.

Суворов практически освободил Италию, но, преданный лживыми австрийцами, был отозван в Россию Императором Павлом Петровичем, разобравшимся, кто есть кто в европейской политике. Италия фактически вновь оказалась в руках Наполеона.

Пышной была коронация Наполеона во Франции, не менее пышной стала она и в Италии. Итальянцы сами пали к его ногам, умоляя нацепить на себя поверх французской ещё и их корону, которая, кстати, лежала без дела уже не одно столетие и звалась железной. Наполеон сам надел её, заявив: «Бог дал мне её, беда тому, кто прикоснется к ней».

Во Франции Наполеон сделал власть наследственной, а в Италии назначил вице-короля Евгения Богарне, своего любимого пасынка, который наследовал и его трон.

Безусловно, верноподданнические просьбы итальянцев не были продиктованы их стремлением к подчинению императору Франции. Итальянцы были принуждены к такому поведению самим Наполеоном. Тем не менее, никто не сопротивлялся случившемуся, и коронация происходила с необыкновенной пышностью.

Европа замерла, как когда-то замерла Русь перед ордынским нашествием. Но русским княжествам никто не хотел помогать, а у европейских монархов был добровольный защитник, имевший в достаточном количестве того, что на Западе считали «русским пушечным мясом».

Славно, правда лишь с виду, начиналось царствование нового Императора: расцвет просвещения, образования, культуры, законодательства, литературы, попытки облегчения участи крестьян – всего было довольно, и все направления можно было расширять и продолжать. Особый расцвет приобрела литература, начинавшая обогащаться первыми русскими романами, засверкали на весь мир славные имена поэтов и прозаиков.

В славный екатерининский век Россия не вела себя агрессивно, но была вынуждена бить многих захватчиков, которые бросались на неё, будучи цепными псами европейских политиканов.

Однако внук великой Государыни (он остается таковым и в случае принятия нами версии Г.С. Гриневича, ибо он в любом случае сын Павла Петровича), не желал сидеть спокойно, занимаясь столь насущными внутренними преобразованиями во благо народа. Он жаждал воинских подвигов, по мнению биографов, ревнуя к славе блистательных екатерининских генералов, которые, кстати, ушли в мир иной, кроме одного – Михаила Илларионовича Кутузова. Я имею в виду полководцев первой величины. Что же касается отважных, славных и храбрых генералов, прошедших ратную школу в екатерининские времена, то их ещё было достаточно для того, чтобы разбить банду разбойников, формирующуюся на Западе.

У Императора чесались руки. В 1804 году он сказал австрийскому посланнику в Петербурге: «Я не понимаю малодушия политики Пруссии, мы можем только насильственными мерами заставить её принять решение».

Из этого видно, что он начал принуждать монархов к выступлению против Наполеона, придумав тот странный долг, позднее названный интернациональным. Впрочем, всё это – по основной версии, если Александр был Александром. Ну а если он был, как убедительно доказала Г.С.Гриневич, Симеоном Великим, то объяснить его агрессивность проще – как ещё должен поступать выкормыш «туманного Альбиона», специально подготовленный, чтобы управлять Россией под британскую дудку?!

А тут ещё в 1804 году заболел и удалился от дел опытный екатерининский дипломат граф А.Р.Воронцов. Место его Александр отдал Адаму Чарторыжскому, своему другу-поляку, русофобу, которому были чужды интересы России и который сразу вознамерился превратить русских солдат в «пушечное мясо», предназначенное для решения польских интересов. Он задумал восстановить разорванную на куски Польшу в границах 1772 года.

Только ли друг – Адам Чарторыжский? Геннадий Станиславович Гриневич доказал, что у Павла Петровича был роман с Софьей Чарторыжской, а Симеон Великий – её сын. Ещё до публикации исследований Гриневича было хорошо известно, сколь теплые чувства питал Император к Адаму Чарторыжскому. Вот и были этому Чарторыжскому даны все карты в руки. Он стал самым ярым сторонником коалиционной войны с Наполеоном, поскольку это давало надежды отстоять интересы Польши. Этот человек не заслуживает наших обвинений, поскольку действовал в интересах своего Отечества, а вот Император, который ради дружбы, а может и родственных связей был готов жертвовать жизнями русских воинов, другое дело…

Мы не вправе судить Государей, но вправе обнародовать факты, объясняющие, почему Великая Россия, имеющая лучших солдат, офицеров и генералов в мире, оказывалась, порою, в весьма плачевном положении.

План Чарторыжского был прост: сначала составить коалицию европейских государств против Наполеона, чтобы кровь, пролитая на полях сражений, помогла взойти добрым для Польши «всходам». Правда, он не хотел отказываться от династического союза с Россией, который бы помог возвратить польские владения, доставшиеся Австрии и Пруссии при разделах, происшедших в прошлом веке.

Он знал, как воздействовать на честолюбивого, рвущегося к славе и продолжавшего играть роль благодетеля Императора России. Он легко убедил его, что «единственная политика в грандиозном стиле, достойная такого монарха, заключается в том, чтобы пробудить в Европе чувство солидарности и уважения международного права и, встав во главе коалиции, поднять знамя во имя высших принципов». Он напоминал, что именно Наполеон первым попрал все династические законы и что восстановление их надо начать, предупредив деяния французов, именно с восстановления польского королевства. Мы видим, что в некоторых вопросах Император проявлял самостоятельность. Но только в тех, которые не касались сближения с Францией – это ему не дозволялось. Черты характера Императора многими биографами подмечены весьма точно, а потому и неприязненное отношение к Наполеону тоже можно объяснить не только требованиями Англии, но и своими личными мотивами – элементарной завистью к воинской славе.

Александр стремился к союзу с любезной ему Пруссией, Чарторыжский же предлагал начать против неё войну, ибо цели-то у Императора и министра иностранных дел одной страны – России – были совершенно разными. Причём, ни одна из вышеуказанных целей не имела никакого отношения к интересам самой России.

Не так легко было провести свой план в действие, ибо у Чарторыжского оказалось немало противников. Один из них, молодой генерал-адъютант П.П.Долгоруков, однажды, прямо в присутствии Императора, заявил Чарторыжскому: «Вы рассуждаете, как польский князь, а я рассуждаю, как Русский князь!» Раскусила польского магната и вдовствующая Императрица Мария Федоровна, пытавшаяся настраивать против него не только Императора, но и гвардейских офицеров, с почтением относившихся к ней. Она старалась возбудить в них недовольство действиями поляка.

Но воинственный дух Императора был неукротим, и ничто уже не могло спасти Россию от грядущих кровопролитий, которые в начале века были ей совершенно не нужны.

2 января 1805 года был подписан договор со Швецией против Наполеона. 30 марта того же года к нему присоединилась Англия, которая, разумеется, не собиралась воевать, а стремилась, как всегда, загрести жар чужими руками. Австрия, уже испытавшая на себе удары французских войск, колебалась довольно долго, ведя, как всегда, двойственную политику. Трудно было договориться между собою двум лживым монархам – австрийскому и русскому. Наконец, 28 июля в союз вошла и Австрия. Пушек в коалиции стало слишком много, чтобы они не начали стрелять.

По плану предстоящей бойни, 50-тысячная армия Кутузова должна была следовать через Галицию в Баварию, где соединиться с австрийцами. Но на западной границе была собрана еще большая по численности, 90-тысячная армия. Ей, по наущению Чарторыжского, нашли другого противника – Пруссию. Во главе армии поставили генерала Михельсона.

Эта армия была разделена на три корпуса. Один, под командованием генерала Беннигсена, в составе 40 тысяч человек должен был провести демонстрацию против Пруссии с целью устрашения прусского короля. Два других, под командованием Буксгевдена и Эссена, совокупные силы которых достигали 50 тысяч человек, должны были идти на соединение с австрийцами в Моравию через Селезию. В случае, если Пруссия будет препятствовать проходу через Селезию, эти силы должны были обратиться против неё.

Пруссию обкладывали плотно. 16-тысячный корпус графа П.А.Толстого, посаженный на корабли, должен был угрожать Пруссии с севера. На Днепре был сосредоточен 15-тысячный корпус генерала Тормасова. Оставшиеся на Ионических островах войска, численность которых достигала 20 тысяч, решено было перевести в Неаполь. На западной границе России началось формирование новой резервной армии.

По примеру великих предков Император Александр I отправился в Казанский собор, чтобы получить благословение «на правый бой».

Но за несколько дней до этого Императора посетил старец Севастьянов, живший в Измайловском полку. Он убеждал отказаться от войны, говоря: «Не пришла ещё пора твоя, побьёт тебя и твоё войско; придётся бежать, куда ни попало; погоди, да укрепляйся, час твой придёт; тогда и Бог поможет тебе сломить супостата».

Серьёзное предупреждение!.. История знает немало примеров, когда мудрые полководцы не только в России прислушивались к Силам Небесным. Так, в августе 1395 года могущественный Тамерлан после Явления ему Пресвятой Богородицы со Святителями, повернул своё войско и покинул пределы России.

Но Император, который известен нам под именем Александра I, очевидно, был в ту пору лишь формально верующим… Забегая вперед, скажу, что испытания тяжёлых для России и для него лично лет сделали своё дело – он отбросил безбожие.

А в тот год Император был ещё подвержен страшнейшему и опаснейшему греху – гордыне. А ведь гордыня подобна сухому дереву… Полезешь выше, сучья обломятся, и слетишь вниз, набивая себе шишки. Так вот и не иначе приходит к некоторым людям жизненный опыт. Император ещё не успел набить шишек – всё это было впереди.

Со времен Петра Первого российские Императоры не появлялись на полях сражений. Да, собственно, и некому было появляться – правили-то одни женщины, за исключением малолетнего Петра Второго, «мелькнувшего на троне» Петра Третьего и убитого заговорщиками Павла Первого. Из всех же женщин-самодержиц одна Екатерина Великая по-настоящему знала свою армию, заботливо подбирала командный состав и могла с пользой ставить задачи и давать достойные советы.

В годы её правления прусский посланник Сольмс с тревогой доносил своему королю о том, что все войны Екатерины Великой ведутся русскими умом. Александр, обещавший, что всё теперь будет как при бабушке, из русских на первые роли взял только Кутузова, да и то, присоединившись к его штабу, всячески мешал и вносил путаницу в дела. Остальные же – Беннигсен, Буксгевден, Эссен и прочие не были носителями русских традиций, заложенных Румянцевым, Потёмкиным и Суворовым.

Столь желанным для Александра его «военным подвигам» предшествовал случай, который можно было бы расценить дурным предзнаменованием. Князь Чарторыжский из кожи лез вон, чтобы роскошно встретить в Пулаве «спасителя польского королевства». Но он проглядел Императора. Тот явился в ночь на 18 сентября во дворец, весь забрызганный грязью, в сопровождении еврея, освещавшего дорогу фонарём. Оказалось, что австрийские проводники Императора заблудились, а коляска его, налетев на пень или корягу, разломалась. К его счастью мимо проезжал обыватель, который вёз из города бочку с нечистотами. Он и вызвался проводить Императора ко дворцу лесными тропами.

Утром к Императору явились родители Чарторыжского, чтобы поблагодарить за оказанную честь, на что тот возразил, «что он им ещё более обязан, так как они дали ему лучшего друга в жизни». А этот друг уже втянул и Александра, и всю Россию в большую беду.

Началось время парадов и смотров, проводимых с одной целью – покрасоваться перед войсками и народом. Утром – яркий военный мундир, после обеда – роскошное статское платье, и так каждый день: балы и смотры, смотры и балы.

Чарторыжский делал всё, чтобы пребывание Императора в Польше стало памятным, чтобы его державный друг проникся духом народа, который решил защищать.

Польша, воодушевлённая пребыванием красавца Императора во главе могучей армии, готова была вся подняться против Пруссии. В польских областях, отторгнутых Пруссией, усиливалось брожение, на базарах торговки открыто говорили прусским полицейским: «Ваша власть заканчивается, вот уже скоро придут русские и вас выгонят».

Чарторыжский, умело проводя свои интриги в пользу Польши, добился того, что Австрия согласилась возвратить польские территории в обмен на территории прусские, которые должны быть захвачены для сей цели русскими войсками.

Английские политики тоже готовы были к тому, чтобы силой оружия принудить Пруссию к вступлению в коалицию против Наполеона. Своих солдат, правда, Лондон посылать не собирался, но Императору Александру рекомендовал вести боевые действия с Пруссией решительно. Но Император все ещё колебался, окончательно не выбрав, на какую из кровавых плах швырнуть «русское пушечное мясо».

Памятуя о прелестях прусской королевы, он склонялся к тому, чтобы в угоду ей пойти против агрессивных устремлений своего друга Адама. В те дни он взвешивал не интересы России, а свои чувства – сердечные к прусской королеве и дружеские – к Чарторыжскому?

А русские солдаты ожидали решения Императора, за которое из его чувств им предстоит умирать, повинуясь воле монаршей.

На переговоры с прусским королем Император направил князя Долгорукова, который был, также как и Чарторыжский, его любимцем, но придерживался явно противоположных взглядов, нежели Адам.

Сердечные страсти победили, и 4 октября 1805 года Император объявил о решении идти не в Варшаву, а в Берлин. Вскоре прусский король мог любоваться «скромными и благоговейными ухаживаниями» русского Императора за прусской королевой.

Адам Чарторыжский, убитый горем, оплакивавший несбывшиеся планы по восстановлению Польши с помощью русских штыков, лишился былого влияния, а русские генералы по приказу Александра спешно уничтожали все бумаги, в которых содержались какие-либо планы против Пруссии. Тому способствовал и князь Долгоруков, продолжавший ещё более дерзко обличать предательские замыслы министра-поляка.

А между тем, жиденький, лживый союз против Наполеона уже потерпел первую свою неудачу. Большая часть армии австрийского генерала Макка во главе с командующим сдалась в плен под Ульмом, едва перед нею появился Наполеон.

Французы развернули наступление на Вену, а Русский Император, прежде чем поспешить к армии, решил совершить обряд юродства, попрать память предков. С особой печалью заявил он на прощальном обеде, что скорый отъезд не даёт ему возможности поклониться останкам великого Фридриха. «На это хватит времени!» – с восторгом провозгласил прусский король. В 11 часов Александр, прусский король и прусская королева Луиза в торжественном молчании встали из-за стола и при свете свечей спустились в склеп. Александр пал на колени, пролил слезы, поцеловал усыпальницу напавшего на Россию в середине XVIII века и побитого Петром Семеновичем Салтыковым «великого» прусского полководца. Затем он со слезами умиления поклялся прусской королеве и отчасти её супругу в честной дружбе, ради которой не пожалеет крови русских солдат.

И вот Император, возомнивший себя великим полководцем, с решительным видом выехал к войскам, чтоб наказать ненавистного ему дерзкого Бонапартишку.

Великая Россия! Могучая Россия! Многострадальная Россия! Были ли нужны тебе поля под Аустерлицем, обильно политые кровью и усыпанные телами русских крестьянских и казачьих сынов, одетых в военную форму, нужны ли эти поля их матерям и вдовам, осиротевшим в русских селениях?

Австрийцам не нужны были те поля. Они предпочли сохранить свои жизни путём предательства русских. Они сдались на милость победителей. И даже после такого предательства, после такого позора союзников эти поля почему-то очень понадобились Императору Александру. Отчего же он не последовал примеру Павла Первого, который, убедившись в лживости и предательстве австрийцев, немедленно прекратил с ними союз и возвратил свои войска в Россию?

Нужна ли была та война России, если даже Император долго не мог решить, с кем же воевать и за кого: вместе с поляками против пруссаков или вместе с пруссаками против Наполеона. Главное – воевать, обрести славу полководца, возвыситься над всеми, быть впереди, утоляя тщеславие и честолюбие… А дерево гордыни становилось с каждым шагом все более сухим…

Австрийцы, «поджав хвосты», бежали опрометью перед французами, без сожаления отдав даже свою прекрасную столицу Вену, затем, освободив без выстрела мост через Дунай, облегчили тем самым и без того легкий победный марш наполеоновских войск.

Генерал-лейтенант Александр Иванович Михайловский-Данилевский, сделавший описание всех войн с Наполеоном, так рассказал об этом событии, которое можно было бы назвать смешным, когда б не стало оно горьким: «Мюрат и Ланн пришли в Вену, где вовсе не было австрийских войск. Не останавливаясь ни на минуту в городе, они обратились прямо к мосту, в виду коего на левом берегу Дуная расположен был венский гарнизон под начальством князя Ауэрсберга, имевшего повеление взорвать мост и потом оборонять переправу.

У самого моста, покрытого удобозагорающимися веществами, стояла пушка для сигнального выстрела к зажиганию моста; подле неё был офицер с курившимся фитилем. Распорядившись таким образом исполнить возложенное на него поручение, князь Ауэрсберг ожидал появления французов для приказания взорвать мост. Вдруг прискакали к противоположному берегу Дуная Мюрат и Ланн с несколькими всадниками и, махая платками, въехали на мост, честью уверяя в заключении с императором Франции перемирия.

«Не имея больше враждебных намерений против австрийцев, – говорили они, – мы идём искать русских и требуем свободного перехода через мост».

Князь Ауэрсберг вступил в разговор с ними и, не сомневаясь в справедливости слов и клятвах Мюрата и Ланна, расспрашивал их о подробностях мнимого перемирия, а между тем появились французские колонны и бегом устремились на мост.

Смущённый внезапностью их появления и доверяя честному слову, князь Ауэрсберг отступил от дунайского берега и обратился на дорогу в Брюнн».

Добровольная сдача австрийцев в плен, оставление Вены, потеря моста – всё это поставило русскую армию в критическое положение. Однако Кутузов, действуя решительно, нанёс серьёзное поражение французам в конце октября под Кремсом, положив более 6 тысяч неприятельских солдат и захватив 5 пушек и много другого оружия.

Мортье вынужден был отступить, дав свободу действий русским войскам, брошенным союзниками и столь нуждающимся в подобной передышке. Значение этой победы велико потому, что впервые после Суворова французам был дан серьёзный отпор и доказано, что прошла пора лёгких побед, что перед ними теперь достойный, серьёзный и сильный противник.

А.И. Михайловский-Данилевский писал: «Кремсское сражение впервые явило решительную поверхность над войсками Наполеона».

Между тем Кутузову пришлось совершить тяжелый и опасный марш на соединение с корпусом Буксгевдена. Арьергардом русской армии, постоянно сдерживающим напирающего противника, командовал молодой генерал князь Петр Иванович Багратион.

Нелегко пришлось ему у местечка Шенграбен, где он, давая основным силами выйти из-под удара французов, оказался окружённым сорокатысячной группировкой врага. После тяжелого боя Багратион вырвался из окружения, нанеся неприятелю серьёзный урон. Там он впервые обратил на себя внимание французских военачальников.

Наконец, русские войска соединились под Ольшаном, куда вскоре прибыл во всём великолепии нарядов и свиты Император Александр. Опьянённый торжественными приёмами, разгорячённый «огненною лавою» славы, пылавшей при его появлении на землях Польши и Пруссии, он предстал перед войсками, ожидая увидеть их восторг, но…

Граф Ланжерон вспоминал впоследствии: «Я был поражен подобно всем прочим генералам холодностью и глубоким молчанием, с которыми войска встретили Императора».

Один из биографов Александра так объяснил причину необычного для того времени происшествия: «Войска голодали, и это обстоятельство расстроило доброе отношение к австрийцам; не получая ничего законным образом, крайняя нужда заставила их прибегнуть к грабежам и опустошениям. Такие беспорядки развивали взаимную вражду и положили начало неприязни к австрийским властям. Среди войск двух союзных армий зарождался антагонизм, который вскоре дошёл до открытого обвинения австрийцев в измене…»

Впрочем, мы опять забываем одно обстоятельство. В недалеком прошлом, в 1799 году, австрийцы сами просили Россию о помощи, просили дать им непобедимого Суворова. Но и тогда они вели себя самым подлым образом, мешая победам, срывая поставки, открывая и оголяя фланги русских войск, и этим ставили их под удары неприятеля.

Суворов преодолел всё, не потерпел ни одного поражения и вновь обессмертил своё имя блестящими победами, потрясшими Европу. Теперь же Император России сам едва сумел убедить австрийцев ввязаться в бойню с Наполеоном. Так чего же можно было ждать от них?

Адам Чарторыжский оказался прозорливее и мудрее Императора. Обратив внимание на состояние войск, на их отношение к царствующей особе, он рекомендовал Александру оставить армию, полностью поручив её Кутузову. Но разве дали ли бы ему на это право те, кто тайно управлял всеми его действиями? Те, кто заставил заключить мир с Англией, когда ещё не остыло тело Павла Петровича, убитого ради английских интересов? А если б Кутузов разгромил Наполеона? С одной стороны, англичанам это было бы на руку, но с другой – привело бы к необыкновенному возвышению России.

Биографы считали, что Александр приехал за славой полководца и хотел получить её без промедлений. Он не учитывал, что Кутузов – это не Суворов. Кутузов – полководец иного рода, придерживающийся иной тактики, он был значительно осторожнее. Его победы были блистательными, но шёл он к ним своим, особым путём. Да и войска были не те, всё-таки прошло время после побед Екатерининского века, да и после Итальянского и Швейцарского походов Суворова шесть лет минуло.

Армия продолжала быть непобедимой в руках опытного полководца, по-прежнему её «цементировали» выученики Румянцева, Потемкина и Суворова, хотя появились и выдвиженцы «дней Александровых прекрасного начала», от которых, правда, было мало проку.

Предложенный Кутузовым план, заключавшийся в ожидании подхода подкреплений и в наблюдении за действиями превосходящего числом неприятеля, возмутил Императора. Быть может, Александру уже мнились восхищенные взоры его почитателей, восторженные глаза прусской королевы, обращённые на него, как победителя самого Наполеона. Он знал о блистательных победах Суворова в Италии и Швейцарии, победе Кутузова под Кремсом и полагал, что очередная победа будет столь же блистательной и скорой. Он не понимал различия между собою и российским военным гением Суворовым.

Император полагал, что командовать войсками в бою не сложнее, нежели парадом на Марсовом поле в Петербурге. В любом случае он должен был находиться при армии, ведь, даже одержав победу, русская армия не должна была (по воле англичан – её союзников) добиться слишком больших успехов. Англии была выгодна война на континенте – долгая, непрерывная война, в которой продолжительное время никто не должен был одерживать решительных успехов. Вот об этом почему-то не задумывались исследователи наполеоновских войн.

Хотел ли Император России только личной славы? Только ли за неё он пришёл сражаться? Тогда почему он полностью не отстранил Кутузова от командования? Видимо, он всё же побаивался остаться один на один с Наполеоном, не имея рядом опытного, испытанного в боях воина. Ведь полное поражение русской армии не входило ни в его планы, ни в планы англичан.

В насмешку русским генералам он сделал главным своим советником не Кутузова или какого-то другого опытного русского генерала, а выбрал на эту роль трусливого и продажного бездаря – австрийского генерал-квартирмейстера Вейротера. Видно, люди падкие на лесть и предательство были более по душе Императору.

Между тем Наполеон, узнав о сосредоточении русских войск, но, не имея желания драться, направил к Александру генерала Савари. Однако тот, ведя себя осторожно и разумно, выяснил, что у австрийцев и русских нет единства, а опытный и опасный полководец Кутузов связан по рукам и ногам Александром, который был совершенным профаном в военном деле. Стало ясно, что сражение может быть успешным. Савари постарался сделать так, чтобы Александр подумал, будто Наполеон боится наступления австрийцев и русских, что французы слишком слабы, и опасаются сражения.

Всё это ещё более убедило Александра, что надо немедленно наступать. А тут ещё пришло сообщение о том, что возле местечка Вишау шесть русских гусарских эскадронов, опрокинули и рассеяли восемь эскадронов французских.

Наполеон на итоги этой стычки внимания не обратил – всяко бывает. Его внимание привлекла обстановка в лагере союзников. Узнав от Савари об истинном положении дел, он сменил решение и поручил Бертье готовиться к сражению. Наполеон снова направил Савари к Александру с просьбой о личном свидании. Тайная же цель была такова – окончательно убедить Императора России, что французы очень боятся сражения и потому стремятся к переговорам.

Александр от встречи отказался и послал к Наполеону Долгорукова. А тот, под влиянием своего Императора, тоже отчасти лишился возможности объективно оценивать обстановку.

Впоследствии Наполеон говорил, что Долгоруков разговаривал с ним как с боярином, которого собираются сослать в Сибирь. Наполеон сказал прямо: «Долго ли нам воевать? Чего хотят от меня? За что воюет со мною Император Александр? Чего требует он? Пусть он распространяет границы за счёт соседей, особенно турок, тогда все ссоры его с Францией кончатся».

Не забывая о лживости и коварстве императора Франции, всё же нельзя не согласиться с тем, что тот никак не мог понять, для чего же все-таки Александр стремится к войне с Францией и какая в том польза для России. Он прекрасно знал, каковы у русских союзники – они показали это ещё во время походов Суворова. Теперь они также демонстрировали равнодушие к русским, которые пришли их спасать.

Нелегко угадать тайные мысли любого агрессора, однако поступки Наполеона в тот период свидетельствуют скорее о том, что он действительно не хотел войны с Россией – ему и без того хватало дел в Европе, чтобы зариться на огромное пространство, в своё время поглотившее и дикие орды Востока, и многих европейских завоевателей.

Долгоруков вёл себя заносчиво, всем видом показывая, с каким отвращением разговаривает с Наполеоном. Он высказался по поводу незаконного захвата Францией Голландии и бедственного положения Сардинского королевства, обманутого французами. Смешно было слышать, что такой великой державе, как Россия, было дело до каких-то европейских стран, которые никогда ничего, кроме зла, ей не приносили. А сами, между тем, могли поместиться на территории одной только её губернии. Удивительно было думать, что ради этих стран, даже о существовании которых было совсем неизвестно русским крестьянам, одетым в военную форму, необходимо бить французских крестьян, тоже призванных в воинский строй. Причём, от этого взаимного избиения не было никакой пользы ни французскому народу, ни русскому народу.

Впрочем, если принять во внимание то новое, что стало известно о происхождении Императора, известного нам под именем Александра Павловича, о его истинном рождении, воспитании, обучении, всё станет на место. Эти битвы были нужны Англии, но никогда и никто бы не подумал, что Аустерлицкая бойня нужна «туманному Альбиону», ибо он умел прятать концы в воду.

Наполеон, не посвящённый в тайны Императора России, был крайне удивлён бестолковостью его целей и сказал Долгорукову: «России надобно следовать совсем другой политике и помышлять о своих собственных выгодах».

Долгоруков демонстративно отвернулся, вскочил на коня и ускакал, не простившись, то есть презрев все нормы элементарного этикета.

«Итак, будем драться!» – сказал вслед Долгорукову ещё более удивлённый император Франции.

Теперь Наполеон уже сам стремился к бою, видя, что русскими и австрийцами управляют взбалмошные дружки Александра, опирающиеся на столь же бестолковых в военном отношении австрийских начальников, коим всем вместе не только руководить армией или даже дивизией или хотя бы ротой доверять рискованно, но и пасти стадо овец доверить опасно.

Наполеон ухмылялся вслед. Он знал, что все планы союзников в канун сражения будут у него на столе, потому что австрийцы, не умея воевать, хорошо умели торговать планами войн, кампаний и сражений, в коих им доводилось участвовать. Неслучайно на требования высшего австрийского командования представить планы кампании 1799 года, Суворов отправил в Вену тщательно опечатанный сургучными печатями чистый лист бумаги.

Между тем, Долгоруков в возбуждении прискакал к Александру и воскликнул: «Наш успех несомненный! Стоит только пойти вперёд, и неприятели отступят, как отступили они от Вишау…»

Кутузов по поводу сражения сказал свое твердое «Нет». Он был убеждён в бессмысленности и рискованности столкновения с Наполеоном в данной обстановке и при данном раскладе сил. Все ждали, что Император отстранит его от командования. Но в тот миг, очевидно, что-то всё же шевельнулось в голове Александра и, возможно, он подумал о необходимости иметь подле себя того, кто на славу от победы претендовать не будет, а вот случись неудача, покорно примет на свои плечи весь груз ответственности. Ну и свалить можно будет на него всё, а самому выйти «чистеньким» – мол, не командовал, а только присутствовал, молод, горяч, а Кутузов опытен – мог и предостеречь…

В ночь на 20 ноября собрался военный совет, на котором генерал Вейротер стал излагать план, принятый им совместно с Императором России, и, как потом выяснилось, тут же переданный Наполеону. Французский император доподлинно знал диспозицию русских и австрийцев, знал время выхода колонн и порядок их движения, а потому заблаговременно подготовился к противодействию.

Кутузов был не в силах помешать и прибегнул к излюбленному приёму – заснул во время чтения бестолковой, длинной и вызывающей раздражение диспозиции. Один лишь граф Ланжерон попытался задать несколько дельных вопросов: «А если неприятель нас упредит и атакует в Працене? Что будем делать? Этот вариант предусмотрен?» Но и этот и другие вопросы остались без внимания.

Это был не военный совет – это была сущая пародия на него, и недаром Лев Николаевич Толстой, как известно, хорошо разбирающийся в военном деле, изобразил его в своем романе «Война и мир» с достойным сего мероприятия сарказмом.

Кстати, Лев Толстой показал и то, что происходило у Наполеона, который, положив перед собою переданною от Вейротера диспозицию, использовал её для постановки задач своим маршалам, прямо указывая, как на какое действие русских реагировать.

Когда чтение диспозиции закончилось, генералов распустили, а Кутузова разбудили. Теперь предстояло перевести диспозицию на русский язык, а затем вручить начальникам колонн. Перевод завершили лишь к шести часам утра, так что диспозиция у Наполеона оказалась гораздо раньше, чем у наших начальников. А что же делали после сего театрального представления Император России и его друзья?

Долгоруков, к примеру, пребывал в особенном волнении. Он боялся, что французы сорвут триумф, но не своими активными действиями, а паническим бегством. Он несколько раз выезжал к аванпостам и интересовался поведением неприятеля. То, что французы убегать не собирались, его радовало. А между тем, в войска доставили диспозицию, наконец-то переведённую. Теперь всю эту бестолковую австрийскую галиматью должны были изучить начальники колонн и довести до подчинённых. Но на это времени уже не оставалось, ибо начало действий было назначено на семь часов утра.

Долгожданным для Императора России утром 20 ноября блестящая свита царедворцев появилась на поле предстоящего сражения, сверкая заслуженными на балах орденами и знаками отличия. Никто из этой свиты в бою не был ни разу. Александр выглядел помпезно, с торжественным видом он подъехал к колонне, при которой находился Кутузов, и тут же лицо его исказилось от гнева: солдаты отдыхали.

Едва скрывая раздражение, Император спросил сухо и резко: «Михайло Ларионыч, почему не идете вперёд?»

«Я поджидаю, чтобы все войска колонны собрались», – осторожно ответил Кутузов, который специально задержал колонну на Праценских высотах и хотел как-то завуалировать эту свою уловку.

«Ведь мы не на Царицынском лугу, где не начинают парада, пока не придут все полки», – сказал Император.

Кутузов ответил: «Государь, потому-то я и не начинаю, что мы не на Царицынском лугу. Впрочем, если прикажете!..»

Нетерпеливый Александр приказал немедленно идти вперёд, под картечь неприятеля, ибо Наполеон уже всё приготовил для встречи русских колонн.

Кутузов не стал объяснять того, чего никогда бы не смог понять Император, полагавший, что вся тактика действий войск заключается в одних лишь парадах на упомянутом уже Царицынском лугу. Четвёртая колонна, при которой был Кутузов, стояла на Праценских высотах. Их-то и не хотел покидать Кутузов, понимая, что они не только господствуют над полем, но и являются ключевыми для всей позиции. Они могли сыграть важнейшую роль в случае неудачи и помочь отвести беду. Говорить о том было совершенно бесполезно, ибо Александр и не думал о неудаче. Он погнал русские войска с высот на радость Наполеону, который ещё накануне сказал, разумеется, с подачи маршала Бертье: «Если русские покинут Праценские высоты, они погибнут окончательно».

И вот Император России, считавший себя великим полководцем, сделал так, как хотел того противник. Бездарность и тщеславие? А может сознательное истребление русских солдат, офицеров и генералов по заданию Англии? Доказательства, приведённые в труде Г.С.Гриневича о том, что Александр, вовсе не Александр, а Симеон Великий, прошедший школу в Англии, ставят всё на своё место. Уж больно трудно поверить в то, что Император по наивности освобождает для противника выгодные позиции, которые тот немедленно и занимает. Ведь не то, что генералу, каждому солдату совершенно ясно, что ключевые позиции должны быть оберегаемы на протяжении всего сражения. А в строю было ещё немало солдат, которых учили по-суворовски: «каждый солдат должен знать свой маневр». А свой маневр знать невозможно, если не понимаешь цели и задачи своего подразделения.

Не заслуживает это сражение того, чтобы говорить о нём много. Бездарный (это мягко говоря), а по сути преступный план Александра, составленный совместно с Вейротером, тут же и передавшим его Наполеону, сделал сражение убийством, правда, не Императора, а его подданных.

Александр находился при четвертой колонне, когда упало несколько первых ядер. Одно разорвалось поблизости и осыпало его уже сырой в это время года землей. Свита разбежалась – каждый ускакал куда кони понесли, ведь и кони у свиты в боях не бывали. Иные сподвижники Императора были найдены и приведены в главную квартиру лишь к ночи, когда всё уже закончилось. Александр оказался не храбрее других. Конь понёс его прочь от грозной сечи, понёс с такой скоростью, что уже в тылу, в кустарнике поскользнулся, уронил величавого седока, и тот, забившись в укромное место, закрыл лицо платком, заливаясь слезами. Там его и нашли верноподданные генерал-адъютанты, с большим удовольствием рванувшие с поля боя на поиски Императора.

Да, победить французов оказалось сложнее, чем отправить в мир иной собственного отца. Историки, особенно современники Александра, часто говорили о чувстве гадливости, посещавшем Императора, когда тот вспоминал об убийцах отца. Странно, что далеко не каждого из них посещало такое же чувство в отношении самого Александра, вдохновителя убийц Павла Петровича и уж прямого убийцы 21 тысячи русских при Аустерлице. Только на его совести было это массовое убийство в сражении, никому не нужном, да ещё проданном заранее противнику.

А вот Кутузова он действительно не отстранил от командования далеко неслучайно. Впоследствии, вспоминая позор Аустерлица, он говорил: «Я был молод и неопытен; Кутузов говорил мне, что нам надобно было действовать иначе, но ему следовало быть в своих мнениях настойчивее».

Какая уж там настойчивость, если даже резонное требование Кутузова не торопиться оставлять Праценские высоты вызвало гнев и раздражение Императора. С той поры Александр затаил неприязнь к Кутузову. Он не мог не понимать, какие чувства испытывает к нему сам Кутузов, который на протяжении всей своей службы очень дорожил своими солдатами и стремился дела решать с наименьшими потерями. Он был полководцем непревзойдённой не только в Европе, но и во всем мире школы Румянцева, Потёмкина, Суворова. К примеру, Румянцев в 1770 году в битве при Кагуле, имея всего 23 тысячи, атаковал 150 тысяч турок и 80 тысяч крымских татар. Он разгромил противника, положил на месте 20 тысяч солдат противника, а остальные в страхе разбежались.

Потемкин, штурмуя Очаков 6 декабря 1788 года, уступал числом неприятелю, но взял крепость за «пять четвертей часа», положив 8 тысяч 700 турок и еще четыре тысячи пленив. Кроме того, от ран умерли 1140 неприятелей. Сам же Потемкин потерял 936 человек. На довольствии накануне штурма Измаила состояло 42 тысячи турок – это самые точные данные… Суворов вдвое уступал числом войск, но взял крепость, положив на месте 30 тысяч 900 человек вражеской армии, пленил 9 тысяч человек, а сам потерял 1850 убитыми и 2400 ранеными. За все эти три великие баталии русские не потеряли и половины того, что потерял при Аустерлице Император Александр.

Да, потерял именно Александр… Кутузов сильно переживал трагедию до конца дней своих. Спустя семь лет, когда он обратил наполеоновскую армию, по меткому выражению А.И. Михайловского-Данилевского» в нестройные безоружные толпы одурелых людей», Кутузов заговорил об Аустерлице с офицерами, увидев брошенное ему под ноги французское знамя с надписью: «За победу под Аустерлицем»: «Господа! Вы молоды; переживете меня и будете слышать рассказы о наших войнах. После всего, что свершается теперь перед вашими глазами, одной выигранной победой или одной понесённой мною неудачей больше или меньше всё одно для моей славы, но помните: я не виноват в Аустерлицком сражении».

Позор Аустерлица не был позором русского полководца и русских воинов. Этот позор должен был принять на себя лишь один человек – Император, известный нам под именем Александра Первого.

Русские воины вершили чудеса храбрости. Вот только несколько примеров, приведенных в книге А.И. Михайловского-Данилевского:

«Среди столь огромной растраты людей, свидетельствующей об ужасном положении, в каком находился полк, солдаты сорвали с двух древков знамена и потом представили их Кутузову; явное доказательство, что виною гибели Пермского полка было не малодушие войск… Так, в Азовском полку среди губительных явлений сечи раненый унтер-офицер Старичков сорвал знамя с древка и взятый в плен умел сохранить его под одеждою. Лежа в Брюнне на смертном одре, он передал знамя одному из своих товарищей, и тот, по возвращении в Россию, представил его начальству». Знамя было передано в Санкт-Петербургский Арсенал.

Или вот пример: «Нарвского мушкетерского полка гренадер Нестеров, видя убитым подпрапорщика, сорвал знамя с древка и спрятал у себя. Вскоре он был взят в плен, но нашёл средство убежать, явился к армии во время возвращения в Россию и представил Знамя Кутузову, который отдал Знамя в полк…»

Нет, не по всем пунктам было проиграно сражение. К примеру, колонна генерала Дмитрия Сергеевича Дохтурова действовала столь успешно, что глубоко вклинилась в боевые порядки французов. И лишь неудачи на флангах помешали ей добиться ещё больших успехов. Она оказалась отрезанной, окруженной, но Дохтуров, как всегда спокойный и хладнокровный, не потерял присутствия духа. Он выдержал атаки неприятеля, прорвал его строй, вывел войска из теснин и ночью соединился с главными силами. Сами французы, пораженные его подвигом, свидетельствовали: «При конце проигранного сражения и в положении отчаянном невозможно было более Дохтурова показать твердости!»

22 ноября 1805 года состоялось свидание императора Франца и Наполеона, закончившееся объявлением перемирия с одним условием – русские должны были немедленно покинуть австрийские владения.

Самозваный глава антифранцузской коалиции Александр вынужден был сложить с себя полномочия и предоставить свободу действий австрийскому императору. Имея в своём подчинении победоносные войска, Император Александр поставил их в тяжелейшее положение. Сам же он осрамился перед всей Европой, ибо каждый здравомыслящий человек, следивший за военными событиями и восхищавшийся ещё недавно баснословными подвигами Суворова, понимал, что под Аустерлицем дело вовсе не в войсках, а в нерадивом Императоре России, на которого и так уже посматривали косо из-за убийства Павла Петровича. Антифранцузская коалиция развалилась, начались переговоры.

3 декабря Пруссия заключила оборонительный союз с Францией, получив в награду за это Ганновер, принадлежавший Англии. 14 декабря Австрия подписала тягостный и унизительный договор, по которому она окончательно утрачивала своё влияние в Германии. К позору Аустерлица прибавился другой, свидетельствующий о тягостных изменениях, происшедших в сознании людей со времён царствования Екатерины Великой. 13 декабря 1805 года, когда ещё не стихли рыдания в российских семьях, потерявших своих сыновей, братьев, мужей, отцов на далёких полях Аустерлица, кавалерская дума решила отличиться перед Императором и попросила его возложить на себя орден Святого Георгия Первого класса. Какое затмение нашло на старшего кавалера князя Прозоровского и канцлера князя Куракина, когда они принесли Императору – убийце 21 тысячи русских солдат, офицеров и генералов – знаки ордена, учреждённого Екатериной Великой отнюдь не для таких награждений. Как могли они поставить столь ничтожного в военных доблестях человека на один уровень с кавалерами этого ордена первого класса Петром Александровичем Румянцевым, Григорием Александровичем Потёмкиным и Александром Васильевичем Суворовым?

В Александре на этот раз все же возобладал разум. Он нашёл выход, пояснив, что Первый класс Святого Георгия даётся по положению, «за распоряжения начальственные», а он лишь был на линии огня, чтобы разделить опасность с подданными своими и испить сполна поведную чашу. Командовал же на Аустерлицком поле генерал Кутузов… Правда, Император не возражал против того, что «проявил геройство», и согласился принять орден Святого Георгия 4-го класса, даваемый за личное мужество и одержание над противником полной победы. Возможно, победу над Кутузовым властью своей он и одержал, прогнав с ключевых Праценских высот, а затем свалив всю вину за крупную военную неудачу.

Кстати, Кутузова он ради приличия наградил орденом Святого Владимира 1-й степени и отодвинул подальше от столицы, направив на должность Киевского военного губернатора. Кутузов же заслуживал гораздо большей награды за одну только победу под Кремсом. А искусный марш его от Брауна до Ольмюца привёл в восхищение даже противника. Наполеоновский маршал Мармон назвал этот марш «классически-героическим».

Автор известных записок об екатерининском времени и начале царствования Александра Лев Энгельгардт (племянник Потёмкина) подметил следующее: «Аустерлицкая баталия сделала великое влияние над характером Александра, и её можно назвать эпохою в его правлении. До того он был кроток, доверчив, ласков, а тогда сделался подозрителен, строг до безмерности, неприступен и не терпел уже, чтобы кто-то говорил ему правду…»

Может, именно тогда Император впервые задумался о том, что пора постепенно вырываться из английских пут, переходить к политике в интересах России. Но сделать это было ещё очень и очень трудно.

Со времён Калки не имела русская армия таких неудач, как при Аустерлице. Полный крах потерпела и внешняя политика Александра. После колебаний, он отступился от интересов Польши, но остался предан Пруссии, ради которой и сделал это.

Далеки, очень далеки от екатерининских были в то время его действия. Вытаскивая из российских глубинок самородков, Екатерина Великая превращала их в исполинов своей политики, в государственных деятелей и великих полководцев. Александр же не следовал её заветам.

17 июля 1806 года он назначил министром иностранных дел барона Будберга… Российская дипломатия стала лишь по имени своему российской. Она уже не могла противодействовать западным политиканам и вела страну к катастрофе.

При Екатерине Великой, к примеру, русский посланник в Османской империи Яков Иванович Булгаков сумел предотвратить военное столкновение с Портой, хотя сделать это было в связи с присоединением Крыма к России очень сложно. А что мог предотвратить Будберг, которого мало волновали интересы России? Александр же продолжал метаться между европейскими дворами, между союзами с Англией, Пруссией и Францией – и все никак не мог выбрать, с кем дружить, а с кем воевать.

В июне 1806 года снова возникла возможность найти общие интересы с Францией. Александр упустил и её. Странно, что историки, приклеивая жуткие ярлыки Павлу Первому, выставляя его едва ли не сумасшедшим, не видят или не хотят видеть явные задатки политического, дипломатического и военного слабоумия в действиях Александра.

Его уничижительные реверансы в адрес не раз вытиравших о него ноги англичан, пруссаков и австрийцев дошли до смешного. После всего того, что произошло в 1805 году, он продолжал задирать Наполеона и не утвердил трактат, подписанный во Франции, не ратифицировал договор, заявив, что последний не соответствует «обязанностям России в рассуждении союзников её, безопасности её и общему спокойствию Европы».

Метания дошли до того, что Александр отправил Беннигсена с корпусом войск в полное распоряжение прусского короля. Наполеон немедленно отреагировал. Во французских газетах появились карикатуры на Александра – горе-полководца. Они сопровождались издевательствами, касающимися Аустерлицкого дела. Не забыли и о награждении орденом Святого Георгия за бегство и рыдания в кустах.

Вслед за тем император Франции образовал так называемый Рейнский союз, в который почти насильно вовлёк Италию, Германию и Голландию. Это уже затрагивало интересы Пруссии. Александру пришлось задуматься, кого же ещё спасти, устилая поля сражений телами русских солдат. Искать долго не пришлось. Сам нашёлся такой монарх и полководец, подобный Александру. 19 сентября 1806 года прусский король решил попытать счастья на поле боя. Он потребовал, чтобы Наполеон немедленно вывел свои войска из Германии.

24 сентября Наполеон прибыл в Бамберг и объявил войну Пруссии не по дипломатическим каналам, как это было принято, а просто приказом по своей армии, доказав тем самым глубокое презрение к новому противнику.

Затем он, мгновенно напав на Пруссию, полностью разбил её в двух сражениях под Йеной и Ауэрштедтом. Разумеется, автором побед был маршал Бертье, а не сам Бонапарт. Александр получил возможность бросить в топку войны очередную порцию русских воинов, чтобы превратить их в пушечное мясо ради прекрасных глаз королевы Луизы… Всё это преподносилось тогда, как защита границ России, хотя никто в то время границам нашим не угрожал.

Сегодня мы видим, как США объявляют, что угроза их интересам исходит то от Югославии, то от Ирака, то от Сирии, тот от Ирана. Это придумано не в наши дни – это давний метод «тёмных сил», влияние которых даже на политику Александра видно невооруженным глазом.

Казалось бы, границы «защищали» уже в 1805 году в Австрии, но, несмотря на крупную военную неудачу, они остались неприкосновенными. Теперь их почему-то надо было «защищать» на полях Пруссии.

А ведь все эти неудачные потуги лишь разжигали аппетит коварного и жестокого агрессора Наполеона, всё более склоняя его к мыслям о войне с Россией, коих прежде он не имел, а, напротив, стремился к союзу с Россией, чтобы использовать в своих интересах её мощную армию, а особенно казаков. Недаром они договорились с Императором Павлом о совместном походе в Индию, и Павел выделил Наполеону 40 тысяч казаков, чтобы тот выбил из Индостана англичан.

Наполеон побаивался русских. Помнил 1799 год, когда французам не удалось одержать ни одной победы над Суворовым, который буквально с горсткой солдат, постоянно предаваемый австрийцами, нещадно бил всех подряд его хваленых военачальников. И вдруг под Аустерлицем он увидел, что может побеждать даже русских. Побеждать, несмотря на мужество русских солдат, офицеров и генералов, хотя бы потому, что Император Александр будет постоянно сводить все достоинства русской армии к нулю, либо вмешиваясь сам, либо ставя во главе русских войск горе-полководцев, подобных барону Беннигсену. Да и почти все высшие посты в русской армии постепенно заняли иноземцы, которые «всегда многим служат».

Наполеон не раз высказывал удивление, что один из главных убийц Павла Первого облечён высоким доверием Императора Александра, что он даже направлен с корпусом спасать прусского короля. Наполеон начинал подумывать о том, что такими действиями Александр очень быстро превратит Россию из весьма желаемого союзника, в довольно лёгкую для него добычу. Зачем нужен равный союз, если можно нанести военное поражение и навязать выгодный для себя мир?

К началу войны в Восточной Пруссии и Польше Наполеон уже был уверен в том, что сможет разгромить русскую армию. Напомним, до 1805 года он даже и не надеялся на победу над русскими. После Аустерлица такие надежды появились, хотя он помнил и Кремс, и Шенграбен, и блистательный марш Кутузова. Но когда среди комсостава русской армии стали мелькать фамилии битых им же самим иноземных полководцев, Наполеон понял, что настают другие времена. Но он забыл о том, что русский народ – особый в целом свете. Прочитал бы, что писала о русских Екатерина Великая: «Русский народ есть особенный народ в целом свете: он отличается догадкою, умом, силою… Бог дал Русским особое свойство». Потому-то войны Императрицы Екатерины Алексеевны и велись «русским умом». Но ушло то время… Другие порядки наступили в России перед новой угрозой…

Отечественная война 1812 года зарождалась не сразу, не вдруг. Росток этой войны холил и лелеял Император Александр. Одно сложно сказать наверняка: по какой же всё-таки причине?

Наполеон не понял, что Император России и Россия далеко не одно и то же. Есть страны, которые тождественны своим монархам, но Россия при любых великих князьях, царях и императорах, и даже при «никаких» правителях, жила сама по себе, а когда надо было постоять за честь свою и независимость, сокрушала недругов не благодаря правителям, а, порою, и вопреки им.

Те, кто владел великокняжеским столом, царским или императорским престолом, не всегда, к сожалению, отвечали тем требованиям, которые предъявляла к ним Святая Русь. Было немало и таких, кто лишь «занимал» командные «кресла», а народ всегда вершил дела великие так, как это нужно было России.

Кстати, и Александру суждено было многое понять и многое пересмотреть в своём поведении.

К этому привела целая цепь событий. Аустерлиц, где Александр сам организовал поражение, затем кампания 1807 года, когда, явно по наущению Англии, Император назначил барона Беннигсена, самого циничного и коварного из убийц Павла Петровича, на должность главнокомандующего русской армией, направленной на выручку Пруссии. Война 1806-1807 годов была нелёгкой для России только из-за Беннигсена, назначение которого уже само по себе было предательским шагом.

В начале 1807 года, предприняв нелепое и бесцельное движение вперед, которое, благодаря искусству наших генералов, всё же едва не привело к разгрому корпуса Нея, Беннигсен приказал ни с того ни с сего остановиться, что позволило французскому корпусу выйти из-под удара. Совершил «залётный» барон и ещё целый ряд предательских актов. Он приказал замедлить продвижение, когда передовой русский корпус едва не разбил Бернадота, трижды не дал одержать полную победу в сражении при Прейсиш-Эйлау, а затем умышленно поставил русские корпуса при Фридланде в положение, в котором они могли только героически умереть, и лишь мужество русских солдат и офицеров спасло их от поражения.

А ведь в начале кампании, как свидетельствуют достоверные источники, Наполеон впервые был настолько неуверен в своих силах, что пытался вымалить перемирие у прусского короля. Король отклонил эти предложения, выказав более верности России, чем сам Император России и его ставленник Беннигсен. Ночью после второго дня сражения при Прейсиш-Эйлау Наполеон писал отчаянные письма в Париж, заявляя, что хочет окончить войну и уйти на левый берег Вислы. Он понимал, что утренний удар русских полностью уничтожит французскую армию, потерявшую значительную часть артиллерии, почти всю конную тягу и израсходовавшую почти все боевые запасы. Но Беннигсен утром увёл русскую армию с поля боя, чем спас Наполеона.

А далее был Тильзитский мир, заключить который мог только правитель государства, управляемый из-за рубежа, ибо этот договор был соткан из предательских по отношению к России пунктов. Об этом немного подробнее.

Освоение Средиземноморья было начато ещё Екатериной Великой во время русско-турецкой войны 1768–1774 годов, в ходе которой была проведена первая Архипелагская экспедиция и одержана блистательная победа в Чесменском сражении 1770 года. Правда, по Кучук-Кайнарджийскому мирному договору России пришлось отдать Османской империи свои завоевания в Архипелаге, но она получала взамен на тот период неизмеримо большее – Азов с его областью, Керчь и Эниколь в Крыму, Кинбурн в устье Днепра и степь между Днепром и Бугом, а также право свободного плавания по Черному морю и через Дарданеллы. Немаловажными были и обязательства Османской империи выплатить Империи Российской контрибуцию в 4,5 миллиона рублей. Очень серьёзным достижением было и то, что крымские татары получали независимость от Порты. Это явилось первым шагом по присоединению Крыма к России.

В феврале 1799 года Федор Федорович Ушаков взял блистательным штурмом остров Корфу, захваченный в 1797 году французами, о котором Наполеон говорил: «Остров Корфу, Зонте и Кефалония имеют для нас большее значение, чем вся Италия». Россия вновь укрепила свои позиции в Средиземноморье, заняв стратегически важные пункты. В ходе второй Архипелагской экспедиции 1806 года под предводительством вице-адмирала Дмитрия Николаевича Сенявина эти завоевания были упрочены овладением Каттарской областью, обеспечивающей возможность быстрого развертывания русских военно-морских и сухопутных сил в Архипелаге. В 1807 году в результате победоносного Дарданелльского сражения Сенявин наглухо запер вход в пролив Дарданеллы и фактически блокировал Константинополь.

И вдруг, в июне 1807 года, поступил рескрипт Императора Александра передать все завоевания в Средиземноморье и возвратиться в Петербург. Этим предательским приказом были потрясены не только Сенявин, но и местное население, которое стремилось встать под руку России. Каттарцы и многие другие народы Архипелага присягнули уже Русскому Императору.

Зачем же Императору понадобилось делать такой подарок врагу России – Наполеону? Оказывается, и предательство единоверных народов, и завоевания в Средиземноморье имели свою цену – Император отдал их Наполеону за то, что тот вернул прусскому королю завоевания французов в Пруссии. Таким образом, Император рассчитался предательством стратегических интересов России и единоверных ей народов, а, кроме того, предательством героических русских моряков, которые вынуждены были следовать в Россию по маршруту, на котором господствовал британский флот, имевший подавляющее численное преимущество. Эскадра Сенявина поставлена была перед тяжёлой необходимостью вступить на возвратном пути в неравный бой с англичанами, и только внезапно налетевший шторм позволил ей дойти до испанского порта, где вскоре она была блокирована. Твёрдость и мужество Сенявина, его дипломатический талант помогли провести с англичанами переговоры так, что эскадра была интернирована на почётных для русских моряков условиях.

Когда Сенявин вернулся в Петербург, Император не пожелал даже видеть его. Вскоре героическому, заслуженному флотоводцу был предложен пост начальника Ревельского порта, с которого он отправился в свою блистательную экспедицию. Лишь после вступления на престол Императора Николая Первого отважный адмирал был награжден по заслугам, а когда флотоводец ушёл в лучший мир, Николай Павлович в знак особого уважения лично командовал почётным эскортом при его погребении.

Таким образом, Тильзитский мир стал актом предательства славян, всей душою тянувшихся к России. Это ещё раз косвенно подтверждает, что на престоле находился человек случайный, подготовленный за пределами России в соответствующих враждебных обществах, но никак не Александр Павлович, воспитанный Екатериной Великой.

Не только к русским, но и ко всему славянскому миру питал тот, кто именовался Императором Александром Первым, безразличие, пренебрежение, а то и явную ненависть. В 1821 году в Греции вспыхнуло восстание против османского владычества. Башибузуки и египтяне подавили его и начали жесточайшую резню. На одном лишь острове Хиосе было вырезано 90 тысяч христиан. А ведь Россия в то время была достаточно сильна, чтобы прекратить этот беспредел. Ей достаточно было цыкнуть на турок, достаточно было только объявить о направлении в Средиземноморье своего флота, и турки бы, памятуя о первых двух Архипелагских экспедициях, безусловно, прекратили бы изуверства. Но Западу нравилась резня греков и славян, она соответствовала их видам на истребление славянского мира и истинной веры Христовой, ибо Европа уже с давних пор исповедовала формальное христианство. И Император, заглядывая в рот Западу, содеял ужасное. Он предпочёл направить войска на помощь своему другу, прусскому королю, для подавления восстания студентов, а не в Средиземноморье, чтобы спасти единоверцев Русского Народа.

На Веронском конгрессе в 1823 году он заявил: «Я покидаю дело Греции, потому что усмотрел в войне греков революционные признаки времени». Но ведь освободительная война с иноземными захватчиками никогда и ничего общего с революцией не имела. Император, используя столь модные на Западе двойные стандарты, предпочел назвать турецкого султана законным властителем греков и признать законным османское иго. Это предательское деяние Императора привело к тому, что Россия утратила окончательно остатки своего влияния в Средиземноморье. В Лондоне же решили, что, поскольку Россия покинула тот стратегически важный район, Англии надлежит немедленно его занять. Для того и передавался Императором Архипелаг в руки Наполеона, чтобы после поражения Франции, он достался Англии. Но и этого мало. Именно тот, кого мы считали Александром Первым, отдал врагу Русскую Америку, в частности, штаты Аризона и Вашингтон.

Вполне понятно, что все эти предательские акты не были инициативами самого Императора. К ним принуждали его те, кто знал страшную тайну подмены истинного наследника престола Александра Павловича на Симеона Великого.

Только на совести того, кто стоял во главе Российской Империи в начале XIX века, лежит то, что французы сумели войти в Москву. Ни при Екатерине Великой, ни при Павле Первом это было бы невозможно. Напротив, русские войска совершали блистательные освободительные походы и били врага на его территории. Но даже когда русский народ, вопреки бездействию Императора, все же сломил хребет наполеоновской банде, тот вёл себя более чем странно, надругаясь над русской воинской славой и презирая её.

Замечательный русский военный историк Антон Антонович Керсновский с сожалением отмечал: «Могучий и яркий патриотический подъём незабвенной эпохи Двенадцатого года был угашен Императором Александром, ставшим проявлять какую-то странную неприязнь ко всему национальному русскому. Он как-то особенно не любил воспоминаний об Отечественной войне – самом ярком Русском национальном торжестве и самой блестящей странице своего царствования. За все многочисленные свои путешествия он ни разу не посетил полей сражений 1812 года и не выносил, чтобы в его присутствии говорили об этих сражениях. Наоборот, подвиги заграничного похода, в котором он играл главную роль, были оценены им в полной мере (в списке боевых отличий Русской армии Бриенн и Ла Ротьер значатся, например, 8 раз, тогда как Бородино, Смоленск и Красный не упоминаются ни разу)».

В 1814 году автор многотомной Истории наполеоновских войн генерал-лейтенант Александр Иванович Михайловский-Данилевский записал в своём дневнике: «Непостижимо для меня, как 26 августа 1814 года Государь не только не ездил в Бородино и не служил в Москве панихиды по убиенным, но даже в сей великий день, когда все почти дворянские семьи России оплакивали кого-либо из родных, павших в бессмертной битве на берегах Колочи, Государь был на балу у графини Орловой. Император не посетил ни одного классического места войны 1812 года: Бородино, Тарутина, Малоярославца, хотя из Вены ездил в Вагрмаские и Аспернские поля, а из Брюсселя – в Ватерлоо».

Император сделал всё, чтобы в Париже победоносные Русские войска, сыгравшие главную роль в разгроме наполеоновских банд и освободившие Европу, чувствовали себя не победителями, а униженными и оскорблёнными.

Антон Антонович Керсновский писал: «При вступлении войск в Париж произошёл печальный случай. Александр Первый повелел арестовать двух командиров гренадерских полков «за то, что несчастный какой-то взвод с ноги сбился» (вспоминал Ермолов). Хуже всего было то, что Государь повелел арестовать этих офицеров англичанам. Распоряжение это возмутило всех, начиная с великих князей. Тщетно старался Ермолов спасти честь Русского мундира от этого неслыханного позора «Полковники сии – отличнейшие из офицеров, – молил он Государя, – уважьте службу их, а особливо не посылайте на иностранную гауптвахту!» Александр был неумолим; этим подчеркнутым унижением Русских перед иностранцами он стремился приобрести лично себе популярность среди этих последних (ненавидевших русских), в чём отчасти и успел».

Многие биографы, историки, исследователи пытались понять, что происходило с Императором Александром Первым в начальные годы его правления. Они рассматривали того, кто находился на русском престоле, как Александра Павловича, рождённого и выросшего Великим Князем и воспитанного в великокняжеском духе, то есть подготовленного к нелёгкому жребию русского. А жребий Государя в то время очень и очень нелёгок, и было бы несправедливо утверждать, что каждый, кто рождён в августейшей семье, стремился непременно занять сей верховный пост в государстве. Известно, к примеру, как было воспринято известие о том, что ему надлежит в скором времени ступить на престол российских царей, великим князем Николаем Павловичем и его супругой Александрой Федоровной.

Великий князь Николай Павлович, успешно откомандовав 2-й бригадой 1-й гвардейской дивизии, только что получил назначение на должность генерал-инспектора по инженерной части. И вдруг, 13 июля 1819 года, после смотра в Красном Селе Государь пожелал отобедать с Николаем и его супругой втроём, без посторонних. За обедом он объявил, что смотрит на Николая, как на наследника престола и что именно ему он передаст власть, причём, как выразился он, «это случится раньше, чем предполагают, а именно, при его, Императора, жизни».

Александра Федоровна вспоминала: «Мы сидели, как окаменелые, широко «раскрыв глаза, не будучи в состоянии произнести ни слова». Государь продолжал: «Кажется, вы удивлены; так знайте, что мой брат Константин, который никогда не заботился о престоле, решил ныне более, чем когда-либо, формально отказаться от него, передав свои права брату своему Николаю и его потомству. Что же касается меня, то я решил отказаться от лежащих на мне обязанностей и удалиться от мира».

Николай Павлович так описал впечатление от той беседы: «Разговор во время обеда был дружеский, но принял вдруг самый неожиданный для нас оборот, потрясший навсегда мечту спокойной будущности».

Как видим, известие о том, что Николаю Павловичу придётся стать Императором, не вызвало радости ни у него самого, ни у его супруги. Кстати, в критические минуты утра 14 декабря 1825 года Николай Павлович, обращаясь к командирам преданных ему частей, сказал: «Вы знаете, господа, что Я не искал короны. Я не находил у себя ни опыта, ни необходимых талантов, чтоб нести столь тяжкое бремя. Но раз Бог Мне её вручил… то сумею её защитить и ничто на свете не сможет у Меня её вырвать. Я знаю свои обязанности и сумею их выполнить. Русский Император в случае несчастья должен умереть со шпагою в руке… Но во всяком случае, не предвидя, каким способом мы выйдем из этого кризиса, Я вам, господа, вручаю своего сына Александра. Что же касается до Меня, то доведётся ли мне быть Императором хотя бы один день, в течение одного часа Я докажу, что достоин быть Императором!»

Иным был тот, кого мы знаем под именем Императора Александра Первого. Весьма ценными являются воспоминания Адама Чарторыжского, который был в «якобинском», как его называли, кружке друзей Императора. Тот вспоминал: «В первое время Александр находился в ложном, крайне затруднительном и тяжёлом положении по отношению к деятелям заговора. В течение нескольких месяцев он чувствовал себя как бы в их власти, не решаясь действовать во всём вполне самостоятельно. Александр знал, что мысли о заговоре сложились в умах чуть ли не с первых дней царствования Павла, но что они осуществились лишь с того момента, когда им стало известно о согласии наследника престола. Каким же образом мог он принять строгие меры, когда это согласие, хотя и вынужденное и условное, было всё-таки дано им?

Как должен поступить суд, выделяя главных деятелей от менее виновных? К последней же категории придётся отнести главнейших представителей высшего общества, гвардии и армии. Почти всё петербургское общество было замешано в этом деле. Как установить по закону различие этой ответственности между лицами, принявшими непосредственное участие в убийстве и теми, кто желал только отречения? Заставить Павла подписать отречение – не есть ли это уже насилие над его личностью, допускающее само по себе возможность, в случае сопротивления и борьбы, поднять на него руку?»

В одном только ошибался Чарторыйский – в том что Александр не испытывал страха перед Паленом. Страх перед этим человеком он испытывал как до цареубийства, так и после него, причём страх, далеко не безосновательный, ибо Пален был действительно бездушным, мерзким и коварным чудовищем. К тому же ему была известна тайна Императора!

Александр долгое время не знал имён главных участников заговора и тех, кто осуществил убийство. Но он, естественно, знал, что во главе стоял именно Пален. Этот жестокосердный инородец и ярый русофоб родился в Курляндии в 1745 году. Во время переворота 1762 года был капралом в лейб-гвардии Конном полку, том самом, в котором служил Григорий Александрович Потёмкин, но в отличие от Потёмкина Пален в те дни был пассивен и осторожен. О службе его никаких добрых сведений не имеется. Когда присоединили Курляндию он стал (в 1796 году) курляндским генерал-губернатором, но по воцарении Павла Первого был уволен со службы, а в 1798 году, благодаря усердию братьев одной из масонских лож, стал Санкт-Петербургским военным губернатором и добился производства в генералы от кавалерии. В 1800 году, оставаясь военным губернатором, стал первоприсутствующим в коллегии иностранных дел, оклеветав и добившись отстранения Федора Васильевича Ростопчина. Затем сделался главным директором почт. На этом посту проявилась одна из сущностей этого злодея – он перлюстрировал в корыстных целях всю переписку.

Пален хотел властвовать в России и сделать так, чтобы Император был у него «на побегушках». Но в то время в России это ещё было невозможно, или, если и возможно, то лишь при попустительстве самого Государя. В войсках продолжался ропот, довольно было искры, чтобы вспыхнуло пламя, которое могло спалить всех злодеев. Возможно, Пален это понял, когда буквально силком вытащил Александра к строю гвардии. Граф Лонжерон вспоминал: «Пален увлёк Императора и представил его Преображенскому полку. Талызин кричит: «Да здравствует Император Александр!» В ответ гробовое молчание среди солдат. Зубовы выступают, говорят с ними и повторяют восклицание Талызина, – такое же безмолвие. Император переходит к Семеновскому полку, который приветствует его криком «Ура!» Другие следуют примеру семеновцев, но преображенцы по-прежнему безмолвствуют».

Таким образом, новый Император становится той тонкой ниточкой, на которой повис над пропастью и сам фон дер Пален. По настоянию вдовствующей Императрицы Марии Федоровны он был выслан из Петербурга в свои курляндские имения, и ему было категорически запрещено появляться в обеих столицах, а также поблизости от мест пребывания Императора. «Русское общество отнеслось с полным равнодушием к вести о падении могущественного вельможи, даже приобретшего некоторую популярность своим преступлением», – заключила княгиня Ливен.

Аналогичная судьба ожидала и других заговорщиков. Император постепенно избавлялся от тех, от кого мог. Для английских политиканов они все были уж отработанным материалом и не представляли никакого интереса. Достаточно того, что управляем был сам Император.

Осталось в числе приближённых лишь «остзейское чудовище Беннигсен» Вот где начинается самое удивительное. Убийца Императора Павла, человек, который вёл себя в трагическую ночь 11 марта более чем цинично, удалён не был. Объяснение может быть одно – Императору не позволили его удалить те «тёмные силы», в руках которых он находился.

Беннигсен не имел ни малейших дарований. Наполеон, и тот назвал его бездарем. И вдруг этого, по отзывам современников, трусливого анику-воина, дослужившегося до генеральского чина, Император назначил главнокомандующим русской армией, направленной на выручку разбитой Наполеоном Пруссии. Беннигсен фантастически разбогател в период с декабря 1806 по июнь 1807 года на бессовестном обкрадывании чужой для него армии, чужой страны. Тем более, что он на всю жизнь затаил лютую злобу к Императору, не возвысившему его за убийство Павла Петровича. Он и в конце жизненного пути любил говорить, что Александр неблагодарен по отношению к нему, рисковавшему своей драгоценной жизнью, ради того, чтобы освободить престол.

После назначения Беннигсена началась цепь «случайностей», которая привела французов в Москву. При внимательном исследовании военного аспекта этой трагедии выводы ужасают.

Адам Чарторыжский в защиту Императора утверждал, что тому «лишь через несколько лет постепенно удалось узнать имена заговорщиков, которые частью сами удалились со сцены, частью же были сосланы на Кавказ при содействии весьма многочисленных их соучастников, сохранивших своё место и положение. Все они умерли несчастными, начиная с Николая Зубова, который, вскоре после вступления на престол Александра, умер вдали от двора, не смея появляться в столице, терзаемый болезнью и неудовлетворённым честолюбием».

Кара провидения поразила каждого злодея, причём каждому воздано было по делам их. Форма наказания, избранная для них Александром, была наиболее чувствительна, но более всех наказал он самого себя, как бы умышленно терзая себя упрёками совести, вспоминая об этом ужасном событии в течение всей своей жизни.

Рубеж XVIII–XIX веков был временем, когда высшая знать, разложенная вольтерьянством и масонством, прогнила насквозь. Можно по пальцам перечесть, кто в окружении Павла Первого мог проявить волю и храбрость. Их всех удалили от двора. Сам Павел Первый, по отзывам добропорядочных современников, был отважен и храбр. Мужественны были Аракчеев, Ростопчин. А вот Панин, Пален и Беннигсен, можно сказать, были патологическими трусами. Николай Зубов становился храбрым только в сильном опьянении, Платон же Зубов был труслив в любом состоянии.

«Тотчас после совершения кровавого злодеяния заговорщики предались бесстыдной, позорной, неприличной радости, – писал А.Чарторыжский. – Это было какое-то всеобщее опьянение не только в переносном, но и в прямом смысле, ибо дворцовые погреба были опустошены, и вино лилось рекою, в то время как пили за здоровье нового Императора и главных «героев» заговора. В течение первых дней после события заговорщики открыто хвалились содеянным злодеянием, наперерыв выставляя свои заслуги в этом кровавом деле, выдвигаясь друг перед другом на первый план, указывая на свою принадлежность к той или другой партии, и т. п. А среди этой общей распущенности, этой непристойной радости, Император и его семейство, погруженные в горе и слёзы, почти не показывались из дворца. Целыми часами оставался он в безмолвии и одиночестве, с блуждающим взором, устремлённым в пространство, и в таком состоянии находился почти в течение многих дней, не допуская к себе почти никого. Я был в числе тех немногих лиц, с которыми он виделся более охотно в эти тяжелые минуты…. Получив от него разрешение, входить к нему во всякое время без доклада, я старался по мере сил влиять на его душевное состояние и призывать его к бодрости, напоминая о лежащих на нём обязанностях. Нередко, однако, упадок духа был настолько силен, что он отвечал мне следующей фразой: «Нет, всё, что вы говорите, для меня невозможно, я должен страдать, ибо ничто не в силах уврачевать мои душевные муки». Все близкие к нему люди, видя его в таком состоянии, стали опасаться за его душевное равновесие…»

Что касается последних лет царствования Александра, то существует так же предание, причём, весьма достоверное, о том, что Император, прежде чем принять решение покинуть престол, встречался со святым преподобным Серафимом Саровским, слава о котором в ту пору широко распространилась по всей Руси. Святой старец предрёк бунт декабристов и предупредил Государя, что самому ему с бунтом не справиться. Подавить масонскую гидру сможет только брат его Николай, человек мужественный, решительный и отважный. Публицист Гедеонов, специально исследовавший этот вопрос, указал, что Император приезжал в Саров из Нижнего Новгорода, и будто бы действительно Император раз, в период своего пребывания там, исчезал на несколько суток неизвестно куда. Государь напоминал Николаю Павловичу о будущей его роли с поры той не раз. 16 августа 1823 года был подписан Манифест об отказе Константина от наследования престола.

В последние годы царствования почти непрерывным потоком шли сообщения о возмутительных действиях тайных обществ, о заговорах. Однажды, после доклада Васильчикова, Император сказал ему: «Друг мой Васильчиков! Так как вы находитесь у меня на службе с начала моего царствования, то вы знаете, что и я когда-то разделял и поощрял эти мечтания и заблуждения». И потом, после длинной паузы, добавил: «Не мне наказывать».

Однако вернёмся к событиям эпохи наполеоновских войн.

Если бы беды, свалившиеся на Россию и Русскую армию ограничились лишь 1805 годом, с его печальным сражением при Аустерлице… Но Император готовил новые испытания для русских воинов. В 1806 году он ввязался в новую ненужную для России войну.

25 и 26 января 1807 года под небольшим местечком Прейсиш-Эйлау гремело одно из наиболее кровопролитных сражений XIX века. И оказалось оно столь же тяжелым, сколь и бессмысленным, ибо ни одна из сторон – ни русские, под командованием барона Беннигсена, ни французы, возглавляемые «самим» императором Наполеоном, не решили своих задач, кроме одной, самой страшной и бесчеловечной – взаимного уничтожения живой силы.

Под Прейсиш-Эйлау русская армия оказалась в результате отхода, осуществляемого после неведомо зачем предпринятого Беннигсеном наступательного движения. Впрочем, наступление было необходимо самому остзейскому барону лишь для того, чтобы хоть как-то оправдать выторгованный им для себя с помощью обмана Императора пост главнокомандующего.

Во время Пултусского сражения 14 декабря 1806 года Беннигсену удалось добиться успеха и принудить французов к отступлению. Французами командовал маршал Ланн, у которого было 20 тысяч человек при 120 орудиях. Беннигсен имел 45 тысяч человек при 200 орудиях. Перевес подавляющий. Казалось, есть все условия для полного разгрома неприятеля и полного его истребления. Однако Беннигсен удовлетворился тем, что заставил Ланна отступить, и тотчас же прекратил преследование.

Зато в Петербург он послал реляцию, в которой яркими красками описал свою блестящую победу… Нет, не над Ланном… Он солгал, что победил «самого» Наполеона. Это лживое известие помогло сторонникам Беннигсена при русском дворе добиться назначения барона на пост главнокомандующего русской армией, действовавшей на полях Восточной Пруссии и Польши.

Напомним, что после того, как осенью 1806 года Наполеон разбил прусскую армию под Йеной и Ауерштедтом, Россия пришла на помощь Пруссии, и были для успеха этой миссии по все условия. Но врагам России удалось указанным выше способом провести на пост главнокомандующего изменника и предателя, который с первых же дней начал весьма странные действия против Наполеона.

4 января 1807 года, когда Наполеон ещё верил в непобедимость своей армии, поскольку Бертье был рядом, Беннигсен открыл кампанию наступательными действиями, предпринятыми с весьма неопределенными целями. Наступление русской армии, начатое в тяжелых условиях зимы, встревожило Наполеона, и император поспешил предложить перемирие прусскому королю, чтобы выключить из дела хотя бы одного противника. Но не тут-то было.

Прусский король ответил Наполеону отказом, а Беннигсену написал: «Перемирие мне противно. Остановив Ваши движения, оно даст повод к ложным толкам. Желаю устранить всякий поступок, несогласный с видами Императора Александра. Предложение французов доказывает, что, не привыкнув действовать зимою, они только хотят выиграть время и уверить нас, будто нам нечего заботиться о Кенигсберге, и они не имеют против него враждебных намерений. Мне приятнее предоставить спасение мое храброй армии Императора Александра, нежели полагаться на двусмысленные и ненадежные обещания неприятелей».

Наполеон был на грани отчаяния – ему предстояло сражаться с выносливыми и готовыми к суровым испытаниям русскими войсками, имевшими надежных союзников – храбрых прусских воинов. Из истории он знал, что если русских удавалось столкнуть с пруссаками, то бились и те, и другие насмерть, но если случалось, что выступали они в союзе – прочнее его не было, так как он был лишён коварства, столь свойственного прочим союзникам России, обычно стремившимся к решению своих личных целей за счёт русской крови.

Знал Наполеон и о том, что Фридрих Великий, разбитый русскими в Семилетней войне, завещал своим потомкам жить в мире с Россией, ибо был свидетелем величественной поступи Русской Державы в Золотой екатерининский век.

У Наполеона оставалась лишь одна надежда – на то, что во главе русской армии стоял Беннигсен, которого он считал бездарем. Барон либо таковым и являлся, либо был умным и коварным врагом России. На этот вопрос мы найдём ответ в очередных главах.

Надежда Наполеона на то, что Беннигсен – военачальник без таланта или во всяком случае во многом уступающий маршалу Бертье, едва не оправдалась уже в январе 1807 года: путем нелепых движений, которые и маневрами можно назвать с большой натяжкой, Беннигсен поставил русскую армию в критическое положение.

Первый шаг к тому, чтобы удержать закалённые суворовскими походами русские войска от победы над французами, Беннигсен уже сделал под Пултуском. Правда, французы потеряли там около 6 тысяч человек, а русские менее 3 тысяч. Но ведь будь на месте Беннигсена любой другой русский генерал, разве бы таким уроном отделались французы? До и после Беннигсена генералы русской армии сражались с противником, как правило, значительно уступая ему числом войск. Они успешно били врага не числом, а уменьем. А вот чтобы не разбить врага с таким перевесом сил, который был у Беннигсена, да ещё имея под предводительством блестяще подготовленные, храбрые, испытанные в боях войска, нужно было очень и очень постараться. В строю русских воинов было ещё немало участников Итальянского и Швейцарского походов Суворова, других великих компаний.

Действия же барона Беннигсена не могут не заставить задуматься над истинной целью поведения этого иноземца на русской службе. Для чего, к примеру, было проведено январское наступление русской армии в 1807 году?

В «Истории русской армии и флота» отмечается, что Беннигсен «вознамерился… двинуться под прикрытием лесов и озер к нижней Висле, разбить по частям левофланговые корпуса Наполеона – Нея и Бернадота, освободить Грауденц и, угрожая сообщениям Наполеона, быть может, заставить последнего начать отступление от Варшавы…»

Историк Байов не случайно использует ироничные слова «быть может, заставить». Так и хочется прибавить – «а, быть может, и нет». К тому же и замысел каков! Разбить Наполеона! Такой замысел под силу Суворову, Кутузову, Барклаю-де-Толли, Багратиону!.. То есть полководцам, а не странным баронам, неведомо для чего русский мундир надевшим.

Способен ли был Беннигсен осуществить этот замысел? Мог ли он всерьез говорить в приказах и распоряжениях о разгроме Наполеона? Чтобы ответить на этот вопрос, надо лучше представить тогдашнюю обстановку. Генерал-лейтенант А.И. Михайловский-Данилевский так характеризовал то время: «Настоящее поколение не может иметь понятия о впечатлении, какое производило на противников Наполеона известие о появлении его на поле сражения!»

Молва, распускаемая вполне определёнными силами и с вполне определёнными целями, долженствовала убедить противников императора Франции в его непобедимости. Главная цель французов была проста – ещё до начала сражения подавить у врага волю к сопротивлению.

Многие военачальники Запада буквально терялись при встрече с Наполеоном и отчасти поэтому терпели поражения. А вот Беннигсен замыслил одолеть Наполеона. План его с виду был решительным, но не было столь же решительным и твёрдым его исполнение.

4 января 1807 года русская армия выступила в западном направлении, а уже восьмого числа создались все условия для полного окружения и разгрома корпуса маршала Нея, оказавшегося оторванным от главных сил. Один переход, удар и… победа! В этом не сомневались генералы русской армии, рвавшиеся в бой. Они ждали, единственного приказа: «Вперед!», ещё помня стремительные переходы Суворова.

Но такого приказа не последовало. Вместо решительного броска, Беннигсен неожиданно для всех потребовал замедлить продвижение. На недоуменные вопросы отвечал, что делает это якобы для того, чтобы разобраться в обстановке и определить, что предпримут французы в ответ на его наступление. Это примерно то же самое, что сделал бы боксер, ударив противника, тут же опустил руки в ожидании, какие тот «обнажит» замыслы.

Ней был в ужасе. Он видел неизбежность своей гибели. Но русские неожиданно остановились. И Ней, естественно, поспешил отвести свои войска на безопасное удаление, к тому же ещё успел и Бернадота предупредить о надвигающейся опасности.

«Упустив» Нея, Беннигсен, согласно своему плану, двинул войска на Бернадота. Но тот уже был предупреждён, а значит – вооружён.

Правда, ждать атаки русских ему пришлось довольно долго, потому что 14 января Беннигсен и вовсе остановил армию, получив якобы слухи о предпринимаемом Наполеоном охвате русских войск. Барон снова решил «получше оценить обстановку». Бернадот, между тем, тоже вывел корпус из-под удара.

Эти странные остановки и передышки, по мнению добросовестных историков, свидетельствовали либо о нерешительности и трусости самого Беннигсена, либо о его действиях, во имя какой-то тайной цели. Собственно, что значит, какой-то? Ясно какой! Измотать русскую армию бестолковыми и бесцельными маневрами, которые, как известно, всегда отрицательно воздействуют на боевой дух солдат, а потом попытаться сделать её легкой добычей врага.

За девять дней бесполезного маневрирования русские войска, совершавшие марши в тяжелейших условиях, прошли 120 верст, вымотались и оказались оторванными от своих тыловых баз снабжения. Но кампания продолжалась. Беннигсену нужно было оправдать дальнейшие переходы, и он объявил, что «поставил себе целью прикрытие Кенигсберга и доступов к русской границе». Для этого он повернул армию на юг. А между тем Наполеон действительно решил воспользоваться растянутым положением русских войск и незащищенностью их левого фланга. Он отдал распоряжение маршалам спешить к Алленштейну, чтобы сосредоточиться там, а затем внезапно ударить во фланг русским, расчленить русскую армию, прижать её к Висле и уничтожить.

Беннигсен своими действиями сделал всё, чтобы этот план удался. И он бы мог быть выполнен, если бы не русский авангард, которым командовал генерал по образу и подобию Суворова – князь Петр Александрович Багратион.

Разъезд Елизаветградского гусарского полка перехватил депешу, направленную маршалом Бертье маршалу Бернадоту. Бертье был начальником главного штаба французской армии. Этот талантливый полководец был по существу автором всех побед, приписываемых французскому императору, о чём мы ещё подробно поговорим в следующих главах.

В депеше излагался план разгрома русской армии. Ознакомившись с ним, но опасаясь дезинформации, Багратион приказал начальнику казачьих войск авангарда генерал-майору Ивану Дмитриевичу Иловайскому блокировать Лёбау, где находился Бернадот, и перехватывать всю почту.

Вскоре начальнику авангарда доставили вторую перехваченную депешу, в которой уточнялся план. Маршал Бертье торопил Бернадота с выступлением. Он обращал особое внимание на скрытность, предлагал даже оставить часть сил для имитации отступления в направлении Торна. О планах неприятеля Багратион немедля сообщил Беннигсену, а сам, оставив Елизаветградский гусарский полк для введения в заблуждение противника, тайно увёл авангард на соединение с основными силами армии.

Утром гусары атаковали противника. Бернадот, не имея никаких сведений из своей главной квартиры и, полагая, что русские продолжают наступательные движения, стал отходить к Торну, прикрывать который ему было поручено по прежнему плану. Об отмене этого плана, как мы уже упоминали, он ничего не знал. Ни один курьер не прорвался к нему из главной квартиры.

Русская армия быстро сосредоточилась под Янковым и подготовилась к отражению удара противника.

22 января Наполеон провёл несколько атак против русских войск и был крайне удивлён тем, что не добился успеха. Сопротивление было слишком сильным. Он не ожидал встретить перед собой главные силы русских, да ещё на заранее подготовленных позициях.

Тогда Наполеон решил дождаться подхода корпусов Нея и Ожеро, а потом уже нанести рассекающий удар, однако утром 23 января не нашёл русской армии на прежнем месте – Беннигсен увёл её в направлении Прейсиш-Эйлау.

Удивило Наполеона и то, что так и не прибыл к месту предполагаемого сражения корпус Бернадота. Откуда было знать императору, что корпус этот ускоренным маршем движется к Торну, выполняя прежние распоряжения и удаляясь от своих главных сил. Бернадот успел уйти так далеко, что опоздал не только к Алленштейну, но и к сражению при Прейсиш-Эйлау. И всё это благодаря умелой дезинформации, осуществлённой Багратионом.

Итак, никчёмное наступление, затеянное остзейским бароном, волею судьбы оказавшимся во главе русской армии, завершилось поспешным отходом, во время которого нелёгкие испытания легли на плечи русских арьергардов, возглавляемых генерал-лейтенантом Петром Ивановичем Багратионом и генерал-майором Михаилом Богдановичем Барклаем-де-Толли.

Полагаю, что читателю не нужно объяснять, что авангард Багратиона, в связи с тем, что наступательные действия армии прекратились, и начался отход, автоматически превратился в арьергард. Французская армия наседала. Ясно было, что столкновение с нею неизбежно.

Генеральное сражение Беннигсен решил дать под Прейсиш-Эйлау. И опять в связи с подготовкой, ходом и исходом сражения у исследователей возникло немало вопросов.

Во-первых, какие всё-таки цели на самом деле преследовал Беннигсен? Одержать победу? Но достаточно внимательно и вдумчиво взглянуть на избранный им боевой порядок, чтобы убедиться в том, что он никоем образом не мог способствовать не только победе, но даже успешному сдерживанию врага в оборонительном бою.

В «Истории русской армии и флота» отмечается: «Грузный боевой порядок русской армии напоминал боевые порядки XVIII столетия: построение густое, дававшее обильную жатву артиллерийскому огню и, в то же время, – мало глубокое, обрекавшее войска лишь на пассивное отбитие ударов и мало способствующее нанесению таковых при помощи маневра, ибо допускало, в сущности, единственное движение – вперёд; частями, способными к маневрированию более или менее мечтали быть: отряд Багговута, вся конница числом до 150 эскадрон, случайно, в силу обстоятельств – корпус Лестока и, с мешкотным выходом из-за фланга, – 6 полков гр. Каменского».

Во-вторых, просто чудовищно то, что Беннигсен не имел никакого замысла. Он даже задач генералам не поставил, и те вынуждены были каждый определять себе, что и как делать, исходя из расположения своих войск. Это подтверждают историки. В уже цитируемой «Истории русской армии и флота» говорится: «План действий Беннигсена не отличался определенностью. Судя по расположению войск, трудно сказать, которому из путей отступления, то есть на Домнау к Кенигбергу или на Фридланд в Россию, он придавал значение…»

Удивительно для русской армии и то, что её главнокомандующий не размышлял над способами и направлениями наступления, разгрома и преследования противника, а думал лишь о том, по какому пути отступить, заранее предопределяя исход сражения, цель которого совершенно непонятна.

После тяжелого отступления от Янкова в ночь на 27 января (8 февраля) 1807 года русская армия под прикрытием возглавляемого князем Петром Ивановичем Багратионом авангарда заняла позиции на открытых холмах между селениями Шлодиттен и Серпален в расстоянии чуть менее версты на север от Прейсиш-Эйлау.

По фронту она расположилась почти на три версты, причём боевой порядок, избранный для сражения бароном Беннигсеном, не обеспечивал нужной глубины, был скученным, не позволял свободно маневрировать частями и соединениями. Об этой позиции Денис Давыдов впоследствии писал: «…Стратегические виды решительно пожертвованы были каким-то мнимым тактическим выгодам, основанным на ложном мнении, что войску Русскому столь же необходимо для битвы местоположение открытое, сколько французскому закрытое или изобилующее естественными препятствиями, и что, сверх того, войску нашему, от малого навыка его к стройным движениям в боях, выгоднее оборонительное, нежели наступательное действие; как будто за семь лет перед тем при Суворове оно не знало не только сущность, а даже название сего рода действия! Как будто бы Альпы, с их ущельями, пропастями, потоками и заоблачными высотами принадлежат более равнинам, чем закрытым и изобилующим препятствиями местностям!»

Одним словом, позиция, избранная бароном Беннигсеном, позволяла Наполеону выполнить, наконец, то, к чему стремился он с начала кампании – уничтожить русскую армию путем её окружения и нарушения коммуникаций с Россией.

Ради чего же тогда нужно класть на поле боя тысячи русских солдат и офицеров? Ради отступления?! Но тогда возникает вопрос, с какой целью вообще русские войска пришли в Пруссию? Речь шла о спасении Пруссии и прусской армии, а получалось, что спасать надо еще и саму русскую армию, доведённую Беннигсеном до тяжелейшего положения.

Но ведь силы сторон были примерно равны. И каждая, по данным, приведённым в «Истории русской армии и флота», имела около 70 тысяч человек. Разве Румянцев, Потёмкин, Суворов, Кутузов помышляли бы при таком соотношении сил об отступлении? Они вообще такого слова не знали. В случае превосходства врага они думали лишь о том, как одержать победу, причём полную и решительную. Ибо противника надо не сбивать с позиций, а уничтожать, дабы неповадно было нападать на Русскую Землю.

Так что же случилось? Или иной стала армия? Нет, она осталась прежней, закалённой в суворовских походах, обогащённой победами при Фокшанах, Рымнике, штурме Измаила, Мачине, Праге, в Италии и Швейцарии, в Финляндии и на Дунае.

Деяния барона Беннигсена дорого обошлись русской армии и на холмах Эйлау, и под Фридландом, и, что главное, при Бородине. Беннигсен упорно и настойчиво пытался научить отступать непокорную сей науке русскую армию! Но об этом – в соответствующих главах.

Трудно себе представить, как мог военачальник размещать на поле предстоящего сражения войска, даже не указав рубежи, которые они должны защищать, а уж, тем более, не поставив им никаких задач на предстоящие действия. Тем труднее было руководить русским генералам вверенными им частями и соединениями. А ведь в большинстве своём во главе частей и соединений были генералы, прошедшие суровую школу и верные суворовской науке побеждать!

Правым крылом русской армии командовал генерал-лейтенант Николай Алексеевич Тучков, впоследствии герой Отечественной войны 1812 года, погибший на Бородинском поле по прямой вине барона Беннигсена.

Левое крыло возглавлял граф Александр Иванович Остерман-Толстой, храбрый генерал, пламенный патриот. Однажды он сказал иноземцу, находившемуся на русской службе: «Для вас Россия мундир ваш – вы его надели и снимите, когда хотите. Для меня Россия – кожа моя!»

Во главе резерва был поставлен храбрый генерал-лейтенант Дмитрий Сергеевич Дохтуров, хладнокровный, выдержанный, презирающий опасность, если разговор шёл о судьбе России. Он отличился даже при Аустерлице, где дело складывалось далеко не в нашу пользу. Блестящее действие колонны, которой он командовал, удивило даже Наполеона. Дохтуров опрокинул противостоящего противника и развернул наступление на левом фланге союзных армий. Он шёл вперед, заставляя бежать перед ним французов до тех пор, пока не стало ясно, что сражение на остальных пунктах проиграно. Все считали его погибшим, но он вывел из окружения свои войска, хотя для этого пришлось пробивать сильные заслоны французов, причём вывел с небольшими потерями. Когда в опасные минуты боя подчиненные советовали ему поберечься, напоминая о жене и детях, он отвечал: «Здесь жена моя – честь! Дети – войска мои!»

Артиллерия русской армии была объединена под началом артиллерии генерал-майора Дмитрия Петровича Резвого. И именно артиллерии суждено было сыграть в сражении главенствующую роль.

Резвому уже доводилось встречаться с французами во время Швейцарского похода Суворова, успел он отличиться и в ходе кампании 1807 года. Но предстоящая битва под Прейсишь-Эйлау не шла в сравнение с прежними боями. Генеральное сражение с армией Наполеона обещало быть жестоким и кровопролитным.

И генерал Резвой решил действовать по собственному разумению. Он заранее изучил местность и постарался предвидеть, как будет действовать противник.

Дорога на Фридланд, а через него в Россию, как бы разрезала боевой порядок русской армии. Если французы ударят вдоль неё и добьются успеха, они рассекут русскую армию на две части и оттеснят от единственного пути отхода. Значит, необходимо укрепить центр в первую очередь. Причём создать такие препятствия, которые станут непреодолимыми для врага. Какие препятствия мог создать артиллерийский генерал Резвой? Конечно, направить на врага сильный артиллерийский огонь. Но подготовить его необычно, применить тактику, неизвестную для врага и внезапную.

Как обычно, что было знакомо и противнику, генерал Резвой небольшую часть артиллерии поставил перед войсками. Но основные силы артиллерии он свёл в три крупные батареи – две шестидесятипушечные и одну семидесятипушечную. Шестидесятипушечные поставил на правом и левом крыльях русской армии и приказал замаскировать. Семидесятипушечную, в которую подобрал пушки наиболее мощные, установил в центре и замаскировал с особенной тщательностью. Об этой батарее не знал не только противник, но даже главнокомандующий Беннигсен. Резвой был осторожен, он не верил иноземным наёмникам.

Резвой предполагал два варианта, по которым могут развиваться события. В первом случае он предполагал, что французы сразу атакуют центр и попадут под внезапный огонь в упор. Но все же он более склонялся ко второму варианту. Резвой был убежден, что Наполеон применит свой излюбленный приём – ударит по одному из флангов русской армии, скорее всего, по левому – так легче будет отрезать пути отступления к России. При успехе он сможет обойти боевые порядки и перерезать дорогу, ведущую на Фридланд, где-то в районе Кушитена или Ауклаппена.

Значит, начало сражения будет именно там, на левом фланге, а, следовательно, и артиллерийскую батарею левого крыла надо возглавить самому, чтобы в любой, самой сложной обстановке, держаться любой ценой и ни в коем случае не брать из центра для подкреплений ни одного орудия. Стоит это сделать, и французы смогут выполнить свой излюбленный план. Впрочем, и прорыв французов на левом фланге Русских войск смертельно опасен. А потому надо держаться и пехоте, и артиллерии столько, сколько необходимо. В это время можно даже имитировать переброску подкреплений из центра, чтобы спровоцировать основной удар врага.

Во главе артиллерии центра Резвой поставил Левенштерна, правое крыло поручил своему племяннику, двадцатидвухлетнему генерал-майору артиллерии Александру Ивановичу Кутайсову. В нём он не сомневался. Это был отважный и теоретически хорошо подготовленный артиллерист.

Всю ночь, не покладая рук, работали русские артиллеристы, устанавливая и маскируя орудия, оборудуя огневые позиции батарей и конно-артиллерийских рот. Дмитрию Петровичу Резвому не довелось и глаз сомкнуть – везде надо было побывать, всё проверить, дать последние наставления артиллерийским командирам.

А где-то впереди, в городе, всё ещё шёл бой. Он начался ещё накануне в два часа дня, когда французы атаковали арьергард Багратиона передовыми частями маршала Сульта.

Багратион отразил натиск и не позволил французам совершить маневр во фланг русской армии. Он начал неспешный отход через город, отход с боями за каждый квартал. Последними отступали части под командованием генерал-майора Михаила Богдановича Барклая-де-Толли. В одной из контратак против наседавшего врага Барклай был ранен, и французам удалось, наконец, захватить Прейсиш-Эйлау.

Узнав об этом, Беннигсен приказал Багратиону вернуть город. Вспомнил, что надо хоть как-то проявить себя на посту главнокомандующего. Князь Петр Иванович взял выделенную для этой цели 4-ю пехотную дивизию, встал перед ней и повёл солдат в атаку, вдохновляя их личным примером. Дивизия ударила тремя колоннами, опрокинула французов и очистила город. Впрочем, ночью французы снова заняли его, и арьергард отошёл в боевые порядки русской армии.

Дмитрий Петрович Резвой, воспользовавшись тем, что удаётся строить оборонительные сооружения в отсутствии соприкосновения с противником, сумел тщательно замаскировать свои главные артиллерийские группировки. Теперь необходимо было подумать о взаимодействии с другими родами войск и, прежде всего, с казаками, которые могли в любую критическую минуту прикрыть батареи, отбить прорвавшегося к ним противника.

Дмитрий Петрович Резвой встретился с сорокалетним черноволосым красавцем генерал-майором Иваном Дмитриевичем Иловайским, командовавшим казачьими частями. Не раз прежде сводила их судьба в походах. Теперь, как уже знал Резвой, в армии вместе с Иваном Дмитриевичем были шесть его братьев, начиная со старшего, Павла, и заканчивая младшим, Петром, которому шёл всего лишь шестнадцатый год. Иловайский генерала Резвого тоже знал давно. Приходилось ему встречаться и с их отцом, генералом от кавалерии Дмитрием Ивановичем Иловайским.

Не было ни в XVIII веке ни в начале XIX века ни одной кампании, в коей бы не участвовали казаки. Им довелось сыграть важную роль и в 1807 году.

Именно казачий разъезд перехватил важную депешу начальника штаба французской армии маршала Бертье, направленную маршалу Бернадоту, в которой содержался оперативный план кампании. Это спасло русскую армию от крупных неприятностей. Совершили же сей поступок казаки генерал-майора Ивана Дмитриевича Иловайского, командовавшего казачьими полками сначала в авангарде, а затем в арьергарде генерал-лейтенанта князя Петра Ивановича Багратиона.

Войска арьергарда были изрядно потрепаны, солдаты устали, и лишь казаки выглядели как обычно бодрыми, и вели себя, как ни в чём не бывало. Но таковы уж были казаки – закалённые, хорошо подготовленные ко всем невзгодам и лишениям походно-полевой жизни. Они были прекрасно обучены, храбры, дерзки, удары наносили внезапно и стремительно. Ни одна армия мира не имела таких воинов, взращенных донскими степями, приученных с детства к коню, к строю и оружию.

Даже Беннигсен впоследствии отдал им должное в своих мемуарах, посвященных кампании 1807 года и написанных в первую очередь с целью оправдания своих странных действий.

И все же то, что он написал о казаках, заслуживает внимания: «…Казаки предохраняют отряды от внезапных нападений; они доставляют сведения о движении неприятельских войск в отдалённом ещё расстоянии; с величайшим искусством захватывают в плен всякий раз, когда ощущается необходимость в пленных, чтобы получить какие-то сведения; ловко перехватывают депеши, нередко весьма важные; утомляют набегами неприятельские войска; изнуряют его кавалерию постоянными тревогами, которые они причиняют, а также тою деятельностью, осмотрительностью, с которыми неприятельская кавалерия обязана отправлять постоянно свою службу, чтоб не быть захваченною врасплох казаками.

Кроме того, они пользуются малейшею оплошностью неприятеля и немедленно заставляют его в том раскаиваться. Какое множество любопытных депеш было перехвачено казаками во время этой войны!.. Сколько взято офицеров, имевших словесные приказания для передачи!»

Денис Давыдов в своих «Военных записках» отметил: «Бросив взгляд на карту, мы увидим, что направление… нашего отступления нимало не перечило основной мысли Наполеона отрезать нас от сообщений наших с Неманом, или, что одно и то же, с Россией…»

Так как же проходило это сражение, названное исследователями кровавой репетицией Бородина?

Рассвет в тот день занимался медленно, низкие серые тучи гасили его, порывы ветра поднимали метель, и в её серой круговерти нельзя было ничего разобрать и в полусотне шагов. Наполеон был на ногах ещё затемно. С аванпостов стекались данные о том, что впереди, на позициях, не арьергард русских, а вся армия. Император Франции поспешил на командный пункт, местом которого избрал оконечность кладбища, располагавшегося на северо-восточной окраине Прейсишь-Эйлау.

Выслушав очередное донесение, он посмотрел туда, где на расстоянии около версты, изредка, в короткие моменты затишья, проступали сквозь рассеивавшуюся мглу, бивачные огни русских – предрассветные сумерки еще скрывали могучую, до конца неразгаданную силу. Наполеон чувствовал, что сила эта пугает его маршалов. Он замечал иногда неуверенность и излишнюю на его взгляд осторожность в их действиях, и постоянно старался убедить их и себя, что теперь перед его армией далеко не те русские, которые вели победоносные бои в Италии и Швейцарии. Он напоминал, что у русских теперь нет Суворова, что с ними нет Кутузова, а во главе армии стоит остзейский барон Беннигсен, человек, лишённый военного таланта, а главное – совершенно непопулярный в войсках.

Позднее, в июне 1812 года, Наполеон отзовется о Беннигсене ещё более определенно. Это произойдёт во время беседы с личным представителем Императора Александра генерал-адъютантом Александром Дмитриевичем Балашовым, который прибудет в Вильну с письмом своего Государя, в котором делалось последнее предложение остановиться и поговорить о мире. Наполеон не только не пожелает во время той встречи вести разговоры о прекращении открытых боевых действий, но, напротив, заявит: «Вы ничего не могли сделать, когда на вашей стороне была Австрия, а теперь, когда вся Европа со мною, на кого вы надеетесь?» А потом надменно попросил указать: «По какой дороге быстрее можно попасть в Москву?»

Это была издевка, ибо каждый агрессор знал – кратчайший путь в Москву через Брест – Минск – Смоленск и Можайск. Балашов ответил не сразу, но ответил достойно: «Ваше Величество поставили меня в большое затруднение. Русские, как и французы, говорят, что к Риму можно пройти по всякой дороге. В Москву тоже ведут многие пути. Карл Двенадцатый шел через Полтаву».

Наполеон сделал вид, что не уловил скрытого смысла и продолжал убеждать всех в непременном своем успехе. Он стал давать характеристики генералам, окружавшим Императора Александра, в том числе и Беннигсену, выказавшего, по его словам, полную способность к руководству войсками и к ведению боевых действий еще в 1807 году.

Но все это будет позднее, более чем через пять лет. А пока Наполеону предстояло в поле под Прейсиш-Эйлау еще раз убедиться в бездарности и ограниченности Беннигсена, обманным путём получившего главное командование русской армией.

Напомним: в начале кампании Беннигсен направил в Петербург лживое донесение о том, что разбил вовсе не маршала Ланна, а самого Наполеона, чтобы стать главнокомандующим. Наполеон знал о лживом донесении, и теперь ему очень хотелось наказать лжеца, покусившегося на его славу.

План был прост. Используя его, Наполеон не раз уже громил европейские армии, предводители которых впадали в полную депрессию от одного известия о появлении перед ними полководца, слывшего непобедимым. Французская армия наносила удар по одному из флангов неприятеля, чаще всего по левому, своим правым флангом. Командование противника, словно под гипнозом, начинало стремительно перебрасывать силы из центра своего боевого порядка, чтобы укрепить атакованный фланг. Давление на этот фланг продолжалось ещё некоторое время, а затем французы наносили сильнейший рассекающий удар по ослабленному центру и, разорвав боевой порядок неприятеля пополам, довершали разгром по частям.

До сих пор русские не дали ни одного генерального сражения в эту сложнейшую зимнюю кампанию 1807 года и потому, как казалось Наполеону, не потерпели поражения. И вот Беннигсен остановил армию на холмах Прейсиш-Эйлау. Наполеону казалось, что победа близка, что в это хмурое утро вновь взойдёт для него солнце Аустерлица.

С первых выстрелов зимней кампании 1807 года и до сего решительного дня 8 февраля император Франции стремился отрезать русскую армию от России и уничтожить на полях Польши и Восточной Пруссии. Сделать этого не удавалось, хотя действия Беннигсена были столь бессмысленными, что могло показаться, будто он специально подыгрывает французам. Мешали, как казалось Наполеону, случайности – то Бернадот опоздал к месту сбора корпусов под Янково, то русские арьергарды спутали планы.

Русская армия не спала. Ближе к рассвету Беннигсен вдруг решил провести некоторые перегруппировки частей, совершенно, впрочем, ненужные. Поскакали адъютанты и ординарцы для передачи распоряжений в войска. Правому крылу армии предписывалось подтянуться ближе к центру, что позволяло сократить фронт действий до трёх верст, но ещё более ограничивало возможность манёвра в ходе боя. Передовые полки русских оказались на удалении 700 – 1000 шагов от окраины Прейсиш-Эйлау.

Центр и левое крыло остались на своих местах. С первым светом всё было готово к встрече неприятеля. Ждали, что он вот-вот начнет сражение, но начал его неудержимый Кутайсов. Обнаружив на окраине города, как раз напротив позиций своей артиллерийской батареи, вражеские пушки, он приказал открыть по ним огонь. Французы ответили не сразу. Лишь спустя несколько десятков минут их артиллерия смогла открыть огонь, а через некоторое время на правое крыло русской армии устремилась в атаку французская пехота.

Дмитрий Петрович Резвой, командовавший артиллерией русской армии, в тот момент находился в главной квартире. От глаз его не укрылось, что генералы встревожены и даже поговаривают о необходимости направить Тучкову подкрепления из центра. Резвой постарался их успокоить. Он считал, что это лишь отвлекающий маневр. Не станет же Наполеон действовать на данном направлении, пока к нему не подойдёт корпус маршала Нея, который всё ещё блудил, благодаря действиям казаков по дезинформации маршала.

Конечно, многих интересовало, удалось ли Наполеону собрать все войска под Прейсиш-Эйлау. На этот вопрос уверенно ответил Матвей Иванович Платов. Его казаки широко раскинули свои сети – они знали, где, какой противник и какими силами действует. Платов сообщил, что Ней еще далеко и, наверняка, опоздает к сражению.

И, тем не менее, все понимали, что Наполеон ударит с минуты на минуту по левому флангу русских.

Между тем, атаки французов были отбиты корпусом генерала Тучкова, причём, в основном огнём артиллерии. Вражеские колонны не смогли даже приблизиться к нашим передовым линиям.

Таковы были первые благие результаты замысла генерала Резвого. Ведь именно он принял и привёл в жизнь решение о массировании артиллерии. Его поддержали Тучков, Дохтуров, Остерман-Толстой. Убедить Беннигсена труда не составило, поскольку тот вообще не имел своего мнения.

Резвой вспомнил, как накануне племянник Александр Кутайсов поинтересовался, на что надеется главнокомандующий, если не знает, что делать?

– Надеется на стойкость и храбрость русских солдат, – ответил Резвой, – на доблесть русских офицеров, на генералов, большинство которых – воспитанники Суворова.

– А потом можно будет направить в Петербург реляцию о личной победе, как он уже сделал это под Пултуском, – прибавил резкий в суждениях Алексей Петрович Ермолов. Он командовал артиллерийской ротой в батарее Кутайсова.

В армии уже знали, что именно лживый доклад Беннигсена Императору о сражении под Пултуском. Но под Пултуском Наполеона и близко не было. Теперь же он стоял против Беннигсена во всеоружии.

Дмитрий Петрович Резвой приехал в штаб Остермана-Толстого, когда впереди, в районе Серпалена, в предрассветной морозной тишине прошипели взмывшие в небо ракеты и растворились не то в тумане, не то в низкой облачности. И тут же на правом фланге французской армии гулко ухнули пушки – одна, вторая, третья… Они, казалось, будили дремавший в изморози передний край. Но так только казалось. Никто не дремал.

Еще задолго до ракет, до первых артиллерийских выстрелов французские корпуса были построены в полковые колонны и только ждали сигнала к началу действий. Право же открыть битву было дано артиллерии, ибо сама судьба определила этому роду войск главную роль в схватке, которая, словно раненый зверь, пробуждалась для новых ран.

Еще не были перевязаны все раненые, поступившие в лазареты накануне, еще не были преданы земле убитые в первый, хоть и вялый, но кровопролитный день сражения, а ненасытные жерла пушек уже отправляли в стан противника новые смертоносные заряды.

Через минуту канонада грохотала по всей линии построения французских и Русских корпусов, разделённых небольшой полоской местности, предназначенной для людей, которым суждено истреблять друг друга холодным и стрелковым оружием, прибавляя к жертвам артиллерийским, жертвы колотые и резаные.

Местность за этой ничейной полоской вспыхивала через равные промежутки времени множеством огней, и через секунды после этих вспышек доносился громовой гул, за которым следовало шипение, производимое полетом чугунных ядер и дымящихся гранат. Это шипение переходило в грохот разрывов уже на территории, которую занимали почти такие же люди, очень похожие на тех, кто посылал им эти смертоносные гостинцы – похожие одеждой, снаряжением, вооружением. Но совсем непохожие своим внутренним содержанием. Ведь против агрессивной, захватнической, жаждавшей наживы волчьи стаи людей, имеющих с виду такие же формы тела, стояли люди, обладающие чем-то таким, что веками пытались понять, да так и не поняли звери, возглавлявшие эту и подобную этой стаи.

Отличия этого не могли понять и те, кто направлял жадные стаи на русскую землю, кто веками делал всё возможное, чтобы уничтожить её. Отличия этого не могли понять и те, кто составлял колонны очередной такой стаи, потому что для понимания нужно было иметь, казалось бы, совсем малое – нужно было иметь, кроме тела, ещё и Светлую Душу.

Но Создатель наделил этим компонентом лишь сынов своих, лишь тех, кто искренне и нелицемерно верил Ему, кто искал к Нему дорогу. Что же касается особей, происшедших от обезьян, а потому неспособных жить мирно, не зарясь на чужие земли, имущество, произведения искусства, драгоценности – то и этих существ Он не лишал возможности идти дорогой добра. Бог дал всем свободу выбора между добром и злом, и если на стороне, где находился Дмитрий Петрович Резвой, рядом с ним были люди, с рождения, выбравшие добро, то там, за ничейной полосой, собрались нелюди, которые, взявшись за оружие и двинувшись в завоевательные походы, выбрали путь, который уводил их от Бога с каждым выстрелом, с каждым ударом сабли, с каждым разграбленным домом.

Создатель, сотворив сынов человеческих, заповедал каждому из сотворенных народов жить на той местности, на которой и для которой они сотворены, заповедал не пересекать границы чужих земель со злым умыслом. Особи, происшедшие от обезьян, как это точно доказал Дарвин, взявший в качестве исследуемого материала своих европейцев, презрели Заповедь Создателя. Они вели постоянные войны, забывая ещё одну заповедь, гласящую, что тот, кто прольёт кровь человеческую, кровь того прольётся рукою человека. Ни один народ-агрессор за всю историю не ушёл от возмездия, ни один из их предводителей не умер естественной смертью.

А над стаей французов облака, плывущие по небу, уже смешивались с дымом от пушечной пальбы. Но упрямо молчали те, в кого «бывшие люди» посылали свои смертоносные заряды, молчали отчасти потому, что Беннигсен не отдавал распоряжения на ответный огонь, стремясь дать врагу принести побольше вреда русской армии. Но, к счастью, сам того не желая, создавал условия для бесполезной пальбы французов, ибо молчание наших орудий не открывало позиций армии.

Дмитрий Петрович уже имел сведения от казаков, что под прикрытием этой пока ещё беспорядочной пальбы, маршал Даву, используя отвлекающую атаку Сульта против корпуса Тучкова, пытался приблизиться к русским позициям. Дивизия Фриана, посланная маршалом Даву вперед, остановилась, наткнувшись на сильное и организованное сопротивление передовых частей Остермана. Даву ввёл в бой новые части. С их помощью удалось захватить Серпален, но в этот момент прорвавшиеся французские части контратаковала дивизия Каменского. Наступление французов было остановлено, и Даву уже не имел возможности возобновить его силами своего корпуса.

А между тем артиллерия работала по всему фронту. Ядра и картечь свистели в воздухе, шипели в снегу. Молчала лишь тщательно замаскированная русская семидесятипушечная батарея. Генерал Резвой категорически запретил её командиру обнаруживать себя до нужного момента.

В главной квартире французской армии пока ещё никто не предвидел, чем обернутся эти неудачные попытки атак и нескончаемая перестрелка. Наполеон торопился завершить дело своим коронным ударом, поторапливая маршала Бертье.

– Ну что, Бертье, не пора ли нам ударить в центре? – уже несколько раз спрашивал он, но Бертье был неумолим.

– Нет, Ваше Величество, нужно ещё усилить нажим на левое крыло русских. Я не имею данных о том, что Беннигсен начал переброску резервов к своему левому флангу и ослабил центр.

Бертье даже предположить не мог, что Беннигсен не удосужился выделить резерва, что все наличные силы русской армии находились в боевых порядках трёх корпусов, вытянутых вдоль фронта. Наполеон же полагал, что Беннигсен, подыгрывая ему, уже оголил центр. А значит, затягивать с ударом не имеет смысла. Но Беннигсен тоже не все мог. Когда он попытался ослабить центр путём переброски подкреплений на фланги, генералы напомнили ему о шаблонной тактике действий Наполеона, давно и хорошо всем известной. В тот момент Беннигсен не решился пойти против генералов – ведь в случае успеха французов, было бы слишком понятно, что именно он его обеспечил.

Между тем, Бертье не слишком полагался на всякие там обещания подыграть. Он был настоящим воином, если вообще можно назвать настоящим того, кто служил в армии нелюдей. Впрочем, военный талант этого человека никто не оспаривал. Его отличала преданность своему императору, но вместе с тем и делу этого императора. Наверное, гораздо хуже, когда человек не предан никому, кроме себя.

И теперь Бертье думал лишь об одном – как сломить сопротивление русских, так и не оголивших свой центр. Он решил ударить в известное всем больное место любого боевого порядка – в стык центрального и левофлангового корпусов русских. Ударить внезапно, сильным по своему составу и подготовке корпусом маршала Ожеро.

Он сказал:

– Ваше Величество, если будет угодно, мы направим корпус маршала Ожеро не в центр боевых порядков русских, который меня чем-то настораживает, а в стык между центральным корпусом и корпусом левого крыла. Русские ждут наш удар в центре, а мы несколько изменим обычный свой план.

– Не возражаю! – ответил Наполеон.

Интуиция военачальника, одержавшего не одну победу, не подвела Бертье. Каким-то особым полководческим чутьем он осознал, что в центре может ждать ловушка. Особенно насторожили его новые разведданные. Ночью французские разведчики установили, что вся русская артиллерия левого и правого крыльев сведена в две большие батареи и подготовлена к ведению массированного огня. Этот огонь уже принёс немалый урон французским войскам, атаковавшим сначала правофланговый, а затем и левофланговый русские корпуса. А вот в центре подобных артиллерийских группировок обнаружить не удалось. Казаки изловили нескольких разведчиков, остальные поспешно вернулись в своё расположение.

Битва была в разгаре, когда корпус Ожеро получил приказ двинуться на русских всей своей мощью. Удар в стык корпусов был крайне опасен для русской армии именно в тех условиях, в которых она находилась. Ведь Беннигсен не удосужился организовать взаимодействие между корпусами, а это означало, что русские командиры не имели единого плана действий на случай ударов в стык их боевых порядков.

Сражение при Прейсиш-Эйлау впоследствии часто называли битвой на холмах Эйлау. Действительно, холмов в районе Эйлау было предостаточно. На склонах выстроились русские войска, за ними встала артиллерия.

Дмитрий Петрович Резвой выехал на один из холмов, чтобы обозреть поле сражения как раз в тот момент, когда корпус маршала Ожеро начал своё движение стройными грозными колоннами. Резвой сразу определил, что корпус наступает гораздо южнее, чем он предполагал, что удар нацеливается вовсе не на позиции центрального корпуса, в стык между корпусами.

Подъехал генерал Дохтуров. Вместе они прикинули, что переместить орудия, чтобы прикрыть стык корпусов, уже невозможно, французы были уже слишком близко.

– Это рука Бертье, – сказал Дохтуров. – Он предельно осторожен. Наверняка что-то заподозрил. А у нас и резервов нет. Пусть главнокомандующий забыл о них, но мы-то как упустили? Не Беннигсена надо слушать, а делать по-своему.

– Вот я и сделал, – сказал Резвой. – Вся артиллерия в группировке, а на стыке и ответить нечем… Впрочем, на все воля Божья! Суворов учил: Бог нас водит – Он нам генерал…

Он не договорил. Сильный порыв ветра чуть не сбил с ног. Адъютант, которого подозвал к себе Резвой, чтобы отдать распоряжение, едва не свалился с поднявшегося на дыбы коня. Тучи снега поднялись с холмов, пали сплошной завесой с неба. Они закрыли боевой порядок русских, застелили непроглядной пеленой всё впереди, скрыли из глаз корпус Ожеро, которой к тому времени прошёл уже треть расстояния, отделяющего его от русских боевых порядков. Сам маршал, командиры дивизий и полков были впереди, во главе колонн. Шли красиво, пока видно было, как идти. Шли, уверенные, что одним видом этих стройных колонн наведут ужас на русских, которые, находясь на неприкрытых флангах, и так уже чувствовали себя не совсем уверенно.

– Ускорить движение! – приказал Ожеро.

Маршал спешил преодолеть простреливаемый участок, используя снежную круговерть как дымовую завесу. Он полагал, что метель явится лучшей защитой от русского огня, который должен был грянуть с минуты на минуту, едва видимость чуть улучшится.

Офицеры обнажили шпаги, солдаты взяли ружья наперевес, вот только блеска штыков не было видно в метельной пелене.

Наполеон ликовал:

– Послушайте, Бертье! Ожеро переколет этих русских на их позициях как слепых котят.

Бертье восторга не разделял. Ответил встревоженным тоном, крутя в руках бесполезную в эти минуты подзорную трубу:

– Я не вижу корпуса Ожеро, Ваше Величество. Я не люблю, когда не вижу войск.

– Успокойтесь, Бертье, успокойтесь. Вы забыли, что нам противостоит бездарь Беннигсен. Он сейчас мечется, небось, не зная, кого бояться более – русских или французов.

– Почему он должен бояться русских? – с удивлением переспросил Бертье, поднимая воротник шинели, чтобы уберечься от очередного, сбивающего с ног порыва ветра.

– Потому что умеет только проигрывать, – хохотнул Наполеон, приходивший всё в большее возбуждение от уверенности в скорой победе.

Порыв ветра, едва не сбивший с ног Бертье и заставивший его кутаться в шинель, резко ударил в грудь маршала Ожеро. Тот покачнулся, но, устояв на ногах, прибавил шагу, подбадривая подчинённых. Он уже почти забыл об опасности, о том, что пора и ему самому, и командирам дивизий пропустить вперед первые шеренги воинов, дабы не подвергать себя риску. Гибель или ранение командира может лишить войска управления, поэтому он должен быть впереди только до определённой поры.

Ожеро не видел русских, но чувствовал, что они уже рядом, близко и что вот-вот можно будет подать команду на переход в атаку рассыпным строем.

Ураганный вихрь с диким воем и свистом взметнул клубы снега, и они как по мановению волшебной палочки умчались в неведомую даль, а взамен им хлынули потоки солнечных лучей, засверкав на кончиках штыков.

Дмитрий Петрович Резвой стал свидетелем этого удивительного, невероятного природного явления, которое затем нашло отражение во многих записках, мемуарах, научных исследованиях и трудах.

Корпус маршала Ожеро, всё ещё в сомкнутых колоннах, находился совсем рядом с русскими позициями, но не перед стыком корпусов, а как раз перед замаскированной семидесятипушечной батареей. Он оказался на том рубеже, который был ещё накануне намечен генералом Резвым для массированного удара.

Посеявший ветер – пожнёт бурю. Французы, направляемые грабителем и убийцей того времени Наполеоном на новые преступления, шли, ослеплённые жаждой наживы, в чужие страны, презирая все Заповеди Создателя. И буря возмездия обрушилась на них. Семьдесят мощных русских орудий ударили одновременно. Удар был страшным. Раскатистый, невероятной силы грохот, затем короткая пауза – время полета ядер и гранат – и снова треск, теперь уже непрерывный, не похожий ни на выстрелы, ни на разрывы, которые прогремели мгновениями позже. Это был жуткий, леденящий треск разбиваемых ядрами в щепки ружейных прикладов, треск, как вспоминали позднее некоторые впечатлительные очевидцы, человеческих костей.

Первые же залпы русской батареи вывели из строя всех дивизионных командиров, да и сам маршал Ожеро получил серьёзное ранение. Французские колонны замерли, словно наткнувшись на железную стену, а русские артиллеристы посылали ядро за ядром, гранату за гранатой, доводя скорострельность своих орудий до наивысшего напряжения.

Восемнадцатилетний артиллерийский поручик из той семидесятипушечной батареи Павел Грабе писал: «На нашу долю досталась одна из колонн маршала Ожеро, корпус которого был уничтожен в этом побоище… Орудия мои были прежде заряжены картечью… Страшно было их действие на столь близкого неприятеля…»

Так первый бой второго дня сражения на холмах Эйлау уже начал складываться в пользу русских.

А французский корпус замер на грани жизни и смерти – не было сил двинуться вперёд, не было команды отходить назад. Задние ряды напирали по инерции на передние, ибо ещё не знали, что произошло и не ощутили на себе удар русских ядер.

И тут над холмами Эйлау прокатилось богатырское русское «Ура!» Это двинулась, в контратаку пехотная бригада генерала Сомова – Шлиссельбургский пехотный и Московский гренадерский полки.

Впоследствии участник сражения при Прейсиш-Эйлау Денис Васильевич Давыдов так описал тот знаменательный для всей битвы момент: «Более двадцати тысяч человек с обеих сторон вонзали трёхгранное острие друг в друга. Толпы валились. Я был очевидцем этого гомерического побоища и скажу поистине, что в продолжении шестидесяти кампаний моей службы, в продолжении всей эпохи войн наполеоновских, справедливо названной эпопеею нашего века, я подобного побоища не видывал!

Около получаса не было слышно ни пушечных, ни ружейных выстрелов, ни в середине, ни вокруг его: слышен был только какой-то невыразимый гул перемешавшихся и резавшихся без пощады тысяч храбрых. Груды мёртвых тел осыпались свежими грудами, люди падали одни на других сотнями, так что вся эта часть поля сражения уподобилась высокому парапету вдруг возникшего укрепления. Наконец, наша взяла!..»

Да ещё как взяла! Жалкие остатки опрокинутых, разгромленных дивизий французского корпуса пообедали, неся на своих плечах преследователей. Русские батальоны ворвались на позиции неприятеля, достигли церкви на окраине Прейсиш-Эйлау, в ста шагах от которой находился командный пункт Наполеона.

Кавалерия под командованием генерал-лейтенанта Голицына поддержала этот контрудар и рассекла пополам французский боевой порядок. Создались все условия для полного разгрома наполеоновской армии. Оставалось лишь развить успех, ввести в прорыв пехоту и кавалерию. Генералы Дохтуров, Багратион, Тучков, Остерман ждали приказа на всеобщее наступление. Увы, такого приказа не последовало. Беннигсен заявил, что не может рисковать армией вдали от России. Предательское, подлое заявление… Ведь враг был по существу разбит. Действия же Беннигсенаспасали Наполеона от разгрома и давали возможность перегруппироваться, прийти в себя и продумать меры противодействия. Узнав о решении главнокомандующего, Дмитрий Петрович Резвой сказал: «Будь сейчас на месте Беннигсена Суворов, Кутузов или кто-нибудь из лучших их учеников, закатилась бы слава Наполеона!»

Видя бездействие Беннигсена, Наполеон приободрился. Начальник главного штаба маршал Бертье предложил план, который и был тут же принят. Мюрату и Бессиеру направили распоряжение бросить против прорвавшихся русских все резервы кавалерии. А это семьдесят пять эскадронов! Что могли сделать против этой огромной массы кавалеристы Голицына? Они приняли на себя удар части сил врага, остальные французские эскадроны навалились на пехоту. Началось истребление русских батальонов, брошенных Беннигсеном на произвол судьбы.

Успех мог обернуться крупной неудачей. Денис Давыдов так описал дальнейшие события: «Более шестидесяти эскадронов обскакало справа бежавший корпус Ожеро и понеслось на нас, махая палашами. Загудело поле, и снег, взрываемый 12-ю тысячами сплочённых всадников, поднялся и завился из-под них, как вихрь из-под громовой тучи. Блистательный Мюрат в карусельном костюме своём, следуемый перед многочисленною свитою, горел впереди бури, с саблей наголо, и летел, как на пир, в середину сечи.

Пушечный, ружейный огонь и рогатки штыков, подставленных нашею пехотою, не преградили путь гибельному приливу. Французская кавалерия всё смяла, всё затоптала, прорвала первую линию армии и в бурном порыве своем достигла до второй линии и резерва, но тут разбился о скалу напор волн её.

Вторая линия и резерв устояли, не поколебавшись, и густым ружейным и батарейным огнём обратили вспять нахлынувшую армаду. Тогда кавалерия эта, в свою очередь преследуемая конницею нашею сквозь строй пехоты первой линии, прежде ею же смятой и затоптанной, а теперь снова уже поднявшейся на ноги и стрелявшей по ней вдогонку, – отхлынула даже за черту, которую она занимала в начале дня. Погоня конницы была удальски запальчива и, как говорится, до дна…

Оставленные на этой черте неприятельские батареи были взяты достигшими их нашими эскадронами; канониры и у некоторых орудий колеса были изрублены всадниками, но самые орудия остались на месте от неимения передков и упряжей, ускакавших от страха из виду».

Теперь уже русские генералы требовали от Беннигсена нанести общий удар. Но ему по какой-то тайной причине побеждать не хотелось – он выполнял особую роль, так и не раскрытую его современниками. Его приказ не поддерживать прорвавшиеся русские части явно преступен. Он приказал прорвавшимся остановиться и отойти именно тогда, когда осталось сделать незначительный натиск для того, чтобы одержать полную победу и обратить французов в паническое бегство.

Неприятель понёс колоссальные потери, особенно в центре своего боевого порядка. Были убиты дивизионные генералы Гопульт, Далман, генерал-адъютант Корбино, ранены маршал Ожеро, дивизионный генерал Гюдле, бригадный генерал Лошет и многие другие. Несколько эскадронов французской кавалерии полностью полегли во время схватки между первой и второй линиями русских войск, остальные лишились почти всех офицеров, потеряли большую часть личного состава и представляли собою перепуганный сброд обезумевших от ужаса людей.

Да, победа была очень близка, но победить русским войскам не дали… На этот раз прорвавшиеся русские батальоны и эскадроны, хоть и не были поддержаны, всё же сумели организованно и без больших потерь отойти на исходные позиции, поскольку французы уже не были способны на какое либо преследование.

Так завершился первый этап сражения. Стороны понесли огромные потери, однако остались на прежних рубежах, не продвинувшись ни на шаг. Потери оказались напрасными. Наполеон приободрился. Фортуна улыбалась ему улыбкой Беннигсена…

Барон оставался невозмутим. Сражение шло помимо его воли. Частные начальники отражали удары, переводили войска в контратаки, гнали неприятеля. Однако командиров, чьи войска не были атакованы, Беннигсен сдерживал.

И всё же противник понёс от русского артиллерийского огня неизмеримо большие потери. Причина кроется в техническом оснащении наших конно-артиллерийских рот и артиллерийских батарей, и, конечно, в приемах и способах их применения. В своё время столь порицаемая всеми Гатчина сделала весьма благое для русской армии дело. Там зародилась конная артиллерия, там совершенствовалась тактика действий и конной, и пешей артиллерии, причём занимался этим талантливый артиллерист А.А. Аракчеев. Достаточно вспомнить «графские экзамены».

Именно огонь артиллерийских орудий так ещё и не позволил Наполеону добиться успеха на избранном для основного удара направлении, хотя уже перевалило за полдень.

Однако в продолжении всего сражения натиск французов на левое крыло русских войск не ослабевал, хотя дивизии Даву так и не смогли добиться решительного успеха. Они несли значительные потери от артиллерийского огня, но атаковали снова и снова.

Лишь в первом часу пополудни обстановка постепенно стала меняться в пользу противника. Способствовало этому введение в бой дивизии Гюдена из резерва. Дивизия Каменского держалась стойко, но, уступая силе, вынуждена была медленно отходить.

Настало время, когда генералу Резвому пришлось срочно провести смену позиций артиллерии, дабы не сделать наши орудия добычей врага и продолжить истребление наступающих французов уже с новых позиций. Смена производилась по частям, чтобы не лишать нашу пехоту огневой поддержки.

Занятый сменой позиций, организацией огня по противнику с нового рубежа, Резвой не сразу заметил резкое изменение обстановки. А между тем опасность приближалась с катастрофической быстротой….

Враг захватил мызу Ауклаппен, берёзовую рощу и, наконец, ворвался в селение Кушитен. Путь для отхода русских был отрезан и Наполеон снова, казалось, уже держал в руках долгожданную победу. Оставалось ввести в бой гвардию и все…

Император Франции не сделал этого, а между тем все остальные его резервы были введены в бой ещё в первую половину битвы. Теперь Бертье по его приказу собрал потрёпанные кавалерийские и пехотные части и направил их Даву, но гвардию трогать запретил. Почему? Неужели он стал столь же нерешительным, как и Беннигсен, который уже упустил две великолепные возможности для одержания победы?

Военный историк генерал-лейтенант Александр Иванович Михайловский-Данилевский, сделавший, как уже упоминалось, вывод о впечатлении, производимом на противника одним только появлением Наполеона на поле боя, отметил, что на русских это появление не оказывало такого влияния, и привёл пример: «Барклая оно не поколебало. О хладнокровии его можно сказать, что если бы вся Вселенная сокрушилась и грозила подавить его своим падением, он взирал бы без содрогания на разрушение мира…»

Историк не распространял своё утверждение на генералов русской армии. Разве что оно могло касаться Беннигсена, но он фигура загадочная. На протяжении повествования высветятся многие факты, которые позволят усомниться в том, что барон воевал за Россию, а не против неё.

Появление Наполеона никак не действовало и на Багратиона, который не раз доказал, что готов идти на императора Франции даже с меньшим числом войск. А Дохтуров?! Дохтуров даже под Аустерлицем не дрогнул и одержал полную победу на своём направлении, когда на всех других направлениях вмешательства Александра привели к неудачам. А с какой отвагою бросился Дохтуров на врага с горсткой сил под Малоярославцем, чтобы преградить дорогу всей наполеоновской армии! Он заявил тогда: «Наполеон хочет пробиться? Он не успеет или пройдёт по моему трупу!» Но о том сражении речь ещё впереди.

В трепете перед Наполеоном были военачальники любых других армий, но не русской.

Ну а что касается иноземцев на русской службе, к которым относился Беннигсен, то генерал Петр Петрович Коновницын сказал о них: «Никогда я не дам иностранцу звание генерала. Давайте им денег, сколько хотите, но не давайте почестей, потому что это – наемники».

Беннигсена заботили не судьба русских и честь Отечества, а личное благополучие, слава, награды. Недаром же он сумел за кампанию 1807 года сколотить огромное состояние. В этом ему был очень близок по духу Наполеон, который из бедняков превратился в одного из самых богатых людей во Франции уже после первых своих кампаний за счёт бессовестного грабежа порабощённых им стран и народов.

Иногда можно слышать чудовищные сравнения Наполеона чуть ли не с борцом за права обездоленных. К примеру, летом 1987 года в канун празднования 175-летия Бородинского сражения, Булат Окуджава заявил, что в своем романе «Свидание с Бонапартом» он, якобы, хотел исследовать влияние французской революции на развитие событий в России. А между тем от кровавой и жестокой революции во Франции к 1812 году ничего уже не осталось. Да и все революционные движения прошлого на проверку оказывались лишь хитроумными деяниями по смене власти, причём, власти обычно менялись далеко не на лучшие для народа.

Рассказывая о наполеоновских войнах, нельзя не остановиться, хотя бы вкратце, на том, кто шёл по трупам и соратников, и врагов к вершинам власти, чтобы вести эти войны ради славы и наживы.

Буржуазная революция во Франции произошла в 1789 году, однако, Наполеон на первых порах не спешил участвовать в ней. Он выжидал и долгое время отсиживался на Корсике. Лишь в 1793 году он примкнул к якобинцам. Кстати, по оценке В.И.Ленина, «якобинцы были представителями самого революционного класса XVIII века, городской и деревенской бедноты».

Что же касается их непомерной жестокости, то она вполне объяснима. Только здесь уже надо обратиться не к мнению тех, кто подобную жестокость насаждал в России, а к мнению противников революций и всех присущим им мерзостям, например, к выдающемуся мыслителю русского зарубежья Ивану Лукьяновичу Солоневичу. Его мнение, оценки относятся одинаково и к тем, кто поддерживал Наполеона (на первых порах), и тем, кто Ленина. Ведь «революция», «революционер» – понятия, обратно противоположные созиданию, созидателю.

Так вот Иван Лукьянович Солоневич дал очень точную характеристику революции и революционерам в своей книге «Диктатура сволочи»:

«… социальная революция есть прорыв к власти ублюдков и питекантропов…»;

«… теория, идеология и философия всякой социальной революции есть только «идеологическая надстройка» над человеческой базой ублюдков»;

«социальные революции устраиваются не «социальными низами», а биологическими подонками человечества; и не на пользу социальных низов, а во имя вожделений биологических отбросов; питекантроп прорывается и крушит всё, пока захваченное врасплох человечество не приходит в себя и не отправляет питекантропов на виселицу»;

«если есть сливки, то есть и подонки. Если есть люди, творящие жизнь, то есть и люди, её уродующие»;

во время революции «власть подбирал окончательный люмпен-пролетариат и, как свору собак, спускал их на настоящих трудящихся. Власти на жизнь и на смерть эти своры не имели, но они имели власть на донос, что во многих случаях означало то же самое…»

Прав И.Солоневич, писал с иронией: «Русский профессор так же добросовестно взывал к революции, как впоследствии эту революцию отринул». Или о молодежи: «Русская молодёжь в феврале 1917 года была революционной почти сплошь. Через год именно эта молодежь пошла в белые армии всех сторон света». И об интеллигенции: «Низы русской интеллигенции были революционными почти сплошь и через год начался их великий исход из социалистического отечества в капиталистическую заграницу… И вся столетняя философия русской интеллигенции оказалась тем, чем она была все сто лет: словесным блудом и больше ничем».

Интересно отметить, что и контрреволюция, разразившаяся в России на рубеже третьего тысячелетия, имеет схожие корни с 1917 годом и ту же философию далеко не лучшей части нашей интеллигенции, о которой писал И. Солоневич.

Теперь посмотрим, кем был сам и на кого опирался в начале своей «революционной карьеры» Наполеон Бонапарт.

Сражаясь на стороне якобинцев, Наполеон отличился в бою за Тулон и получил чин бригадного генерала в 24 года. Несмотря на то, что его тулонский «подвиг» давно уже оспорен историками, богоборцы-наполеонолюбы продолжают им восхищаться. Пора взглянуть на сии деяния объективно, на основании документов той грозной и кровавой эпохи.

Невероятный взлёт после Тулона. Почему? За что такие почести? Была сочинена версия, что за «гениальный план» атаки форта Эгийетт, господствовавшего над рейдом Тулона…

Однако письмо самого Бонапарта, отправленное из Тулона в Париж, свидетельствует об ином: «Граждане Представители! С поля славы, хотя в крови изменников, возвещаю вам с радостью, что Франция отмщена. Ни возраст, ни пол не находили пощады. Те, которые были только ранены пушками революции, умерщвлены мечом вольности и штыком равенства. Поклон и почтение. Брут Бонапарт, гражданин Санкюлот».

Вот в чём на самом деле заключался лозунг о равенстве, вольности и братстве, пропагандируемый якобинцами. Он означал равенство всех, кроме шайки революционеров. То есть равенство всех перед пушками и штыками этих самых революционеров.

Это страшное донесение Наполеон написал на роскошном банкете, состоявшемся по случаю кровавой драмы в Тулоне – празднования казни тулонских безоружных рабочих, которых сначала заманили на Марсово поле под предлогом переписи для устройства на работу, а затем расстреляли в упор. Три тысячи безвинных жертв на совести «гения» и «благодетеля», коим привыкли выставлять Наполеона не только зарубежные, но и многие российские историки, принадлежащие к так называемому Ордену русской интеллигенции.

Огюстен Робеспьер, брат кровожадного Робеспьера, палача Франции, был рядом с Бонапартом во время умерщвления трех тысяч тулонцев. Его восторженное донесение в Париж принесло чин бригадного генерала будущему тирану Европы.

Но после столь «удачного» взлёта дело приняло серьёзный оборот. Революция, замешанная на подлости и бесчестье, споткнулась. Якобинцев сместили так называемые термидорианцы. А, как известно, революционеры разных направлений всегда жестоко пожирали друг друга.

Бонапарт оказался за решеткой вместе с его проигравшей шайкой убийц. И тогда он, не задумываясь, предложил свои услуги термидорианцам. Им нужны были люди, на штыках которых можно было удержаться у власти. Ему предложили пост командира бригады, но этого «юному дарованию» показалось мало. Он начал конфликтовать с командованием, требуя более высокой должности, за что был уволен. Но ведь не казнен! Предательские показания на бывших своих соратников спасли ему жизнь. Бонапарт возвратился к коммерческой деятельности, торговал домами. Дело шло из рук вон плохо, и достаток его был очень невелик.

Между тем начался новый виток борьбы за власть в истерзанной революционными бесчинствами Франции. Директория вынуждена была отстаивать свою власть. Против неё выступали так называемые роялисты, сумевшие возбудить парижан и призвать их к оружию. Так уж всегда случалось, что простые люди, легко обманываемые «борцами за свободу и равенство», натыкались на результат той самой свободы – беспощадный «революционный» штык.

Узнав о готовящемся восстании роялистов, термидорианцы наделили чрезвычайными полномочиями некоего Барраса, участника кровавой оргии в Тулоне. Тот сразу вспомнил о 24-летнем Бонапарте, таком же изменнике и садисте, как и он сам. Баррас сдружился с ним, Бонапарт даже оказал ему услугу: Баррас сбагрил молодому, но далеко не красивому коротышке-Бонапарту опостылевшую любовницу – вдову казнённого якобинцами генерала Богарне. Бонапарт увлекся ею и избавил Барраса от неприятностей, которые уже назревали из-за этой связи. За столь деликатную помощь Бонапарт получил чин командующего войсками, призванными в Париж для подавления восстания рабочих.

Ничего святого в этом человеке не было – лишь ожесточенное стремление убивать. Он заранее расставил на улицах Парижа пушки, замаскировав их до времени. А когда горожане, рабочие, ремесленники вышли на улицы – расстрелял их в упор. Жестокость Бонапарта потрясла мир. Огнём артиллерии он превратил в кровавое месиво тысячи парижан, обманутых сначала якобинцами, затем термидорианцами, а теперь и роялистами.

Директория не скупилась на награды. Бонапарт получил хорошие деньги, но пока ещё не разбогател, хотя ещё более распалил свою алчность. Уже тогда он понял, что состояние можно нажить, ограбив не свой, а какой-то другой народ, ибо народ Франции был уже ограблен шайками революционеров, сменявших одна другую.

Стало быть, нажиться можно было лишь путём агрессии. Осталось только убедить в том, своих покровителей. Помогла сожительница, та самая бывшая любовница Барраса Жозефина Богарне, тоже не отличавшаяся высокой нравственностью. Она обратилась с ходатайством к Баррасу о назначении Бонапарта командующим Итальянской армией.

И вот 12 марта 1796 года будущий миллионер отправился в путь. Тогда же, как мы уже отметили прежде, Екатерина Великая обратила серьёзное внимание на новоявленного убийцу и грабителя.

Весьма характерен первый приказ Наполеона армии. Принципов, изложенных в нём, Наполеон затем придерживался всю свою жизнь:

«Я вас поведу в самые плодородные на свете равнины! В вашей власти будут богатые провинции, большие города! Вы там найдёте честь, славу и богатство!»

Наполеон отождествлял такие несопоставимые понятия как честь и богатство. Ведь богатство можно было «найти» лишь одним путём – путём мародерства. Грабежи поощрялись в армии – вот одна из причин её быстрого развала и деморализации при первых же неудачах в России.

Разбив сначала сардинцев, затем австрийцев, пленив войска папы римского, он приступил к тому, к чему стремился: обложил противников огромной контрибуцией, часть которой немедленно присвоил. Впрочем, контрибуция была столь велика, что поправила финансовое положение Франции и укрепила влияние самого Наполеона в правительстве, где, естественно, закрыли глаза на то, что сам Наполеон неожиданно и сказочно разбогател.

Далее начались грабежи музеев. А грабить было что: шедевры искусства, драгоценности, старинные книги и т. д. Куда все это делось? Кому досталось? Сначала всё бесследно исчезло, но потом постепенно стало всплывать в богатейших домах французских толстосумов.

Вот один только факт, который даёт ответы на подобные вопросы. До начала кампании Наполеон, как мы уже говорили, был небогат, а вернувшись во Францию после похода, разместил в банках баснословные средства. В 1799 году у него уже было в различных банках на счетах 30 миллионов франков. Таков этот революционер!..

Награбленные миллионы ещё более сблизили его с крупной торгово-промышленной буржуазией, которая уже имела значительное влияние в Директории, но пока не обладала всей полнотой власти. Впрочем, разногласия ещё не были принципиальными. В главном буржуазия Франция уже была едина. На первый план выдвинулась борьба с крупными соперниками на международном рынке и, прежде всего, с Англией.

Да, главным противником Франции являлась Англия. Не имея возможности пойти на прямое с ней столкновение, поскольку сил для десанта было недостаточно, Наполеон выдвинул идею борьбы за британские колонии. Тогда впервые встала задача похода в Индию. Но чтобы совершить его, Наполеон решил, прежде всего, высадить войска в Египте и уже оттуда начать широкие боевые действия. В мае 1798 года экспедиция началась. Наполеон стремился лишить Англию основных источников сырья, рынков сбыта и дешевой рабочей силы.

Однако, несмотря на дозволение грабить, не все офицеры Итальянской армии приветствовали появление парижского генерала. Боевые командиры считали его выскочкой. Генералы Ожеро, Массена и Серюрье наградили его кличкой «замухрышка», которая приклеилась надолго. Да и как иначе можно было называть вечно неопрятного, угреватого, уродливого человечишку, начинавшего свою командную деятельность на высоком посту с необыкновенным апломбом.

И вот что удивительно! Едва начались боевые действия Итальянской армии, как вся Европа услышала о блистательных её победах. Откуда мог взяться военный талант у 27-летнего генерала, продемонстрировавшего пока лишь умение расстреливать безоружных горожан?

На этот вопрос четко и аргументировано отвечает русский историк Вячеслав Сергеевич Лопатин. Среди тонн лживых реляций, хранящихся в архивах, он разглядел свидетельства о том, кто принёс победы, записанные на Наполеона.

Он справедливо заметил: «Историки почти не упоминают, что вместе с Бонапартом в главную квартиру армии в Ницце прибыл человек, которого хорошо знали в военных кругах и особенно в Итальянской армии. Восемнадцать месяцев он готовил к походу армию, разрабатывал планы кампаний. Один из этих планов лёг в основу похода 1796 года, другой – прорыв через Сен-Бернар – был использован в 1800 году.

Сын военного, служившего при королевском дворе в Версале, блестящий инженер-картограф, участник войны за независимость северо-американских колоний Луи-Александр Бертье накануне революции был тридцатишестилетним полковником королевской армии, кавалером ордена св. Людовика и входил в небольшой корпус офицеров Генерального штаба, созданный незадолго до этого.

В бурные революционные годы Бертье служил начальником штаба у Лафайета и Ликнера, у якобинских генералов-комиссаров Ронсена и Россиньюля, у Келлермана и Шеррера. Известный своими роялистскими симпатиями, он чудом уцелел в годы террора, хотя ему пришлось покинуть армию уже в чине бригадного генерала.

Некоторые его начальники погибли на гильотине, другие были репрессированы, но все они оставили восторженные отзывы о выдающихся талантах Бертье.

Замечательно, что Карно, подписывая приказ о назначении Банапарта командующим Итальянской армией, тем же числом – 2 марта – пометил приказ о назначении начальником штаба этой армии Бертье. Руководитель Директории, ответственный за руководство войной, не мог доверить столь важный пост никому не известному Бонапарту, ставленнику Барраса, не подкрепив его профессиональным военным высшей пробы!»

Есть старинная пословица «на воре и шапка горит». Безусловно, Наполеон знал, что в Италии в 1796 году он ещё не пользовался авторитетом. Подчинённые ему командиры понимали, кто на самом деле руководит боевыми действиями и является автором всех побед. Они видели, пишет В.С.Лопатин, в «43-летнем начальнике штаба дядьку при 27-летнем командующем».

Что же касается пропагандистской шумихи, то она, как и обычно, ничего общего с правдой не имела. В своё время точно также молодая советская революционная, а, стало быть, лживая печать умилялась от восторга, повествуя о юном военном даровании Ионе Иманнуиловиче Якире, происходившем не из военной, а из аптекарской среды. Юнец бил опытных генералов белой армии. И никогда и никто не упоминал о подобных Бертье дядьках при командующих типа Уборевича, Якира, Тухачевского. Тухачевский хоть образование военное получил, а остальные до назначения на высокие посты вообще к армии никакого отношения не имели. Предав самодержавие, якобы ради революции. Тухачевский, подобно Наполеону, с особым садизмом расправлялся с Тамбовскими крестьянами, подобно тому, как Банапарт с Тулонскими рабочими. Ни один, ни другой не знали милосердия ни к женщинам, ни к детям, ни к старикам. За свои кровавые преступления Тухачевский, как и Наполеон, был вознесён высоко, но закончил свой путь плохо, как участник военного заговора. А ведь его, кстати, называли «красным наполеончиком»!

Интересный факт приводит Вячеслав Сергеевич Лопатин о мнимом авторитете Наполеона:

«Если верить рассказам Наполеона, то ветераны Итальянской армии долгое время даже не подозревали о наличии в их рядах столь выдающегося предводителя. В сентябре 1796 года французская армия форсировала ущелье реки Брента, вспоминает Наполеон, и авангард остановился в селении Чисмоне. Сюда прибыл командующий без свиты. Он изнемогает от голода и переутомления. Но его никто не замечал. Лишь один солдат поделился с ним хлебным пайком. На следующий день армия одержала очередную победу при Бассано. Ну, можно ли вообразить, чтобы Суворов или Кутузов не были узнаны своими солдатами и офицерами? Немыслимо. А вот Бонапарта, уже пять месяцев числящегося командующим армией, никто не знал. Рассказывая удивительную историю, бывший император (он писал воспоминания уже на острове св. Елены) даже не замечал, как он смешон…»

Слава Бертье не давала покоя Наполеону. Он пользовался опытом и талантом своего начальника штаба, но не хотел делиться славой. В мемуарах, написанных позже, в изгнании, он так рассказывал об этом поистине талантливом французском полководце, много раз выручавшем его из беды: «Бертье обладал громадной энергией, следовал за командующим во всех разведках и объездах войск, не замедляя этим нисколько своей штабной работы».

В этой фразе Наполеон, сам того не замечая, свидетельствует о том, что Бертье выполнял и роль командующего, и роль начальника штаба.

Но далее он начинает порочить своего благодетеля: «Характер Бертье имел нерешительный, малопригодный для командования армией, но обладал всеми качествами хорошего начальника штаба… Вначале хотели навлечь на него немилость командующего, говоря, что Бертье его ментор, что именно он руководит операциями. Это не удалось. Бертье сделал всё, от него зависящее, чтобы прекратить эти слухи, делавшие его смешным».

Впрочем, каждому ясно, что слухи такие смешным делали не Бертье, а самого Наполеона, ведь в каждом успехе был заложен труд начальника штаба.

А затем Наполеон, забыв о том, что писал, опровергает свои обвинения, рассказывая, как Бертье в ответственный момент сражения с успехом заменил командира дивизии, а чуть позже совершил подвиг, о котором Бонапарт донес Директории: «Я не должен забыть неустрашимость Бертье, который в этот день был и артиллеристом, и кавалеристом, и гренадером».

14 августа 1796 года в представлении к награде Наполеон писал о нем: «Таланты, энергия, мужество, характер. Обладает всеми достоинствами».

Одним словом, победы французской армии одерживались не под руководством, а в присутствии Бонапарта. Он же, имея авторитет в Директории, пользуясь властью командующего, приписывал их только себе. Столь же ловко умел он выкручиваться и в случае неудач. Чаще всего его выручал тот же Бертье, ставший по поручению Директории, а затем уже по договоренности с самим Наполеоном, его тенью, подарив ему славу, талант и мастерство полководца.

Поход в Египет, если бы не Бертье, мог стоить Наполеону не только карьеры, но и жизни. В этой стране, принадлежавшей тогда Турции, Наполеон высадился с армией в 30 тысяч человек. Но поход не удался. В разгар египетского похода русская эскадра адмирала Федора Федоровича Ушакова при поддержке английской эскадры адмирала Нельсона разгромила французский флот в устье Нила, тем самым отрезав Наполеона от сообщения с Францией.

Примерно в то же время Александр Васильевич Суворов разгромил французские войска в Италии, что значительно ослабило позиции Директории внутри страны. Продолжение похода в Индию становилось бессмысленным. Наполеону настала пора подумать о себе – о своей армии и воинах Наполеон не думал никогда. Он умел демонстрировать свою заботу о солдате, ловко скрывая её лживость, однако, когда речь заходила о нём самом, было уже не до лицемерной заботы.

Наполеон совершил чудовищный для полководца поступок, по тем временам не имевший аналогов в истории. Он бросил армию на произвол судьбы, обрек её на полное уничтожение и бежал во Францию, где возникла возможность подняться на новую ступеньку власти.

В Париж он послал лживое, но весьма осторожное донесение: «Генерал Бертье, высадившийся 17-го сего месяца во Фрежусе вместе с командующим генералом Бонапартом, генералы Ланн, Мюрат, Мармон, Андреосси, граждане Монж и Бертолле сообщают, что они оставили французскую армию в состоянии, вполне удовлетворительном».

В этой записке сквозит стремление свалить всю вину на Бертье. Бегство Бонапарта в Париж расценивали по-разному. Двое из пяти членов Директории высказались за смертный приговор изменнику и трусу, дезертировавшему с театра военных действий.

Однако в Директории уже набрала силы крупная буржуазия, к которой был близок Наполеон. Для окончательного захвата власти крупной буржуазией и свертывания революции нужен был переворот. 9 ноября 1799 года он состоялся…

Большой почитатель Наполеона французский историк Альберт Вандаль, рассказывая о тех днях, неожиданно проговорился:

«Бонапарт на своём вороном горячем коне, с которым ему подчас было трудно справиться, объезжал ряды, бросая солдатам пламенные воодушевляющие слова, требуя от них клятвы в верности, обещая вернуть униженной республике блеск и величие. Оратор он был неважный. Порой он останавливался, не находя слова, но Бертье, всё время державшийся подле него, моментально ловил нить и доканчивал фразу с громовыми раскатами голоса. И солдаты, наэлектризованные видом непобедимого вождя, приходили в восторг».

Интересно только, кого они в тот момент считали вождем, Бертье или Бонапарта? Наверное, все-таки того, кто обладал громовым голосом.

Между тем, крупная буржуазия планировала переворот и полный захват власти в Директории. Вячеслав Сергеевич Лопатин рассказывает: «Кульминация труса, как известно, приходится на 19 брюмера. Депутаты, собравшиеся в Сен-Клу, опомнились и решили оказать сопротивление узурпатору. Дело грозило непредсказуемыми последствиями для заговорщиков. И тогда Бонапарт делает попытку лично объясниться с представителями народа. Вспомним, оратор он был неважный. Даже много лет спустя речи императора, которые он читал по бумажке глухим невыразительным голосом с сильным акцентом, производили на слушателей тягостное впечатление. Он не умел говорить на публике. Удивительно ли, что сбивчивые объяснения Бонапарта сначала в Совете Старейшин, а затем в Совете Пятисот резко ухудшили шансы переворота.

Раздались крики: «Долой тирана! Вне закона!»

Генерал потерял самообладание и впал в прострацию. Его спас брат – Люсьен Бонапарт, председательствовавший в тот день в Совете Пятисот. Он вызвал солдат, которые выволокли генерала из зала. Бонапарт никого не узнавал. Он даже пытался о чём-то рапортовать одному из зачинщиков переворота – директору Сийесу, назвав этого сугубо штатского человека «генералом».

Только дерзость Люсьена и наглость Мюрата решили исход дела в пользу Бонапарта. Мюрат со своими гренадерами очистил помещение от «народных избранников». Переворот состоялся. Бонапарт вошел в число трёх консулов, сосредоточивших в своих руках всю полноту власти.

Вскоре он сумел обыграть соперников и сделаться Первым Консулом, затем провозгласил себя пожизненным главой государства. Старший брат Люсьен был вынужден уйти в отставку. Диктаторы не любят тех, кому многим обязаны. В новом правительстве Бертье получил пост военного министра.

Итак, 18 брюмера (9 ноября) 1799 года Наполеон совершил переворот и упразднил Директорию. Почему же удался этот переворот, и что с такой легкостью вознесло Наполеона на вершину власти?

Советский военный историк генерал-майор Н.Ф. Гарнич писал: «Буржуазия была весьма недовольна слабым правительством Директории, которое не смогло полностью разгромить ни контрреволюционных монархистов-роялистов, ни революционное движение простых людей Франции. Буржуазия решила изменить форму правления во Франции, облегчив и упростив себе твёрдое управление государством через своего ставленника – военного диктатора. Созданное в 1799 году правительство во Франции во главе с Бонапартом было её собственным правительством – правительством, исполнявшим волю крупной буржуазии.

В лице Наполеона Бонапарта крупная буржуазия Франции нашла подходящего себе человека. Ведь он, наживший на войне в Италии десятки миллионов франков, сам стал капиталистом, полностью разделявшим все их классовые вожделения. Для борьбы с иностранными конкурентами силой оружия, для завоевания новых рынков сбыта, источников сырья и земель с дешевой рабочей силой французской буржуазии нужны были мощные армия и флот. Лучшим полководцем и военным организатором того времени во Франции считался генерал Бонапарт. Поэтому крупная буржуазия Франции сначала его выдвинула, а затем крепко поддержала. Наполеон Бонапарт олицетворял класс воинствующей крупной буржуазии, был носителем идеологии и практиком захвата чужих земель и порабощения народов».

Наполеон сразу начал контрреволюционные преобразования в интересах крупной французской буржуазии, отменил все законы, которые ей не нравились, провёл амнистию всем эмигрантам из монархических группировок.

4 августа состоялся Закон Сената о введении пожизненного консульства Наполеона и о совмещении им должности Председателя Сената. А уже 18 мая 1804 года всем революционным преобразованиям был положен конец – Наполеона провозгласили императором, и папа римский Пий VII, войска которого ещё недавно пленил генерал Бонапарт, приехал из Рима и короновал нового императора под именем Наполеона I. Католическая церковь, видимо, ничего не знала о заповедях, данных Создателем Моисею, потому и благословляла то ливонских, то тевтонских, то шведских крестоносцев, несших зло, разрушения и убийства. С лёгкостью благословила она и Наполеона, уже ставшего профессиональным убийцей.

Наполеон всегда оставался послушным слугой главных хозяев Франции, крупных промышленников и банкиров, и не только ради своих выгод, но по их воле стал проводить захватническую политику с целью утверждения господства Франции сначала во всей Европе, а затем и в мире.

И снова войны… В 1800 году Бертье в обстановке особой секретности подготовил резервную армию, которой предстояло осуществить давно уже задуманный им план прорыва через Сен-Бернар.

В Военной энциклопедии находим такое свидетельство: «Присутствие при резервной армии Бонапарта совершенно стушевало в истории роль Бертье. В действительности же вся подготовка к кампании 1800 года и даже основные идеи планов принадлежат Бертье». Таких свидетельств найдётся много, но они не выпячиваются историками так, как выпячивается ложная, надуманная слава Бонапарта.

9 июня 1800 года Бертье одержал победу над австрийским корпусом Отта между Костеджио и Монтебелло. Опять Бертье!.. В момент сражения Наполеона при армии не было. Тем важнее была ему личная победа. И он, слишком поверив в свои силы, в свои способности, в коих пока никому убеждаться не доводилось, в следующем сражении вмешался в распоряжения Бертье, взял на себя командование и совершил ряд стратегических ошибок. 14 июня 1800 года французы потерпели поражение и бежали.

Австрийцы уже готовились начать преследование, когда вдруг перед ними появились две свежие дивизии, которые привёл отважный французский генерал Десекс. Оценив обстановку, он по собственной инициативе пришёл на помощь разгромленным войскам. Умело выбрав направление главного удара, разбил австрийцев и обратил их в бегство. Однако эта операция стоила ему жизни. В результате неудачи Наполеона были срочно затушеваны, а лавры победителя вновь достались конечно же ему. А вскоре новая победа генерала Моро над австрийцами привела к заключению мирного договора, выгодного Франции.

Наполеон обласкал Моро, но затаил неприязнь к нему как человеку, знавшему истинное развитие дел. Вскоре удалось скомпрометировать генерала и изгнать его из Франции. Никто не имел права бросать тень на воинскую славу Бонапарта…

18 апреля 1804 года Наполеон назвал себя императором Франции. 19 мая он произвёл в маршалы 18 генералов, преданных ему. Четыре стали почётными, четырнадцать – действующими. Первым из действующих был, конечно же, Бертье, который безропотно согласился оставаться в тени, окончательно подарив свой военный талант Наполеону.

Мы прервали рассказ о сражении при Прейсиш-Эйлау, чтобы показать истинное лицо Наполеона, показать, кто же на самом деле одерживал победы в Европе, кто создал миф о непобедимости императора Франции. Теперь вернёмся к повествованию.

Лишь во второй половине дня французам удалось добиться некоторых успехов на своём правом фланге. Они стали усиливать нажим, вводя новые части, которые буквально «наскребали», и генерал Остерман понял, что ему не сдержать этого постоянного и сильного натиска численно превосходящего врага.

Он слал адъютантов в главную квартиру, прося подкреплений, но их не было. Мало того, адъютанты, возвращаясь, докладывали, что не смогли найти Беннигсена, что в главной квартире никто не знает, куда подевался главнокомандующий.

После усиления своей правофланговой группировки Наполеону удалось добиться успеха. А.И. Михайловский-Данилевский так описал сложившуюся обстановку после прорыва французов: «В то время русская армия образовала почти прямой угол, стоя под перекрёстным огнем Наполеона и Даву. Тем затруднительнее явилось положение её, что посылаемые к Беннигсену адъютанты не могли найти его. Желая ускорить движение Лестока, он сам поехал ему навстречу, заблудился, и более часа армия была без главного предводителя.

Сильно поражаемый перекрёстными выстрелами и видя армию, обойденную с фланга, Сакен сказал графу Остерману и стоявшему рядом начальнику конницы левого крыла Панину: «Беннигсен исчез; я остаюсь старшим; надобно для спасения армии отступить…»

Кому не известно, сколь опасно для войск потерять управление, да ещё в те минуты, когда противник владеет инициативой! Можно представить себе, чем могло кончиться сражение, но «вдруг неожиданно», – сообщает историк далее, – вид дел принял выгодный нам оборот появлением тридцати шести конных орудий».

Что же произошло в эти, едва не ставшие трагическими для русской армии часы? Куда и с какой целью ездил главнокомандующий барон Беннигсен? Указание историков на то, что Беннигсен отправился искать корпус Лестока, сделаны со слов самого барона и не выдерживают никакой критики. Неужели необходимо самому главнокомандующему отправляться на поиски корпуса? Ведь для этого всегда и всеми используются адъютанты, ординарцы и другие офицеры, которым и поручается подобное дело.

Здесь произошло иное. Поняв, что опасность чудодейственным образом отведена и разгрома, на грани которого, по мнению барона, находилась армия, не случилось, он поспешил придумать более или менее удобное для себя объяснение своего исчезновения. Но разве можно представить себе главнокомандующего, который в критический момент сражения легко слагает с себя руководство боевыми действиями, даже не ставя никого в известность, и покидает командный пункт, предоставляя подчинённым самим решать, что и как делать?! Главнокомандующий в критические минуты обязан быть на месте и принимать срочные меры, использовать все имеющиеся под рукой силы и средства для достижения успеха.

Исчезновение Беннигсена остается загадкой. Возможно, он считал для себя более выгодным оказаться подальше от кровавой резни, которую сам и затеял глупыми распоряжениями, а потом все неудачи попытаться свалить на частных начальников. Видимо, он полагал, что и такого безответственного заявления будет достаточно, чтобы оправдаться перед Александром I, который на удивление странно благоволил к нему, одному из главных организаторов убийства отца. Он был убеждён, что Император поверит ему и обвинит в неудаче тех, на кого он укажет.

Поражение же подчинённой ему армии Беннигсена особенно не волновало. Те тайные связи, которые он имел с Западом, от этого только упрочились бы. Он все сделал, чтобы русская армия погибла на полях Восточной Пруссии и Польши, но не учёл, что есть ещё Русский Дух – этакое непонятное для иноземцев оружие.

Положение русской армии спас генерал-майор артиллерии граф Александр Иванович Кутайсов. Всё утро проведя в бесполезной артиллерийской перестрелке с противником, Кутайсов во второй половине дня, обеспокоенный шумом в тылу армии, решил прояснить для себя обстановку и, с разрешения генерал-лейтенанта Тучкова, выехал к центру, поднялся на высокий холм и обозрел окрестности. Мгновения было достаточно, чтобы оценить создавшееся положение. Враг был в тылу русской армии…

Кутайсов приказал своему адъютанту поручику Ивану Арнольди скакать на батарею и передать распоряжение о переброске на угрожаемый участок трёх конноартиллерийских рот князя Л.Я.Яшвиля, А.П.Ермолова и Н.И.Богданова – всего тридцать шесть орудий. Больше взять не мог, дабы не оголить слишком сильно правый фланг.

Две роты Кутайсов развернул на высоте перед мызой Ауклаппен, приказав ударить картечью по пехоте и брандскугелями по строениям. Третью роту он сам повёл к ручью, рассекавшему лес, где ещё во время выдвижения заметил позиции французской артиллерии. Под огнём русской артиллерии мыза запылала, французы заметались под ливнем картечи, продвижение их остановилось.

Одновременно с конноартиллерийскими ротами прибыл к месту схватки и пехотный резерв под командованием генерала князя Багратиона, который, как отметил в своих воспоминаниях Денис Давыдов, «в минуты опасности поступал на своё место силою воли и дарования…»

Ободренные поддержкой, 2-я и 3-я пехотные дивизии русских перешли в контратаку. Французы были выбиты из Ауклаппена. Положение вскоре окончательно восстановилось, но не по воле главнокомандующего, а благодаря инициативе и распорядительности русских генералов.

А тут подоспел и корпус прусского генерала Антона Вильгельма Лестока. Наша артиллерия хорошо подготовила атаку. В авангарде прусского корпуса на врага двинулись русские: Выборгский пехотный полк, Московские драгуны и три эскадрона Павлоградского гусарского полка. За пехотой следовали казаки Платова, готовые развить успех и преследовать бегущего врага.

Александр Иванович Михайловский-Данилевский писал: «Выборгский полк с невероятным мужеством ворвался в Кушиттен и почти вовсе истребил находившиеся там французские 51-й линейный полк и четыре роты 108-го полка и взял три русских орудия, отбитые французами при атаке нашего левого крыла.

За Выборгским полком поспешили в Кушиттен другие войска Лестокова отряда, а Платов и прусский легкоконный полк, называвшийся «Товарищами», обходили селение слева.

Все сии войска по пятам преследовали бежавших из селения французов, а Платов довершил их поражение.

Овладев Кушиттеном, Лесток выстроил отряд впереди его лицом к берёзовой роще, занятой французами, сделал по ней несколько пушечных выстрелов и потом с музыкой вторгся в рощу, обходя её слева полком Рюхеля, казаками и «Товарищами». Столь же успешно, как в Кушиттене, действовали пруссаки и выборгский полк в роще, кололи и гнали французов.

Обойдённый справа, когда думал, что обошёл он, Даву поспешно послал дивизию Фриана к роще, откуда уже выбегали французы, атакуемые подоспевшими на помощь Лестоку полками Московским драгунским и Павлоградским гусарским.

Даву начал отступать. Граф Остерман подвигался за ним, имея в первой линии графа Каменского и Багговута. Пользуясь воспламенением своего отряда и полученными усилениями, Лесток не дал Фриану утвердиться и сбил его. Даву спешил занять выгодную позицию по обеим сторонам Саусгартен и расположил на ней батареи. Но было уже поздно…

Так были ниспровергнуты действия Даву, долженствовавшие нанести русской армии решительный удар…»

Они были ниспровергнуты смелым и решительным ударом русских войск, поддержанным союзниками. Наполеоновская армия сама оказалась на грани катастрофы. Оценив обстановку, Наполеон сказал начальнику своего главного штаба маршалу Бертье: «К русским подошли подкрепления, а у нас боевые заряды почти истощились. Ней не является, а Бернадот далеко: кажется лучше идти к ним навстречу».

Эти слова записал Жомини, находившийся в тот момент рядом с Наполеоном и Бертье. Наполеон не отважился сказать правду – как можно произнести слово «отступить», ведь он же «непобедим»!?

Наполеон готов был бежать с поля боя, но… неожиданно счастье снова улыбнулось французам…

Беннигсен приказал остановиться! Приказ поразил русских генералов. Поразил он и Наполеона. Тот не представлял себе, как выпутаться из критической ситуации. О том, что обстановка была действительно катастрофической, свидетельствует признание одного из наполеоновских маршалов. В то время Бернадот был в союзе с Наполеоном и командовал одним из корпусов его армии. Но в 1813 году, когда он уже воевал на стороне России, в разговоре с русскими офицерами во время Лейпцигской битвы, заметил: «Никогда счастье более не благоприятствовало Наполеону так, как под Эйлау. Ударь Беннигсен ввечеру, он взял бы, по крайней мере, 150 орудий, под которыми лошади были убиты».

Эти слова Бернадот сказал русским офицерам, находясь в Северной армии под Лейпцигом во время знаменитой «Битвы народов» 1813 года. При этом разговоре присутствовал и Павел Грабе, который был артиллерийским поручиком в деле под Эйлау и командовал расчётами, ведущими огонь по корпусу Ожеро.

Под Прейсиш-Эйлау из всех европейских формирований один лишь корпус прусского генерала Лестока воевал рука об руку с русскими, причём, как мы видели, сыграл определённую роль в конце сражения.

Бернадот же не участвовал в сражении, поскольку просто не успел прийти в срок. «Виновником» того оказался «генерал по образу и подобию Суворова» обожаемый в армии князь Петр Иванович Багратион. Напомним, что 4(16) января Беннигсен предпринял наступательное движение. Цель его, как отметил Михайловский-Данилевский, «состояла в желании не допустить Наполеона занять Кенигсберг и Пиллау, обладание коими давало ему возможность пресечь нам сухопутно сообщение с Данцигом и господствовать над берегом Балтийского моря от сей крепости до Кенигсберга».

Движение началось неожиданно, русские войска вскоре оказались в очень выгодном положении для внезапного и сокрушительного удара по корпусу Нея, однако Беннигсен не осуществил его. Ней, избежав поражения, успел предупредить об опасности Бернадота, корпус которого был рассредоточен, и одна значительная часть его оказалась в поле зрения русских. Беннигсен двинулся к нему, но тут были слухи, именно слухи о том, что Наполеон готовится атаковать русскую армию. Беннигсен растерялся и упустил Бернадота. Когда слухи не подтвердились, движение продолжилось.

В середине января из Петербурга прибыл генерал Багратион. Беннигсен назначил его начальником авангарда. С тех пор действия авангарда значительно активизировались, и вскоре передовые части русских достигли Лёбау, населенного пункта, в котором находилась главная квартира маршала Бернадота.

К тому времени Наполеон уже знал о действиях русских и решил противопоставить им свой план. Замысел был прост: «обойти левое крыло Беннигсена, отрезать нашу армию от России и отбросить ее к Висле», чтобы затем уничтожить.

Император Франции приказал направить маршалам приказ: «Нею и Ожеро сосредоточить корпуса свои между Млавою и Найдебургом. Сульту, Даву, кавалерийским резервам Мюрата и гвардии собраться у Велеберга. Бернадоту, стоящему на левому берегу у Лебау, ночью оставить в лагере конный полк для поддержания бивачных огней, и, скрывая ночною темнотою свой марш, идти с корпусом от Лебау вправо, к Найдебургу, на соединение с Неем и Ожеро».

Все было продумано, даже дезинформация…

Бернадот прежде имел поведение отступать к Торну, о чем, конечно, было известно Багратиону. Вот и предлагалось ему оставить конный полк, который бы создавал впечатление, что арьергард прикрывает этот отход Бернадота.

Не учел Наполеон другого. У русских были прекрасные глаза и уши – великолепно действовала казачья разведка донских казачьих полков генерал-майора Ивана Дмитриевича Иловайского. Раскинули сети вокруг Лебау и разъезды Елизаветградского гусарского полка полковника Юрковского.

Депеша, направленная маршалом Бертье Бернадоту была перехвачена гусарами. Из неё и узнал Багратион о коварных планах Наполеона. Опасаясь, что это может быть дезинформацией, он поручил Иловайскому захватить «языка» в Лебау и ещё плотнее блокировать город казачьими дозорами. В Лебау никто о планах Наполеона не знал, поскольку депеша не достигла города. А вскоре казаки перехватили очередного курьера, который вез новый приказ с подтверждением и уточнением прежнего.

Багратион, ещё недавно возмущавшийся медлительностью действий главных сил, понял, что в данной обстановке наступление гибельно. Он направил депеши и пленных в главную квартиру, а полковнику Юрковскому приказал развести бивачные костры и заставить гусар всю ночь перемещаться меж ними, создавая впечатление, что к передовым русским частям непрерывно подходят новые подкрепления.

В результате введённым в заблуждение оказался Бернадот, который, не ведая о приказе Наполеона, но при этом получая сообщения об усилении авангарда русских, решил ускорить отход к Торну для его прикрытия, что и было ему поручено прежде. В результате этого марша он совершил несколько переходов в противоположном от Алленштайна направлении, удаляясь от места сбора, указанного маршалом Бертье. Это и привело к тому, что в сражении при Прейсиш-Эйлау он не участвовал.

Кровавая битва на холмах Прейсиш-Эйлау явилась первой, которую не удалось выиграть Наполеону, доселе слывшему непобедимым. И это несмотря на полную пассивность главнокомандующего русской армией, постоянные прощения его ошибок и неудач на протяжении всего сражения.

Ночью после сражения Наполеон еще не был уверен в том, что все для него обошлось благополучно. Он сидел над письмами, в которых признавал своё тяжкое положение. Талейрану писал:

«Надо начать переговоры, чтобы окончить эту войну». В 4 часа ночи извещал Дюрока:»…Возможно, что я перейду на левый берег Вислы». А это означало признание необходимости отступления.

В ту страшную ночь после сражения, когда он обходил поле боя, заваленное убитыми и ранеными, которым уже невозможно было оказать помощь, ибо их было слишком много, его уже не приветствовали криками: «Да здравствует император!» Слабые голоса произносили вслед: «Франция и мир».

В «Истории русской армии и флота» отмечается: «Наполеон впервые увидел, как его армия не только не могла одолеть русских, но сама была близка к гибели».

А потери были непомерно велики. По расчету Леттов-Форбека, Русская армия потеряла до 26 тысяч. Урон французов был ещё выше и доходил до 30 тысяч. Русские взяли 5 орлов и не отдали ни одного знамени, ни одного орудия.

Профессор Колюбакин писал: «Сражение отличалось страшным натиском и настойчивостью со стороны французов и таковыми же упорством и стойкостью с нашей стороны и осталось нерешённым… в нём обычному искусству Наполеона мы противопоставили неслыханное после Суворова мужество…»

Утренние события следующего после сражения дня вновь, в который уже раз за эту кампанию, заставили удивиться многих и русских и французских генералов… Беннигсен неожиданно приказал отступить.

А между тем победа всё ещё была возможна даже после того, как он умышленно упустил её трижды. Тому подтверждением является признание генерал-адъютанта Наполеона Савари: «Огромная потеря наша под Эйлау не позволяла нам на другой день предпринять никакого наступательного действия. Совершенно были бы разбиты, если бы русские не отступили, но атаковали нас, да и Бернадот не мог соединиться с армией ранее двух дней».

Наполеон настолько был подавлен, настолько опасался, что русские ещё передумают, что, узнав об отходе Беннигсена, послал вперед Мюрата для разведки, строго-настрого наказав ни в коем случае не ввязываться с русскими даже в самые малые стычки.

А Багратион, по-прежнему возглавлявший арьергард, простоял на позициях до рассвета и, не обнаружив у французов никаких движений, начал отход в девятом часу. Пройдя 17 верст, арьергард остановился. За весь марш ни разу не показывались французы, и лишь под Мансфельдом, возле которого была сделана остановка, разъезды казаков обнаружили вдали конных французских егерей.

Когда же русские ушли, Наполеон приободрился. Представилась возможность вновь назваться победителем, вновь распространить вести о своей непобедимости. Для этого он простоял на холмах Прейсиш-Эйлау ровно девять дней.

Но обман не удался. Историограф Наполеона Биньон писал: «Известие о нерешительном Эйлавском сражении произвело в Париже невероятное смущение; враждебные Наполеону стороны под вымышленной печалью худо скрывали радость о бедствии общественном; значительно понизились государственные фонды».

Позднее Наполеон признал в беседе с Александром Ивановичем Чернышевым: «Если я назвал себя победителем под Эйлау, то это потому только, что вам угодно было отступить».

Что делать?! Пришлось признать, ведь это было видно и без признания, а потому вызывало невыгодные Наполеону пересуды. Какая уж там победа, если после неё последовало не просто отступление, а паническое бегство.

Вот как описывал это бегство Денис Давыдов, участник тех событий: «Обратное шествие неприятельской армии, несмотря на умеренность стужи, ни в чём не уступало в уроне, понесённом ею пять лет после при отступлении от Москвы к Неману, – в уроне, приписанном французами одной стуже, чему, впрочем, никто уже нынче не верит. Находясь в авангарде, я был очевидцем кровавых следов её от Эйлау до Гутштадта. Весь путь усеян был её обломками. Не было пустого места. Везде встречали мы сотни лошадей, умирающих или заваливших трупами своими путь, по коему мы следовали, и лазаретные фуры, полные умершими и умирающими и искаженными в Эйлавском сражении солдатами и чиновниками.

Торопливость в отступлении до того достигла, что, кроме страдальцев, оставленных в повозках, мы находили многих из них выброшенных в снег, без покрова и одежды, истекавших кровию. Таких было на каждой версте не один, не два, но десятки и сотни. Сверх того, все деревни, находившиеся на нашем пути, завалены были больными и ранеными, без врачей и малейшего призора. В сём преследовании казаки наши захватили множество отсталых, много мародеров и восемь орудия, завязших в снегу и без упряжи…»

В «Истории русской армии и флота» итогам сражения посвящены следующие строки: «…не одно мужество и стойкость проявили… наши войска. Сквозь грузность и неподвижность форм и духа линейной тактики в Прейсиш-Эйлавском бою пробились и увидели свет струи духа частной инициативы и активности элемента, коим славились войска Великой Екатерины. Мы видим их, кроме неутомимых атак нашей конницы, в искусном маневрировании уступов Багговута, гр. Каменского, Лестока, в перебрасывании с одного фланга на другой конных орудий… Сражение у Прейсиш-Эйлау отмечено установлением для офицеров за участие в нём особого золотого креста, подобного георгиевскому».

И особую, конечно, роль сыграла в сражении артиллерия, незадолго до того значительно преобразованная и обновленная…

Высоко были отмечены заслуги генерала Дмитрия Петровича Резвого, немало сделавшего для преобразования артиллерии в минувшие годы и успешно руководившего ею в продолжении кампании 1807 года, сумевшего организовать мощное огневое поражение французских войск в Прейсиш-Эйлавском сражении. Русская артиллерия прошла под Прейсиш-Эйлаугенеральную репетицию перед Бородинским сражением, во время которого ею был назначен командовать славный русский артиллерии генерал-майор Александр Иванович Кутайсов, столь умело и инициативно действовавший на холмах Эйлау. По существу русская артиллерия развеяла миф о непобедимости французской армии и французского императора, именно миф, ибо и полководец этот, и его армия побеждали до тех пор лишь европейские армии, среди коих и достойных-то не было в те годы. Да, действительно, ни один генерал не сумел разбить его – ни один, кроме русских. Остзейский же наемник Беннигсен не был русским ни по духу, ни по крови.

Таким образом, Наполеон оказался непобедимым лишь для австрийцев, итальянцев, сардинцев, пруссаков, поляков, но не для русских. Именно им суждено было низвергнуть его с той высоты, на которую вознесла его необузданная жажда славы, власти, богатства и стремление к мировому господству.

Спустя два месяца после сражения Император Александр I побывал в Прейсиш-Эйлау, осмотрел поле, выслушал подробный доклад о ходе битвы, и на следующий день сказал Александру Кутайсову: «Я осматривал то поле, где вы с такою предусмотрительностью и с таким искусством помогли нам выпутаться из беды и сохранить за нами славу боя. Мое дело будет никогда не забыть вашей услуги».

Александр Кутайсов был награжден за свой подвиг орденом Святого Георгия 3-й степени, генерал Резвой удостоен ордена Святой Анны 1-й степени. Дмитрий Петрович получил награду уже в лазарете, где находился по поводу ранения в левую руку. Было время осмыслить последние события, было время вспомнить пройденный путь…

Он не случайно возглавил артиллерию русской армии в той трудной для нее кампании 1807 года. Дмитрий Петрович был в то время лучшим артиллерийским генералом России, прошедшим школу великого Суворова, закалённым в сражениях русско-турецкой войны 1787-1791 годов, в боях польской кампании 1794 года, где отличился при штурме Праги, участвовал и в Швейцарском походе Суворова, а боевое же крещение ему довелось принять под Очаковом, на Кинбурской косе, где в июне 1788 года Суворов силами артиллерии нанес непоправимый урон турецкому флоту.

После сражения под Прейсишь-Эйлау странные «случайности» связанные с Беннигсеном, продолжались. Он увёл армию к Кенигсбергу, несмотря на то, что Наполеон даже преследовать русских не отважился…

А впереди было Фридландское сражение, к которому Беннигсен привёл русскую армию путём нелепейших маневров, постоянно умышленно упуская возможности добиться при встречах с неприятелем даже маломальских успехов.

Однако это вовсе не означало, что таких успехов не добивались частные начальники. К примеру, за то же время донские казачьи части совершили много поистине блестящих операций, которыми можно гордиться русской армии. Просто там, где в дела вмешивался Беннигсен, удача русским не сопутствовала.

Состоявший при главной квартире английский генерал лорд Гутчинсон писал о действиях русских во Фридландском сражении: «Они победили бы, если бы только мужество могло доставить победу… В полной мере заслуживали они похвалы и удивления каждого, кто видел Фридландское сражение».

Это сражение произошло 2 июня 1807 года.

С самого раннего утра Багратион, предвидя беду, пытался склонить главнокомандующего Беннигсена к решительным действиям против французов.

В три часа ночи 2 июня он докладывал, что против 60 тысяч русских стоит всего 12 тысяч французов. Багратион требовал приказа на немедленную атаку, он настаивал на необходимости бить противника по частям, не дожидаясь его полного сосредоточения. Беннигсен отказался отдать приказ на наступление.

К семи часам утра французы сумели сосредоточить уже 33 тысячи человек, причём, подкрепления продолжали прибывать. Багратион сам наблюдал с колокольни Фридландского собора клубы пыли, поднимаемые пехотой врага.

Беннигсен продолжал ждать.

Ждал он до пяти часов вечера, когда французы собрали уже свыше 85 тысяч человек. Русская армия оказалась в крайне невыгодном положении, даже местность не способствовала ведению боя, причём ни наступательного, ни оборонительного.

Впрочем, как показали дальнейшие события, Беннигсен всегда выбирал местность столь «удачно», что вести на ней бой было просто невозможно. Так случилось и под Фридландом.

Профессор А.К. Байов писал: «Местность, на которой происходило Фридландское сражение, не представляла бы особых невыгод, если бы Беннигсен атаковал Ланна, когда того требовал Багратион, своевременно отошёл бы за реку Алле и продолжал движение к Велау.

Та же местность превратилась в классически отрицательную оборонительную позицию, когда на ней пришлось принять случайный и ненужный бой.

Открытая равнина, на которой была расположена русская армия, постепенно склонялась к реке Алле, с расстояния верст трёх от Фридланда; фронт позиции не отличался какой-либо заметной линией; приближение противника отлично маскировалось обширными лесами Сертлакским и Боткеймским, селениями Гейнрихсдорф и Постенен, с находящейся вблизи него рощей, а также высокой рожью, покрывавшей поля и холмы. Ручей Мюленфлюс, текущий в глубоком овраге и у города обращающийся в непроходимый пруд, разрезал позицию на две части, затрудняя поддержание связи между участками нашего расположения к северу и югу от него.

Крутоберегая Алле замыкала тыл позиции. Чтобы попасть на мосты через реку, надо было втянуться в тесное пространство между коленом Алле и Мюленфлюсом и, во всяком случае, пройти город Фридланд. К нашему счастью, к концу сражения на Алле были найдены броды».

Багратион своевременно указал Беннигсену на всю невыгодность позиции в случае боя оборонительного, однако убедить барона не смог. Занимаясь словесной эквилибристикой, Беннигсен стремился убедить генералов в том, что только он один знает правильное решение.

А между тем французы преспокойно размещали артиллерию на высотах, устраивали свои боевые порядки, готовились к атаке.

Когда они эту атаку начали, русская армия сразу оказалась в критическом положении. Но история знает немало примеров, когда Россия, поставленная теми, «кто всегда многим служат», на грань катастрофы, бывала спасаема своими сынами верными – русскими и их собратьями из великой семьи народов.

Багратион и Раевский, Кутайсов и Кульнев, братья Иловайские в первых рядах своих войск сражались с численно превосходящим противником. Беннигсен дал французам на подготовку к поражению русской армии целый день. И они не потеряли время даром. Их орудия вели перекрёстный огонь, нанося значительный урон русским войскам. Отступление было необходимо, но и здесь всё оказалось продумано бароном заранее.

Подготовленные к уничтожению мосты вспыхнули не тогда, когда должны были вспыхнуть – то есть после перехода по ним отходящих русских частей, а ещё до начала переправы, чуть ли ни с первыми выстрелами французов.

Беннигсен поставил русских воинов в жестокую ловушку, загнал их в огненный мешок и, очевидно, уже считал свои финансовые прибыли от этого коммерческого шага, но просчитался. Казаки нашли броды и со свойственной им самоотверженностью стали переправлять по ним русскую пехоту и артиллерию. Причём артиллерию они переправили, даже не замочив зарядов, и она смогла открыть огонь по неприятелю.

Казаки генерал-майора Ивана Дмитриевича Иловайского сдерживали натиск французов до утра, не позволяя атаковать русскую пехоту во время переправы.

Фридландское сражение положило конец кампании 1807 года, столь печальной для русской армии и столь прибыльной для Беннигсена.

Что ж, и это сражение можно назвать случайно проигранным? Тут уж даже рассуждениями о бездарности барона Беннигсена не обойтись. Какая уж тут бездарность!? Каждому ясно, что легче разбить войсками, численностью в 60 тысяч 12-тысячную группировку врага, нежели встретить в невыгодной позиции под перекрёстным артиллерийским огнём удар 85 тысяч вражеских войск. Особенно если неприятель находится на гораздо более выгодной позиции.

Остается только добавить, что и бал в Закретах, своём имении, Беннигсен совершенно случайно назначил в канун вторжения наполеоновской армии в Россию, и советы немедленно посадить русские армии в Дрисский лагерь, весьма напоминающий ловушку на реке Алле, он давал искренне, будучи уверенным в победе… В чьей победе?

Участие в зверском убийстве Императора Павла Первого свидетельствует о том, что Беннигсен преданно служил английским интересам. Но ведь Англия в наполеоновских войнах была как бы союзницей России… Тогда почему Беннигсен помогал французам?! Нет, он в первую очередь вредил русским. Англия всегда старалась причинить России только вред, ну а союза с ней она добивалась по единственной причине – если бы Россия упрочила союз с Францией, который установил мудрый Император Павел Петрович, судьбу Англии предсказать было бы совсем не трудно.

Да, Англия была как бы союзницей… Но она не была заинтересована в полной победе России над Францией, ибо не хотела её возвышения. Наполеоны приходят и уходят, а «тёмные силы» в Англии и Франции остаются.

Беннигсен просчитался. Ему не удалось уничтожить русскую армию под Фридландлом, хотя он и создал для этого все условия. Но, как уже говорилось, в конце сражения казачьи полки сдерживали натиск наседавших французов до самого утра и тем обеспечили выход из боя всей армии. Потери были, но нельзя было назвать случившееся поражением – это была неудача. Русская армия не погибла, и о её поражении говорили только те, кто был солидарен с Беннигсеном, а, следовательно, с недругами России. Они выдавали желаемое за действительное.

Да, неудача была, но в ней повинны не русские солдаты, офицеры и генералы. Анализируя ход сражения, нельзя не согласиться с лордом Гутчинсоном в том, что «они победили бы, если бы только мужество могло доставить победу…» Но, как выяснилось, для победы необходим ещё один компонент – мастерство полководца.

Фридландское сражение положило конец столь выгодной Беннигсену в финансовом отношении кампании. Россия же потеряла самое бесценное – десятки тысяч храбрых солдат и офицеров.

Император Наполеон или если не он, то, по крайней мере, маршал Бертье, не мог не понимать, что все успехи французов в кампании весьма и весьма призрачны. Французский император осознал, что воевать одному против всей Европы очень нелегко. Талейрану он писал: «Необходимо, чтобы все это кончилось системою тесного союза с Россиею, или с Австриею».

Попытки стать союзником России постоянно проваливались. В первом случае помешало убийство Павла Первого, организованное англичанами, во втором – фиглярство Александра, который был «фальшив, как пена морская» и метался между союзом с Францией и с Англией, которые были между собою действительно непримиримыми врагами.

Александра можно было заставить стать союзником только с помощью военной силы. И то, что Наполеон не сумел достичь путем дипломатических миссий, он сделал силой оружия.

В апреле 1807 года Александр побывал в войсках, осмотрел поле сражения под Прейсиш-Эйлау, а затем уехал в Тильзит, где у него произошла ссора с цесаревичем Константином Павловичем, считавшим, что пора заключить мир с французами и прекратить эту бессмысленную для России войну. Александр не соглашался. Он ждал подхода подкреплений из России, чтобы продолжить борьбу, даже не догадываясь, что если бы не Беннигсен, а Кутузов стоял во главе русской армии, то французы давно были бы разбиты.

Не добившись ничего от державного братца, Константин Павлович поехал навстречу резервам, подходившим из России. И тут в Тильзит пришло известие, громом поразившее Александра. То было известие о Фридландском сражении, в котором русская армия совершенно напрасно потеряла 15 тысяч человек, то есть четверть своего состава.

А далее началась уже привычная ретирада и вскоре французы заняли Кенигсберг. Беннигсен сообщил, что перемирие необходимо. Он расписался в собственном бессилии.

Быть может, это было событие, с которого началось излечение Александра от самонадеянности? Ведь он до той поры считал аустерлицкую неудачу чистой случайностью. Он во всём винил то Кутузова, то австрийцев. Теперь он признался князю Куракину: «Бывают обстоятельства, среди которых надобно думать преимущественно о самом себе и руководствоваться одним побуждением: благом государства».

Наконец-то он заговорил о благе России более или менее искренне, хотя на первое место вновь поставил свою персону.

10 июня в Тильзите произошла встреча князя Лобанова и Наполеона. «Вот граница империй, – сказал Наполеон, развернув карту и проведя рукой по реке Висле. – С одной стороны должен властвовать ваш Государь, с другой – я».

Лобанов ответил на это: «Государь мой твердо намерен защищать владения союзника своего прусского короля!»

Наполеон выслушал ответ без раздражения и стал приводить доказательства выгоды союза России и Франции. Однако Лобанов пояснил, что не уполномочен обсуждать такие вопросы и отправился к Императору Александру.

Тот поручил готовить документы для заключения перемирия и снабдил наставлениями следующего характера: «Засвидетельствуйте императору Наполеону искреннюю мою благодарность за всё, переданное вами по его поручению и уверьте его в моих пожеланиях, чтобы тесный союз между обоими нашими народами загладил прошедшие бедствия. Скажите ему, что этот союз Франции с Россией постоянно был предметом моих желаний, и что, по моему убеждению, один только этот союз может обеспечить счастье и спокойствие Вселенной.

Система совершенно новая должна заменить ту, которая доныне существовала, и я льщу себя надеждою, что мы с Императором Наполеоном легко придём к соглашению, если только войдём в переговоры без посредствующих лиц. Прочный мир может быть заключен между нами в несколько дней».

Биограф Александра I сделал такой вывод из этих инструкций: «Итак, переход России к новой политической схеме был решён в уме Александра, обратившегося под гнётом обстоятельств к более жизненным задачам. Ради сохранения, Россия вынуждена была уклониться от принятой на себя в 1799 году неестественной и неблагодарной роли спасительницы Европы и снова вступить на путь прежней национальной политики, завещанной империи славными преданиями Екатерины Великой…

После Фридланда Императору Александру предстояло выбрать одно из двух решений: или заключить мир с Францией, или продолжить единоборство с Наполеоном на территории России. Неудивительно, что Александр остановился на первом решении, тем более, что Россия, среди борьбы, поднятой в порыве великодушия за чуждое ей дело – спасение Европы, осталась в самый критический момент войны без союзников».

Почему так получилось? Пруссия, как мы знаем, лишилась всего – и армии, и своих территорий. Короля приютили в России. Австрия не спешила воевать, и император обещал, что сможет подготовить войска лишь к 1809 году. Англия даже отказала Александру в кредите в 6 миллионов фунтов стерлингов и отменила высадку десанта в тылу наполеоновских войск, о которой прежде говорила как о деле решенном.

13 июня 1807 года состоялась встреча двух императоров – Александра и Наполеона. Обставлена она была торжественно и помпезно. Вот описание её, сделанное Денисом Давыдовым: «Так как демаркационная черта проходила по тальвегу или середине Немана, то на самой этой середине, возле сожжённого моста, построены были два павильона, вроде строящихся на реках купален, четырёхугольных и обтянутых белым полотном.

Один из них был обширнее и красивее другого. Он определён был для двух императоров; меньший – для их свит… На одном из фронтонов большого видно было с нашей стороны огромное «А»; на другом фронтоне, со стороны Тильзита, такой же величины литера «N», искусно выписанные зелёною краскою.

Две больших, но обыкновенных барки с гребцами приготовлены были на обеих сторонах реки для поднятия обоих монархов с их свитами и доставления их к павильонам…

Обе барки причалили к павильону почти одновременно, однако барка Наполеона немного прежде, так что ему достало несколько секунд, чтобы соскочить с неё, пройти скорыми шагами через павильон и принять Императора нашего при самом сходе с барки; тогда они рядом вошли в павильон».

Во время переговоров Александр, видимо, обиженный отказом в кредите и начинавший понимать суть английской дипломатии, твёрдо заявил: «Я ненавижу англичан не менее вас и готов вас поддержать во всем, что вы предпримете против них».

Наполеон ответил: «Если так, то всё может быть уложено и мир упрочен!»

Возникает вопрос: для чего же были нужны такие жуткие кровопролития? Для чего нужны были Аустерлиц, Пултуск, Прейсиш-Эйлау и Фридланд? Оба монарха играли жизнями своих солдат так, как будто они были не живыми людьми, а шахматными фигурами.

Стало в этом плане бессмысленным и убийство Императора Павла Первого. Александр, устранив отца, собиравшегося выступать в союзе с Францией против Англии, ценой нескольких военных кампаний и грандиозных потерь пришёл к тому же, к чему и Павел I. Но если при Павле Петровиче Наполеон, видя силу русской армии, побившей всех его генералов и маршалов, которым довелось встретиться с ней на поле брани, был искренним в желании этого союза, то теперь, несколько раз побив самого Александра через его подручного Беннигсена, вполне мог держать камень за пазухой. Да и не слишком доверял он Александру.

Во время переговоров уже достаточно искушенный в дипломатических коварствах Наполеон имел искуснейшего наставника Талейрана. Александр же был один, ибо все помощники его мало чего стоили. Не было рядом с ним в Тильзите ни дипломатов опытных, ни полководцев стоящих. Но зато были люди, малоизвестные в истории, но весьма искушённые в делах разведки. Именно в Тильзите они завербовали Талейрана… Впрочем, об этом подробнее в последующих главах.

Как когда-то Александр пытался заслужить славу полководца, но оказался битым и непригодным даже для присутствия на поле брани, так теперь пробовал себя на дипломатическом поприще. Но Наполеон легко обводил его вокруг пальца. Многие словесные обещания и предложения французского императора, привлекательные для Александра, затем так и не попали в текст договора.

В словаре Брокгауза и Эфрона так характеризуется подписанный в Тильзите договор: «Александр стал союзником Наполеона, принял от него Белостокскую область из бывших владений Пруссии, обязался присоединиться к континентальной системе; два новых союзника обязались действовать сообща; Наполеон указал Александру на необходимость для России достичь естественных границ – реки Торнео на севере, Немана или даже Вислы на западе и Дуная или Балкан на юге. Особенно тяжёлое впечатление было произведено присоединением Белостокской области, отнятой у государя, которому так недавно Александр дал клятву в верности».

В Тильзите произошёл один весьма знаменательный случай. Во время переговоров, которые, как известно, тянулись продолжительное время, Император Александр представил прусскому королю, в то время своему союзнику, храбрейших донцов – братьев Иловайских, представителей целой династии защитников Отечества. Указывая на бравых воинов, Император сказал: «Вот как служат у меня донцы. Семь сыновей у отца, и все они здесь, налицо».

И действительно, ко времени наполеоновских войск род Иловайских значительно разросся, и только в одной кампании 1807 года в армии находилось семь родных братьев. У многих из них главные подвиги были еще впереди, и мы ещё встретимся с ними на последующих страницах книги.

А вот Иловайский Павел Дмитриевич (второй) отличился ещё во время турецких войн. 18 марта 1792 года он был награжден орденом «За храбрые и мужественные подвиги, оказанные при Мачине в 1791 году». Позднее, будучи уже генерал-майором войска Донского, он был отмечен 8 января 1810 года орденом Святого Георгия 3-й степени «в воздаяние отличного мужества и храбрости, оказанных в сражении против турецких войск при Рассевате».

26 августа 1810 года при Батине, близ Рущука, он был ранен в плечо, причем пуля осталась у него в лопатке, и её никак не могли извлечь. На другой день после сражения он был перенесён в лагерь под Рущуком, а затем перевезён в город Бухарест, где через месяц скончался. Там он был и погребён. На смерть храброго казака была сложена казаками песня.

Мы отклонились от темы, чтобы рассказать о подвигах одного из Иловайских, поскольку он сложил голову ещё до начала Отечественной войны 1812 года, но своими действиями способствовал успеху Кутузова при Слободзее. Остальным его братьям довелось скрестить свои сабли с французскими захватками, а потому о них пойдёт речь в соответствующих главах.

Известна старая истина – когда пушек становится слишком много, они сами начинают стрелять. К началу 1812 года войск у Наполеона стало слишком много. С их помощью он покорил Европу, и побеждённые им государи, потерявшие честь и презревшие совесть, льстиво повинуясь тирану, готовы были идти вместе с ним на Россию, недавнюю свою заступницу и защитницу.

Не сразу решился Наполеон на этот поход. Здраво оценивая могущество России, он сначала искал мира и союза с ней. В своё время ему удалось склонить к союзу Павла Первого, но русского Государя тут же убили царедворцы, служившие более Англии, нежели России. С Александром договориться было сложнее, поскольку он долгое время ухитрялся сидеть как бы на двух стульях, постоянно «срываясь с крючка» и «заигрывая» с Англией, хотя для России насквозь лживый и коварный «туманный Альбион» вряд ли был полезнее даже столь агрессивной Франции.

Бестолковой и неуклюжей была внешняя политика правительства Александра. Словно в зеркале отражался в ней неустойчивый характер Императора. Недаром шведский посол в Петербурге граф Лагербильке сказал о нем: «Фальшив, как пена морская».

Автор этих строк вовсе не относится к почитателям Наполеона, которых, увы, развелось у нас предостаточно. Но справедливости ради надо сказать, что не Наполеон, а именно Александр был виновником постоянных столкновений между Россией и Францией. Именно Александр постоянно находил повод, чтобы заставить русских и французских солдат проливать кровь на ратных полях. И за что? То за обиженного Наполеоном сардинского короля, то за возлюбленную Александром королеву Пруссии.

Врагом номер один для Наполеона была Англия. Но одолеть её он мог только в союзе с Россией. Александр же доказал, что не может быть надежным союзником. Выступить против Англии, как уже упоминалось, его можно было заставить только силой оружия. И сделать это Наполеону было необходимо. Император Франции часто повторял: «Без России континентальная система – пустая мечта».

Русский народ уже заплатил кровью за сардинского короля и прусскую державную чету. Не вина русских солдат, что на поля сражения их зачастую выводили слуги «тёмных сил», подобные Беннигсену, и кровь проливалась напрасно.

Теперь снова предстояло заплатить кровью за покой и благополучие Англии, но заплатить кровью не только солдат, но и русского народа. Большая беда надвигалась на русскую землю.

Увы, бесполезными для Александра оказались уроки Аустерлица и Фридланда. Но не извлёк уроков из минувших кампаний и Наполеон, показав себя безыскусным и недальновидным политиком. О военной стороне вопроса не говорим – она была в руках талантливого полководца маршала Бертье.

А ведь у Наполеона была возможность убедиться в мужестве и отваге русских воинов, в мастерстве многих генералов. Он так и не смог предвидеть главного – того, что ждёт его на бранных полях России. Ведь русские проявляли чудеса мужества, сражаясь на чужой для них территории и за чуждые им интересы. Почему же он не задумался о том, как они будут сражаться, защищая Родную Землю?

О свободолюбивом и несокрушимом духе русского народа Герцен писал: «Народ этот убеждён, что у себя дома он непобедим; эта мысль лежит в глубине сознания каждого крестьянина, это – его политическая религия. Когда он увидел иностранца на своей земле в качестве неприятеля, он бросил плуг и схватился за ружье. Умирая на поле битвы «за Белого Царя и Пресвятую Богородицу», – как он говорил, – он умирал на самом деле за неприкосновенность Русской Территории».

И глубоко ошибался Наполеон, заявляя в беседе с личным представителем Александра: «Напрасно вы надеетесь на своих солдат. До Аустерлица они считали себя непобедимыми. Теперь они заранее уверены, что мои войска побьют их…»

Войска так не считали.

Русские генералы, воспитанники Суворова, отлично понимали, что под Аустерлицем Наполеон побил не их самих, а лично Александра, вмешавшегося в ход дела и всё испортившего и запутавшего. При Фридланде же Наполеон побил опять-таки не их, а Беннигсена, сделавшего всё, чтобы русским невозможно было добиться даже малейшего успеха.

Удачи французов в Австрии и Восточной Пруссии оказали императору Франции медвежью услугу: он уверился в своей непобедимости и постепенно забыл свой испуг, свою растерянность под Прейсиш-Эйлау. И, несмотря на всё это, он до последней возможности пытался сделать Россию своей союзницей в борьбе с Англией.

В начале 1810 года он просил руки родной сестры Александра Анны Павловны, но получил отказ, который нельзя было воспринять иначе, как начало конфронтации. И тогда Наполеон решил жениться на дочери австрийского императора Франца I Марии-Луизе.

Приготовления к войне он начал весной 1810 года. Конечно, это не укрылось от глаз русского правительства. В то время в Париже находился русский военный агент флигель-адъютант Александр Иванович Чернышев, чрезвычайно обаятельный человек, прекрасный собеседник, блестящий гвардейский офицер и тонкого ума разведчик. Даже родная сестра Наполеона Полина Боргезе была от него без ума. Он сошёлся коротко со многими высшими сановниками Франции и умело получал нужную ему информацию из разных источников. Он своевременно сообщил в Петербург о том, что Наполеон резко изменил политический курс и теперь уже военного столкновения с ним не избежать.

1 февраля 1810 года военным министром России был назначен Михаил Богданович Барклай-де-Толли. Одним из первых его деяний было учреждение при посольствах России за границей службы военных атташе с правом дипломатической неприкосновенности. Первые атташе стали первыми полуофициальными военными разведчиками. Наставляя их, Барклай требовал: «Употребляйте всевозможные старания к приисканию и доставлению ко мне какою бы то ни было ценою карт и планов операций, данных о численности, дислокации и перемещении войск».

Под руководством военного министра развернулась подготовка к войне. Спешно строились оборонительные линии по рекам Двине и Днепру, укреплялись приграничные города.

Однако ошибочно считать, что Россия заранее готовилась к оборонительной войне. Действительно, начало царствования Александра I ознаменовалось постоянными ретирадами, столь характерными для кампаний 1805 и 1807 годов. Но в начале 1811 года Александр I заговорил о необходимости начать войну с наступления на Польшу. Однако князь Ю. Понятовский, посвящённый в эти планы, известил о них Наполеона. Впоследствии за это своё предательство он получил чин маршала Франции, ну а в итоге разделил участь всей грабительской банды Наполеона в России.

Александр пытался договориться о совместных действиях с королём Пруссии, но тот поспешил предаться Наполеону. В довершении всего 24 февраля 1812 года Наполеон подписал союзный договор с Пруссией о совместных действиях против России, по которому в армию Наполеона включалось 20 тысяч прусских воинов. Такой же договор был подписан 14 марта с Австрией, которая выделяла для совместной борьбы с Россией 30 тысяч солдат.

Вдумайтесь, кто соседствует с нами на Западе?! Одни стяжатели и предатели. Ведь Россия спасала Австрию и в 1799 году, и в 1805 году, а Пруссию – в 1806 и 1807 годах. Все было забыто… Жажда грабежа, наживы, возможность поживиться в богатейшей тогда России застилала глаза западным политикам…

Впрочем, и прусский король, и австрийский император не слишком были уверены в новом своём союзнике, а потому пытались попробовать усидеть сразу на двух стульях. Подписав соглашения с Наполеоном, они сразу поспешили уверить Александра в искренней своей любви и дружбе к нему. Австрийский император писал: «Австрия навсегда останется другом России!» Прусский король вторил ему: «Если война вспыхнет, мы будем вредить друг другу только в крайних случаях. Сохраним всегда в памяти, что мы друзья и что придёт время быть опять союзниками».

Они не добавляли, но между строк читалось: «если победит Россия». Ну а уж коли нет, то не обессудьте: будем грабить и убивать русских, как и все остальные бандиты, собирающиеся под знамёна Наполеона.

Вот каковы понятия о чести и совести были у европейских монархов, за престолы которых столь безжалостно посылал умирать русских солдат Александр.

И австрийский император, и прусский король оставляли за собой возможность стать союзниками того, кто победит… А солдатских жизней не было жалко ни им, ни Наполеону, ни, увы, Александру, который, по отзывам современников, откровенно заявлял о своём презрении к русским и говорил, что «каждый из них или плут, или дурак».

Говорил и изгонял из государственного аппарата русских, заменяя их иностранцами, большей частью немцами; даже другу своему Аракчееву он предпочел Барклая-де-Толли. К счастью, именно этот и только единственный этот выбор иностранца оказался полезным для России. Впрочем, Михаил Богданович Барклай-де-Толли иностранцем себя не считал, не было у него иной Родины, кроме России.

Даже Наполеон заметил странную приверженность Императора к иноземцам. Он заявлял: «Александр окружен низкими людьми: при нём Армфельд, человек развратный, бессовестный, проныра; Штейн, негодяй, изгнанный из своего Отечества; Беннигсен, бездарь, выказавший свою неспособность в 1807 году».

Но ещё страшнее для России было то, что накануне грозы, нависшей с Запада, Александр вновь пожелал испытать счастье воинское и заслужить славу полководца. В апреле 1812 года он выехал к армии. Это грозило новым Аустерлицем.

А между тем французы заканчивали последние приготовления к вторжению в Россию. 10 июня Наполеон прибыл в местечко Вильковышки близ города Ковно. Там он продиктовал воззвание, которое немедленно было направлено в войска, сосредоточенные в лесах вдоль Немана: «Солдаты! Вторая польская война началась. Первая кончилась Фридландом и Тильзитом. В Тильзите Россия поклялась хранить военный союз с Францией и бороться против Англии. Теперь она нарушила свои клятвы…

Россия увлечена роком, да свершится судьба её!

Пойдем вперёд, перейдём Неман, внесём войну в пределы России. Вторая польская война будет столь же славной для французского оружия, как и первая. Но мир, который мы заключим, будет прочным. Он положит конец тому гибельному влиянию, которая Россия вот уже 50 лет оказывает на дела Европы»

Впрочем, влияние, о котором говорил Наполеон, было действительно достаточно сильным, но, конечно, не гибельным, особенно в периоды царствования Екатерины Великой и Павла Первого. При Александре оно оказалось сильно поколебленным.

Документы тех лет свидетельствуют о том, что император Франции всерьёз подумывал о мировом господстве, на пути к которому стояли лишь Англия и Россия. Будучи в здравом уме, он понимал, однако, что если на порабощение Англии можно рассчитывать, то поработить Россию и превратить в рабов её народ никому не под силу. Он и не вынашивал столь бредовых идей. Главной задачей было нанести поражение вооруженным силам России, овладеть одной из столиц и заключить мир, выгодный Франции.

Очень важно такое замечание профессора Зызыкина: «Нельзя упускать из вида, что в случае победы над Россией Наполеон не думал вовсе о её завоевании, подобно Гитлеру, а потребовал бы только восстановления Тильзитского соглашения и присоединения к континентальной системе и восстановлении Польши, призванной служить для концентрации своих сил на случай выступления России против Франции».

Незадолго до вторжения Наполеон поделился со своим генерал-адъютантом Л. Нарбонном такими мыслями: «Представьте себе, что Москва взята, Россия сломлена, с Царём заключен мир или же он пал жертвой дворцового заговора… и скажите мне, разве есть средство закрыть отправленной из Тифлиса великой французской армии и союзным войскам путь к Гангу…»

Как видим, Наполеон продолжал размышления на прежнюю тему, которая волновала его и ради которой он пошёл на союз с Павлом Первым. Этой целью оставалась Индия. Он не уставал говорить, что он будет принуждать Россию заключить мир, выгодный Франции.

Упоминание о возможном дворцовом перевороте свидетельствует о том, что Наполеону было выгоднее видеть на престоле российского Императора, который бы не менял свои предпочтения как флюгер. В окружении же Александра было слишком много весьма посредственных ветродуев, оказывавших на него и его решения дурное влияние.

Европейские политики частенько пытались и не без успеха использовать русский штык в своих целях. Но делалось это под разными благовидными предлогами, как, скажем, в годы Семилетней войны.

Наполеон первым решил попытаться принудить русских воевать за его интересы именно силой оружия.

Он смог заставить это делать практически все европейские народы, но глубоко ошибался, надеясь, что сумеет добиться того же от народов, населяющих огромные просторы России.

«Я иду на Москву! – хвастливо заявлял он. – И в одно или два сражения все концу. Император Александр будет на коленях просить мира. Я сожгу Тулу и обезоружу Россию…» Как видим: «обезоружу», но не «завоюю»!..

Приготовления французов уже завершались. До времени к Неману дозволялось приближаться лишь польским разъездам, чтобы русские не догадались о близости к реке французских войск. Но разведка давно уже сообщала русскому командованию о сосредоточении крупных сил, и ещё в конце 1811 года Император Александр писал своей сестре: «Военные действия могут начаться с минуты на минуту!»

Правда тогда он ещё мог планировать и превентивный удар. В июне же 1812 года о наступлении никто не думал. Русское командование знало о подавляющем численном превосходстве французской армии. Неизвестны были лишь сроки начала военных действий.

Известный историк Евгений Викторович Тарле в книге «Нашествие Наполеона на Россию. 1812 год» указывал: «С очень смешанным чувством дворянство России следило за приближением страшной грозы. Тут была и радость, что порвано с «тильзитским рабством», что конец разорительной континентальной блокаде, конец подозрительным антидворянским новшествам Сперанского, тут был и страх перед грозным непобедимым завоевателем и в то же время – какая-то инстинктивная уверенность в победе».

Да, даже в русском дворянском обществе многие были уверены в силе Наполеона, в его гении – эта уверенность была внушена умелой пропагандой. Е.В. Тарле отметил: «С поразительной проницательностью старый граф Воронцов, русский посол в Лондоне, за три недели до перехода Наполеона через Неман предсказал исход войны. Если бы не пожелтевшая бумага, рыжие чернила и другие несомненные признаки, то положительно можно было бы усомниться в подлинности этого документа».

Историк хочет сказать, что написанное Воронцовым, кажется настолько удивительным, что возникает мысль о времени, когда появились на свет эти строки. Но… Воронцов их написал действительно за несколько недель до начала вторжения. Вот они: «Вся Европа ждёт с раскрытыми глазами событий, которые должны разыграться между Двиной, Днепром и Вислой. Я боюсь только дипломатических и политических событий, потому что военных событий я нисколько не боюсь. Даже если начало операции было бы для нас неблагоприятным, то мы всё можем выиграть, упорствуя в оборонительной войне и продолжая войну, отступая.

Если враг будет нас преследовать, он погиб, ибо чем больше он будет удаляться от своих продовольственных магазинов и складов оружия и чем больше он будет внедряться в страну без проходимых дорог, без припасов, которые можно будет у него отнять, окружая его армией казаков, тем больше он будет доведён до самого жалкого положения, и он кончит тем, что будет истреблён нашей зимой, которая всегда была верной нашей союзницей».

Тут можно лишь уточнить, что на сей раз зима не успела оказать действенную помощь, ибо после Березины, когда, наконец, наступила настоящая зимняя стужа, французской армии уже не существовало. Зима воздействовала лишь на жалкие бесформенные толпы брошенных Наполеоном грабителей, которые уже не думали о том, как унести из России награбленное, а мечтали лишь сохранить свои жизни.

Тарле указывал и на то, что старый граф Воронцов был одним из тех, кто морально поддерживал русских военачальников в первые, самые тяжелые для них месяцы войны: «И когда уже началось отступление русских армий, старый граф написал новое письмо своему сыну Михаилу Семеновичу Воронцову, генерал-майору в Багратионовских войсках, убеждая русских военачальников не падать духом: «пусть имеют терпение», «пусть не падают духом из-за нескольких поражений»…

Уже именно то, что старый граф собственноручно писал эти письма, а не диктовал их, не желая, по-видимому, чтобы в Лондоне узнали, о чём он пишет сыну, показывает всё значение, которое он придавал своим советам. Он явно страшился, как бы Царь не пал духом и, разумеется, хотел, чтобы его сын довел до сведения Александра эти советы».

Тарле снова и снова ставил в своей книге вопрос, чего же все-таки хотел добиться Наполеон своим вторжением в Россию? Историк исследовал многие документы, останавливается на том, о чём говорил император Франции с разными лицами. К примеру, в Дрездене он встретился с графом Нарбонном. В беседе Наполеон излагает своим планы:

«Теперь пойдём на Москву, а из Москвы почему бы не повернуть в Индию? Пусть не рассказывают Наполеону, что от Москвы до Индии далеко! Александру Македонскому от Греции до Индии тоже было не близко, но ведь это его не остановило? Александр Македонский достиг Ганга, отправившись от такого же далёкого пункта, как Москва… А Ганга… Достаточно коснуться французской шпагой, чтобы это здание меркантильного величия Англии обрушилось».

До начала вторжения оставались считанные дни…

10 июня 1812 года французский посол в Петербурге граф Лористон вручил управляющему Министерства иностранных дел России ноту об объявлении войны.

11 июня началось выдвижение французских войск к Неману, а в ночь на 12 июня – переправа их передовых частей на восточный берег реки.

Император Александр пребывал в неведении о том, что творится на границе. Пока скакали курьеры из Петербурга с сообщением об объявлении войны, он занимался баталиями «паркетными».

Именно 12 июня 1812 года барон Беннигсен дал для литовского шляхетства бал в своем имении, расположенном в местечке Закреты близ Вильно (ныне Вильнюс).

Странное совпадение! И не менее странная тяга Императора Александра к убийце своего отца Императора Павла Петровича. Александр демонстрировал Беннигсену полное своё расположение, делил с ним, как видим, радости, а не только позор военных неудач.

В то же самое время через Неман наводились три моста, и Наполеон ездил по берегу, наблюдая за их строительством. Предполагалось использовать и стационарный мост у Ковно. Кроме того, переправа была организована и на лодках. Передовые подразделения, переполненные вражескими солдатами, отчалили в ночь на 12 (24) июня от западного берега Немана.

Первым обнаружил врага казачий разъезд офицера Жмурина. Услышав всплески весел, Жмурин приблизился к берегу и громко крикнул:

– Кто вы?

– Французы! – был ответ.

– Что вам нужно?

– Воевать с вами, взять Вильно!

Жмурин тут же послал казака к своему непосредственному начальнику, тот составил донесение и направил его в главную квартиру русской армии. Донесение летело от ступеньки к ступеньке и лишь к вечеру достигло главной квартиры. Распечатав пакет, дежурный генерал лично отправился в Закреты, где гремела оркестровая «канонада» беззаботного и весёлого бала.

Александра он нашёл в компании дорогих ему людей, с которыми в пору идти завоевывать Россию, а не защищать её. Здесь были Вольцоген, Винценгероде, учитель и советник Императора Фон-Фуль, – общепризнанная везде, кроме России, патологическая бездарность. Фуль был знаменит тем, что, живя в России с 1806 года, с тех пор, как его выгнал из Пруссии Наполеон, он не удосужился выучить ни единого русского слова. И, конечно же, на балу рядом с Императором находился палач его отца барон Беннигсен.

Веселье было в разгаре. Дежурный генерал осторожно, стараясь не привлекать всеобщее внимание, приблизился к Императору и прошептал: «Ваше Величество! Наполеон в России!»

Да, весть была тревожна и печальна. Однако Император попросил, до окончания бала держать её в тайне. Видимо, ему очень хотелось танцевать. Лишь спустя час Император оторвался, наконец, от очередной партнерши и нехотя отправился в главную квартиру. Что-то предстояло делать, вот только что, он, видимо, себе не представлял.

Интересно, что накануне бала Император получил анонимную записку с сообщением, что галерея, в которой был назначен бал, ненадежна и обрушится во время танцев. Император тотчас же приказал директору военной полиции де-Санглену проверить сообщение. Во время проверки действительно обрушился потолок. Стали искать архитектора, но тот уже скрылся.

Если учесть, что галерея принадлежала Беннигсену, а бал назначен на первый день войны с Наполеоном, можно было бы протянуть ниточку, которая привела бы к интересным и важным открытиям. Но разве мог де-Санглен действовать против Беннигсена? Он же и убедил Императора, что всё случившееся, чистая случайность.

Бал не был отменен. Просто танцевали под открытым небом. Ночь выдалась ясной, звездной… Освещала её и огромная хвостатая комета 1812 года, вызывавшая в то время столько тревог, споров и размышлений. Грозные события заставили очень быстро забыть о странной «случайности» с обрушением потолка.

Покинув танцующих, Александр призвал к себе адмирала Шишкова, которому повелел составить приказ, используя сильные, вдохновенные слова, которые не так уж часто произносимы были при дворе в царствование этого таинственного Императора.

Сам Александр, обладая красноречием и будучи любителем красивых, витиеватых выражений, умел адресовать их поклонницам, но не находил таковых в отношении России и русского народа.

Адмирал Алексей Семенович Шишков, горячо любивший Отечество, тут же взялся за дело и из-под его пера вышли такие вдохновенные строки: «С давнего времени примечали мы неприязненные против России поступки французского императора, но всегда кроткими и миролюбивыми способами надеялись отклонить оные. Наконец, видя беспрестанное возобновление явных оскорблений при всём нашем желании сохранить тишину, принуждены были ополчиться, собрать войска наши, но и тогда, ласкаясь ещё примирением, оставались в пределах нашей Империи, не нарушая мира, а быв токмо готовыми к обороне. Все сии меры кротости и миролюбия не могли удержать желаемого нами спокойствия.

Французский император нападением на войска наши при Ковно, открыл первым войну. Итак, видя его никакими средствами непреклонного к миру, не остаётся нам ничего оного, как призвав на помощь Свидетеля и Защитника Правды Всемогущего Творца Небес, поставить силы наши против сил неприятельских.

Не нужно напоминать вождям, полководцам и воинам нашим о их долге и храбрости. В них издревле течёт громкая победная кровь славян. Воины! Вы защищаете Веру, Отечество и Свободу! Я с вами. На зачинающего Бог!»

13 июня прибыл, наконец, курьер из Петербурга. Сомнений более не оставалось – война объявлена.

Об этой войне в разных уголках России узнали по-разному. Историк Тарле поместил в свою книгу запись из «Дневника в уездной ковенской школы» от 12(24) июня 1812 года: «В первом часу пополуночи за рекой Неманом можно было слышать постоянный и необычный шум и движение. Весь город слышал это, и, несомненно, все догадывались, что такое движение производил марш большого войска; был слышен бой барабанов и несколько ружейных выстрелов выше Ковно… Совершенно неожиданно в шестом часу утра авангард войск французских и польских вошёл в город и выстроился на плацу…»

На этом текст обрывался. Подписи не было.

Между тем Император Александр сделал первый шаг. Он вызвал к себе министра внутренних дел генерал-адъютанта Балашова и сказал ему: «Ты, верно, не ожидаешь, зачем я тебя вызвал? Я намерен отправить тебя к Наполеону. Хотя, впрочем, между нами сказать, я не ожидаю от этой поездки прекращения войны, но пусть же будет известно Европе и послужит новым доказательством, что начинаем войну не мы. Я дам тебе письмо к Наполеону. Будь готов к отъезду».

Письмо было готово поздней ночью. Александр прочитал его Балашову и только после того запечатал в конверт. Затем он приказал запомнить всё, что надо передать на словах. Суть сводилась к тому, что если Наполеон согласится на переговоры, то непременным их условием будет вывод всех французских войск за Неман. Александр даже соглашался вернуться к разговору о совместных действиях против Англии. Лишь теперь, слишком поздно, понял он, что приходится расплачиваться за свою приверженность английским интересам. Не слишком рассчитывая на то, что Наполеон согласится на переговоры, Александр всё же велел сказать ему: «В противном случае даю Наполеону обещание: пока хоть один вооруженный француз будет в России, не говорить и не принимать ни одного слова о мире!»

А между тем всю ночь на 13 (25) июня и далее день и ночь 14(26) и 15(27) июня французская армия, используя четыре моста, четырьмя колоннами вступала на русскую землю.

25 июня Наполеон писал в Париж императрице: «Мой друг, я перешёл Неман 24-го числа в два часа утра. Вечером я перешёл через Вилию. Я овладел городом Ковно. Никакого серьёзного дела не завязалось. Моё здоровье хорошо, но жара стоит ужасная».

Наполеон с насмешкой принял предупреждение, полученное от Александра. Но, забегая вперед, скажем, что судьбе было угодно распорядиться так, что одно из самых отчаянных обращений к Императору Александру Наполеону пришлось писать именно с берегов Немана всего около пяти месяцев спустя. Но Александр своё обещание выполнил! Наполеон обращался к нему не только с берегов Немана. Он писал сначала с осторожными предложениями, затем с отчаянными мольбами, писал из Москвы, писал во время отступления, из Германии, из Франции… Лишь в пяти верстах от Парижа, когда с наполеоновской армией было покончено, Александр впервые принял представителей императора Франции…

Но вернёмся к рассказу о миссии Балашова – последней попытке избежать войны. В ночь на 14 июня Балашов выехал навстречу полчищам завоевателей. Два казака проводили его до французских аванпостов. Казаки и трубач остались у своих. Далее Балашов следовал один, сопровождаемый французским офицером. Вскоре встретился вице-король Мюрат, окружённый яркой свитой и как всегда вызывающе одетый. Мюрат соскочил с лошади и приветливо заговорил в Балашовым:

– Очень рад вас видеть и познакомиться с вами, генерал! Кажется, здесь всё предвещает войну!?

– Действительно, Ваше Величество, кажется, император Наполеон желает вести её, – отвечал Балашов.

– Итак, вы считаете зачинщиком войны не Императора Александра?! – воскликнул Мюрат.

– Нисколько. Я имею при себе тому доказательство! – с уверенностью заявил Балашов.

– А нота, которой вы повелительно требовали, чтобы французские войска очистили Пруссию, не входя ни в какие объяснения?

– Сколь мне известно, – возразил Балашов, – это требование не было важнейшим из ноты.

– И все-таки мы не могли принять это требование, – сказал Мюрат и прибавил, садясь на коня. – Впрочем, душевно желаю, чтобы императоры договорились между собою, и чтобы война, начавшаяся против моей воли, была кончена как можно скорее. Не буду задерживать вас, генерал! Можете продолжать ваш путь. Не знаю, где император, но, вероятно, недалеко отсюда.

Следующая встреча оказалась для Балашова менее приятной. Суровый и угрюмый Даву подозрительно оглядел русского генерала и велел передать ему предназначенное для Наполеона письмо. Балашов пояснил маршалу, что должен сделать это сам лично.

– Вы здесь не у себя, – возразил Даву. – Делайте, что от вас требуют!

– Вот письмо! – резко сказал Балашов. – Представляю вам не обращать внимания на мою особу, но прошу вас помнить, что я имею честь носить звание генерал-адъютанта Его Императорского Величества Александра.

Даву вынужден был обещать, что Балашову будет оказано достойное внимание, даже пригласил его на обед, но почти не разговаривал с ним.

Лишь 18 июня Балашов был принять Наполеоном, причём, по злой иронии, в том самом кабинете, из которого за пять дней до того отправлял его в поездку Император Александр. Французские войска наступали…

Наполеон встретил Балашова приветливо. После обмена любезностями генерал-адъютант русского Императора сказал:

– Государь поручил мне доложить Вашему Величеству, что и теперь, как и прежде, он готов на мир с одним лишь условием: французы должны покинуть русскую землю. Вместе с тем, мне повелено уверить Ваше Величество, что наше правительство не вошло ни в какие объяснения с Англией.

Наполеон начал с упоминания о ноте в отношении Пруссии, заявив, что подобные документы не могут иметь места даже в отношении малых государств, а тем более могущественной Франции.

– Не вы ли первыми стали вооружаться? – заявил он далее. – Ваш Государь прибыл в армию прежде меня. Я принужден был отменить поездку в Испанию. Вы ввели меня в большие издержки. Знаю, что война между Францией и Россией не безделица ни для меня, ни для вас. Но я сделал большие приготовления, я втрое сильнее вас, ваши силы известны мне столько же, сколько и вам, может быть, даже лучше. Неужели вы думаете, что я пришёл к вам только за тем, чтобы посмотреть на Неман? Со времен Петра Первого неприятель не переходил ваших границ, а теперь я уже в Вильне.

– Смею уверить Ваше Величество, – сказал Балашов, – что русские войска с нетерпением желают боя, и особенно с тех пор, как наши границы подвержены опасности. Эта война будет ужасна, вы будете иметь дело не с одними войсками, а со всем русским народом, который предан Государю и Отечеству.

Однако Наполеон отмахнулся и заявил, что в России по его данным никто не хочет войны, и если Александр не капитулирует, то он отберёт у России польские области, поскольку у него в армии уже 80 тысяч поляков, но число их в ближайшее время достигнет 200 тысяч.

И заключил:

– Уверяю вас, что вы никогда не начинали войны в столь невыгодных для вас условиях.

Балашов твёрдо возразил:

– Мы надеемся завершить её с успехом!

Наполеон усмехнулся и сказал:

– Вы ничего не могли сделать, когда на вашей стороне была Австрия, а теперь, когда вся Европа со мной, на кого вы надеетесь?

Затем он снова заговорил о выгодах, которые бы имел Император Александр от союза с Францией, упрекал в несговорчивости русского Императора, которого не раз убеждал оставить в покое Европу и заниматься делами на юге. Ведь однажды они уже почти договорились, что в обмен на занятие Россией Константинополя, Александр поможет Наполеону провести экспедицию в Индию. А потом прибавил в своем духе:

– Уверьте от моего имени Императора Александра, что я ему предан по-прежнему; я знаю его совершенно и весьма высоко ценю его качества. Боже мой, Боже мой! Как бы прекрасно было его царствование, если бы он не разладил со мной и не вздумал спасать монархов, его же самого и предающих.

В семь часов вечера Балашов был приглашён на обед к Наполеону. Император Франции уже несколько изменился, вёл себя высокомерно, расспрашивал о Москве, которую собирался взять в короткие сроки.

– Много ли жителей?

– Триста тысяч! – отвечал Балашов.

– А домов? – поинтересовался Наполеон.

– Десять тысяч!

– А церквей?

– Более двухсот сорока!

– К чему такое множество? – подивился Наполеон.

– Русский Народ набожен!

– Полноте, какая теперь набожность?! – отмахнулся Наполеон.

– Извините меня, Ваше Величество, – сказал на это Балашов. – Может быть, в Германии или Италии мало набожных, но, – прибавил он с нескрываемой иронией, – их ещё много в Испании и России.

Намёк был сделан на неудачи наполеоновских войск в Испании. Наполеон с раздражением спросил:

– Скажите лучше, по какой дороге я быстрее дойду до Москвы?

И вновь Балашов не сдержался от колкости:

– Ваше Величество поставили меня в большое затруднение. Русские, как и французы, говорят, что к Риму можно пройти по всякой дороге. В Москву тоже ведут многие пути. Карл XII направлялся туда через Полтаву.

Наполеон вышел из-за стола и скрылся в кабинете.

Раздражение Наполеона вполне объяснимо. Намекая на Испанию, Балашов хотел заставить Наполеона ещё раз подумать, прежде чем идти вперёд. А намекать было на что. Е.В. Тарле в книге «Нашествия Наполеона на Россию. 1812 год» указывал на факторы, которые «если не уравнивали шансы, то все же должны были серьёзно учитываться обеими сторонами». Что же это за факторы?

Тарле писал: «Во-первых, Испания. Правы были те современники, которые утверждали, что начиная с 1808 года, Наполеон мог бороться лишь «одной рукой», потому что значительная часть его войск оставалась в Испании. Вдумаемся хотя бы в тот факт, что когда Наполеон подошёл к Бородинскому полю, то вся бывшая при нём армия была вдвое меньше той, которая тогда же, осенью 1812 года, дралась и погибала в Испании.

Среди перехваченных в 1812 году у французов бумаг была одна, относившаяся к 1810 году, доносившая Наполеону о бесконечной резне в Испании: «У Франции более 220 тысяч войска в Испании, а французы господствуют только в тех пунктах, где стоят их войска. Незаметно никакого улучшения в общественном мнении; никакой надежды на успокоение умов, на привлечение вождей, на покорение народа. Новые силы ещё идут к Пиренеям… 300 тысяч человек будут ещё пущены в ход и, может быть, погибнут в этой губительной войне. И, по мнению людей самых осведомлённых, самых преданных, наиболее решившихся содействовать целям императора, ему не удастся покорить полуостров со всеми силами своей империи.

Так обстояло дело и в 1808-м, и в 1810 годах, так оно было и в 1812 году».

Наполеон, безусловно, знал всё то, на что намекал Балашов, и знал гораздо более. Но он все-таки, смирив раздражение, пригласил через некоторое время Балашова, чтобы продолжить упреки в адрес Императора Александра. Император Франции говорил:

– Ваш Император приблизил к себе личных моих неприятелей, он нанёс мне личное оскорбление. Я вправе сделать тоже. Я выгоню из Германии всех его родных: Виртембергских, Баденских, Ваймарских… Пусть он готовит им убежище в России! Мне сказали, что ваш Государь принял начальство над своими войсками. К чему это? Война – моё ремесло, я привык к нему. Императору Александру это не нужно: его дело – царствовать, а не командовать войсками. Напрасно он берёт на себя такую ответственность. Неужели не помнит Аустерлиц?

Пройдясь несколько раз по кабинету, Наполеон сказал сидевшему рядом с Балашовым Коленкуру, недавнему послу в России и решительному противнику войны:

– Что вы молчите, угодник Александра? Готовы ли лошади генерала? Дайте ему моих. Ему далеко ехать!

На том и окончились переговоры между русскими и французами. Оба императора вверили свои судьбы войскам и провидению!

Удивительное и страшное было время. Люди, облечённые неимоверной, ничем не ограниченной властью, могли, повинуясь сиюминутным желаниям или просто капризам, посылать на смерть тысячи, десятки, а то и сотни тысяч своих солдат. Причём войны подчас начинались без всяких веских на то причин, а по стечению обстоятельств. Заканчивались же они, когда повелителям надоедало играть в солдатики, или что-то не складывалось в их планах. Конфликты, происходившие между Францией и Россией в начале века, напоминали именно такие игры.

Никакой пользы не принесли России боевые действия в Австрии в 1805 году и в Восточной Пруссии в 1807 году. Лишь несметные по тем временам потери. Не меньше, а кое-где и больше французских солдат полегло в тех бессмысленных бойнях, между которыми императоры мирились и говорили друг другу приятные слова, изъявляли дружеские чувства, а в русских и французских селениях рыдали семьи погибших, а в лазаретах мучились от ран и умирали истерзанные, искалеченные в боях люди.

Легко и весело шествовал Наполеон по Европе. Сражение – победа – кабальный для побеждённых мирный договор!.. Затем снова сражение – победа – и снова выгодный Франции мирный договор. Привык он к такому ходу дел, к тому, что поверженные монархи оставались на тронах и становились союзниками в его новых походах. Австрийский император и вовсе породнился с ним. Вчерашние враги обнимались за столами, полными явств, а где-то в полях похоронные команды спешно зарывали в землю страшные свидетельства недавних жестоких, ничем неоправданных преступлений коронованных особ.

Должно быть, Наполеон заигрался и перестал отдавать себе отчёт в том, что делал. Потому и не понял он, на какую землю, на какой народ замахнулся в июне 1812 года. Перед глазами его было женственно-красивое, льстиво-покорное личико Императора, известного нам под именем Александра Первого. Но это личико никак не олицетворяло мужественное лицо могучего народа. Перед Наполеоном была фигура беспомощного и безграмотного в военном деле, но искушенного в интригах, убийствах и воровстве барона Беннигсена – но барон никогда не был русским полководцем и ничего общего не имел не только с генералами суворовской школы, но и вообще с командирами любых степеней русской армии.

Известно, что маршал Бертье, который безропотно согласился оставаться в тени, окончательно подарив свой военный талант Наполеону, высказывался против вторжения в Россию. Но Наполеон не послушал его. Пришлось Бертье возглавить планирование кампании, которую он полагал для Франции гибельной. Несмотря на то, что план был продуман в совершенстве, кампания началась далеко не так, как на Западе.

Вначале ничто не предвещало беды для французов. Дивизии наступали быстро. Наполеон знал, что в ставке Императора Александра царит растерянность, передающаяся людям от самого Государя, проводившего непрерывные совещания, на которых не мог предложить ничего путного, а лишь расписывался в собственной беспомощности.

4 июля 1812 года Император Александр писал в Петербург Салтыкову: «До сих пор, благодаря Всевышнему, все наши армии в совершенной целости. Но тем мудренее и деликатнее становятся все наши шаги. Одно фальшивое движение может испортить все дело, противу неприятеля силами нас превосходного, можно сказать смело, на всех пунктах…

Решиться на генеральное сражение столь же щекотливо, как и от оного отказаться. В том и другом случае можно легко открыть дорогу на Петербург, но, потеряв сражение, трудно будет исправиться для продолжения кампании. На негоциации же нам и надеяться нельзя, потому что Наполеон ищет гибели, и ожидать доброго от него – есть пустая мечта…»

Можно подумать, что Император Александр не подозревал о возможной войне, что французы «свалились как снег на голову». Ранее мы уже приводили письма самого Императора об ожидаемом с часу на час вторжении, так почему же теперь не было никакого конкретного плана, кроме решения Фон-Фуля запереть русскую армию в Дрисском лагере, где бы её могли уничтожить французы. Если при Фридланде оставалась возможность отхода, то Дрисский лагерь таковой не давал.

А ведь русская разведка своевременно вскрыла вражеские группировки, добыла данные об их численности. Неслучайно была определена и дислокация русских войск.

Первая армия под командованием Военного министра России генерала от инфантерии Михаила Богдановича Барклая-де-Толли дислоцировалась в районе Вильно и была предназначена для прикрытия Петербургского направления. Она насчитывала 120 тысяч человек при 580 орудиях.

Вторая армия под командованием генерала от инфантерии князя Петра Ивановича Багратиона дислоцировалась в районе Белостока и прикрывала дорогу на Москву. В ней было около 50 тысяч человек и 180 орудий. Число войск невелико, но каков командующий! Державин восклицал: «Бог Рати Он». «Краса Русских войск», – говорили о нём подчинённые.

Третья западная армия под командованием генерала от инфантерии Алексея Петровича Тормасова была сосредоточена под Луцком и имела в своем составе 44 тысячи человек при 168 орудиях.

Кроме того, под Ригой дислоцировался отдельный корпус генерал-лейтенанта И.Н. Эссена, численностью в 38 тысяч человек.

Два резервных корпуса составляли вторую линию русских войск. Один из них находился у Торопца, второй у Мозыря.

На правом фланге группировки располагался корпус под командованием генерал-губернатора Финляндии генерал-лейтенанта барона фон-Штейнгеля.

На левом фланге дислоцировалась Дунайская армия под командованием адмирала Павла Васильевича Чичагова.

Всего к началу вторжения русские Вооруженные Силы насчитывали 975 тысяч человек. Однако войска были разбросаны по всему огромному пространству России. Шли боевые действия на Кавказе, корпуса находились и в Сибири, и на Дальнем Востоке. Отдельный корпус стражи был разбросан по-батальонно по внутренним губерниям.

Наполеон к началу войны имел под ружьём 1 046 тысяч человек. Из них около 700 тысяч он сосредоточил на русской границе, создав многократное численное превосходство, ведь там ему противостояли лишь две армии – Барклая-де-Толли и Багратиона общей численностью в 170 тысяч человек. Даже с корпусами, которые находились на флангах, русские имели около 300 тысяч человек. При таком соотношении сил о генеральном сражении не могло быть и речи. Ведь для него надо было собрать максимально возможное число войск в один кулак. А сделать это с каждым днём становилось всё сложнее.

Но самой большой бедой для русской армии было то, что обещавший «всё сделать как при бабушке» Император Александр вёл дела с точностью до наоборот. Если Екатерина Великая в военном деле опиралась, прежде всего, на природных русских, то Император Александр насадил в армию огромное количество иноземных залётных бездарей, наподобие Беннигсена. К примеру, генералы К.Л. Фуль и Ф.Ф. Винценгероде, занимая высокие посты, даже не знали русского языка. Ведущие должности в армии Император поручил Л.Л. Беннигсену, П.Х. Витгенштейну, Ф.О. Паулуччи, К.Ф. Багговуту, Ф.Ф. Эртелю, П.П. Палену (сыну убийцы Павла Петровича), И.И.Эссену, Ф.Ф. Штейнгелю, Ф.В. фон-дер-Остен-Сакену, А.Ф. Ланжерону, К.Ф. Левенштерну, Ф.К. Корфу, К.А. Крейцу, К.О. Ламберту, Э.Ф. Сен-При, О.И. Бухгольцу, К.К. Сиверсу, И.И. Траверсе, Е.Ф. Канкрину, Е.Х. Ферстеру, Х.И.Трузону, принцам Е. Вюртембергскому и К. Мекленбургскому, И.И.Дибичу, К.И. Опперману, О.Ф. Кнорингу, А.Х. Бенкендорфу (в будущем одному из организаторов убийства Пушкина), Г.М. Бергу, Б.Б.Гельфрейху, К.Ф. Ольдекопу, А.Б. Фоку… Список можно продолжить, но трудно предположить, что Наполеон, вторгаясь в Россию, имел бы командующими корпусами и дивизиями генералов с фамилиями, похожими на фамилии Дохтурова, Ермолова, Дорохова, Тучкова, Лихачева, Платова, Уварова, Иловайских… Неправда ли, даже такое невероятное и невозможное предположение выглядит смешно.

А теперь припомните навскидку широко известные имена героев Отечественной войны 1812 года. Ни одной фамилии из иноземного списка, выше приведённого, вы там не встретите. Если мы говорим о подвиге, то подвиге Раевского, если о батарее, то батарее Раевского, если Семеновские флеши переименовываются, то во флеши Багратионовы. Даже на знаменитой Бородинской панораме Рубо вам расскажут о подвигах генерала Лихачева, генерала Кутайсова, генералов Тучковых, конечно же, генерала Багратиона и генерала Раевского…. Но никак не о подвигах «фулей», «канкринов», «крейцов», «эссенов», «паленов» и тому подобных особей, приехавших в Россию «на ловлю счастья и чинов».

Конечно, случались иногда крайне редкие исключения.

Император Александр в феврале 1812 года заявил шведскому послу, что «в России прекрасные солдаты, но бездарные генералы». Прав он был в одном – вышеперечисленные «фули» были действительно бездарны. Так ведь сам он их и насадил в русскую армию. У Румянцева, Потёмкина, Суворова бездарных генералов не было. Зато были такие генералы как Вейсман, узнав о гибели которого, сам Суворов сказал: «Вейсмана не стало – я остался один!». Такие, как Вильгельм Христофорович Дерфельден, о котором Суворов сказал, когда его хвалили за блистательное начало кампании 1789 года: «Честь не мне, а Вильгельму Христофоровичу. Это он научил нас под Масименами, как упреждать неприятеля». Можно упомянуть и о генерале Мадатове, считавшемся лучшим кавалерийским начальником в русской армии. Но Мадатов – армянин, а, значит, к списку западных стяжателей мамоны не относится. Нельзя забывать и о генерале Арнольди, который продолжал командовать огнем конноартиллерийской роты пол Лейпцигом с оторванной и перетянутой сильным жгутом, чтоб не потерять всю кровь, ногой. Храбрейшим из храбрых называли Милорадовича. Но это были генералы, обожаемые солдатами, и уж конечно прекрасно знавшие русский язык. Да и служили они России, а не собственному кошельку, как те, что окружали императора Александра, жадной сворой толпясь у трона. Не они, а именно русские генералы доказали, что Император сильно ошибался, давая характеристики шведскому послу, ибо именно русские генералы доказали, что многократно превосходят в чести, доблести и отваге хваленых наполеоновских маршалов, потерявших свою честь и мнимую славу на полях России.

Так неужели Император Александр вручал своим иноземным «выкормышам» жизни русских солдат, рождённых русскими матерями, лишь для того, чтобы их зарывали в землю эти бездарные иноземцы в русских генеральских погонах. Что могли дать иноземные генералы? Только горький опыт своих былых поражений – побед ни за кем из того длинного списка не числилось.

Император Александр понятия не имел о том, кто является автором наполеоновских побед. Он, бежавший при Аустерлице от первого же французского ядра, упавшего рядом, и обливавшийся слезами, спрятавшись в страхе в кустах, относился к Наполеону с особым почтением, даже подобострастием. И не скрывал этого. 6 апреля 1811 года он писал ему: «Величайший военный гений Вашего Величества не оставляет мне никаких иллюзий относительно трудностей борьбы, которая может возникнуть между нами».

Тогда же Александр стал собирать с европейских «полей бесчестья» весь «мусор в погонах» разных европейских армий, разбитых Наполеоном. Тогда же он пытался выписать из Америки для главного командования русскими войсками французского генерала Моро, вспомнив, что он однажды побил австрийцев, но позабыв, сколько раз в 1799 году его бил и гонял по Италии Суворов. Александр просил англичан прислать ему Веллингтона, нигде и никогда ещё не отличившегося, забыв, что отец его, Император Павел Петрович, именно в ответ на просьбу англичан отправил в Италию русского гения Суворова. Он звал к себе Бернадота, побитого Багратионом.

Битым европейским носителям генеральских погон (генералами этих бездарей сложно назвать) он вручал корпуса и бригады. К счастью, кроме них, по настоянию графа Алексея Андреевича Аракчеева, были назначены на многие ключевые посты действительно талантливые воспитанники Суворова – Багратион, Дохтуров, Ермолов, Платов, Кульнев, Кутейников, Коновницын, Неверовский… Они и многие другие стали творцами всех русских побед, их имена вписаны золотыми буквами в славную летопись России.

Им довелось выдержать первый и самый сильный удар Наполеона в июне 1812 года, план которого, а точнее план, разработанный маршалом Бертье, отличался решительностью.

Для наступления были созданы три мощные группировки.

Самой большой из них, предназначенной для действий против Первой русской западной армии Барклая-де-Толли, командовал сам Наполеон, то есть, естественно, маршал Бертье. Эта группировка насчитывала 220 тысяч человек. У Барклая же было 120 тысяч.

Против Багратиона действовал вестфальский король Жером Бонапарт.

Вице-король Италии Евгений Богарне наступал между этими двумя группировками, нацеливая свой главный удар в стык русским армиям.

Наполеон рассчитывал, что помешает соединению Багратиона и Барклая-де-Толли. Он говорил, что теперь уже Барклай с Багратионом более не встретятся.

Михаил Богданович Барклай-де-Толли, узнав о вторжении французских войск, написал: «В день 12(24) июня 1812 года восстала жестокая буря: Наполеон, почитавший себя непобедимым и думая, что настало время снять с себя личину притворства, прервал переговоры, доселе продолжавшиеся, чтобы выиграть время… Шестнадцать иноплеменных народов, томящихся под железным скипетром его властолюбия, привёл он на брань против России».

До сих историки спорят по поводу замыслов русского командования. Нелегко добраться до истины, поскольку никаких серьёзных планов, по существу и не было, кроме одного, глобального, содержащегося в строжайшем секрете.

Еще в 1807 году Михаила Богдановича Барклая-де-Толли, получившего ранение при Прейсиш-Эйлау и находившегося в госпитале, навестил Император. Речь, естественно, зашла о возможной в недалеком будущем войне с Наполеоном.

Михаил Богданович поделился с Императором своими мыслями о такой войне. Суть сводилась к следующему: учитывая, что император Франции всегда собирает силы, большие по численности, и стремится разбить противостоящие ему армии в одном, максимум двух генеральных сражениях, необходимо противопоставить ему свою, тщательно продуманную стратегию….

Отступая от границ, заманить Наполеона вглубь своей территории, заставить растянуть коммуникации, на которые постоянно воздействовать с флангов, вынудить распылить войска для создания гарнизонов в захваченных городах и дать сражение, когда силы примерно сравняются.

В этот план был посвящён граф Алексей Андреевич Аракчеев. Не исключено, что именно одобрив такой способ действий, Император Александр сделал военным министром именно Михаила Богдановича Барклая-де-Толли. Впрочем, когда началось нашествие, иного способа действий просто не существовало. При том превосходстве, которое создал Наполеон на главном направлении своих действий, давать приграничное сражение было бы самоубийством.

Александр же, во всех государственных делах, включая военные, не умел принять какого-то определенного решения. Одобряя, с одной стороны, план Барклая и понимая, что он единственно верный в данный момент, он, с другой стороны, готов был идти на поводу у почитаемого им «полководца» фон Фуля, по совету и планам которого был построен Дрисский лагерь.

В обстановке, сложившейся в первые дни войны, единственным выходом было отступление в глубь страны и соединение армий Барклая и Багратиона. Но неужели Наполеон не понимал, что таит в себе отход русских армий и их уклонение от сражения?

Знал, потому что об этом не мог не говорить ему маршал Бертье, понимавший, что война с Россией – совершенной особая война, ничем не похожая на войны с западными странами. Так отчего же Бертье не лёг костьми, убеждая Наполеона, что ни в коем случае нельзя идти на Россию? Может быть, и убеждал, да Наполеон имел в данном случае свою точку зрения, основанную на данных агентуры.

В основе плана, в составлении которого участвовал маршал Бертье, а точнее, который составлял Бертье, было генеральное сражение сразу после перехода границ России. Бертье не мог не согласиться, что при созданном численном превосходстве сил оно должно быть победоносным. Ну а Наполеон планировал, разгромив русскую армию, продиктовать Императору Александру мир, который сделает Государя России его покорным и послушным вассалом.

После этого Наполеон собирался в качестве одного из важнейших шагов предпринять то, что помешала предпринять гибель Императора Павла Петровича – взять корпус казаков, усилить ими свой экспедиционный корпус и выбить англичан из Индостана.

Эти планы Наполеона были известны русскому военному министру, поскольку в то время Барклай, в обстановке особой секретности, создал разведывательный и контрразведывательный орган Русской армии – Особенную канцелярию, о которой до сей поры известно очень и очень мало, ввиду того, что приходилось скрывать её существование даже от высокопоставленных «генералов-немцев».

В книге «Столетие Военного Министерства» о ней говорится крайне скупо: «Летом 1810 года Барклай, недавно ставший Военным министром, представил Александру обоснование необходимости создания секретного учреждения, «целиком специализирующегося на сборе, обработке и анализе разведывательной информации об иностранных армиях».

В 1810 году основана секретная экспедиция, получившая название Особенной канцелярии.

Строгая секретность скрыла её от мемуаристов. А между тем её деятельность легла в основу стратегии русского командования в войне с Наполеоном.

Штат очень невелик, подчинение только Барклаю,

Три направления:

• стратегическая разведка (оценка военно-экономического и морально-политического потенциала Франции и её союзников, выявление контуров военной опасности);

• тактическая разведка (сбор данных о войсках противника на границах России);

• контрразведка (борьба с наполеоновской агентурой, а также использование её в целях дезинформации Бонапарта).

Стратегической разведкой занимались семь русских военных агентов (прообраз военных атташе), направляемых по инициативе Барклая в посольства под видом обычных чиновников.

В Вену и в Берлин выехали два полковника квартирмейстерской службы – выходец из Голландии Федор Тейль фон Сераскерен и сын шотландского переселенца Роберт Ренни; в столицу Саксонии Дрезден – тиролец по происхождению майор Виктор Прендель; в столицу Баварии Мюнхен – окончивший Шляхетский корпус русский дворянин поручик Павел Грабе; в Мадрид – представитель старинного русского рода, сын генерала поручик Павел Брозин.

Они получили инструкции тайно собирать сведения «о числе войск, об устройстве, вооружении и их духе, о состоянии крепостей и запасов, способностях и достоинстве лучших генералов, а также о благосостоянии, характере и духе народа, о внутренних источниках стран и средствах к продолжению войны».

Тактическая разведка:

Её вели агенты, чаще всего жители сопредельных территорий, местные гражданские и полицейские чиновники, наконец, специально командированные в такие города как Радзивиллов, Белосток, Брест резиденты – кадровые офицеры русской армии. Они знали и сообщали о всех передвижениях наполеоновских войск к нашим границам.

Вся информация стекалась в Особенную канцелярию, где систематизировалась и хранилась в специальных книгах.

В начале 1812 года была составлена точная карта дислокации французских войск, численность войск первого эшелона, перешедших в июне Неман, определена с абсолютной точностью».

Вот и вся информация.

Известно также о некоторых наиболее результативных предвоенных операциях, вербовке иностранных агентов, а также о засылке в станы вероятных противников наших агентурных разведчиков.

Дело было новым, во всяком случае, если прежде и велись разведывательные операции, то они не управлялись специально созданным для этого центром, который представлял собою строго засекреченное учреждение.

Особенная канцелярия полностью подчинялась Барклаю-де-Толли, причём только ему одному и, вполне вероятно, что даже Император мог знать далеко не о всех агентах и далеко не все детали проводимых операций. И уж доподлинно известно, что о существовании такого учреждения ничего не подозревали Наполеон и Бертье.

Кстати, в издании «Столетие Военного министерства» особо подчеркнуто, что «Наполеон почитал одного Багратиона, считал хитрым и осторожным Кутузова, а о Барклае имел весьма смутные представления, что ещё раз подтверждает слабость французской разведки».

Нужно сказать, что о Барклае-де-Толли и в нашей литературе до сравнительно недавнего времени было известно немного. Его часто причисляли к когорте иноземцев, а отступление от границ вглубь территории России не могло прибавить ему авторитета. Он чувствовал это, и очевидцы рассказывали, что, будучи всей душой преданным России, очень тяжело переживал несправедливое к себе отношение. Известно, что он, доведенный до отчаяния слухами и сплетнями, искал смерти во время Бородинского сражения. Он появлялся на самых опасных местах управляемого им правого крыла боевого порядка, был на коне, в парадном мундире, со всеми орденами, дразня неприятельских стрелков. Но Бог хранил героя – ни одна пуля не задела его.

Но вернёмся к рассказу о его секретном детище – Особенной канцелярии.

Большая удача была достигнута в сентябре 1808 года, когда во время Эрфуртского свидания Императора Александра и Наполеона развернулось своеобразное «состязание в дипломатической ловкости и хитрости».

Именно в Эрфурте удалось завербовать «за звонкую монету» министра иностранных дел Франции Талейрана-Перигора. В издании «Столетие Военного министерства» сообщается: «Секретная переписка Александра с Талейраном стала регулярной. В 1910 году Талейран сообщил, что Наполеон собирается начать войну с Россией в 1812 году. Он передавал сведения о состоянии французской армии, внутриполитической обстановке, о брожениях на оккупированных территориях. Талейран использовал «в тёмную» министра полиции Фуше. Переписка велась через посла России в Париже Карла Нессельроде, причём Талейран именовался «красавец Леандр», «Анна Ивановна» и т. д. И всё же сведения нуждались в перепроверке».

Как же проверить сведения? Необходим был разведчик. Но ведь Наполеон и сам непрост, и в окружении его были люди неглупые. Секреты в то время добывались самыми различными путями, в том числе покупались у посвящённых в тайны лиц.

Снова обратимся к юбилейному изданию «Столетие Военного министерства»: «На торжествах по случаю бракосочетания Наполеона с австрийской принцессой посол Австрии Карл Шварценберг давал пышный бал в своём парижском особняке. Из-за оплошности лакея внезапно загорелся шёлковый занавес, огонь перекинулся на мебель, начал пожирать паркет, полная гостей танцевальная зала в считанные мгновения превратилась в бушующее огненное море. Если бы не самообладание русского гвардейца с флигель-адъютантским аксельбантом через плечо, жертв было бы много.

Он спас, несколько раз бросаясь в огонь, жен Нея, Дюрока и многих других высокопоставленных особ».

Даётся портрет этого красавца, покорившего французских женщин: «Рослый красавец с густой вьющейся шевелюрой, неистощимый рассказчик и острослов, он пользовался успехом у парижских дам, и завёл широкие знакомства со знатью. Ему симпатизировала сестра Наполеона королева Неаполитанская, а другая сестра императора Полина Боргезе и вовсе состояла в любовной связи… Репутация легкомысленного повесы и отчаянного ловеласа служила прекрасной ширмой, за которой скрывались проницательный ум и необычайная изобретательность русского полковника в добывании важной информации».

И фамилия его была Чернышёв.

Наш агент во Франции добился такого доверия, что «во время франко-австрийской войны 1809 года был в качестве представителя при Наполеоне. Стал курьером двух императоров и его даже прозвали «вечным почтальоном».

Именно Чернышеву было поручено вывести из войны войска шведского наследного принца Жана Бернадота. С ним Чернышёв был знаком ещё в период наполеоновских войн в Европе, когда Бернадот был маршалом французской армии. Чернышеву удалось убедить Бернадота не участвовать в войне против России и «Бернадот дал твёрдые гарантии Александру, что не нанесёт удар по Петербургу с севера, как того хотел Наполеон».

Успешно действовал Чернышёв и в Париже, где создал широкую сеть информаторов, причём для покупки важных секретных сведений не скупясь, использовал личные средства. Ему удалось даже завербовать сотрудника Военного министерства Франции, некоего Мишеля, который был особенно ценен тем, что состоял в группе офицеров, составлявших раз в две недели для императора Франции подробные сводки в одном экземпляре о численности и дислокации французских вооруженных сил. Так вот Мишель действовал настолько быстро и сноровисто, что успевал снять копию, передать её Чернышеву, а тот отправлял курьера в Петербург, причём зачастую сводка в Петербург уходила раньше, чем оригинал ложился на стол императора Франции.

Император Александр, прочитав одну из таких сводок, написал прямо на листе бумаги, на котором она была представлена: «Зачем я не имею побольше министров, подобных этому молодому человеку?!»

Чернышёв работал самостоятельно и часто проявлял разумную инициативу. Он присылал не только точные сведения о состоянии войск и их дислокации, о планах переброски корпусов и дивизий, но и давал точные характеристики многим военачальникам, что было тоже крайне важно знать в условиях надвигавшейся войны.

Это был наиболее засекреченный разведчик. О нём знали лишь сам Барклай-де-Толли и ограниченное число чиновников. Особенная канцелярия была надежно окружена завесой непроницаемой тайны. Не подозревали о существовании такого учреждения даже сотрудники Военного министерства.

О планах Наполеона непременно разбить русские армии на границе докладывали многие разведчики, в том числе Тейль фон Серасерен и Чернышёв, который в своих донесениях писал прямо: «Следует любой ценой заманивать противника вглубь территории, активно действуя подвижными силами на его коммуникациях».

Барклай-де-Толли поручил генералу Чуйкевичу сформулировать данную тактическую концепцию. Докладная записка была представлена 2 апреля 1812 года. В ней указывалось, что главным в тактике действий войск является: «Уклонение от генеральных сражений, партизанская война летучими отрядами, особенно в тылу операционной неприятельской линии, недопускание до фуражировки и решительность в продолжении войны суть меры для Наполеона новые, для французов утомительные и союзниками их нетерпимые».

В издании «Столетие Военного министерства» говорится, что было решено проводить «сознательно и хладнокровно, вопреки общественному мнению, линию на отступление». И делается вывод: «Партизанская война с наполеоновскими полчищами явилась отнюдь не стихийной мерой, не воплощением идеи, осенившей первого командира партизанского отряда Дениса Давыдова, как это нередко представляют, а заранее обдуманным решением».

Император Александр, по мере возрастания опасности, всё больше начинал понимать свою ответственность за грядущие события, всё более доверял Военному министру, и всё чаще прислушивался к советам Барклая-де-Толли и очень уважаемого им самим Аракчеева. Когда стало совершенно ясно, что войны не избежать, возникла новая задача – заставить Наполеона начать войну так, как это выгодно России. Огромная армия на границах – это не «фунт изюма». Разведка доносила, что Наполеон уже не откажется от вторжения, и единственное, что его беспокоит – это возможность немедленного поражения русских в генеральном сражении. Силы для этого у французов были. Но пойдут ли русские на сражение?

Какие бы мечты о скорейшей победе не застилали глаза Наполеона, какая бы гордыня не заставляла его думать о победе и верить в свою непобедимость, рядом находился осторожный и мудрый Бертье.

Конечно, военному министру России было ясно, что если Наполеон не поверит в возможность немедленного сражения, то может предпринять ещё какие-то меры, причём непредсказуемые – от усиления своих войск до попытки привлечь к нашествию на Россию ещё какие-то страны, да хоть ту же Турцию. Значит, оттягивать войну было опасно – надо было, чтобы Наполеон сделал первый шаг, в расчёте на то, что всё пойдет по его сценарию.

И эта проблема была решена благодаря деятельности Особенной канцелярии. Вот что рассказывается в книге «Столетие Военного министерства»: «В 1811 году русский ротмистр Саван был завербован французской разведкой. Однако, вскоре добровольно явился с повинной и согласился сотрудничать с русской спецслужбой. Он помог выявить почти всю агентурную сеть в Вильно, где располагалась Ставка российского командования. Шпионов выявили, но не арестовали, а стали снабжать дезинформацией: В мае 1812 года к Александру приехал со специальной миссией граф Нарбонн. Предложения о мире имели целью затушевать военные приготовления Наполеона.

Нужно было нейтрализовать Нарбонна и снабдить Наполеона дезинформацией. Использовали Савана. Инсценируя роль резидента, потерявшего связь с центром, Саван вошёл в доверие к графу и сообщил ему «ценные сведения», подготовленные Российским Главным штабом.

В них говорилось, что Барклай будет всеми силами противодействовать переходу французов через границу. И непременно даст сражение в приграничной полосе. Нарбонн всё это сообщил императору Наполеону.

Наполеон был крайне обескуражен, когда, перейдя границу, не встретил он Немана до Двины никаких частей. На четвёртый день войны он вступил в Вильно.

Польская знать, лизавшая сапоги французской армии и миссия Балашова вселили в Наполеона ещё большую уверенность. Он не подозревал, что в тот день адмирал Шишков, граф Алексей Аракчеев и флигель-адъютант Чернышев подали Царю записку с обоснованием обращения к народу с Манифестом о всеобщем ополчении, придававшим борьбе с Наполеоном характер народной, священной Отечественной войны».

Особая канцелярия заботилась о своих агентах. Когда стало ясно, что ничего кардинально нового Чернышёв в Париже уже добыть не сможет, его возвратили в Россию. Наполеон провожал его как своего друга. В марте 1812 года Чернышёв был в Петербурге.

И вовремя. Несмотря на то, что у Чернышёва были, казалось бы, добрые отношения с Наполеоном, министр французской полиции Савари заинтересовался его персоной. Чернышёву пытались подсунуть ложных агентов, но он ни разу не поддался на провокации и переиграл Савари, которому так и не удалось добыть улики против него вплоть до самого отъезда Чернышёва в Россию.

И всё же французская полиция раскрыла сеть агентуры. Вскоре после отъезда Чернышева удалось разоблачить Мишеля. Его отправили на гильотину.

Но до главного французы докопаться не могли – они так и не сумели получить сведения о том, что при вторжении русские не дадут им генерального сражения и что в Дрисский лагерь как в ловушку русские армии не пойдут.

Быть может, вообще все разговоры об этом лагере были тоже организованы Особенной канцелярией ради того, чтобы Наполеон поверил в возможность такого удачного для него развития событий. Естественно, всех этих «фулей» и прочих сторонников превращения русских солдат в пушечное мясо, мудрый и осторожный Барклай использовал «втёмную».

Недаром в книге «Столетие Военного министерства» отмечено: «Русская секретная служба переиграла французов по всем статьям и внесла неоценимый вклад в победу в Отечественной войне 1812 года».

Мы часто находим в литературе сообщения о том, что Наполеон стремился к генеральному сражению, возмущался, раздражался, но вынужден был идти вперёд, вслед за отступающими русскими армиями.

Конечно, план, принятый русским военным командованием, был чрезвычайно сложен и опасен, ведь на наши немногочисленные войска наседали крупные силы противника. Но так уж сложилась обстановка. Ничего другого сделать было нельзя.

Особенно тяжело пришлось армии Багратиона, отходившей под давлением многократно превосходившей её численно группировки Евгения Богарне. Очень опасным противником был маршал Даву – решительный, отважный военачальник, прошедший немало кампаний и не боявшийся дерзких, рискованных решений. Он со своим корпусом стремился, используя промежуток между русскими армиями, вырваться вперёд и отрезать путь отхода Багратиону. Именно Даву неоднократно мешал соединению русских армий, успевая встать между ними на выгодном для него рубеже.

26 июня корпус маршала Даву достиг Минска. Багратион в тот день остановил армию на отдых в Несвиже. Там он получил сообщение, что передовые части Жерома Бонапарта атаковали его арьергард. На этот раз уклониться от боя было невозможно.

Багратион поставил задачу командиру донского казачьего корпуса генералу Матвею Ивановичу Платову любой целой задержать противника, чтобы дать возможность основным силам армии оторваться от преследования.

Платов решил дать бой неприятелю у местечка Мир, южнее которого и расположил арьергард своего корпуса. В бою 27 июня он применил испытанный казаками способ действий, так называемый «вентерь». Суть его заключалась в следующем: на пути движения противника выставлялась застава, которая после короткой стычки отходила, заманивая неприятеля под удар заранее укрытых в засадах группировок. Они атаковали фланги противника. И в тот же миг к разгрому противника подключалась застава, которая до сих пор отходила, будто бы под его натиском.

27 июня авангард противника, включавший в себя три уланских полка из бригады генерала Турно, был разбит наголову.

В ночь на 28 июня Багратион прислал на помощь Платову шестнадцать кавалерийских эскадронов под командованием генерала И.В. Васильчикова.

С утра бой разгорелся с новой силой. С целью окружения неприятеля Багратион направил к нему в тыл летучий отряд генерала Д.Е. Кутейникова. В тот день враг впервые с начала своего вторжения потерпел серьёзное поражение и понёс значительный урон.

Алексей Петрович Ермолов писал по этому поводу: «Генерал Платов наказал польскую кавалерию при местечке Мир и при местечке Романове, дерзнувшую сразиться. Судьба сохранила нам врожденное превосходство над поляками; казакам первым предоставила честь возобновить в сердцах их сие чувство».

Заметим, что эту победу одержали генералы Матвей Иванович Платов, осуществлявший общее руководство, а также генералы И.В. Васильчиков, Д.Е. Кутейников и братья Иловайские.

Среди победителей в этой первой серьёзной схватке не было обожаемых Императором фон Фулей. Они бы не смогли добиться подобного успеха, а, разбежавшись, потом непременно что-то придумали себе в оправдание.

Узнав о поражении поляков, Наполеон был взбешён. Он объявил выговор Жерому Бонапарту и подчинил его корпус маршалу Даву, по существу лишив самостоятельности. Даву же приказал как можно скорее покончить с армией Багратиона.

Даву был одним из наиболее способных в военном отношении военачальников наполеоновской армии. К тому же корпус его почти вдвое превосходил числом войск армию Багратиона. Вряд ли какому-нибудь «фулю» при таком стечении обстоятельств можно было рассчитывать на успех.

Но Багратион был генералом по образу и подобию Суворова.

После первой победы Багратион получил хотя бы некоторую передышку от наседавших на него французов. Он смог оторваться от них и повёл армию к Могилеву, чтобы там спокойно переправиться через Днепр.

Но маршал Даву разгадал этот манёвр и ускорил движение, чтобы раньше Багратиона достичь города и перерезать русской армии пути отхода. Здесь нельзя не обратить внимания на одно немаловажное обстоятельство. Части Даву наступали непосредственно в боевом составе, не обременённые обозами и особенно лазаретами с ранеными. Ведь всё это они оставляли в тылу. Багратион такой возможности не имел. Он вынужден был вести за собой все обозы, прикрывая их арьергардами. Это сильно замедляло движение.

Даву обогнал армию Багратиона по параллельным маршрутам, стремясь на южной окраине Могилева встретить русских на заранее подготовленных позициях. Там можно было навязать сражение и разгромить русские войска, которые значительно уступали числом.

Южнее Могилева, в районе небольшой деревушки Салтановки, местность оказалась очень удобной для обороны. Даже неширокий, мелководный ручей из-за топких берегов представлял собою серьёзное препятствие. Северный его берег и заняли французские войска. Даву приказал оставить плотину на подступах к Салатановке и несколько мостов, которые намеревался использовать для контратаки, а все остальные переправы велел уничтожить.

Главное внимание он уделил маскировке. Сам Могилев занимали лишь незначительные силы – отряды легкой кавалерии, – основные части французов были укрыты в лесах. Все приготовления удалось завершить заблаговременно. Оставалось только дождаться того момента, когда Багратион подойдёт настолько близко, что уже не будет в состоянии совершить маневр и уклониться от сражения.

Даву знал, что вторая западная армия русских уступает ему численно более чем вдвое, предполагал и то, что Багратион не подозревает о смертельной опасности, нависшей над ним. Знал он и о том, что если французы имели возможность постоянно сменять передовые части, чтобы дать им отдых, то у русских такой возможности не было. Значит, они утомлены, измождены, да к тому же ещё и тащат за собой лазареты с ранеными, боеприпасы и всё имущество.

И действительно, армия Багратиона двигалась медленно и двигалась, не подозревая о том, в ловушку… Могилев, который казался пунктом возможной передышки, был уже занят сильным и коварным врагом.

Багратион тоже устал, но оставался по-прежнему деятельным и энергичным. Ни одного малейшего изменения обстановки он не упускал из виду. Заботясь об арьергардном охранении, он не забывал и о том, что враг может появиться также на флангах, а может оказаться и впереди. Поэтому разведка была организована самым серьёзным образом.

Казаки!.. Вездесущие казаки и здесь оказали услугу командующему второй западной армией. Когда войска Багратиона были уже едва ли не в переходе от Могилёва, ему доложили, что в городе появилась неприятельская кавалерия.

Багратион приказал генералу Николаю Николаевичу Раевскому, корпус которого двигался в авангарде армии, ускорить движение, быстро достичь Могилёва, непрерывно ведя глубокую разведку, и выбить из города французов, чтобы очистить путь армии. Мост через Днепр, который был в Могилеве, он приказал захватить в первую очередь и взять под охрану.

Сведения о противнике всё ещё не были достаточно полными, а потому оставалась надежда на то, что удастся переправиться через Днепр в Могилёве.

Николай Николаевич Раевский был уже испытанным воином, храбрейшим генералом русской армии. Вместе с ним при корпусе находились и его сыновья – шестнадцатилетний Александр и одиннадцатилетний Николай. Сызмальства познавали они военную науку, присутствовали при всех решениях, которые принимал их отец.

Старший уже побывал под пулями во время сражения с турками при Силистрии. Тогда Николай Николаевич на глазах сына вершил чудеса доблести и отваги, и был награжден шпагой с надписью «За храбрость». Это ли не пример для сына?! Да и вся жизнь Николая Николаевича Раевского могла служить примером не только для сыновей, но и для каждого русского патриота.

Родился он в Петербурге 14 сентября 1771 года. В восемнадцать лет уже принял участие в боевых действиях под Бендерами в ходе русско-турецкой войны 1787-1791 года, именуемой историками «Потёмкинской войной». На всю жизнь запомнил Раевский наставления своего великого дядюшки генерал-фельдмаршала Светлейшего Князя Григория Александровича Потёмкина-Таврического: «Во-первых, старайся испытать, не трус ли ты; если нет, то укрепляй врожденную смелость частным обхождением с неприятелем».

Юный Раевский показал себя храбрым и распорядительным офицером. Неслучайно князь Потёмкин уже в 1790 году назначил его командиром Атаманского казачьего полка и пожаловал чин полковника.

В 1792 году Раевский сражался в Польше под командованием Суворова. За подвиги, проявленные в той войне, был награжден орденами Святого Георгия 4-й степени и Святого Владимира 4-й степени. Затем он отличился в Персидском походе при взятии Дербента. Там он командовал Нижегородским драгунским полком, снискавшим под его командованием славу лучшего в Кавказской армии.

Позднее, уже в чине генерал-майора, Николай Николаевич Раевский воевал в армии Кутузова в 1805 году и под командованием Багратиона в 1807 году. Передышек не было. После кампании 1807 года против французов, воевал со шведами в Финляндии, затем с турками на Дунае.

Даже враг не мог не признать достоинств русского генерала, храбрейшего из храбрых, талантливейшего из талантливых. Наполеон сказал о Раевском: «Этот русский генерал сделан из материала, из которого делаются маршалы».

Но сказал так Наполеон уже после Смоленска, когда его войска испытали стойкость корпуса Раевского. В июле 1812 году Наполеону ещё только предстояло услышать имя этого генерала…

Полки Раевского вынуждены были отходить вглубь России, оставляя врагу города и села. Все – от солдата до генерала рвались в бой, но не настал ещё час для решающей схватки с врагом.

Седьмой пехотный корпус генерала Раевского приближался к Могилеву и, казалось, слепо шёл в засаду. Но это только казалось. Все было организовано точно и четко – впереди, далеко опережая походное охранение, двигалась от укрытия к укрытию разведка, затем следовало походное охранение. Казаки уже сообщили о кавалерии, которую обнаружили в городе, но они продолжили поиск, и вскоре полетело новое донесение – перед Могилёвым затаился корпус маршала Даву, усиленный переданным ему в подчинение корпусом Жерома. Общая численность войск, по сообщениям пленных, превышала 80 тысяч человек.

Об этом было немедленно доложено Раевскому. Раевский направил донесение Багратиону. Багратиону же достаточно было одного взгляда на карту, чтобы понять, сколь опасно положение корпуса Раевского. Он оказался на таком расстоянии от противника, что уклониться от боя было невозможно.

Никогда за долгие годы своего боевого поприща князь Петр Иванович Багратион не ведал растерянности, не было такой обстановки, которую бы он считал безвыходной. Из каких только переделок не выходил он в минувшие кампании, не раз и в 1805, и 1807 годах спасал он главные силы армии от неминуемых бед. Александр Васильевич Суворов в ходе Итальянского, а затем и Швейцарского походов всегда направлял Багратиона на самые опасные дела, ответственные и рискованные. Но то, что происходило теперь, не шло ни в какие сравнения с былым. Там русские войска действовали на чужих территориях, теперь враг топтал Русскую Землю, и каждая неудача могла дорого обойтись Отечеству. Уничтожение одной из армий сразу бы увеличило шансы Наполеона на победу в войне.

И вот, казалось бы, Даву, наконец, перехитрил Багратиона. Обстановка действительно была критической. Багратион понимал это, но не падал духом. Он искал решение, зная, что всегда есть решение, которое принесёт успех, если ты храбр, дерзок и уверен в своих силах и силах своих воинов.

Случившееся Багратион решил обернуть в свою пользу. Он и прежде понимал, что переправа в Могилёве, хоть и удобна, но рискованна. Однако другой не было. Что же оставалось теперь? Оставалось сделать вид, что он не меняет решения, что идёт в Могилёв, рвётся к переправе…

Нужно было убедить в этом Даву и даже виду не подать, что русским известно о ловушке, подготовленной французами. Самим же идти к Новому Быхову, где быстро навести переправы через Днепр.

Оставалось одно «но». Чтобы исполнить этот план, предстояло пожертвовать корпусом Раевского. И Багратион выехал к Николаю Николаевичу, чтобы лично поставить задачу, разъяснить всю важность и ответственность того, что должен был сделать командир корпуса. Эх, если бы самому! Как, к примеру, под Шенграбеном. Но теперь самому нельзя, на плечах армия, а на плечах армии – Россия. Стало быть, Россия на его плечах!

Раевский всё понял сразу. Нужно было приблизиться к противнику на максимально короткое расстояние, ничем не выдавая свою подготовку к внезапной и скорой атаке, но уже в движении указать артиллерии цели, а полкам, бригадам и дивизиям – рубежи перехода в атаку и ближайшие задачи. В атаку нужно было вложить все силы, всю дерзость, нужно было сделать так, чтобы французы поверили – их атакует не корпус, по ним наносит удар вся армия Багратиона. В истинное положение дел посвятили не всех командиров – личный состав должен был знать, что стоит задача овладеть Могилёвым, что именно через Могилёв пролегает путь к встрече с первой Западной армией.

Багратион не обещал ни помощи, не подкреплений… Не тот случай. Весь смысл был в том, чтобы, действуя малыми силами, убедить противника: наступает вся армия. Багратион обещал только одно – сообщить, когда армия завершит переправу и на противоположном берегу окажутся лазареты, переполненные ранеными. Лишь тогда можно будет выйти из боя, оторваться от противника и тоже переправиться через Днепр по наведённым мостам у Нового Быхова. После переправы мосты за собою сжечь.

Корпус Раевского встал на ночлег в непосредственной близости от французов. Тоже уловка. У Багратиона появлялось дополнительное время для движения к Новому Быхову и начала переправы. Казаки обеспечивали скрытность всего, что происходило в районе действий корпуса Раевского и основных сил армии Багратиона.

Летняя ночь коротка. Французы предполагали, что русские ничего не подозревают и утром продолжат марш, а потому сидели в своей засаде тихо. Но на рассвете заговорили русские пушки. Лишь через некоторое время им ответили французы, причём вести огонь приходилось не по разведанным целям, а ориентируясь на вспышки выстрелов. Началась огневая дуэль, в которой у французов было преимущество в количестве стволов, а у русских – в дальности стрельбы, меткости и скорострельности.

Уже сам факт перестрелки озадачил маршала Даву. Ещё более его удивило то, что русские развернутым фронтом начали атаку, пробиваясь через топи и болота, преодолевая заросли кустарника и мелколесье. Несмотря на все эти естественные препятствия, натиск оказался настолько неожиданным и сильным, что на отдельных направлениях французы откатились назад. А в центре боевого порядка французские укрепления оказались в руках солдат Раевского.

Впрочем, это не только не огорчило, но даже обрадовало маршала Даву. Он решил, что Багратион, будучи в неведении, какие силы перед ним, решил пробиваться к Могилёву, чтобы воспользоваться мостом для переправы. Мост по-прежнему был цел, других поблизости не было. А как переправить всю армию да ещё с обозами, ранеными, если не будет моста?!

Даву не стал спешить с контратакой. Он всё ещё предполагал, что его атакует авангард армии Багратиона, что армия идёт следом и вынуждена постепенно ввязываться в бой, который перерастёт в столь желанное для французов сражение. Даву боялся, что, отбив атаки, он прогонит Багратиона и придётся вновь гоняться за ним по сложной лесисто-болотистой местности.

Маршал настолько был уверен в правильности оценки обстановки, что уже предвкушал победу, и его даже не смутило, что совершенно неожиданно одна из русских дивизий обошла его фланг, ворвалась на позиции французских войск с тыла и истребила несколько батальонов. Всё это ещё более убеждало его, что Багратион по-настоящему взялся за дело и окончательно втягивается в боевое соприкосновение с французами, вдвое превосходящими его армию численно.

Наиболее жаркий бой разгорелся в центре, в районе деревни Салтановка. Именно там Даву пришлось ввести в дело свежие силы, чтобы восстановить положение. Стороны оказались на позициях, которые занимали перед началом боя.

Между тем Раевскому докладывали, что переправа в районе Нового Быхова в разгаре, но ещё значительная часть соединений и частей армии находится на этой стороне Днепра. Значит, надо продолжать демонстрацию наступательных действий. Продолжать… Но как? Где взять силы? Назревал тот критический момент, когда заминка могла дать повод маршалу Даву ускорить нанесение контрудара, избрав момент, когда наступающие выдохлись, но ещё не успели перейти к обороне. Раевскому предстояло убедить врага, что русские не выдохлись, что перед французами не один только корпус, уступающий им численно в 12 раз, а вся армия Багратиона, ещё способная атаковать. И решиться всё должно именно у плотины, что вела к Салтановке.

У Николая Николаевича остался последний резерв – Смоленский пехотный полк. Его-то и направил он к плотине, приказав вложить в предстоящий удар всю силу, всю ненависть к захватчикам. Смоленцы двинулись в бой, и тут же ударили французские пушки. Засвистела картечь, находя себе обильную жатву в плотно сомкнутом боевом построении. Впереди было узкое место – плотина, пронизываемая свинцовым ливнем. Батальон, подошедший к ней, сразу понёс урон, лишился многих командиров. Выпало знамя из рук павшего замертво прапорщика. Батальон дрогнул, атака захлебнулась.

Раевский понял, что ещё минута, другая – и смоленцы попятятся. И тогда Даву начнет контратаку. Всё решали мгновения. Но что мог сделать русский генерал, у которого больше не оставалось резервов? Чем он мог пожертвовать во имя России, которой был предан беспредельно? Он всегда готов был жертвовать собою, но в эти минуты и такой жертвы было бы недостаточно. И тогда он совершил то, чего не знала история, то, чего не могли ожидать ни противники, ни русские воины…

– За мной, дети мои! – сказал он сыновьям. – Настал наш час послужить России…

Он вышел перед строем дрогнувшего батальона и громко скомандовал:

– Вперед, ребята! Я и дети мои укажем вам путь…

Александр подбежал к убитому прапорщику, взял из холодеющих рук батальонное знамя и высоко поднял его.

– Саша! Дай мне нести знамя! – стал просить маленький Николенька.

– Я сам умею умирать! – ответил ему Александр.

Всё это произошло в какие-то мгновения на глазах солдат батальона Смоленского пехотного полка. Раевский, взяв сыновей за руки, пошёл к плотине. И тут же колонны смоленцев взорвались восторженным «Ура!». Солдаты бросились вперёд, спеша обогнать генерала и его сыновей, прикрыть их от картечи. Они стремительным броском достигли неприятельских укреплений и опрокинули французов. Те в панике отступали 12 верст до самой Салтановки.

Когда маршалу Даву доложили о новом успехе русских, он сказал, что видимо Багратион не израсходовал ещё все резервы, и приказал отложить контратаку.

Не ведал он, что дело решили не резервы, а мужество русских солдат, воодушевлённых небывалым поступком своего обожаемого командира. Не знал, что солдаты нашли в себе те тайные силы, проявляются в критическую минуту только у русских, которые пробуждаются в час, трудный для Отечества. И тогда Русские удесятеряют свои силы, бьют любого противника, сколь бы не превосходил он их численно. Не было ещё врага, который был бы в состоянии превзойти мужеством защитников Отечества, в жилах которых «течёт громкая, победная кровь славян»! Эта кровь текла и в жилах солдат Раевского, одержавших столь важную для России победу.

Бой корпуса Раевского продолжался до поздней ночи. Даву так и не решился контратаковать в тот день, отложив активные действия до утра. Он считал, что утром покончит с армией Багратиона, которой в светлое время труднее будет оторваться от преследования.

А утром маршалу доложили, что перед боевыми порядками его корпуса и корпуса Жерома никаких войск нет. Разведка пошла вперед, и вскоре поступили новые сведения: армия Багратиона находится уже на противоположном берегу. Она переправилась у Нового Быхова, где завершил переправу и корпус Раевского, ночью тихо снявшийся с позиций и ушедший вслед за основными силами армии.

Позднее, вспоминая жестокий бой под Салтановкой, Николай Николаевич Раевский писал сестре своей жены Е.А. Константиновой: «Вы, верно, слышали о страшном деле, бывшем у меня с маршалом Даву… Сын мой, Александр, выказал себя молодцом, а Николай даже во время сильного огня беспрестанно шутил. Этому пуля порвала брюки; оба сына повышены чином, а я получил контузию в грудь, по-видимому, не опасную».

Впереди был Смоленск, в котором предстояло объединиться двум русским армиям, и путь к этому объединению был покрыт немеркнущей славой русских богатырей, отмечен величайшим в истории подвигом, который совершил славный генерал Николай Николаевич Раевский. Он «был в Смоленске щит, в Париже – меч России».

До Смоленска и Наполеон, и многие его маршалы верили в скорую победу. Да и как не верить, когда было создано столь значительное превосходство в личном составе и артиллерии на решающем направлении, а русские войска отступали вглубь страны, преследуемые наполеоновской армией. Это приписывалось, скорее, к их слабости, ибо о трусости русских никто не думал – не раз уж испытали отвагу и стойкость русского солдата и в 1799 и 1805 и в 1807 годах.

Не верил в победу только поистине талантливый французский военачальник маршал Бертье. Наполеону казалось, что вот ещё один переход, один рывок, и русские развернутся для генерального сражения, в котором и погибнет их армия.

Первое серьёзное разочарование он испытал под Могилёвом, когда маршал Даву уже доложил, что Багратион ввязался в бой, что вот-вот со второй западной армией будет покончено, но тут же выяснилось, что это был отвлекающий манёвр небольшого пехотного корпуса генерала Раевского.

В Смоленске русские армии соединились, и разбить их стало уже несколько сложнее. И всё же численное превосходство оставалось значительным, а потому Наполеон продолжал добиваться генерального сражения.

Михаил Богданович Барклай-де-Толли писал впоследствии: «Таким образом, операционный план Наполеона, чтобы разбить нас по частям, совершенно расстроился. Одно только и удалось ему, что, дав корпусу маршала Даву направление прямо на Минск, предупредил в сём пункте князя Багратиона, почему сей последний и взял своё направление на Несвиж, и оттого удалился от 1-й армии».

Ну а потом, как мы уже видели, были Салтановка, Новый Быхов… И Багратион всё же достиг Смоленска.

Барклай продолжал: «По соединении армии состояло у нас под ружьем около 110 тысяч, против коих между Двиной и Днепром стоял Наполеон с 250 тысячами. Атаковать его при таких несоразмерных силах было бы совершенное сумасшествие; почему я и должен был только удовлетвориться, чтобы беспокоить его одними лёгкими войсками».

Настаивавшему на активных действиях против французов Багратиону, Барклай писал: «Перед мыслью, что нам вверена защита Отечества, должны умолкнуть в это решительное время все остальные соображения – всё, что могло бы влиять известным образом на наши действия при обыкновенных условиях. Голос Отечества требует от нас единодушия, этого вернейшего ручательства наших побед и их победных последствий, ибо при отсутствии единодушия даже знаменитейшие герои не могли предохранить себя от поражений. Соединимся же и будем бороться против врагов России. Отечество будет благословлять наше согласие».

Багратион отозвался как всегда эмоционально: «На почтенное письмо Ваше имею честь ответствовать, что я сему Вашему желанию охотно повинуюсь. Рад был Вас всегда любить и почитать и к Вам был расположен, как самый ближний, но теперь более убедили меня Вашим письмом и более меня к себе привязали.

Следовательно, не токмо мир между нами, но прошу самую тесную дружбу, и тогда нас никто не победит. Будьте ко мне откровенны и справедливы, и тогда Вы найдете во мне совершенного Вам друга и помощника. Сие Вам говорю правду, и поверьте, никогда я льстить не умею, и нужды в том не имею, а говорю только для блага общего…

Мне нужно, хотя два дня отдохнуть и собраться, а там, куда угодно…

Итак, позвольте мне остаться навсегда Вашим верным и покорным слугою…»

Много было писано, переписано о разногласиях между Багратионом и Барклаем-де-Толли. Говорили о том, что Багратион, мол, патриот, а потому рвался в бой, а Барклай, де, иноземец, а потому предпочитал отступление. Но это не соответствовало действительности.

Михаил Богданович Барклай-де-Толли не был русским лишь формально, поскольку происходил из обрусевшего рода, а потому, пусть не по крови, но по существу оказался более русским, нежели иные русские, которые, как помним, плясали под дудку англичан. Да взять хоть тех же Платона и Николая Зубовых, которые за английские деньги совершили убийство Императора Павла Первого.

К сожалению, далеко не все поняли, какую великую роль сыграл Михаил Богданович Барклай-де-Толли в Отечественную войну 1812 года. Он ведь находился в весьма сложном положении из-за постоянных нападок на него всякого рода лжецов и провокаторов. Ведь старались указать на происхождение именно те, кто понимал роль Барклая. Они молчали, видя предательства барона Беннигсена, но старались раздуть интригу, чтобы помешать Барклаю нести свой крест, по существу во спасение России. Пройдут годы, и Александр Сергеевич Пушкин точно отразит в стихотворении «Полководец» суть того, что происходило вокруг Барклая.

Вчитайтесь с вниманием в гениальные строки нашего российского гения и вы поймёте всю силу полководческого таланта Барклая, восхититесь его мужеством и преданностью России, за которую он готов был не задумываясь положить жизнь.

Здесь нельзя не сказать о том, что князь Петр Иванович Багратион прекрасно понимал Барклая, ровно как понимал и задачи, стоявшие перед ним.

Михаил Богданович Барклай-де-Толли писал: «Еще ни один полководец ни в одной армии не находился в таком крайне неприятном положении, как я. Каждая из обеих соединенных армий имела своего особого главнокомандующего, которые обличены были полномочиями, вполне соответствующими таковому положению. Каждый из них имел право распоряжаться по собственному усмотрению вверенною ему армией. Правда, я имел в качестве Военного министра права отдавать приказы, но я не решался воспользоваться этим правом…

Итак, мне надлежало, прежде всего, употребить все средства, чтобы установить между князем и мною наивозможное согласие, дабы иметь возможность руководить обеими армиями и направлять их не к безнадежным, а согласным и направленным к одной общей цели предприятиям; тем более, что… по поводу медлительности его движений возникли уже между нами отношения натянутые.

Я принуждал себя льстить его самолюбию, уступать ему в некоторых случаях против собственного убеждения, даже с тем большим успехом настоять на своём в делах важнейших. Одним словом, я принуждён был играть такую роль, которая была не по мне, которая противоречила и моему характеру и моим чувствам».

В своих записках Алексей Петрович Ермолов так вспоминает о соединении русских армий, о надеждах, которые оно породило: «Совершено соединение! Шум неумолкающей музыки, крики не престававших песен оживляли бодрость воинов. По духу 2-я армия, можно было думать, что оное пространство между Неманом и Днепром, не отступая оставила, но прошла торжествуя. Какие другие ополчения могут уподобиться вам, несравненные Российские воины! Не покупается храбрость ваша мерою золота… Когда встал бы Суворов перед рядами вашими, как изумилась бы Вселенная!»

Наполеон не мог понять этого, он жаждал победы и надеялся на неё, зная о своём численном превосходстве, но не понимая, что кроме численного превосходства бывает ещё и иное, неведомое Западу – превосходство Духа!

Наполеон рвался к Смоленску, к генеральному сражению. Барклай же понимал, что не пришло ещё время для такого сражения, слишком велико было численное превосходство врага – ведь оно было более чем двукратным: 110 тысяч русских против 250 тысяч французов…

Именно в Смоленске для Барклая наступили самые нелегкие дни. Все от солдата до генерала рвались в бой, все были уверены, что пора наказать французов, ударить объединёнными силами, сокрушить, начать выдворение с Русской Земли.

Алексей Петрович вспоминал: «Солдат роптал на беспрерывное отступление, и в сражении надеялся найти конец оному; главнокомандующим был недоволен и в главную вину ставил ему то, что он не был русский».

На военном совете 25 июля 1812 года все генералы высказались за немедленное наступление. Барклай-де-Толли прекрасно понимал всю опасность такого шага, но что он мог поделать? Сложилась обстановка, при которой он просто мог потерять авторитет – конечно, дело до неповиновения дойти не могло, но ведь ему ещё предстояло выполнить тот важный, мало кому известный план, который один только мог спасти Россию.

И Барклай вынужден был принять решение на наступательные действия, но предупредил, что нельзя удаляться от Смоленска далее трёх переходов.

Иные историки, мало понимающие в военном деле, обвиняли Михаила Богдановича «в двойственной, нерешительной политике». Но так ли это? Опасения Барклая-де-Толли имели все основания. Ведь было совершенно ясно, что Наполеону только и нужно, чтобы русские армии развернулись и пошли навстречу его войскам.

И вот, когда обе армии выступили из Смоленска и стали наступать по расходящимся направлениям, едва не произошла беда.

Узнав о наступлении русских, Наполеон поначалу даже не поверил своим ушам. И тут же Бертье предложил план – немедленно идти прямо на город, поскольку Багратион удалялся от него в северном направлении, а Барклай – в южном. Расстояние между нашими армиями быстро увеличивалось, а к городу уже спешили французские соединения.

Спасло чудо. Корпус Николая Николаевича Раевского выступил из Смоленска с большим опозданием. Заметим, случай произошёл именно с корпусом Раевского, причём сам Раевский никогда бы не допустил опоздания, если бы опять-таки, не «случай». Раевского задержала дивизия принца Вюртембергского, которая должна была идти перед ним, и забила все дороги. И тоже неслучайно. Принц накануне изрядно выпил и долго не мог прийти в себя. Пока его будили, приводили в порядок, прошло немало времени. Дивизия выступила на несколько часов позднее предписанного диспозицией времени.

Лишь после того, как дивизия освободила дороги, двинулся в поход и корпус Раевского. Не успел он отойти от города, как поступило сообщение о движении крупных сил неприятеля к Смоленску. Раевский направил сообщение Багратиону и получил приказ немедленно вернуться в город. На пути французов действовала в тот момент одна лишь дивизия генерала Неверовского. Она вела ожесточенный бой под Красным. Раевский вернулся в Смоленск, когда на западных подступах к нему сражались остатки этой дивизии.

В то время Смоленск был сравнительно небольшим городом. Он располагался по обе стороны Днепра и был обнесён мощной крепостной стеной с бойницами и семнадцатью башнями, на которых устанавливались орудия.

Когда Раевский подошёл к берегу Днепра, там его встретил болтавшийся, казалось бы, без дела Беннигсен, который на этот раз не мог отдавать распоряжения, ибо состоял при первой западной армии. Раевский ему не подчинялся.

Тем не менее, Беннигсен бросился к Николаю Николаевичу и стал убеждать его отказаться от защиты Смоленска, и ни в коем случае не переходить на западную сторону Днепра, где, якобы, уже полностью погибла дивизия Неверовского, и силы французов неизмеримо велики, чтобы им можно было противостоять. Видя, что уговоры не возымели действие, Беннигсен стал убеждать не брать на западный берег, по крайней мере, артиллерию корпуса, дабы там её полностью не потерять.

Николай Николаевич Раевский писал впоследствии: «Сей совет несообразен был с тогдашним моим действительно безнадёжным положением. Надобно было воспользоваться всеми средствами, находившимися в моей власти, и я слишком чувствовал, что дело идёт не о сохранении нескольких орудий, но о спасении главных сил России. Я вполне чувствовал, что долг мой – скорее погибнуть со всем моим отрядом, нежели позволить неприятелю отрезать армии наши от всяких сообщений с Москвою».

Раевский, разумеется, не послушал барона, а поступил так, как велел ему долг воинский, как того требовала обстановка.

Он остановил врага и удерживал Смоленск до подхода к нему Первой и Второй западных армий. Что касается гибели дивизии Неверовского, то сообщение Беннигсена оказалось ложью. Вот как характеризовал действие этого соединение сам Раевский: «Неверовский защищался превосходно, геройски, что сам неприятель сумел оценить выше, нежели он сам. Отступление его было не поражение, а победа, судя по несоразмерности сил неприятеля относительно его силам… Неверовский известил меня, что он прибыл с одною пехотою, что потерял несколько орудий и что оставил казаков на аванпостах в 7 или 8 верстах от города».

Раевский спас Смоленск, и недаром о нем говорили, что он был в Смоленске – щит России.

Можно предположить, чтобы случилось, послушай он Беннигсена. Об этом сам Наполеон написал в своих мемуарах: «Пятнадцатитысячному русскому отряду, случайно находившемуся в Смоленске, выпала честь защищать этот город в продолжении суток, что дало Барклаю-де-Толли прибыть на следующий день. Если бы французская армии успела врасплох овладеть Смоленском, то она переправилась бы там через Днепр и атаковала бы в тыл русскую армию, в то время разделённую и шедшую в беспорядке. Сего решительно удара совершить не удалось».

Не дал его совершить генерал Раевский, о котором Багратион сказал тогда: «Я обязан многим генералу Раевскому. Он, командуя корпусом, дрался храбро».

А Денис Давыдов отметил в воспоминаниях: «Гибель Раевского причинила бы взятие Смоленска и немедленно после сего истребление наших армий».

Далее он сделал вывод, что без такого подвига «не могло быть ни Бородинского сражения, ни Тарутинской позиции, ни спасения России».

Можно сказать и более того – если бы барон Беннигсен дал возможность русским войскам разбить французов при Прейсиш-Эйлау хотя бы один раз из трёх реально возможных, могло и вовсе не состояться вторжения Наполеона в Россию…

Вот как описал сражение за Смоленск П.А. Тучков: «5 числа августа во весь день были мы свидетелями весьма жаркого сражения под стенами Смоленска. Неприятель отчаянно нападал и старался овладеть укреплениями то с одной, то с другой стороны города; самое же больше его стремление было на так называемые Малаховские городские ворота; во весь день артиллерия его не переставала стрелять по городу и кидать в оный гранаты.

К вечеру весь город пылал (строения большей частью были деревянные); даже окружавшие город старинные каменные башни – всё было в огне, всё пылало.

Вечер был прекраснейший, не было ни малейшего ветра; огонь и дым, восходя столбом, расстилался под самыми облаками. Несмотря, однако, на гром пушек, ружейную пальбу, шум и крик сражающихся, благочестие, Русского Народа нашло себе утешение в храме Предвечного. В восемь часов вечера в соборной церкви и во всех приходских раздавался колокольный звон. Это было накануне праздника Преображения Господня.

Уже колокольни и самые церкви пылали, но всенощное молебствие продолжалось. Никогда столь усердных молитв перед Престолом Всевышнего не совершалось, как в сей роковой час города. Все только молились, не помышляя о спасении своих имуществ и жизни, как бы в упрёк неприятелю, что наградою для него будет один пепел.

Наконец, все утихло; кроме пожирающего пламени и треску разрушающихся строений, ничто не нарушало тишины. Неприятель прекратил нападение и занял прежнюю позицию вокруг городских укреплений. В городе уже никого не оставалось, кроме защищавших оный войск; все жители, оставя дома и свои имущества на жертву неприятелю, удалились из города.

В продолжении всего того дня дороги, ведущие в Россию, покрыты были несчастными жителями, убегавшими от неприятеля: старики с малолетними, женщины с грудными детьми – все бежали, не зная сами куда, и что будет с ними.

Нам оставалось одно только утешение, что неприятель был совершенно отбит на всех пунктах с большою для него потерею. Да и нашей стороны оная была значительна; мы потеряли, как говорили, убитыми более шести тысяч человек, в том числе генералов Скалона и Баллу; неприятель же потерял более 20 тысяч человек. От пленных узнали мы, что у них, между прочим, в тот день был убит генерал Грабовский и ранены генерал Заиончин и многие другие.

На другой день все полагали, что битва под стенами Смоленска будет возобновлена; но вдруг неожиданно, в 12 часов ночи армия получила приказание, оставя город и большую московскую дорогу, перейти на правую сторону Днепра и занять высоты, находящиеся в двух или трёх верстах от города».

Антон Антонович Керсновский в «Истории Русской армии» так описал действия русских войск под Смоленском: «…Три дня – 4-го, 5-го и 6-го августа – шёл под Смоленском жестокий и неравный бой. 30 000 русских (7-й корпус Раевского, затем сменивший его 6-й корпус Дохтурова) удерживали 150 000 французов, дав возможность отойти наиболее угрожаемой армии Багратиона и оторваться от противника главным силам армии Барклая.

4 августа бой вели 15 000 русских с 23 000 французов, 5-го подошла вся французская армия. Оба штурма Смоленска были отражены с большим уроном для французов.

В ночь на 6-е августа горевший город был очищен, и весь день шли арьергардные бои. Наш урон – свыше 7 000 человек, французов – 12 000 человек».

Смоленск – ворота Москвы. Сколько раз он прикрывал столицу! В 1941 году, тоже летом и тоже отражая нашествие наглого агрессора, Смоленск вновь показал мужество и стойкость.

В 1812 году в Смоленске соединились русские армии Багратиона и Барклая. И именно здесь оказался под угрозой план Барклая, у которого уже не было более сил сдерживать наступательный порыв наших войск. Всё едва не закончилось плачевно. Даже после отражения французов обстановка не улучшилась.

А.А. Керсновский указал: «Однако опасность ещё не была окончательно устранена. Первая армия находилась вечером 6 августа ещё на петербургской дороге на правом берегу Днепра. В ночь на 7-е Барклай просёлочными дорогами сворачивал её на московскую дорогу вслед за Багратионом. Первой армии надлежало совершить на следующий день чрезвычайно рискованный фланговый марш к Соловьевой Переправе.

Линия отступления («сматывание» войск с правого фланга к левому) шла параллельно фронту, и некоторые пункты, такие как Лубино, стояли ближе от французов, чем от русских. С целью обеспечения отступления Барклай выдвинул к Валутиной Горе боковой арьергард Тучкова 3-го. Весь день 17 августа до поздней ночи арьергард этот сдерживал французов, нанеся вдвое сильнейшему врагу вдвое тяжелые потери.

В отряде Тучкова сначала было всего 3200 человек. К вечеру, благодаря всё время подходившим подкреплениям, силы доведены до 22 000. У французов (корпуса Нея и Жюно, действовавшие, однако, несогласованно) было 49 000. Наш урон – до 5000, французский – 8768 человек. Последняя наша атака велась при лунном свете, во время неё Тучков, израненный штыками, взят в плен».

О нахождении в плену Тучков написал небольшие воспоминания. Три брата Тучковых сражались с врагом, двое из них сложили головы на Бородинском поле. Но об этом рассказ впереди.

А.А. Керсновский о тех боях с врагом писал: «Красный, Смоленск и Валутина Гора – три славных для нас дела первой августовской недели, окончились нашим отступлением, да и предприняты были в виду облегчения общего отхода. И это бесконечное отступление казалось чудовищным стране, сто лет не испытывавшей вражеского нашествия, армии, воспитанной Суворовым!

Со времен злополучного Сент-Круа ни один главнокомандующий не был так мало популярным, как «немец» Барклай. Его обвиняли в нерешительности, малодушии, государственной измене… Стоически переносил оскорбления этот великий Россиянин. Спасение возненавидевшей его армии стало его единственной целью – ему он принёс в жертву всё то, что может пожертвовать человек и полководец (и далеко не каждый человек, не каждый полководец) – своё самолюбие, репутацию.

Одному Богу известно, что переживал он в те минуты объезда полков, когда его «Здорово, ребята!» оставалось без ответа. Плывя против течения, «ломаясь, но не сгибаясь», Барклай тогда спасал эти полки, и две недели спустя на Бородинском поле от всех их будет греметь ему «Ура!»

Но горечь в душе останется – и вечером 26 августа, донося о том дне Государю, он напишет: «Провидению угодно было сохранить жизнь, для меня тягостную…»

Даже смертельная опасность, в которой оказалась армия в результате наступления после соединения в Смоленске, не отрезвила некоторые головы. Но постепенно многие стали задумываться над мудростью Барклая, ведь если бы послушали его и не начали движение навстречу французам по расходящимся направлениям, не пришлось бы вести неравные бои, ни дивизии Неверовского, ни корпусу Раевского, ни корпусам Тучкова и Дохтурова, не пришлось бы испытать тяготы плена Тучкову.

В Смоленске соотношение сил ещё не позволяло дать генерального сражения. Поэтому снова продолжилось отступление.

Вступив в Смоленск, который достался французам очень дорого, даже слишком дорого, Наполеон впервые выслушал Бертье со вниманием и будто бы даже начал склоняться к тому, что пора прекратить этот затянувшийся поход. Но колебания были недолгими. Он снова бросился вперёд, взял Вязьму и нацелил удар на Москву.

От глаз Бертье не укрылось, что русские с каждым днём сражаются ожесточеннее. Он знал, что в тылах французской армии неспокойно. Разгорается пожар партизанской войны. Французская армия двигалась, словно по длинному, но неширокому полуострову, охваченному огнём со всех сторон, и всё глубже втягивалась в огромную, опасную ловушку, которую нельзя было бы сравнить даже с Фридландской, в которую Беннигсен поставил русскую армию, или с Дрисской, куда хотели загнать Барклая всякие де Фули.

Оценив обстановку, Бертье снова высказал своё мнение о том, что пора остановиться. Наполеон взорвался. Он стал кричать на своего начальника штаба, оскорблять его и заявил:

«Убирайтесь с моих глаз. Возвращайтесь во Францию. Я не нуждаюсь в вас больше. Вы – трус! Я никого не держу против воли!»

Бертье ответил с достоинством:

«Государь! Когда армия сражается с врагом, помощник командующего никогда её не покинет. Он возьмёт ружье и встанет в строй простым рядовым».

Но Бертье был прав, предостерегая Наполеона, хотя тот и не послушал его. Бертье видел, что под Смоленском французская армия получила серьёзную рану, хотя пока ещё и не смертельную.

Между тем, в русских войсках произошло важное и значительное событие: Михаил Илларионович Кутузов был назначен главнокомандующим!..

Много позже, беседуя в Сибири со своими почитателями, знаменитый старец Феодор Козьмич как-то коснулся событий Отечественной войны 1812 года. Он обмолвился о том, что Император Александр не любил Кутузова, но в августе 1812 года, когда над Россией нависла смертельная опасность, когда Наполеон взял Смоленск, ему был Глас Божий – назначить главнокомандующим Кутузова. И он не посмел ослушаться этого Гласа Всемогущего Заступника России!

«Приехал Кутузов – бить французов». Эта незамысловатая солдатская поговорка пришла к нам через века. Она известна каждому из нас с самого детства, с первых уроков познания истории Отечества, славы и воинской доблести предков. В трудные для России дни Александр волею Божьей принужден был забыть свои «обиды» на Кутузова и назначить его главнокомандующим.

И военный министр России Михаил Богданович Барклай-де-Толли, и князь Петр Иванович Багратион, которого называли генералом по образу и подобию Суворова, были замечательными полководцами. Но в дни, когда французы нацелили удар в сердце России, армию должен был возглавить подлинный стратег, испытанный мастер военного дела, полководец особого рода, умевший побеждать и по методам своих великих учителей, и по своим методам, кстати, успешно проверенным под Слободзеей.

Под Измаилом Суворов сказал, что «Кутузов действовал на левом фланге, но был моей правой рукой». Это высшая оценка действий Кутузова, дана неповторимым в истории полководцем Суворовым, который, кстати, заявил, что на такой штурм, как Измаильский, можно решиться только один раз в жизни.

Предстояло и Кутузову решиться в том достопамятном 1812 году на поступок, на который может решиться не каждый полководец, но тот, который всё же решится, тоже сделает это только раз в жизни! За спиною армии, которую принял Кутузов, была Москва!

Впрочем, события, которые привели к назначению Михаила Илларионовича главнокомандующим, заслуживают того, чтобы на них остановиться подробнее.

Самое удивительное то, что Кутузов, внимательно следя за ходом боевых действий с Наполеоном, всецело одобрял и поддерживал стратегию Барклая-де-Толли. А ведь армия и вся страна ждали иного, ждали, что приезд Михаила Илларионовича в армию всё в корне переменит, что начнётся, как по мгновению волшебной палочки, изгнание французов с русской земли.

Но ведь такое «волшебство» было просто невозможно. Французы всё ещё имели почти двойной перевес в живой силе и артиллерии.

Однако численность французской армии неуклонно сокращалась. Этого и добивался Барклай, причём добивался последовательно и твердо.

В Смоленске давать сражение было рано. Ещё немного, еще чуть-чуть… Но не было этого «чуть-чуть» у Михаила Богдановича.

5 (17) августа князь Волконский привёз Императору письмо от графа Шувалова, которое тот написал ещё до отхода русских армий из Смоленска. Текст его приводит в своей книге Е.В. Тарле: «Если Ваше Величество не даст обеим армиям одного начальника, то я удостоверяю своей честью и совестью, что всё может быть потеряно безнадежно… Армия недовольна до того, что и солдат ропщет, армия не питает никакого доверия к начальнику, который ею командует…»

Член-корреспондент Академии наук СССР генерал-лейтенант П.А. Жилин в книге «Фельдмаршал Михаил Илларионович Кутузов: жизнь и полководческая деятельность», писал: «Известие о вторжении наполеоновских войск в Россию застало Кутузова в его поместье… в Волынской губернии. И хотя был в отставке, он сбросил с плеч штатский сюртук, надел генеральский мундир и выехал в Петербург, несмотря на то, что его туда не звали. Кутузов как подлинный патриот понимал, что сейчас не время для личных обид. Он был готов отдать все свои силы и многолетний боевой опыт для защиты Отечества от порабощения».

Так почему же столь знаменитый воин, столь блистательный полководец оказался не у дел, когда гроза разразилась над Россией? На этот вопрос мы дадим ответ на последующих страницах, но сначала давайте вглядимся в славную боевую биографию полководца Румянцевской, Потемкинской, Суворовской школы, по праву считавшегося учеником незабвенного Суворова.

Первой войной, в которой довелось участвовать Михаилу Илларионовичу Кутузову, была русско-турецкая война 1768-1774 годов. До того же времени жизнь его казалась обычной и ничем не примечательной.

Родился он 16 сентября 1745 года в Петербурге в семье крупного военного инженера того времени Иллариона Матвеевича Кутузова, по проектам которого осуществлялось строительство важнейших приграничных крепостей и других фортификационных сооружений.

Род Кутузовых был одним из древнейших на Руси. Сохранилось предание, что один из далёких предков по отцовской линии Гавриил был сподвижником Александра Невского и отличился в битве со шведами на реке Неве в 1240 году. По линии матери, вышедшей из семьи Беклемишевых, Кутузов являлся прямым потомком князя Дмитрия Михайловича Пожарского.

Воспитывали маленького Михаила на замечательных героических традициях русского народа. С юных лет он усвоил, что нет ничего на свете превыше служения Отечеству. Поэтому, выбирая профессию, не размышлял. Он сызмальства знал, что станет военным. И вот в 1757 году, 12 лет от роду, поступил в первый класс Инженерной школы, избрав дело, которому посвятил всю свою жизнь его отец. Школа же эта в то время была подлинным центром военно-инженерной мысли в России, давала хорошее образование, готовила грамотных офицеров для русской армии.

Блестяще окончив Инженерную школу, Кутузов был оставлен в ней на преподавательской работе, однако вскоре понял, что не его это дело. Он рвался в строй, в боевые подразделения. В 1761 году просьбу его удовлетворили, и он получил в командование роту Астраханского пехотного полка, дислоцировавшегося в Петербурге.

В то время как раз заканчивалась Семилетняя война, которая оказала значительное влияние на русское военное искусство. Кутузов интересовался тактикой действий войск, применяемой в той войне, учился на боевых примерах из практики полководцев Петра Семеновича Салтыкова, Петра Александровича Румянцева. Опыт войны использовал в обучении своих подчинённых.

Русско-турецкую войну 1768-1774 годов он встретил уже опытным командиром, правда, ещё не побывавшим в боях. И вот такой случай представился. Кутузов отличился в первом же крупном деле с турками при Рябой Могиле, действуя в авангарде русской армии. Мужеством, распорядительностью он заслужил хвалу главнокомандующего Петра Александровича Румянцева. Были затем и другие схватки с врагом, в которых Кутузов проходил школу боевого мастерства.

Первое своё ранение, причём такое, которое лекари посчитали смертельным, получил уже после заключения с турками Кучук-Кайнарджийского мирного договора, летом 1774 года.

Подполковник Кутузов служил тогда в Крыму, командовал батальоном Московского легиона. 22 июля турки, нагло нарушив мирный договор, высадили десант в районе нынешней Алушты – в те времена было там небольшое селение на берегу гавани.

Десант расположился в укрепленном лагере, выставив передовые части у деревни Шумы. Главнокомандующий Крымской армией генерал-аншеф В.М. Долгоруков выслал против турок отряд генерал-поручика В.П. Мусина-Пушкина в составе семи батальонов. Батальон Кутузова следовал в первой колонне.

Вскоре дозорные доложили, что в четырёх верстах от Алуштинской гавани неприятель занял хорошо укреплённую позицию, устроил ретраншемент и приготовился к обороне.

В реляции о сражении генерал-аншеф Долгоруков писал: «Неприятель, пользуясь удобностию места и превосходством сил, защищался из ретраншементов с такою упорностию, что более двух часов, когда оба каре, подаваясь вперед непроходимыми стезями, приобретали каждый шаг кровию, не умолкала с обеих сторон производимая из пушек и ружей наисильнейшая пальба…»

В критический момент боя, когда русские батальоны на какой-то миг дрогнули под губительным огнём, когда казалось, что они вот-вот подадутся назад, Кутузов подхватил знамя батальона, высоко поднял его и, воодушевляя подчинённых, первым ворвался на вал.

Солдаты бросились за ним, он лишь на миг обернулся, призывая их к победе, и тут пуля ударила в голову у виска и вылетела у правого глаза.

Рана оказалась столь тяжелой, что врачи запретили трогать Кутузова, опасаясь, что от малейшего сотрясения может быть повреждён головной мозг. Впрочем, мало кто надеялся, что Кутузов вообще выживет.

Однако Кутузов победил смерть. Увидев, что состояние его не ухудшается, врачи со всеми предосторожностями переправили его в госпиталь. А там он постепенно пошёл на поправку.

Когда Императрице Екатерине Второй доложили об обстоятельствах ранения Кутузова, она повелела выдать ему для поправления здоровья тысячу червонцев, чтобы он мог отправиться заграницу на воды. Укладывая лично в коробочку знаки ордена Святого Георгия 4-го класса, которыми наградила героя, пророчески изрекла: «Надо беречь Кутузова. Он у меня будет великим генералом!»

Государыня словно предвидела, что Кутузову суждено стать не просто защитником – ему суждено в суровый год нашествия свирепой и коварной банды Европы, возглавляемой Наполеоном, исполнить священную роль Спасителя Отчества.

А между тем провидение готовило герою ещё одно не менее серьезное испытание! Четырнадцать лет спустя, 18 августа 1788 года, Михаил Илларионович Кутузов был вторично ранен, причём пуля попала почти в то же самое место, что и при первом ранении.

Случилось это у стен Очакова, в осаде которого Кутузов, уже генерал-майор, принимал участие в должности командира Бугского егерского корпуса.

Корпус этот Кутузов получил в командование в 1782 году неслучайно. Назначение свидетельствовало о высоком авторитете молодого бригадира, ведь егерские формирования были новым видом пехоты, с успехом применённым П.А. Румянцевым в период Семилетней войны.

С первых дней командования Кутузов взялся за серьёзное обучение солдат действиям в рассыпном строю, умению проявлять инициативу и самостоятельность, сметку и находчивость. Немаловажно было обучить егерей и прицельной стрельбе. Кутузов писал по этому поводу: «Об успехе оной сомневаться не можно, ежели приложить старание и откинуть старинное предубеждение, будто бы российского солдата стрелять цельно выучить не можно».

В тот период Кутузов, достойный ученик и сподвижник Румянцева, Потёмкина и Суворова, успешно развивал методы обучения войск, внедряемые в армии этими полководцами. Вот только несколько выдержек из инструкций, которые составлял Кутузов для офицеров своего корпуса:

«В каждой роте лучших стрелков от 20 до 30 человек иметь отобранных и записанных, которые в подобном случае особливо употребляться будут. По искусству и числу сих людей узнать можно годность ротного командира.

Приёмами много не заниматься; учить без пустого стуку и так, чтобы ружьё оттого никак не терпело…

При обучении батальона примечать рекомендую следующее:

1) Каре есть нужнейшее построение против нашего неприятеля (турок); обучать строению оного со всякою скоростью, из фронта, из колонн разного рода…

2) Обучать маршировать карем в разные стороны; тихим маршем, скорым, а иногда бегом, на короткое расстояние…

3) Пальба плутоножная должна употребляться только на месте, а во время движения употреблять около карея рассыпную цепь из резерва…»

Далее следовали пункты, касающиеся способов обучения, а затем Кутузов продолжал:

«6) Резервы должны разделены быть в разных местах карея, чтобы поспевать во все места…

7) Во время похода батальона или перехода какой-либо дефилеи в виду неприятеля – в колонне или карем – резервам назначается место по обстоятельствам, всем вместе или равно, напереди батальона, или назади, справа или слева, в россыпи или в строю…

9) Искусных мастеров стрелять его светлость главнокомандующий требует на первый случай только десять человек в каждой роте…»

Русско-турецкую войну корпус Кутузова встретил прекрасно обученным, дисциплинированным, подготовленным к действиям в любых видах боя. Организационно он входил в состав Екатеринославской армии, которой командовал генерал-фельдмаршал Светлейший Князь Григорий Александрович Потемкин-Таврический.

В начале войны на Бугских егерей была возложена задача по охране границ России по реке Буг. Кутузов со всею тщательностью организовал пограничную и кордонную службу. Патрулирование осуществлялось и на реке – дозорами на лодках, и на берегу – казачьими разъездами.

В 1788 году корпус Кутузова был передислоцирован в район Очакова, где вошел в состав войск, которыми командовал генерал-аншеф Александр Васильевич Суворов. Однако участие Кутузова в осаде ограничилось менее чем двумя месяцами. 18 августа 1788 года Михаил Илларионович был тяжело ранен, причём врачи снова, как и в 1774 году, посчитали рану смертельной…

Все присутствовавшие при осмотре Кутузова медики сошлись во мнении, что он не доживёт до утра. Однако Михаил Илларионович снова оказался сильнее смерти. Он выжил, и потом врачи, наблюдавшие его чудесное исцеление, говорили: «Если бы такой случай передала история, мы бы сочли его басней. Но мы видели чудо, свершившееся с генералом Кутузовым».

Вновь в судьбе Михаила Илларионовича большое участие проявила Императрица Екатерина Великая. Она не раз осведомлялась у Потемкина о здоровье Кутузова, просила отписать: «Как Кутузов и как он ранен? Чем нужно помочь?»

Предлагала прислать лучших докторов.

Два смертельных ранения и два чудесных исцеления!.. Провидение хранило Кутузова для великих дел во имя Отечества…

Великое множество блестящих военных кампаний и беспримерных боевых дел на счёту Кутузова, но среди них есть одно, несравнимое с другими по опасности… Это штурм Измаила.

Александр Васильевич Суворов отмечал в реляции: «Генерал-майор и кавалер Голенищев-Кутузов показал новые опыты искусства и храбрости своей, преодолев под сильным огнём неприятеля все трудности, влез на вал, овладел бастионом, и когда превосходный неприятель принудил его остановиться, он, служа примером мужества, удержал место, превозмог сильного неприятеля, устремился к крепости и продолжал затем поражать врагов…»

В то время слава Суворова уже гремела по всей России. Кроме почитателей, были и завистники. Обидно было, когда ими становились недавние соратники. Так, однажды, на славу Суворова решил вдруг покуситься Дерибас…

Когда все приготовления к штурму были завершены, он попросил у Суворова войска для приготовления операции, а сам, сняв с судов артиллерию, погрузил их туда, чтобы отправить на штурм Измаила. Будучи бесталанным генералом, как и все иноземцы, он не понимал, сколь сильна это крепость и хотел попытаться взять её сам. Это бы привело к бесполезным жертвам. Кутузов догадался о безрассудном замысле иноземца и сообщил Суворову. Александр Васильевич впоследствии говорил: «Кутузов умен, очень умен… его и сам Дерибас не обманет…»

В напряжённый момент штурма Измаила, когда русские были оттеснены назад и, казалось, штурм может захлебнуться, Кутузов доложил о том Суворову и попросил подкреплений. Но Суворов вместо подкреплений прислал приказ о назначении Кутузова комендантом Измаила и сообщил о том, что отправил в Петербург рапорт о взятии крепости.

Когда крепость была взята, Кутузов спросил у Суворова: «Почему изволили поздравить меня комендантом Измаила и отправили Государыне известие о взятии крепости, когда я едва не начал отступать от неё?»

Суворов ответил: «Я знаю Кутузова, а Кутузов знает меня. Я знал, что Кутузов будет в Измаиле! Если же мы не взяли бы Измаила, Суворов умер бы под его стенами и Кутузов – тоже!»

Что это был за штурм, можно представить себе по тому, как отозвался о нем сам Кутузов в письме к жене: «Век не увижу такого дела. Волосы дыбом становятся!»

Байрон в своей поэме «Дон-Жуан» посвятил этой битве такие восторженные строки:

Потеря Измаила потрясла Османскую империю, однако Порта не соглашалась на мир и не теряла надежды взять реванш. Прежде всего, враг хотел вернуть Измаил. Оборона крепости была возложена на Кутузова.

Это было нелегкое время для русской армии, действовавшей на юго-западе России. Командование соединенными силами на юге принял генерал-аншеф Н.В. Репнин – человек, преданный более своему карману, нежели России, но, в то же время, преуспевший в интригах против Суворова, Потёмкина и даже самой Государыни.

А обстановка накалялась. Особенно напряжённой она стала к лету 1791 года, когда турки попытались взять реванш. Кутузов докладывал по команде: «Вчерашнего числа до пятисот (человек) турецкой конницы показались в Тульче около половины дня, из которых до полутораста человек приближались к самому берегу, а вскоре потом вся толпа потянулась вверх по Дунаю и зажгла во многих местах камыши, по правому берегу находящиеся; в то же время видна была другая толпа против Исакчи во сто пятидесяти человек, которая, оставя на визирском кургане пикет, удалилась из виду».

Наблюдения за противником дали все основания предполагать, что турецкие войска, сосредоточенные в районе Мачина, готовятся к наступательным действиям.

Что же было делать? Ждать, когда враг двинется на приступ, отдав ему инициативу? Кутузов счел необходимым упредить турок, причём сделать это до полного их сосредоточения. Он предложил план разгрома неприятеля до подхода войск визиря. Для этого атаковать последовательно Бабадаг, где дислоцировалось около 23 тысяч турок, и Мачин, где было около 30 тысяч.

При всём этом Кутузов мог выделить на столь сложную операцию всего 12 тысяч человек. Снова он действовал по-суворовски. Вспомним Кинбурн, Фокшаны и особенно Рымник! Суворов ни разу не имел превосходства в числе войск. Кутузов, как и его учитель, собирался бить врага не числом, а уменьем.

И вот, в ночь на 14 июня 1791 года, отряд Кутузова, посаженный на суда у Чатальского мыса, переправился через Дунай в районе Тульчи.

Удар был дерзким и внезапным. Ранним утром 15 июня Русские войска неожиданно появились перед турецким лагерем и атаковали его. Враг бежал, оставив на месте более полутора тысяч убитых солдат и офицеров. Многие сдались в плен.

Не останавливаясь, Кутузов двинул свой отряд к Мачину и 9 июля совместно с другими отрядами, присланными Репниным, атаковал превосходящего неприятеля. В этом сражении проявились многие замечательные качества русского полководца: умение выбирать направление главного удара, применять различные формы маневра, использовать рациональное построение боевого порядка.

Главнокомандующий докладывал в Петербург: «Расторопность и сообразительность Кутузова превосходят всякую похвалу!»

Наградой за победы был орден Святого Георгия 2-го класса.

Разгром турок под Мачином и Бабадагом, а также поражение, нанесённое турецкому флоту адмиралом Федором Федоровичем Ушаковым у мыса Калиакрия, поставили Османскую империю в тяжелейшее положение. После жесточайших разгромов Порту не могли уже заставить продолжать войну даже сладкие обещания, а точнее коварные подстрекательства Англии, Франции и других стран, заинтересованных в ослаблении России.

11 августа 1791 года был заключен Ясский мирный договор, по которому Россия оставляла за собой Крым и закрепляла свои позиции на Черном море.

За годы русско-турецкой войны Михаил Илларионович Кутузов приобрёл богатый боевой опыт, выдвинулся в число лучших полководцев России, получил признание и авторитет в войсках, как верный ученик и последователь великого Суворова.

В ноябре 1792 года Кутузов получил рескрипт Императрицы Екатерины Великой, в котором значилось: «Михайло Ларионович! Вознамереваясь отправить Вас чрезвычайным и полномочным послом к Порте Оттоманской, повелеваем для получения надлежащих наставлений поспешить Вашим приездом сюда».

Новое назначение было неожиданным. Боевого генерала направляли на дипломатическую работу… Впрочем, в России в то время подобное встречалось нередко. Был когда-то послом генерал Александр Дмитриевич Румянцев, отец великого полководца, да и сам Петр Александрович не раз выполнял дипломатические миссии.

Не без основания считалось, что боевые генералы достаточно хорошо разбираются и в политических нюансах, особенно если они касаются театров военных действий, хорошо им знакомых.

Кутузов же обладал многими качествами, которые выделяли его среди современников – он был умён, даже хитёр, умел располагать к себе людей, строить с ними добрые, доверительные отношения.

Миссия Кутузова была чрезвычайной важности. Россия устала от войн, почти не прекращавшихся с начала века. Четырежды за это время пришлось воевать с Османской империей. И вот, когда в результате блестящей победы над врагом удалось заключить выгодный мир, западные страны вновь стали толкать Османскую империю на войну с Россией. Предстояло удержать Порту от этой войны. Екатерина Великая считала, что лучше других это сможет сделать именно Кутузов.

Михаилу Илларионовичу поручалось, кроме того, своевременно извещать обо всех приготовлениях Османской империи к нападению на рубежи России в районах Екатеринославской губернии, где в то время командовал войсками Александр Васильевич Суворов. В подчинении Суворова были и части, дислоцирующиеся в Крыму. Кутузов должен был поддерживать постоянный контакт с Суворовым, а также с председателем Черноморского адмиралтейского правления Н.С. Мордвиновым.

Долог в те годы был путь от Петербурга до Константинополя. В данном же случае он ещё более удлинялся необходимостью выполнения разного рода ритуалов, полагающихся в таких случаях. Выехав из Петербурга в конце февраля 1792 года, Кутузов добрался до Константинополя только к началу следующего года.

Но и на том «проволочки» не закончились. Лишь 9 ноября Михаил Илларионович вручил грамоту Императрицы Екатерины Великой верховному визирю, а затем побывал у рейс-эфенди (министра иностранных дел), которому передал личное письмо вице-канцлера И.А. Остермана. И, наконец, 12 ноября он предстал перед султаном.

Свои впечатления Михаил Илларионович выразил в письме к жене от 16 ноября 1793 года: «Как бы тебе наскоро сказать, что представляют султан и его двор: с султаном я в дружбе, то есть он, при всяком случае, допускает до меня похвалы и комплименты… Дворец его, двор его, наряд придворных, строение и убранство покоев мудрено, странно, церемонии иногда смешны, но все велико, огромно, пышно и почтенно».

На султана Кутузов произвел столь сильное и благоприятное впечатление, что тот стал клясться в вечном мире с Россией. Впрочем, это не обольщало Кутузова, и он ни на минуту не терял бдительности, понимая, сколь призрачны обещания и уверения, когда Запад спит и видит столкнуть Османскую империю с Россией с целью ослабления и той, и другой.

Знал Кутузов, что этой цели подчинена вся деятельность многих послов западных стран, а прежде всего французского и английского. Именно послы этих стран подогревали реваншистские настроения у той части влиятельных людей Турции, которая недовольна была условиями Ясского мирного договора.

Кутузов вынужден был учитывать и эти настроения. Он делал всё возможное, чтобы убедить Порту в бесперспективности и гибельности для нее войны с Россией.

А между тем турецкие правители, следя за складывающейся международной обстановкой, несмотря на заверения в вечном мире, ждали удобного момента, чтобы выступить против России. Кроме того, коварные западные послы, зачастую, предвосхищали события, и пытались даже воздействовать на Кутузова, убеждая его, что Порта рано или поздно примет решение о начале военных действий.

Расчёт был коварен – Кутузов поверит и доложит своему правительству о том, что война вот-вот грянет. Получив такие сведения, Екатерина Великая соответственно поручит предпринять необходимые оборонительные меры, которые не останутся незамеченными Портой. Вот и конфликтная ситуация. Посол России убеждает в необходимости мира, а Россия производит подготовительные мероприятия к боевым действиям близ границ с Османской империей.

Но Кутузова было очень трудно провести. Он, конечно, прислушивался к тому, что говорили вокруг, но, прежде всего, стремился разобраться во внутренней обстановке в стране, оценить её экономические возможности, определить, способна ли Османская империя к ведению войны в ближайшее время.

В январе 1794 года он писал Суворову: «Я должностью служения своего поставляю предупредить Вас, милостивого государя, что по примечаниям моим не полагаю я разрыв с нами столь близок… Везде развалившиеся крепости не приведены в совершенно оборонительное состояние, флот её ещё не силен; предпринятые перемены в денежной части не достигли надлежащей зрелости, а пуще всего внутренность расстроена, везде почти непослушание, во многих местах мятежи, часть Аравии, большая часть Румелии и окрестности Требизонда довольно занимают непокорностию своею Порту. Все сии причины должны воздержать её, судя по здравому рассудку, от всякой токмо для неё пагубной крайности».

Благодаря выводу, сделанному Кутузовым, появилась возможность правильно построить отношения с Портой и избежать столкновения с нею в крайне сложной для России обстановке.

Войны в грядущем, конечно, ещё были, поскольку западные страны из кожи вон лезли, чтобы их спровоцировать, но постепенно «темные силы» на Западе начинали понимать – с помощью Османской империи Россию не сокрушить. Минули те времена, когда можно было хотя бы надеяться на это. Вот тогда в последнем десятилетии XVIII века, стала проявляться фигура Наполеона Бонапарта. Причём сам Наполеон долго ещё не подозревал о том, что именно он выбран для очередной попытки уничтожить Россию.

О всевозможных нюансах этой коварной политики мы уже упоминали. Подготовка велась по разным направлениям. Прежде всего, строились интриги против Императрицы Екатерины Великой, которая прежде других разгадала опасность набиравшего силы Наполеона и даже приняла решение сформировать армию, поставив во главе Суворова, которому и поручить разгромить, пленить и привезти в Петербург возмутителя спокойствия Европы. И всё было бы, безусловно, исполнено Суворовым, но «тёмные силы» позаботились об устранении Императрицы Екатерины Великой, а вскоре после этого сумели столкнуть Россию и Францию.

Правда, успех их не был долгим. Император Павел Первый и Наполеон быстро поняли, что России и Франции делить нечего и воевать им между собой нет никакой необходимости. И тогда слуги «тёмных сил» устранили Павла Первого, ну а кто занял его место, вступил на престол Русских Царей, теперь, после исследований дешифровщика Геннадия Станиславовича Гриневича стало совершенно ясно.

В рассказе о боевом пути Михаила Илларионовича Кутузова мы не будем останавливаться на Аустерлицком сражении, поскольку эта тема освещена в предыдущих главах.

Напомним лишь, что Аустерлицкий успех французских войск стал ещё одним шагом на пути к вторжению Наполеона в Россию, поскольку именно он создал у него ложное представление о том, что французы могут побеждать русских. Он недооценил то, что если Русскими войсками предводительствует Русский полководец, а не нанятый иноземец или вмешивающийся в дело бесталанный император, они непобедимы.

Кутузов не знал до той поры военных неудач. Будучи лучшим учеником и верным последователем великого Суворова, переняв, а кое в чем, даже творчески развив передовые его взгляды, методы и способы ведения боя, воспитания и обучения войск, Кутузов сделался самобытным полководцем, имеющим свою, только ему присущую стратегию, свои методы ведения войн.

Суворов не знал ретирад. Любое «горячее» дело, даже с превосходящим численно противником, он решал стремительным и дерзким наступлением, ошеломлял врага, навязывал ему свою волю, громил и гнал, добиваясь полной победы, полного разгрома. В некоторых случаях Михаил Илларионович Кутузов допускал возможность отхода армии на более выгодные рубежи под натиском численно превосходящего врага, но с целью создания наиболее благоприятных условий для обеспечения разгрома врага и осуществления решительного контрнаступления. Блестяще применил он подобный отход в ходе русско-турецкой войны 1806-1812 годов под Слободзеей.

Предыстория этой, считающейся одной из блистательнейших побед Кутузова, повлиявшей на расстановку сил в войне с Наполеоном, такова.

В 1811 году Кутузов был назначен главнокомандующим Молдавской армией. Не любивший Михаила Илларионовича Император Александр I вынужден был пойти на это назначение, ибо война с Турцией тянулась уже несколько лет, но, несмотря на многие частные победы русских войск, решительного поражения врага добиться так и не удалось.

А между тем с Запада надвигалась новая гроза – Наполеон готовился к вторжению в Россию. В армии, которую принял Кутузов, было около 45 тысяч человек, но войска оказались разбросанными на тысячеверстном фронте. Турки имели свыше 60 тысяч человек, к тому же они могли в любое время значительно усилить свою группировку, ибо их границам никто в то время не угрожал. Россия же вынуждена была держать две армии на западном направлении.

Оценив сложившуюся на Дунайском театре военных действий обстановку, Кутузов понял, что нанести врагу поражение в открытом полевом сражении вряд ли удастся, а потому целесообразно организовать наступление на Шумлу, где находилась главная квартира турецкого сераскера Ахмета-паши и были сосредоточены основные силы.

Михаил Илларионович принял свой план действий, но до времени его не обнародовал. Прежде всего, решил атаковать Рущук – один из ключевых пунктов, на которые опирались неприятельские войска.

По этому поводу Михаил Илларионович писал военному министру России генералу Михаилу Богдановичу Барклаю-де-Толли, не раскрывая, впрочем, основного замысла: «Не упущу случая, чтобы воспользоваться необдуманным шагом неприятеля. Идти к визирю в Шумлу, атаковать его в сём сильном натурою и некоторой степенью искусства утвержденном укреплении – и невозможно, и пользы никакой бы не принесло; да приобретение такого укрепления, по плану оборонительной войны, совсем не нужно. Но, может быть, что скромным поведением моим ободрю я самого визиря выйти и выслать по возможности знатный корпус к Разграду или далее к Рущуку.

И если таковое событие мне посчастливится, тогда, взяв весь корпус Эссена 3-го, кроме малого числа, которое в Рущуке остаться должно, поведу их на неприятеля. На выгодном для войск наших местоположении не укрепленного Разграда, конечно, с Божьей помощью, разобью я его, и преследовать могу, верст до 25, без всякого риску».

Кутузов не раз рисковал собой, но никогда не рисковал армией. Взяв Рущук, он не пошёл далее, а стал ожидать, что предпримет враг. Барклаю-де-Толли он полностью не раскрыл замысла, опасаясь, что каким-то образом при пересылке письма может произойти утечка информации. Свой план он не доверял никому, потому что слишком многое зависело от его выполнения, не только для армии, но и для России.

Между тем, приняв осторожность русских за их слабость, визирь двинулся вперед, покинув Шумлу, но был разгромлен под Рущуком и стал отходить. Русские войска начали преследование, которое вскоре было прекращено по распоряжению Кутузова. А потом вдруг поступил удививший всех приказ: главнокомандующий повелел оставить Рущук.

Он так объяснил это свое действие: «…Решение оставить Рущук пришло ещё до сражения, которое мне надобно было провести, чтобы убедить войска в способности бить неприятеля. Теперь же мы уходим как победители, а не как побеждённые.

Ежели бы вместо виктории была бы хоть малая неудача, тогда бы должно переносить все неудобства и для чести русского оружия Рущука не оставлять. Теперь же сие действие нанесет вред лишь мне самому, но я пренебрегу мыслями о том ради пользы Отечества!»

Как похоже это решение на то, которое Кутузов принял под Москвой! Одна лишь разница – несоизмеримы последствия. Последствия для страны. В обоих случаях Кутузов, поставленный в невероятно сложные условия, лишённый возможности нанести полное и окончательное поражение врагу из-за нехватки для того сил, менее всего заботился о себе, думая прежде всего об Отечестве.

А сколько мы знаем из истории печальных примеров, когда военные предводители гнали людей на смерть лишь для того, чтобы в точности исполнить чей-то неумный приказ, и не дай Бог не испортить о себе впечатление высказыванием мнения, идущего вразрез с мыслями высокого начальства!

Величие Кутузова состоит в том, что он всегда думал не о себе, а о солдате и горячо любимой России!

Итак, Рущук был оставлен после блестящей победы и верховный визирь Ахмет-бей, ещё более уверившись в слабости русских, начал подготовку к наступлению с переходом на левую сторону Дуная.

Турки на весь мир раструбили о взятии Рущука, выдавая это за свою большую победу над русскими. Ахмет-бей был осыпан наградами. Наполеон, так и не разгадав замысла Кутузова, едва скрывал свою радость по поводу военной неудачи России.

Теперь уже казалось, что победа турок близка. Ахмет-бей начал форсирование Дуная в ночь на 9 сентября 1811 года в районе Слободзеи. Русские войска противодействовали противнику настолько, насколько это было необходимо, чтобы убедить наступающих, будто Кутузов не склонен допускать их на левый берег.

В течение трёх дней визирь переправил через Дунай около 40 тысяч человек, оставив на правом берегу Дуная около 20 тысяч. Наиболее крупную группировку он создал в районе Слободзеи, второй плацдарм занял у Калафата.

Переправляясь через Дунай, неприятель сразу занимал позиции и укреплял их, ожидая контратак. Однако против каждого турецкого укрепления тот час вырастали русские редуты. То, что Кутузов не контратакует, уже не удивляло визиря. Он всё более убеждался в правильности своего решения и готовился к сражению.

А между тем Кутузов, полностью контролируя обстановку, докладывал военному министру о своих действиях против неприятеля следующее: «Я окружил его редутами и позади оных поставил пехоту и кавалерию таким образом, что, ежели намерен он будет что-то предпринять, то должен иметь дело с сими редутами и с войсками, позади них расположенными».

Кутузов устроил редуты таким образом, что они тянулись от берега Дуная на правом фланге, опоясывали неприятельский лагерь, и вновь примыкали к реке уже на левом фланге русской армии. Визирь не сразу сообразил, что попал в своего рода окружение. Единственный путь для эвакуации, подвоза всего необходимого войскам – переправа через Дунай. На правом берегу Ахмет-бей оставил значительные силы в Рущуке и непосредственно против плацдарма.

Но Кутузов предусмотрел и это. Он заранее оставил в резерве корпус генерала Маркова, в котором было 5 тысяч пехоты и две с половиной тысячи конницы при 38 орудиях.

Замысел по-прежнему был никому не известен. И вот 2 октября 1811 года, когда уже все было подготовлено к его исполнению, Михаил Илларионович Кутузов объявил: «Намерен я верстах в осьмнадцати выше моего лагеря переправить генерала Маркова по ту сторону с корпусом тысяч до семи, которому идти прямо на лагерь неприятельский, на правом берегу находящийся; если же сей слаб, то наш корпус сгонит его в Рущук и тогда займет наш корпус высокий берег Дунайский, позади неприятельского ретраншемента лежащий так, что вредить станет в лагерь неприятельский, прямя на здешней стороне лежащий, своими пушками, и тогда, какое сие произведет действие над неприятелем, на нашей стороне находящемся, можно будет действовать».

Кутузов переправил корпус Маркова, и тот на рассвете 14 октября атаковал турецкий лагерь на правой стороне Дуная. Враг, застигнутый врасплох, практически не оказал сопротивления и бежал, потеряв полторы тысячи человек убитыми и 400 пленными. Русским достались 8 орудий, 22 знамени, огромный обоз с запасами пороха, свинца, продовольствия. Корпус Маркова потерял 9 человек убитыми и 40 ранеными. Операция была проведена воистину по-суворовски. Она резко изменила обстановку. Турецкая армия оказалась в полном окружении, снабжение ее прекратилось.

Кутузов докладывал военному министру о противнике: «Положение войск турецких на сей стороне пребедственное. Восьмой день как они уже не имеют хлеба и питаются лошадиным мясом без соли».

Но и лошади скоро кончились. Турки стали умирать от голода и болезней сотнями, а между тем Османская империя всё ещё тянула с мирными переговорами.

Вскоре положение осаждённых турок оказалось критическим – из 40 тысяч человек, переправившихся через Дунай, в живых осталось лишь 12 тысяч, да и оставшиеся были уже не боеспособны. И они капитулировали. Порте ничего не оставалось, как пойти на заключение мира, так необходимого России накануне наполеоновского нашествия.

28 мая 1812 года, менее чем за месяц до вторжения Наполеона, Кутузову удалось заключить выгодный для России мир.

В книге «Жизнь и удивительные подвиги генерал-фельдмаршала Михаила Илларионовича Голенищева-Кутузова» так оценена его деятельность в тот период: «В сем походе, который навеки останется школой для всех тактиков, Кутузов показал себя во всем блеске своего чудесного величия… Какая глубокая проницательность, какая редкая способность соображать случаи, какое чудесное искусство потребны были для того, чтобы с 30 тысячами человек прикрывать все завоеванные области и крепости, выманить турков из гор, уничтожить хитрые распоряжения мужественного визиря, в 20 тысячами разбить его на открытом поле под Рущуком, завести его в расставленные сети на левом берегу Дуная при Слободзее, запереть его, истребить все его средства за Дунаем, овладеть Силистриею и Туртукаем, совершенно отрезать его армию и в то же время прикрывать Малую Валахию, наконец, принудить (турецкие войска) со всеми начальниками, со всею артиллериею к сдаче на волю победителя. Сей великий план начертан и исполнен Кутузовым».

Самым главным достижением военной и дипломатической миссии Кутузова на Дунае было то, что удалось заключить выгодный для России мир и добиться от Османской империи твёрдых обязательств не принимать участия в предстоящей войне на стороне Наполеона. Это впоследствии дало возможность двинуть во фланг и тыл европейской банде, возглавляемой «корсиканским чудовищем», Молдавскую армию.

Однако у Императора, известного нам под именем Александра Первого, уже не было нужды в Кутузове и он заменил его адмиралом Павлом Васильевичем Чичаговым, поручив тому командование Молдавской армией. Честолюбивый Император всё ещё винил в собственном Аустерлицком позоре ни в чём не повинного Кутузова, да и вообще Император, возведённый на престол убийцами его собственного отца, в те годы ещё не любил и не понимал русских. Только в критические моменты, когда от истинных патриотов зависела не только судьба Отечества, но и его личная судьба, он мог вверить главное командование русскому генералу. В остальных случаях Император полагался на иноземцев, состоящих на русской службе, то ли более близких ему по духу, то ли сумевших держать его на коротком поводке из-за некоторых тайных нюансов его биографии.

Будучи бессердечным и жестоким человеком или вынужденным быть таковым, Император подверг незаслуженной опале человека, всю жизнь свою отдавшего служению России, не раз рисковавшего его, дважды смертельно раненого на полях брани и дважды волею Божьей воскресшего…

И вот, забыв обиды, Кутузов прибыл в Петербург… Это были тревожные дни для столичных сановников. Французские войска уже взяли Вильно, Ригу, Минск. Их передовые части приближались к Пскову, Витебску, Могилёву.

В книге П.А. Жилина говорится: «24 июля Кутузов был приглашён на срочно созванное секретное заседание Комитета министров. Председатель комитета Н.И. Салтыков обратился к нему с просьбой взять на себя командование Нарвским корпусом и принять неотложные меры для защиты Петербурга. Прибывший в Москву Александр I выслушал полную тревоги информацию о положении в Петербурге и в тот же день обратился к Кутузову с рескриптом:

«Настоящие обстоятельства делают нужным составление корпуса для защиты Петербурга. Я вверяю оный Вам».

В распоряжение Кутузова было предоставлено всего пять эскадронов драгун, девять батальонов пехоты и три роты артиллерии общей численностью около 8 тысяч человек. Разумеется, это были ничтожные силы и для надежной защиты столицы решили срочно привлечь ополчение.

29 июля 1812 года волею дворянства Кутузов был избран начальником Петербургского ополчения».

Озабоченность Императора была более чем понятной. В Москве, где он побывал по дороге в столицу, дела обстояли не лучше, нежели в Петербурге.

Е.В. Тарле так рассказал об этой в книге «Нашествия Наполеона на Россию. 1812 год»: «Потрясающие известия о грозном враге, который, ломая сопротивление, прямиком идёт на Москву, давно уже держали столицу в напряженнейшем положении. Появление Александра в Москве сильно оживило настроение столицы. 27 июля в Кремле состоялось собрание дворянства и отдельно собрание купечества. Это были допущенные представители обоих сословий, не выбранные, но приглашённые во дворец.

Купечество Москвы выразило готовность (и приняло соответственные решения) прийти на помощь Отечеству пожертвованиями (до 10 млн. рублей). Дворянство Московской губернии постановило выставить из крепостных своих крестьян «до 80 тыс.» ратников и дать казне 3 млн. От «мещан и разночинцев» также поступили заявления о предоставлении ратников. Сверх того отдельные большие богачи и магнаты из дворян (вроде графа Мамонова) обязались выставить, обмундировать и вооружить за свой счёт целые полки. Началось формирование общенародного ополчения. Подъём духа в народе был огромный. Не страх, а гнев был преобладающим чувством. Очевидцы единодушно показывают, что все классы на этот раз в этот страшный миг слились в общем чувстве. Лучше смерть, чем покорность вторгшемуся насильнику! Крестьяне, мещане, купцы, дворянство – все наперерыв хотели выразить свою готовность идти на смертную борьбу против Наполеона…»

Но высокий боевой дух нужно было подкрепить вооружением и оснащением ополчений. А здесь всё было в полном упадке.

Е.В. Тарле продолжал: «Уже отъехав от армии и будучи в Москве, Александр убедился, что в России нечем вооружить московское ополчение. И не только Царь, но и Военный министр Барклай этого не знал.

«Распоряжения Москвы прекрасны, эта губерния мне предложила 80 тысяч человек. Затруднение в том, как их вооружить, потому что, к крайнему моему удивлению, у нас нет более ружей, между тем, как в Вильне вы, казалось, думали, что мы богаты этим оружием. Я покамест сформирую много кавалерии, вооруженной пиками. Я распоряжусь дать их (пики) и также пехоте, пока мы не достанем ружей» – такое неприятное открытие изложил Александр Барклаю в письме из Москвы 26 июля.

Историк далее указал: «Ружей настолько не хватало, что по высочайшему повелению, состоявшемуся в том же июле 1812 года, велено было не приводить в действие предложенного вологодским дворянством ополчения (по 6 душ от каждой сотни), а вместо этого прислать от всей Вологодской губернии всего 500 человек звероловов-охотников с их охотничьими ружьями.

Вообще же ополченцев вооружали, чем попало. Новороссийский генерал-губернатор «дюк де Ришелье» (герцог Ришелье) сообщил министру полиции 26 июля 1812 года: «Ополченцев приходится вооружать, кто как может».

Вооружать пиками людей, посылаемых драться с наполеоновской армией, значило вовсе никак их не вооружать. В первую очередь было велено собрать ополчение в шести губерниях: Тверской и Ярославской (по 12 тыс.), Владимирской, Рязанской, Калужской и Тульской (по 15 тысяч от каждой). В общем это составило 84 тысячи человек, а Московская губерния выставила 32 тысячи. Итак, собралось ополчение в 116 тысяч человек. Но ружей все-таки не достали.

«Я назначил сборные пункты, – вспоминал Ростопчин, – и в 24 дня ополчение это было собрано, разделено по дружинам и одето; но так как недостаточно было ружей, то их (ополченцев) вооружили пиками, бесполезными и безвредными».

Боевые действия велись на нескольких направлениях. Нетрудно понять, почему петербуржцы были столь же взволнованы, как и москвичи. Хоть Наполеон и говорил постоянно, что идёт на Москву, кто мог поручиться, что от Смоленска он не повернёт на Петербург?

Петербург для него был доступнее. Однако Москва имела значительно большее значение для России и Русских, а, следовательно, и захватчикам важнее было занять именно её.

Император ехал в Петербург с невеселыми мыслями. Быть может, именно тогда он впервые задумался, что за одиннадцать с половиной лет своего правления не только не укрепил обороноспособность страны, но, напротив, ослабил мощь Великой Русской Державы. Причём до такого уровня, до которого она опускалась разве что в период смуты, когда не было у «руля» государства ответственного верховного правителя, когда цари менялись как перчатки.

Во всяком случае, существуют документальные подтверждения того, что Александр стал меняться именно в период жестоких испытаний, свалившихся на Россию.

Отступление русских армий пока ещё не пугало, ведь, как известно, такой план войны обсуждался заранее, и Александр принял его, поскольку иного и невозможно было принять – теперь это ещё раз подтвердилось: в стране даже вооружения не хватало.

Приходили первые сообщения с полей брани. Вот Витгенштейн одержал верх над маршалом Удино. Радость, ликование. Но уже на следующий день Удино взял реванш, и русская армия понесла невосполнимую потерю – пал храбрый генерал Кульнев.

Вот Тормасов побил генерала Ренье, но не смог развить успеха. И на юге наступило затишье, продиктованное тем, что австрийцы, вынужденные союзники Наполеона, не слишком стремились воевать против русских, понимая, что это опаснее, нежели сражаться с французами.

Было известно об успехе Платова при местечке Мир, о подвиге корпуса Раевского, и особенно самого Раевского, вышедшего под огонь с сыновьями. Но надежды на то, что отход вглубь территории не будет продолжительным, что французов удастся остановить под стенами Смоленска, не оправдывались. Для генерального сражения войск не хватало. Даже распылив свою армию, оставив немало сил в населённых пунктах для создания там гарнизонов, Наполеон на центральном направлении всё ещё значительно превосходил числом вместе взятые – и Первую, и Вторую Западные Русские армии, которыми командовали Барклай и Багратион. Причём если Барклай действовал осторожно, согласно плану, Багратион и слышать не хотел об отступлении и рвался в бой, постоянно создавая угрозу срыва тайного плана Барклая-де-Толли. Багратиона можно было понять. Пора и честь знать. Куда же еще отступать?

Известие об оставлении Смоленска потрясло всё ближайшее императорское окружение. Люди, целое десятилетие купавшиеся в роскоши, не думавшие ни о чём, кроме удовольствий и занимавшиеся государственными делами постольку поскольку, вдруг увидели, что такой жизни может прийти конец. О том, что надвигается армия грабителей, а не выдуманная лжеисториками цивилизованная европейская армия, им становилось всё понятнее. Судьба разграбленной Италии, судьбы других стран стали уже известны. Приходило понимание, что армия, которую Наполеон именовал великой, будет грабить не по сословному принципу, а по принципу простому и ясному для каждого грабителя. И богатеи понимали, что именно их богатства перекочуют к европейцам, если французы выйдут победителями из этой схватки.

Е.В. Тарле писал об обезумевших от страха царедворцах: «Страх дошёл до того, что Царю стали в глаза говорить всю правду, забывая об этике. И хотя больше всех об этом говорила его родная сестра, но Царю от этого смягчающего обстоятельства было не легче».

А вот что писала Великая Княгиня Екатерина Павловна: «Ради Бога, не берите командования на себя, потому что необходимо без потери времени иметь вождя, к которому войско питало бы доверие, а в этом отношении Вы не можете внушить никакого доверия. Кроме того, если бы неудача постигла лично Вас, это оказалось бы непоправимым бедствием вследствие чувств, которые были бы возбуждены».

Поскольку армия Наполеона стремительно продвигалась вперёд, и было вначале неясно, куда она повернет от Вильны – на Петербург или Москву – правительство решило срочно укрепить подступы к Петербургу. Потому то 12 июля 1812 года М.И. Кутузова и пригласили на секретное заседание Комитета министров, на котором попросили возглавить оборону столицы. А уже 17 июля Александр Первый, прибывший из Москвы, назначил прославленного полководца командующим «корпуса для защиты Петербурга»(всего 8 тыс. человек).

Но уже и сам Император понимал, что это лишь – полумера.

До него доходили сведения о том, что и в армии, и в русском обществе, причем в самых различных сословиях, даже в солдатской среде и среде простого народа говорили о том, что во имя спасения России армию должен возглавить именно Михаил Илларионович Кутузов. Как главнокомандующий над всеми вооруженными силами – над армиями Барклая и Багратиона, Тормасова и Чичагова, над корпусом Витгенштейна, одним словом, вверить все силы, которые ведут борьбу с Наполеоном.

Император знал, что когда столичные дворяне избирали Кутузова начальником Петербургского ополчения, все это сопровождалось овациями и ликованиями, словно делалось в пику ему – Государю, о нелюбви которого к Кутузову было известно всем.

В.И. Бакунина в 47-м томе «Русской старины» за 1885 год писала, что петербургское дворянство, избрав Кутузова, пошло дальше: «Между тем все в один голос кричали, что место Кутузова не здесь, что начальствовать он должен не мужиками Петербургской губернии, но армией, которую оберегая, Барклай отдает Россию…»

Незаслуженные упреки, сыпавшиеся в адрес Барклая, становились все более жестокими и злыми.

Александр был против Кутузова, Александр не любил Кутузова…

Вспомним, что говорил об этом сибирский старец Феодор Козьмич. Он говорил, что, несмотря на эту нелюбовь, Император не мог поступить иначе. И дело не только во всенародном требовании назначения Кутузова главнокомандующим, а в том, что как утверждал Феодор Козьмич, Александру был Божий Глас назначить его.

Да и авторитет, которым пользовался Кутузов, требовал того же Несмотря на то, что полководцу шёл 67 год, а это возраст, в котором успешно воевали с врагом немногие военачальники. Если бы Кутузов оставался у себя в имении, Император мог ещё сослаться на его возраст, но было всем известно, что Кутузов сразу выехал в Петербург. А получив сообщение о взятии французами Смоленска, отметил: «Ключ к Москве взят». Это понимал и Император, который решился, наконец, произвести назначение. Ему оставалось лишь облечь всё в удобные формы. Александр Первый имел право всё сделать сам, издав соответствующий указ, но избрал другой путь. Своим указом он составил специальный комитет, которому получил избрать главнокомандующего. И этот комитет принял единственно верное решение, избрав Кутузова, хотя члены комитета знали о том, что идут против желания Императора и не были извещены о том, что Александр на сей раз очень хочет, чтобы им хватило духу пойти против этого его желания.

Но ещё прежде этого избрания, как бы подготавливая почву, Император удостоил Кутузова своего высочайшего рескрипта, а 29 июля возвёл его в достоинство Светлейшего Князя. По этому случаю был дан высочайший указ: «В изъявление особенного нашего благоволения к усердной службе и ревностным трудам нашего генерала от инфантерии графа Голенищева-Кутузова, способствовавшего к окончанию с Оттоманской Портою войны, и к заключению полезного мира, пределы нашей Империи распространившего, возводим мы его с потомством его в княжеское Всероссийской Империи достоинство, присвояя к оному титул Светлости. Повелеваем Сенату заготовить на княжеское достоинство диплом и поднесть к нашему подписанию».

Это был не последний рескрипт. Комитет, составленный Императором для решения вопроса о главнокомандующем, уже вынес своё решение. Он назвал единственное имя – Кутузов.

Е.В. Тарле писал по этому поводу: «Громадные стратегические способности, личная несокрушимая, спокойная храбрость, очень большой военный опыт на командных постах, широчайшая популярность Кутузова в населении и армии – всё это ставило старого генерала на совершенно исключительное место в данный момент. Кутузова незачем причесывать под Суворова: он велик именно тем, что у него была своя самостоятельная историческая роль – и он блистательно сыграл её. И как стратег, и как тактик он был вполне своеобразен…»

И всё же Е.В. Тарле отваживается произвести некоторые параллели и показать различия между Суворовым и Кутузовым, которые заслуживают того, чтобы с ними ознакомиться:

«В ум и находчивость Кутузова верили не только в широких кругах дворянского общества и не только в купечестве. Его популярность была огромной и в армии. Конечно, это не было то, почти суеверное, чувство, с которым солдаты относились к Суворову, да и манера обхождения с солдатами у Кутузова была совсем иная.

Суворов, легендарный герой, волшебник, подставляющий поминутно лоб пулям и дразнящий картечь, которая его «не берёт», Суворов всегда и всех побеждающий, был обожаем солдатами. Фельдмаршал, который бегает в одной рубахе по лагерю, вызывает солдат драться с ним на кулачки, отказывается в 70 лет надеть теплую шинель, пока не пришлют зимнюю одежду его солдатам, – этот Суворов, конечно, не мог не занимать в душе солдата совсем исключительного положения.

Кутузов на это положение и не претендовал. Но отблеск суворовской славы лежал на нём, как лежал и на Багратионе; выбитый глаз напоминал о том, за что Суворов любил Кутузова, а затем Кутузов умел по-простому, добродушно поговорить с солдатом… Говоря с солдатом, он делался таким же немудрящим, простым, чисто русским человеком, как сам солдат, сердечным и благожелательным дедушкой. Его любили и ему верили в армии, как никому другому после смерти Суворова».

И вот 8 августа 1812 года состоялся всеми ожидаемый указ Сенату: «Нашему генералу от инфантерии князю Кутузову Всемилостивейше повелеваем быть Главнокомандующим над всеми армиями, с присвоенными к сему званию преимуществами последними узаконениями».

И в тот же день Кутузов получил от Императора высочайший рескрипт, лично ему адресованный:

«Настоящее положение военных обстоятельств наших действующих армий, хотя и предшествуемо было начальными успехами, но последствия оных не открывают ещё той быстрой деятельности, с каковою надлежало бы действовать на поражение неприятеля.

Соображая сии последствия и извлекая истинные тому причины, Я нахожу нужным назначение над всеми действующими армиями одного общего Главнокомандующего, которого избрание, сверх воинских дарований, основывалось бы и на самом старшинстве. Известные военные достоинства Ваши, любовь к Отечеству и неоднократные опыты отличных Ваших подвигов приобретают Вам истинное право на сию мою доверенность.

Избирая Вас для сего важного дела, Я прошу Всемогущего Бога, да благословит деяния Ваши к славе Российского оружия и да оправдывает тем счастливые надежды, которые Отечество на Вас возлагает».

Быть может, и Барклай-де-Толли где-то в глубине души понимал необходимость такого шага, но известие о назначении Кутузова, которого он, конечно же, уважал и ценил, он воспринял как унижение и оскорбление. Императору Михаил Богданович написал: «Если бы я руководим был слепым, безумным честолюбием, то, может быть, Ваше Императорское Величество изволили бы получать донесения о сражениях и, невзирая на то, находился бы под стенами Москвы, не встретя достаточных сил, которые были бы в состоянии ему сопротивляться…»

Он мужественно перенёс этот удар судьбы и спустя девять дней, во время Бородинского сражения, будучи при полном параде, в яркой генеральской форме, появлялся на самых опасных местах, не сгибаясь под пулями и едва успевая менять коней, убиваемых под ним. Ермолов вспоминал, что на следующий день Барклай сказал ему: «Вчера я искал смерти и не нашел её». И далее резюмировал: «Имевши много случаев узнать твёрдый характер его и чрезвычайное терпение, я с удивлением видел слёзы на глазах его, которые он скрыть старался. Сильны должны быть огорчения».

В мемуарах русского офицера-артиллериста есть такие строки, посвящённые прибытию Михаила Илларионовича Кутузова к войскам, находившимся в районе Царево-Займище: «Как только по армии распространилось известие о приезде Кутузова, оно произвело «всеобщее воскресение духа в войсках, от солдата до генерала. Все, кто мог, полетели навстречу почтенному вождю – принять от него надежду на спасение Отечества. Офицеры весело поздравляли друг друга со счастливою переменою обстоятельств. Даже солдаты, шедшие с котлами за водой, по обыкновению вяло и лениво, услышав о приезде любимого полководца, с криком «Ура!» побежали к речке, воображая, что уже гонят неприятелей. Тотчас у них появилась поговорка: «приехал Кутузов бить французов».

Надежда Дурова вспоминала: «Кутузов приехал!..солдаты, офицеры, генералы – все в восхищении. Спокойствие и уверенность заступили место опасений; весь наш стан кипит и дышит мужеством!»

Полководца встречал почетный караул, к которому Михаил Илларионович обратился со словами, ставшими тут же известными всей армии: «Ну как же можно отступать с такими молодцами!»

Событие было действительно радостным для всех, но можно себе представить, в сколь сложном положении оказался Кутузов. С одной стороны, все ждали начала решительных действий против неприятеля, с другой стороны, Кутузов прекрасно понимал, что не может немедленно дать генерального сражения. К этому пока были не готовы армии Барклая-де-Толли и Багратиона, хотя и соединенные под его командованием, но уступающие врагу численно.

По данным, добытым Особенной канцелярией Барклая, у противника на московском направлении действовало более 165 тысяч человек. Им противостояли лишь 100 тысяч 500 человек русских. Кутузов докладывал Императору: «…Нашёл я войска отступающими от Вязьмы и многие полки от частых сражений весьма в числе людей истощившимися».

Что же было делать? Знаменитый русский военный историк Антон Антонович Керсновский писал по этому поводу: «Кутузов всецело одобрял стратегию Барклая – его распоряжения по существу лишь подтверждали распоряжения предшественников».

Кутузов отдал распоряжение ускорить укрепление позиции у Царево-Займища, хотя сражения там давать не собирался, поскольку позиция была крайне невыгодной. В тылу местность оказалась болотистой, непроходимой во многих местах. Перед фронтом же были лесные заросли, которые затрудняли маневрирование, мешали вести разведку, препятствовали установлению надежной связи и взаимодействия между соединениями. А главное, невозможно было использовать кавалерию.

И в тоже время он не мог сразу приказать продолжить отступление, хотя такой приказ отдать было необходимо. Для сражения нужно было выбрать сильную позицию, пополнить армию резервами и тем самым насколько возможно сократить численный перевес французов.

Впрочем, приказ Кутузова на отступление не вызвал прежнего недовольства. А.А. Керсновский так объясняет это: «Однако войскам отступать с Кутузовым казалось легче, нежели с Барклаем. В близости генерального сражения никто не сомневался, менее всех его желал, конечно, сам Кутузов. Недавнему победителю великого визиря пришлось всё же внять «гласу народа (почти никогда не являющемуся «Гласом Божиим»), а самое главное – монаршей воле…»

В дореволюционной историографии существовало мнение, что Кутузов до последней возможности уклонялся от сражения, что если он и пошёл на него, то лишь потому, что иначе поступить просто не мог – не мог сдать Москву без боя. Советские историки полностью опровергли эти измышления. Да и посудите сами – неужели Кутузов мог рассчитывать на то, что Москва станет ловушкой и гибелью для армии неприятеля, пусть и совершившей тяжелый поход, подраненной в ряде боевых столкновений, в особенности под Смоленском, но всё же пока ещё не получившей рану смертельную. Что бы дало оставление Москвы, если бы туда вошла победоносная армия, так и не потерпевшая ни одной серьёзной неудачи за время своего продвижения по России? Это первое соображение.

Второе соображение состоит в том, что Кутузов вовсе не собирался отдавать Москву. Этого и в мыслях у него не было.

Историк Л.Н. Пунин писал по этому поводу: «Перед отъездом на войну, сидя в кругу своих родственников и друзей, Кутузов на вопрос, как думает он разбить Наполеона, ответил: «Я не о том думаю, как бы разбить его, – на это надобна такая же армия, как его, а о том, как бы его обмануть».

Многие историки слову «обмануть» придавали буквальное значение, тогда как всеми дальнейшими действиями Кутузов показал, что он стремился вырвать инициативу из рук Наполеона, принудить его к решениям, желательным для Кутузова, скрыть от противника свой замысел и, спутав все карты Наполеона, диктовать ему свою волю».

О том, что о сдаче Москвы не было и речи, говорит такое письмо Кутузова: «Не решен ещё вопрос, что важнее – потерять ли армию или потерять Москву? По моему мнению, с потерею Москвы соединена потеря России».

Как видим, поначалу Кутузов считал, что потеря Москвы может стать потерею России, то есть может привести к невыгодному мирному договору, превращению России в вассала наполеоновской Франции. На большее же французы, как и все прочие завоеватели, способны не были – Россию завоевать невозможно.

Кстати, как считает историк Л.Н. Пунин, это прекрасно понимали многие французы: «Окружавшие Наполеона сановники предупреждали его о предстоящих трудностях войны с Россией, с русским народом. «Не надо заблуждаться и вводить в заблуждение других, – говорил Коленкур, бывший посол Наполеона в России. – Если мы вступим в Россию, не ждите мира, пока хоть один француз останется на русской территории… Упрямая национальная гордость русских не примирится с порабощением».

Другие говорили, что в России «сумеют пойти на любые жертвы, чтобы отразить врага».

Но все эти предостережения не могли изменить планы властолюбивого Наполеона, заявлявшего: «Через пять лет я буду господином мира; остается одна Россия, но я раздавлю её».

Кутузов понимал, что русский народ не потерпит владычества иностранного завоевателя, но он понимал и другое – не сократив до минимума численное превосходство противника, нельзя быть уверенным в успехе сражения. Нужно было учитывать, что Наполеон привёл в Россию достаточно подготовленную армию, прошедшую всю Европу и практически не знавшую поражений с тех давних пор, когда терпела их от Александра Васильевича Суворова. Но прошло более десяти лет, и неудачи забылись. Зато памятны были успехи в борьбе с европейскими армиями, памятен был Аустерлиц. И лишь Прейсиш-Эйлавское сражение не давало покоя Наполеону.

Кутузов ещё в Петербурге занялся вопросом увеличения численности русских войск, но оставалось слишком мало времени – враг приближался к Москве, и сражение необходимо было давать уже в ближайшие недели, а может быть даже дни.

Получив главное командование над всеми действующими армиями, Кутузов тут же отдал распоряжения активизировать свои действия войскам, оказавшимся на флангах неприятеля. Так адмиралу Чичагову он писал ещё с дороги: «Всё то, что мы имеем, кроме Первой и Второй армий, должно бы действовать на правый фланг неприятеля, дабы тем единственно остановить его стремление. Чем долее будут переменяться обстоятельства в таком роде, как они были поныне, тем сближение Дунайской армии с главными силами делается нужнее».

А между тем, после прибытия Кутузова 17 августа в Царево-Займище, до сражения оставались уже буквально считанные дни. И отложить это сражение не было никакой возможности – русские войска продолжали отход, и расстояние до Москвы сокращалось каждый день.

Кутузов предпринимал все, даже самые, казалось бы, незначительные меры для увеличения боевого состава, он приказал заменить солдат в обозах ополченцами «дабы уже там ни одного солдата держать нужды не было». Он стал строго взыскивать с интендантов, ответственных за снабжение войск. Миндальничать возможности не было – вступали в силу по настоящему суровые законы военного времени.

На решение отказаться от сражения на позиции в районе Царева-Займища повлияло и то, что Кутузову были обещаны значительные подкрепления – он рассчитывал на прибытие 60 000 человек. Это бы практически свело на нет численное превосходство французов. Однако вместо 60 тысяч к армии в период отступления к Можайску прибыло чуть более 15 тысяч. Кроме того, в Москве удалось собрать не 80 тысяч ополченцев, а всего лишь около 7 тысяч.

А ведь Кутузов собирался опереться, как он говорил, на «вторую стену».

В письме к командующему 3-й армией генералу Тормасову 20 августа Кутузов примерно указал место, где намерен был дать сражение, сообщив: «…Ожидать я буду неприятеля на генеральное сражение у Можайска, возлагая с моей стороны всё упование на… храбрость русских войск, нетерпеливо ожидающих сражение». И далее поставил конкретные задачи 3-й армии Тормасова и Дунайской армии Чичагова. Впрочем, окончательного решения ещё не созрело.

И вот в письме к председателю Государственного совета и Комитета министров Н. И. Салтыкову Кутузов датированном 19 августа прозвучали более конкретные данные: «Должно будет для спасения Москвы и чтобы постановить наводнению от неприятеля преграду дать сражение около Можайска…»

О том же Кутузов писал и Ростопчину: «Я приближаюсь к Можайску, чтобы усилиться и там дать сражение. Ваши мысли о сохранении Москвы здравы и необходимо представляются».

Офицеры квартирмейстерской (впоследствии названной штабной) службы, высланные в район Можайска, выбрали широкое поле близ села Бородино. 22 августа Кутузов сам осмотрел позиции.

В целом позиция устраивала Кутузова. Она давала возможность иметь хотя бы одно крыло армии (правое) защищённым естественными препятствиями. Этот холмистый участок господствовал над окружающей местностью. И река Колоча там представляла серьёзное препятствие, мешая обходу и охвату русских войск. Этого нельзя было сказать о левом фланге, где Колоча протекала по местности, поросшей кустарником, но серьёзной преграды не представляла.

В центре предполагаемой позиции была курганная высота, на которой решено было установить центральную батарею, которая до начала сражения именовалась «курганной», а впоследствии стала зваться батареей Раевского, поскольку находилась в боевых порядках корпуса Николая Николаевича.

Левый фланг позиции тоже был прикрыт. Там находился Утицкий лес, который не давал возможности неприятелю совершить глубокий обход русской позиции.

Для Кутузова было очень важно, что сама по себе позиция препятствовала маневру неприятельских войск и вынуждала их вести фронтальные атаки на русские боевые порядки.

Кутузов сразу обратил внимание на Утицкий лес на левом фланге и лесистую местность в тылу позиции на правом фланге. Тогда же у него и сложился замысел полного разгрома неприятельской армии.

Императору он писал: «Позиция, в которой я остановился, при деревне Бородине, в 12-ти верстах впереди Можайска, одна из наилучших, какую только на плоских местах найти можно. Слабое место сей позиции, которое находится с левого фланга, постараюсь я исправить искусством…

Желательно, чтобы неприятель атаковал нас в сей позиции, тогда я имею большую надежду к победе. Но ежели он, найдя мою позицию крепкою, маневрировать станет по другим дорогам, ведущим к Москве, тогда не ручаюся, что может быть должен итти и стать позади Можайска, где, все сии дороги сходятся, и как бы то ни было, Москву защищать должно».

Разумеется, также как и при Слободзее, Кутузов не раскрывал никому своих планов. Истинный его замысел знали только офицеры квартирмейстерской службы, которым он доверял особо.

Кутузов опасался, как видим, только одного – что Наполеон сам не решится на сражение в данной позиции и попробует совершить обходной маневр. Но Наполеон настолько рвался в бой, что, вероятно, о каких-то обходных маневрах даже не думал, опасаясь, что снова придётся искать возможности заставить русских пойти на сражение.

Ростопчину Кутузов писал: «Надеюсь дать баталию в теперешней позиции, разве неприятель пойдёт меня обходить, тогда должен буду я отступить, чтобы ему ход к Москве воспрепятствовать… и ежели буду побеждён, то пойду к Москве и там буду оборонять столицу».

Как видим, об оставлении и Москвы и в этом письме речи не шло. Вспомним теперь слова Кутузова: «Я не о том думаю, как бы разбить его, – на это надобна такая же армия, как его, а о том, как бы его обмануть».

Так что же это за обман? Безусловно, замысел Кутузова отличался, как всегда, оригинальностью и смелостью. И об этом замысле мы подробно поговорим. Но сначала коснёмся сведений, обнародованных сравнительно недавно.

Речь пойдёт о замысле Императора, которым тот поделился с Кутузовым и которым Кутузов, судя по некоторым сведениям, весьма заинтересовался. Если бы этот замысел удалось осуществить, Бородинское сражение вполне могло закончиться полной победой русских, даже не начавшись.

Мог ли Михаил Илларионович Кутузов, разрабатывая замысел битвы на берегах Колочи близ села Бородина, учитывать возможность нанесения удара по неприятелю с воздуха?

Такие домыслы появились сравнительно недавно, и даже некоторым версиям была посвящена целая телевизионная передача. Немало материалов содержится и в Интернете. Правда, все эти версии сводятся в основном к тому, что шары, дирижабли и аэростаты сделать пытались, но, либо не сумели, либо не успели, а незаконченные разработки просто напросто сожгли.

Интересные и заслуживающие внимания доводы приводит Анатолий Демин, повествующий в статье «Испытания аэростата Леппиха в Ораниенбауме. 1813 год». Он пишет следующее: «У Льва Николаевича Толстого в третьем томе романа «Война и мир» есть такие строки: «В этот день (за два дня до Бородинского сражения – А.Д.) Пьер, для того, чтобы развлечься, поехал в село Воронцово смотреть большой воздушный шар, который строился Леппихом для погибели врага, и пробный шар, который должен был быть пущен завтра. Шар этот был ещё не готов; но, как узнал Пьер, он строился по желанию Государя. Государь писал графу Ростопчину об этом шаре следующее: «Только что Леппих будет готов, составьте экипаж для его лодки из верных и умных людей и пошлите курьера к генералу Кутузову, чтобы предупредить его. Я сообщу ему об этом. Внушите, пожалуйста, Леппиху, чтобы он обратил хорошенько внимание на то место, где он спустится в первый раз, чтобы не ошибиться и не попасть в руки врага. Необходимо, чтоб он соображал свои движения с движениями главнокомандующего».

Мало кто из миллионов прочитавших роман понял, о чём здесь шла речь, и какую «погибель» для Наполеона готовили Александр и Кутузов к Бородинскому сражению. А ведь для разгрома французской армии строился ни много ни мало, а первый в России «военно-воздушный шар», точнее, управляемый аэростат-бомбардировщик. И в 1812 г. произошла любопытная история, связанная с воздухоплаванием и европейскими правителями».

О том, что это не пустые выдумки, говорит в своей книге «Тайна Императора Александра Первого» Геннадий Гриневич. В главе «Воздушный флот России» читаем: «Первый полёт на воздушном шаре братьев Монгольфье в Париже 21 ноября 1783 года совершили физик Пиларт де Родье и маркиз де Арланд. С этого дня полёты на могнольфьерах приобретают всё большую популярность в Европе. Аэростатикой, помимо Франции, начинают увлекаться также в Англии, Италии, Германии. Однако монгольфьеры часто терпели аварии – из-за жаровен для разогревания воздуха возникали пожары. В связи с этим власти начали запрещать воздушные шары.

Но прогресс остановить невозможно, и почти одновременно с братьями Монгольфье физик Шарль совместно с Роббером открывает способ изготовления специального лака для придания ткани газонепроницаемости и строит первый водородный аэростат. Такие аэростаты получили название шарльеров. 1 декабря 1783 года Жарль с Роббером совершают свой первый полёт на аэростате. Конструкция Шарля оказалась настолько продуманной и целесообразной, что без существенных изменений дошла до наших дней.

…Первый полёт на воздушном шаре в России состоялся в окрестностях Санкт-Петербурга в присутствии царствующей четы – Александра и Елизаветы Алексеевны. Позднее, в 1805 году, демонстрационные полеты прошли и в Москве.

Воздушными шарами заинтересовались военные, и в одном из полетов принял личное участие Военный министр. Он оценил достоинства этих воздушных аппаратов, и вскоре они были приняты на вооружение Российской армии. Аппараты были столь засекреченными, что ни одного упоминания о них не было обнаружено в открытой печати того времени, но нашлись они в мемуарах наполеоновских военных, оставшихся в живых после бесславно закончившегося похода в Россию…»

Но что же случилось с этим самым первым воздушным флотом и почему он не был применен на Бородинском поле?

Геннадий Гриневич так отвечает на этот вопрос: «В 20-е годы XIX столетия в России на французском языке были изданы мемуары наполеоновских маршалов и боевых генералов. Среди них – книга Ф.П. Сегюра «Поход в Россию. Записки адъютанта императора Наполеона I», которые, кстати, были переизданы в Москве в 1913 году, но уже на русском языке.

Описывая дни, предшествующие Бородинскому сражению, Сегюр говорит о секретном оружии русских – «воздушном флоте», которым так и не воспользовались: «Они (то есть русские) в течение всего лишь одной ночи перед сражением могли разгромить с воздуха ставку императора (Наполеона) в Шевардино и нанести непоправимый урон боевым порядкам наших войск, изготовленным для предстоящего сражения».

Сегюр пишет о нескольких боевых единицах, не указывая точное количество воздушных шаров, сосредоточенных под Бородино, но, исходя из масштабов предполагаемого урона, который могли бы нанести французам воздушные атаки, их могло быть не менее пяти – шести. А сколько шаров состояло в резерве, нам не дано знать.

Сегюр выражает признательность российскому Императору Александру Первому за то, что он запретил использовать такое «бесчеловечное оружие».

Если так, то это чудовищно! Иного слова не подберешь! Представьте себе, что Иосиф Виссарионович Сталин запрещает использование «Катюш», и гитлеровские войска, заняв благодаря этому Москву, превращают её примерно в то же самое, во что превратили город французы, против которых, показавших себя в Москве звероподобными существами, Александр запретил применить оружие, способное воспретить оставление русскими войсками города. А потом какой-нибудь Геббельс или Гиммлер благодарит Сталина за такую услугу. Этого представить невозможно!

Александру было глубоко безразлично, сколько погибнет русских солдат – ему гораздо важнее на протяжении всего царствования было то, что скажут о нем европейские заправилы.

Геннадий Гриневич справедливо указывает: «За три дня на полях Бородино (имеется в виду и бой за Шевардинский редут) полегло 100 тысяч человек: 40 тысяч русских солдат и офицеров и 60 тысяч французов. Такова цена благородства Александра I Благословенного».

Мы не можем наверняка знать, как всё происходило на самом деле, ибо существуют и другие данные. В Интернете размещены сведения о том, что именно Александр проявлял особый интерес к созданию воздушной ударной силы для наших войск.

Существуют и другие версии. Многие источники подтверждают то, что летательные аппараты строились, их готовили к боевому использованию, даже командный пункт Кутузова выбран был с таким расчетом, чтобы можно было осуществлять руководство действиями воздушных средств нападения.

Но ведь известно, что девятнадцатый век был веком продажным. Недаром говорили, что если не каждый дворянин был масоном, то каждый масон в России был дворянином. Тайные общества имели сношения со всеми врагами России. Порою их интересы сталкивались, но чаще даже такие враги как французы и англичане объединялись с целью нанесения наибольшего вреда России.

Те, кто строил воздушные средства нападения, либо специально не успели приготовить их ко дню сражения, либо – по другой версии – «случайно» сожгли их буквально за день-два до схватки с французами на Бородинском поле.

Впрочем, Кутузов, если даже и интересовался применением этих новых средств, всё же основную ставку делал на то, что ему было знакомо, и в чём он преуспел за долгие годы своей службы – на традиционные действия войск. Недаром Наполеон так оценил действия русского главнокомандующего: «Кутузов выбрал очень крепкую позицию и занял её со знанием дела».

Кутузов понимал, что перед ним крупные силы неприятеля, значительно превосходящие числом его войска.

Историк Л.Н. Пунин приводит, на мой взгляд, наиболее реальные цифры. Ссылаясь на документы и труды историков, он указывает, что «армия захватчиков имела 170-185 тысяч человек. Примерно эти же цифры приводят и французские историки, современники событий 1812 года».

И далее он продолжает: «По данным штаба Кутузова, приведённым в донесении о Бородинском сражении, численность неприятельской армии составляла более 185 тысяч человек и 1 тысячи орудий».

Приводит историк и уточненные данные о численности наших войск:

«В упомянутом выше донесении о Бородинском сражении указано: «В сей день российская армия имела под ружьем линейного войска с артиллериею 95 000, казаков 7000, ополчения Московского 7000 и Смоленского 3000. Всего под ружьем 112000 человек. При сей армии находилось 640 орудий артиллерии». Военные историки войны 1812 год обычно округляют цифру численного состава русских войск до 120 тысяч, сохраняя численность орудий, указанную в донесении».

Существуют свидетельства историков, подтверждающие, что Кутузов планировал полный и окончательный разгром французов на Бородинском поле. Что же помешало?

Кутузов любил повторять: «…резервы должны быть оберегаемы сколь можно долее, ибо тот генерал, который ещё сохранил резерв, не побеждён».

Вот и в Бородинском сражении резервы, по плану Кутузова, должны были окончательно решить дело. Первый кавалерийский корпус генерала Уварова и казачий корпус генерала Платова предназначались для сильного удара справа и глубокого рейда по тылам врага, сковывающего манёвр французов. Они своё дело сделали и, как известно, сорвали намерение Наполеона нанести решительный удар в центре.

Но наиболее важная роль отводилась 3-му пехотному корпусу генерал-лейтенанта Николая Алексеевича Тучкова, усиленному Московским ополчением.

Правильно предвидя, что главный удар Наполеон нанесёт против левого фланга русских, что он атакует именно Семёновские флеши, Кутузов собирался измотать и обескровить ударные группировки врага в жестком оборонительном бою. Мало того, самим построением боевого порядка Кутузов заманивал французов на левый фланг, поскольку намеренно сделал так, что он казался более слабым, чем правый. Не случайно он поручил его беспримерно храброму и решительному Багратиону. Он знал, что тот выстоит, не отступит ни на шаг. Ну а когда французы выдохнутся, Кутузов планировал внезапно ударить во фланг обескровленной их группировки восемнадцатитысячным резервом, скрытым до времени в Утицком лесу.

План был детально продуман. Для того, чтобы французы не догадались о размещении крупного резерва русских, Кутузов приказал окружить Утицкий лес четырьмя полками егерей. И французы никак заранее не узнали бы о готовящемся ударе, если бы не Беннигсен…

Начальник главного штаба французской армии маршал Бертье признался, что если бы Тучков со своим корпусом и Московским ополчением явился, как рассчитывал Кутузов, к концу боя за Семеновское, то «появление этого скрытого отряда… во фланге и тылу французов при окончании битвы, было бы для французской армии гибельно…»

Так почему же этого не произошло, почему не был осуществлен блистательный план Кутузова?

Под вечер 25 августа 1812 года, когда русская армия заканчивала последние приготовления к генеральному сражению с французскими полчищами, барон Беннигсен, тайно от Кутузова, направился на левый фланг в корпус генерал-лейтенанта Николая Алексеевича Тучкова.

Беннигсен знал о резерве, знал, для чего он планировался. Корпус, как и полагалось, находился в лесу. Беннигсен вызвал командира корпуса генерала Тучкова и приказал ему немедленно выдвинуть корпус из леса на открытый склон и поставить впереди егерских полков.

Тучков был крайне удивлен распоряжением. Он сообщил барону, что разметил корпус в засаде по личному приказу Кутузова и разъяснил цель, стоящую перед ним и Московским ополчением.

Беннигсен заявил, что это всё ему известно и действует он в соответствии с новым решением главнокомандующего. Барон всеми силами добивался своей цели, не гнушаясь даже наглой лжи.

Тучкову пришлось повиноваться, ведь Беннигсен являлся прямым начальником. В результате контрудар, на который так рассчитывал Кутузов, был сорван. Мало того, приказ Беннигсена стоил жизни Багратиону и двум братьям Тучковым (Николаю Алексеевичу и Алексею Алексеевичу), которые встретили врага лицом к лицу на открытой местности – Беннигсен позаботился о том, чтобы времени на укрепление позиции не осталось совсем.

Этот факт подтвердил и известный советский военный историк генерал-майор Николай Федорович Гарнич. Он писал: «План Кутузова сохранить до переломного момента в засаде свежий пехотный корпус и Московское ополчение был сорван его начальником штаба, бездарным и завистливым бароном Беннигсеном. Объезжая вечером 25 августа (6 сентября) русские позиции, Беннигсен попал в расположение Третьего пехотного корпуса, который уже почти сутки находился в засаде, и приказал Тучкову выдвинуться из леса вперед на запад и стать непосредственно за егерскими полками на виду у противника. На возражение Тучкова Беннигсен настойчиво повторил приказание. Не смея ослушаться начальника главного штаба, Тучков выполнил его приказание».

О том же свидетельствуют воспоминания рядовых участников Бородинской битвы, в частности капитана Щербинина, присутствовавшего при разговоре Беннигсена с Николаем Алексеевичем Тучковым.

Только гений Кутузова помог спасти положение, только мужество русских генералов позволили отстоять позиции. Участь русских солдат и офицеров, умышленно поставленных Беннигсеном под истребительный французский огонь, хорошо показана в романе Льва Толстова «Война и мир» на примере солдат полка Андрея Болконского.

Расчет Беннигсена был точен. Так кто же барон, бездарь или умный враг? Не мог он не понимать, сколь опасен для французов внезапный удар восемнадцатитысячной группировки русских войск. Значит, он стремился к тому, чтобы победил Наполеон?! Или, по крайней мере, к тому, чтобы французы не были разбиты под Москвой…

Возможно, перед Беннигсеном стояли и другие задачи – дискредитировать Кутузова как главнокомандующего, опасного для врага, максимально ослабить Русскую армию, тем самым затянув войну. Война же в свою очередь ослабляла Россию. Важно было Беннигсену и то, чтобы французы вошли в Москву и уничтожили этот город – символ Русской Государственности, средоточие Русского Духа, Мать городов Русских.

Барон сделал всё, чтобы случилось именно так, но не учел одного – мужества и стойкости русских, их готовности к самопожертвованию ради победы и России.

Он вывел под ядра и картечь корпус Тучкова и Московское ополчение, которые, даже не участвуя первое время в сражении, понесли огромные потери, причём совершенно напрасные.

Впрочем, русских солдат, офицеров и генералов Беннигсен не жалел. Сколько он положил их в ходе кампании 1807 года! Не интересовали его и жизни простых французов, приведённых на плаху войны «корсиканским чудовищем» Наполеоном.

Беннигсен, естественно, не сообщил Кутузову о своём подлом и коварном поступке. Кутузов не знал о том на протяжении всей битвы и, когда понадобился скрытый им резерв, был крайне удивлён, что корпус Тучкова и Московское ополчение давно в бою и понесли уже ужасающие потери от артиллерийского огня французов. Он даже готов был винить генерал-лейтенанта Тучкова в том, что он не удержался, но Тучков был смертельно ранен и оправдаться не мог. Его брат, командир бригады генерал-майор Александр Алексеевич Тучков, который присутствовал при отдаче приказания Беннигсеном, погиб во время одной из контратак. Когда солдаты одного из батальонов дрогнули, он схватил выпавшее из рук знаменосца батальонное знамя и крикнул: «Вы стоите? Так я один пойду!»

Солдаты рванулись вперед, но мгновением раньше их командир был разорван ядрами.

Беннигсен добился многого, но главные его надежды не оправдались. Предательский поступок барона не привёл к поражению русской армии, потому что Кутузов сумел произвести необходимые манёвры и перестроения теми силами, которые ещё оставались у него в резерве.

О том, что произошло с корпусом Тучкова, Кутузову стало известно лишь в апреле 1813 года. В разгар Бородинского сражения Кутузов отдал приказ на два контрудара в самый решительный момент. Контрудар кавалерийского корпуса генерала Уварова и казачьего корпуса генерала Платова был успешен и заставил французов отказаться от очередной решительной атаки на батарею Раевского. Но удара на левом фланге не получилось…

И вот, в апреле 1813 года, в главной квартире русской армии, находившейся уже на территории Пруссии, произошёл такой разговор. Офицер квартирмейстерской службы Щербинин задал вопрос Карлу Толю, почему Кутузов в канун сражения переменил свой план и решил вывести из засады корпус Тучкова. Толь ответил, что главнокомандующий никаких планов не менял. Тогда Щербинин рассказал о том, чему был свидетелем в канун сражения. Толь расспросил подробнее и поспешил к Кутузову.

Кутузов выслушал внимательно, и только рукой махнул, ничего не сказав. Он привык к тому, что при Императоре Александре ему постоянно кто-то ставил палки в колеса, хотя это оборачивалось бедами не только для него лично, но и для России.

Исследователи впоследствии по трофейным документам установили, что французы действительно даже не подозревали о наличие у русских столь мощного резерва. Об этом свидетельствовало изменение диспозиции, произведённое под вечер в канун сражения.

Мы не будем подробно останавливаться на всех перипетиях Бородинского сражения, более чем подробно описанных во множестве книг. Приведем лишь цитату из «Истории Русской армии» А.А. Керсновского, в которой очень кратко и в то же время исчерпывающе ясно рассказано о сражении: «Весь Бородинский бой – это лобовая атака французскими массами русского центра – батареи Раевского и флешей Багратиона (шесть раз переходивших из рук в руки между 9-ю и 12-ю часами). Жесточайшее побоище длилось шесть часов без всякого намека на какой-либо манёвр, кроме бешеного натиска с обеих сторон. К 12-ти часам Наполеон сбил русских со всех пунктов и готовился нанести своими резервами решительный удар русской армии, когда внезапный рейд конницы Уварова и казаков Платова навёл невообразимую панику на тылы французской армии. Наполеон едва не попал в плен и распорядился отложить решительную атаку на следующий день.

До 5-ти вечера длилась адская канонада – был момент, когда на пространстве в версту стороной гремело с обеих сторон 700 орудий!..(…)

Пленных взято всего по тысяче с каждой стороны (и то израненных; в пылу боя пленных не брали). Трофеи Наполеона: …гора трупов и 15 подбитых пушек. Мы взяли 13 пушек».

Русская армия лишилась Багратиона, братьев Тучковых, Кутайсова, многих героев-командиров…»

Французам не удалось одержать победы, хотя Наполеон, уцелевший благодаря Беннигсену, сразу назвал себя победителем.

Добросовестные историки опровергли это заявление ещё в те далекие годы. Так Керр-Портер писал: «Французы отступили с поля битвы, когда уже нельзя было различить ни одного предмета». И далее: «Будучи принужден отступать двенадцать верст не останавливаясь, Наполеон требует себе право на успех дня».

А вот что сообщалось в изданных штабом Кутузова «Известиях из Армии»: «Отбитый по всем пунктам неприятель отступил в начале ночи, и мы остались на поле боя. На следующий день генерал Платов был послан для его преследования и нагнал арьергард в одиннадцати верстах от деревни Бородино».

Французская армия бежала, бросив на поле боя до шестидесяти тысяч мертвых тел солдат и офицеров, и сорока семи генералов.

Кутузов был намерен атаковать, но стали поступать сведения о потерях. Они были огромны: из 120 тысяч воинов в строю осталось около 80 тысяч. Из числа оставшихся в строю не менее 10 тысяч были легко ранены. Среди убитых и раненых было 29 генералов и более 300 старших офицеров.

Поскольку французская армия превосходила нашу численно, соотношение сил выросло в пользу французов. К тому же Кутузову докладывали о подходе к французам свежих частей и соединений. Наши же резервы как в воду канули. Не успели их прислать к началу битвы, где-то они пропадали и в критический момент.

Кутузову было ясно, что на новое сражение под Москвой сил уже нет. Однако Беннигсен настаивал на таком сражении, заявляя, что и воля Императора такова. Тогда Кутузов поручил именно ему, Беннигсену, выбрать новую позицию у стен Москвы. Сделано это было с дальним «прицелом». Он понимал, какую позицию выберет предатель Беннигсен – именно такую, на которой встретить врага будет невозможно, то есть гибельную для русской армии. Что и было сделано. Это помогло Кутузову убедить генералов на военном совете в Филях о невозможности сражения под Москвой. Он легко доказал слабость позиции на Поклонной горе.

Беннигсен не сдавался. Он предложил новый план: «…ночью перевести войска с правого фланга на левый и ударить на другой день по правому флангу противника, а в случае неудачи отступать на Старую или Новую Калужские дороги».

Кутузов на это ответил: «Я не могу одобрить плана барона Беннигсена. Передвижения войск в близком расстоянии от неприятеля всегда бывают опасны, и военная история подтверждает это соображение. Так например… Да вот хоть бы Фридландское сражение, которое, как я думаю, барон хорошо помнит, было… не вполне удачно только оттого, что наши войска перестраивались в слишком близком расстоянии от неприятеля».

Беннигсен понял намек – Фридландское сражение он фактически организовал с заведомой целью: дать Наполеону добиться успеха. Таким образом, Кутузов заставил его замолчать.

У стен Москвы Беннигсену не удалось поставить русскую армию под смертельный удар всё ещё достаточно сильного и превосходящего численно врага. Оставалось продолжить интриги против Кутузова, ожидая удобного часа. Но час этот так и не наступил.

Почему же Кутузов не нашёл возможным дать сражение у стен Москвы? Существует версия, которая снова не лучшим образом характеризует Императора.

Историк пишет: «Однако хуже всего было другое. В резервах накануне сражения под Москвой Кутузову отказал… сам Царь. …Ещё не прибыв в действующую армию, Кутузов просил Лобанова-Ростовского и Клейнмихеля ускорить формирование резервных полков и направить их к Москве, а Тормасову с его Третьей армией и Чичагову с Дунайской армией срочно идти к Калуге. Если бы это распоряжение было выполнено, а оно было вполне реальным, то к сражению у Поклонной горы Кутузов, помимо своей 80-тысячной армии, располагал бы резервными полками от Лобанова-Ростовского и Клейнмихеля (40-45 тыс.) и более чем 100 тыс. войсками Тормасова и Чичагова. Таким образом, у него была бы более чем 200-тысячная армия против 120-130 тыс. солдат Наполеона… И ещё неизвестно, принял бы Наполеон тогда бой перед лицом воодушевленного патриотизмом, да ещё превосходящего его почти вдвое противника.

Увы! Кутузов ошибся. Его патриотизм и «патриотизм» Царя были диаметрально противоположными. Оказывается, пока Кутузов сражался на Бородинском поле, а затем готовил свои войска ко второму сражению под Москвой, Александр I отменил все его распоряжения о присылке резервных полков и предписал Лобанову-Ростовскому направить вновь сформированные из рекрутов призыва 1812 г. в Тамбове и Воронеже полки не к Москве, а в обход столицы, к Владимиру. Равным образом собранные Клейнмихелем войска также были отправлены не к Москве, а во Владимирскую и Ярославскую губернии, а ранее посланные к Кутузову отряды были в пути остановлены и направлены в Тверь и Псков. Характерно, что все эти распоряжения Царь сделал накануне Бородинской битвы, 5 сентября 1812 года.

Аналогичным образом Александр Первый поступил с армией Тормасова и Чичагова… В итоге Александр I сделал всё наперекор Кутузову: вместо войск Третьей и Дунайской армий под командованием Тормасова он направил к главнокомандующему… одного Тормасова, назначив его командующим Второй армии вместо погибшего от ран Багратиона (Кутузов не выполнил этот приказ, оставив в силе отданное на Бородинском поле распоряжение о назначении командующим Второй армией Милорадовича).

Что касается Третьей армии, то её Царь отдал под командование Чичагова, слив с Дунайской армией. Обо всём этом Кутузов узнал только 11 сентября на подходе к Москве, так как царские курьеры, обычно скакавшие от Петербурга ко второй столице максимум трое суток, на этот раз везли рескрипт от 5 сентября целых шесть дней…»

Поступки Императора только подтверждают выводы, сделанные относительно его истинного лица в книге Г.С. Гриневича «Тайна Императора Александра Первого». Иначе просто невозможно объяснить подобное поведение человека, стоявшего во главе России.

Видимо Император, назначив главнокомандующим Кутузова против своей воли, не хотел, чтобы все лавры победы над Наполеоном достались полководцу, которого он недолюбливал. Пусть уж лучше друг его Чичагов будет победителем. Ненависть или, мягче говоря, нелюбовь к кому-либо – уже грех, а нелюбовь незаслуженная – тем более.

Вот и одна из причин оставления Москвы. Императору оказалось важнее не дать Кутузову стать победителем, нежели подкрепить его войсками с таким расчётом, чтобы он мог отстоять столицу. На чаши весов были положены гордыня, себялюбие, заносчивость Императора, с одной стороны, и с другой стороны, Москва…

Негоже, конечно, нам судить Государей своих, но в данном случае примем размышления за констатацию фактов, тем более на наших глазах произойдёт перерождение Императора, известно нам под именем Александра Первого, и мы ещё увидим, как будут постепенно меняться его взгляды на своё Государево служение. Но в трагические для России дни, когда нечем было прикрыть Москву, он ещё не ведал, что творил. Он полностью устранился от всякой ответственности за Москву и за Россию.

И вся тяжесть ответственности легла на Михаила Илларионовича Кутузова. Вряд ли в его жизни был другой подобный момент, как тот, что наступил 1 сентября 1812 года во время Военного совета в Филях…

Много было испытаний в его жизни, но вряд ли доводилось ему, беззаветно храброму воину, до или после того выказать более мужества, выдержки, даже самоотверженности, чем в тот тяжелый для него день?

Как измерить силу духа старого русского генерала, истинного патриота, сумевшего принять очень нелегкое, поразившее многих решение, ответственность за которое целиком легла на него одного?!

На Военном совете в сельской избе деревни Фили решалась судьба Москвы. На протяжении всего времени, пока высказывали своё мнение подчинённые ему генералы, Кутузов сидел молча, прикрыв единственный свой зрячий глаз, и могло даже показаться, будто полководец дремлет. Но это только казалось. На самом деле он внимательно слушал каждого, оценивая предложения, снова и снова продумывая то решение, которое уже принял и которое собирался объявить, как только все выскажутся.

Он ещё днём, на Поклонной горе, осматривая выбранные Беннигсеном крайне неудачные позиции, выслушал мнения многих, так и не сказав своего. Уезжая же в деревню Фили, задумчиво проговорил: «В этом деле мне надобно полагаться только на самого себя, каков бы я ни был, умён или прост…»

Михаил Илларионович слишком хорошо понимал, сколь высока ответственность каждого, кому суждено участвовать в решении судьбы Москвы – не просто города, не просто азиатской столицы, как её тогда именовали, а святыни для каждого русского, символа России. И эта ответственность не могла не повлиять на решение многих.

Слушая генералов, выступавших на военном совете, Кутузов не мог осуждать и тех, кто требовал сражения, и тех, кто, понимая его рискованность, предлагал отступить.

Вот заговорил граф Александр Иванович Остерман-Толстой: «Москва не составляет России; наша цель не в одном защищении столицы, но всего Отечества, а для спасения его главный предмет есть сохранение армии…»

Кутузов оценил эти слова, он знал, как трудно дались они генералу, беззаветно преданному России, горячо любящему свою Родину и готовому отдать за неё свою жизнь.

Благодарен был Кутузов и главнокомандующему Первой армией генералу от инфантерии Михаилу Богдановичу Барклаю-де-Толли, сумевшему даже в своём очень трудном положении высказаться предельно честно, не думая о впечатлении, которое произведут его слова и об их возможных последствиях. Барклай сказал, что для спасения Отечества главным предметом является сохранение армии, и прибавил, что в случае неудачи всё, что не достанется неприятелю на месте сражения, будет потеряно при отступлении через Москву: «Горестно оставить столицу, но если мы не лишимся мужества и будем деятельны, то овладение Москвою приуготовит гибель Наполеону».

Важно было то, что Барклай не побоялся сказать такие слова первым, противопоставив их словам любимца Императора, первого сплетника, доносчика и интригана барона Беннигсена, предлагавшего сражение даже в совершенно невыгодной позиции, кстати, избранной им самим.

Когда высказались все присутствовавшие на Военном совете, приехал генерал Николай Николаевич Раевский. Быстро вникнув в суть дела, он изложил свой твердый взгляд: «Если позиция отнимает у нас возможность пользоваться всеми нашими силами, если уже решено дать сражение, то выгоднее идти навстречу неприятелю, нежели ожидать его. Это есть лучшее средство расстроить план его атаки, но для подобного мероприятия войска не довольно привычны к маневрам, и потому мы можем на малое только время замедлить вторжение Наполеона в Москву. Отступление после сражения через столь обширный город довершит расстройство армии».

Раевский сделал паузу, окинул своим отважным взором генералов, собираясь сказать главное. Весомы были его слова – никто не мог отказать Раевскому в безграничном мужестве. Все знали и о том, что не только свою жизнь он готов был положить на алтарь Отечества, но и жизнь своих сыновей.

И вот Раевский снова заговорил, высказывая свое мнение о судьбе Москвы: «Россия не в Москве, среди сынов она. Следовательно, более всего должно беречь войска. Мое мнение: оставить Москву без сражения, но я говорю как солдат. Князю Михаилу Илларионовичу предоставлено судить, какое влияние в политическом отношении произведёт известие о взятии Москвы неприятелем…»

Повисла тишина, все обратили свои взоры на главнокомандующего, все обратились в слух…

Кутузов заговорил тихо, приглушенно, поскольку очень нелегко давались ему слова: «С потерею Москвы не потеряна Россия. Первою обязанностью поставляю сохранить армию и сблизиться с войсками, идущими к нам на подкрепление. Самим уступлением Москвы приуготовим мы гибель неприятелю… Знаю, ответственность обрушится на меня, но жертвою собою для блага Отечества».

Он сделал паузу, потом тяжело поднялся со стула и громко, твердо провозгласил: «Приказываю отступить!»

Военный совет был окончен. Приказ, отданный главнокомандующим, немедля принял силу закона. Обсуждению он не подлежал. Генералы стали расходиться, невесело и негромко переговариваясь. Кутузов сказал им вслед: «Неприятель распустится в Москве, как губка в воде!»

Он понимал, что после Бородинской битвы у Наполеона была уже не та армия, что с уверенностью в победе шла к Москве. Теперь к Москве подползал, чтобы зализать раны, смертельно раненый зверь.

Но Михаил Илларионович был печален, долго сидел в потёмках, не позволяя зажечь свечей, и думал… Как же трудно оказалось смириться со своим собственным решением! Он знал, что уже скачут к Москве курьеры с сообщением о роковом его решении – многие москвичи сочтут его роковым для себя, не сразу осознав, что таковым оно станет для неприятеля. Не сомневался Михаил Илларионович и в том, что Беннигсен наверняка уже строчит на него очередной донос Императору.

Несколько раз Михаил Илларионович, вспоминая, видимо, о потерях в Бородинском сражении и о судьбе, уготованной Москве, даже начинал плакать. А потом вдруг встал, высохли слезы на единственном зрячем глазу, и голос стал твердым: «Это мое дело, но уж доведу я проклятых французов, как турков под Слободзеей, что они будут есть лошадиное мясо!..»

Иногда можно слышать необоснованные заявления, построенные лишь на догадках и документально неподтверждённые, о том, что Кутузов ещё по пути в армию планировал оставление Москвы. Этого быть не могло. Русский главнокомандующий сделал всё, чтобы нанести Наполеону смертельный удар под Москвой. Он не трепетал перед императором Франции, объявленным непобедимым, зная, что способен победить его полностью и окончательно. Но мешали «тёмные силы», от имени которых выступал Беннигсен.

Вечером после Бородинского сражения Кутузов ещё собирался наступать, но доклады о потерях заставили отменить это решение…

История не вершится сама – её делают люди. Нашествия на Россию могло и вовсе не быть, если бы Беннигсен не помешал разбить Наполеона при Прейсишь-Эйлау хотя бы раз из трёх возможных.

Даже Император Александр, в конце концов, убедился в том, что пребывание Беннигсена в армии идёт во вред общему делу, а потому приказал «объявить ему, чтобы он отъехал от армии и ожидал во Владимире нового назначения».

Говоря о решении Кутузова оставить Москву, нельзя не привести мнение военного историка генерал-майора М. Богдановича: «Для принятия на себя великой ответственности в потере столицы надобно было иметь более мужества, чем при решении под стенами её дать сражение. Из всех русских генералов один Кутузов мог оставить неприятелю Москву, не повергнув государства в глубокое уныние. Событие тяжело пало на душу русских, однако же, после первого поразительного впечатления, произведённого им на все сословия, почитали его не малодушием, не опрометчивостью, но мерой неизбежной, ибо так оно было признано Кутузовым, пользовавшимся неограниченным верованием России в его ум и прозорливость. При сем случае неоспоримо вновь подтвердилась великая истина, что в Отечественной войне Кутузов был сущею необходимостью для России».

Вспомним пророческие слова Екатерины Великой, награждавшей смертельно раненого Кутузова в 1774 году, о том, что он будет великим генералом. Мудрая Государыня предвидела, что Михаилу Илларионовичу еще предстоит послужить России. Она словно чувствовала, что ему суждено стать спасителем Отечества в суровые годы Отечественной войны.

С.Г. Волконский писал: «Общий дух армии не пал: всякий постигал, что защищать Москву на Воробьевых горах – это было подвергнуть полному поражению армию, что великая жертва, приносимая врагу Отечества, необходима».

Русская армия двинулась к Москве, прикрываемая авангардом генерала Милорадовича. Французы двинулись следом, полагая, что это уже последние боевые переходы, и скоро, очень скоро Император Александр запросит мира.

Авангардом наполеоновской армии командовал Мюрат. Существует предание, что Милорадович попросил встречи с Мюратом на аванпостах.

Мюрат согласился. Он как всегда рассыпался в любезностях, что ему было свойственно, однако Милорадович был сух. Он попросил придержать авангард, и дать возможность русской армии (теперь уже не существовало Первой и Второй армий, ибо Кутузов соединил их в одну) спокойно пройти Москву. В противном случае Милорадович обещал ожесточенные бои за каждую улицу, каждый дом.

Мюрат обещал замедлить движение и не мешать отступлению русских. Он и сам не был заинтересован в боях, когда, как ему казалось, мирными переговорами уже пахло в воздухе. Наполеон приказал выслать отряды на дороги, ведущие на Каширу, Тулу и Калугу.

А между тем Кутузов повёл главные силы армии по Рязанской дороге. Миновав 30 километров, он неожиданно, в ночь на 18 сентября, повернул армию на Калужскую дорогу к Красной Пахре и Тарутину. В арьергарде армии был казачий отряд генерала И.Е. Ефремова. Кутузов приказал ему продолжать движение в прежнем направлении по Рязанской дороге, чтобы ввести противника в заблуждение.

Французские части, без особого энтузиазма преследовавшие русский арьергард, не заметили изменения маршрута движения главных сил армии Кутузова. А между тем, 19 сентября Кутузов, ведя армию проселочными дорогами вдоль берега реки Пахры, достиг Тульской дороги в районе Подольска, и 20 числа вышел к Красной Пахре, где дал первую передышку. После чего армия двинулась по Старой Калужской дороге, переправилась через реку Нара и встала у Тарутино, где Кутузов и решил создать укреплённый лагерь.

А французский авангард Себастиани продолжал преследовать казачий отряд Ефремова. Лишь добравшись до Бронниц он заметил неладное и с помощью разведки установил, что потерял русскую армию.

Исчезновение армии обеспокоило Наполеона. Всё стало складываться не так, как он предполагал. Манёвр Кутузова свидетельствовал о каких-то особых планах русских, мало напоминающих подготовку к заключению мира. 15 сентября Наполеону доложили, что Кутузов исчез. И только 26 сентября разведка установила место расположения русской армии.

Тарутинская позиция отличалась большими стратегическими выгодами. Армия прикрывала Тульские оружейные заводы, на которые, как известно, зарился Наполеон. В то же время совсем рядом, в Калуге, были огромные запасы продовольствия и военного снаряжения, созданные заранее.

И что ещё важно – Тарутинская позиция как бы нависала над главной коммуникацией французов – Смоленской дорогой, по которой шло всё снабжение армии захватчиков. Запасать же продовольствие и фураж путём грабежа окрестных населённых пунктов французам оказалось крайне сложно. С первых дней пребывания французов в Москве заработал давний план Барклая по созданию летучих армейских отрядов, которые вместе со стихийно возникшими партизанскими отрядами плотно блокировали Москву.

Активные боевые действия начали летучие армейские отряды Дениса Давыдова, Чернозубова, Сеславина, Дорохова, Кудашева и других специально подготовленных для подобных действий офицеров.

Позднее, когда Наполеон писал свои мемуары на острове Св. Елены, он признал: «…хитрая лиса – Кутузов – меня сильно подвёл своим фланговым маршем».

Именно в Тарутинском лагере русская армия полностью восстановила свою боеспособность. Ее численность была доведена до 120 тысяч человек. Плюс к тому в Тарутино прибыли 26 хорошо подготовленных донских казачьих полков, а также 8 полков украинских и 30 башкирских. Для начала контрнаступательных действий Кутузов предполагал широко использовать именно конницу.

А контрнаступление было уже не за горами.

Вступая в Москву, Наполеон говорил: «Русские ещё сами не знают, какое произведёт на них впечатление занятие Москвы. Посмотрим, что будут делать русские?! Если они не войдут в мирные переговоры с нами, мы сделаем своё дело, представим миру небывалое явление спокойно зимующей армии посреди враждебного ей народа, окружающего её со всех сторон. Наши зимние квартиры обеспечены. Французская армия, пребывающая в Москве, будет походить на корабль, обхваченный льдинами.

Но с возвращением весны мы снова начнем войну. Впрочем, до этого не дойдёт. Император Александр не доведёт меня до этого. Мы войдём с ним в соглашение и подпишем мир».

Наполеон недооценивал Кутузова, моральный и боевой дух русской армии и всего русского народа. Опираясь на свой народ и на великую русскую армию, Кутузов сорвал план «небывалого явления», на которое так рассчитывал император Франции.

Москва мгновенно была оцеплена армейскими летучими отрядами. Во взаимодействии с ними сражались партизаны. Каждый прорыв из Москвы и в Москву давался врагу с боями, в которых они теряли людей, вооружение, продовольствие, военное имущество.

Москва была буквально блокирована, и скоро стало исполняться обещание Кутузова – он заставил французов есть конину, потому что ничего другого уже в Москве не было. Всё это произошло неслучайно, всё соответствовало гениальному плану блистательного русского полководца. Пустив французскую армию в Москву, он как бы подписал ей смертный приговор – банда Наполеона оказалась неспособной удержаться от грабежей, а это привело к падению дисциплины и обрекло на гибель французскую армию.

И не Император России у Наполеона, а Наполеон у Императора России стал просить мира…

Он попытался просить, сохраняя надменность, но просьба получилась уничижительной, более похожей на просьбу о пощаде.

Оценив ужасную для него обстановку, Наполеон понял, что продолжать боевые действия его армия не в состоянии. Тогда он направил своего адъютанта маркиза Лористона к Императору Александру с предложением мира, хотя и понимал, что вряд ли его парламентера пустят далее главнокомандующего русской армией.

Наполеон твердил как заклинание: «Я желаю мира, мне нужен мир; я непременно хочу заключить его, только бы честь была спасена!» Странное понятие о чести было у Наполеона.

Добравшегося до русских аванпостов Лористона в Петербург не пустили. Его отвезли в Тарутино, к главнокомандующему русской армией Михаилу Илларионовичу Кутузову. Узнав о приезде Лористона, Кутузов понял, что французы дошли до критического состояния. Но если в минувшем году под Слободзеей он добивался блокадою турок мира, то теперь он думал только о полной победе над захватчиками, вторгшимися на русскую землю, дерзнувшими вступить в святыню русскую – Москву.

Уже по пути к избе, в которой находился Кутузов, Лористон был поражён тем, что увидел вокруг. Уезжая из Москвы, он постоянно встречал на улицах полупьяные шарашки уже не солдат, а скорее бывших солдат в оборванной, истрёпанной форме, без головных уборов, а зачастую и без оружия. Но зато все эти, с позволения сказать, воины, были обвешаны с ног до головы всяким награбленным скарбом.

В Тарутине шёл обычный день занятий. Маршировали стройные ряды воинов, одетых в полушубки. Лица были румяными, довольными, радостными. Где-то гремели выстрелы – там учились стрелять из ружей, где-то ухали пушки – там готовились артиллеристы. Лористон мог сравнить две армии, и сравнение было, безусловно, в пользу русских.

Кутузов позволил пропустить к себе Лористона и предупредил генералов и офицеров, чтобы они с сопровождающими представителя Наполеона говорили только на отвлечённые темы. Он советовал говорить о погоде, о приближении зимы, о театрах, велел намекать на то, что им хочется побывать в Париже, сходить, к примеру, в парижскую оперу, ну и высказать мнение, что всё это случится очень и очень скоро.

Сделал Кутузов и другие распоряжения. Приказал рассредоточить части и соединения, раскинуть дополнительные палатки, чтобы у Лористона сложилось впечатление о несметном числе русских войск, сосредоточенных под Тарутиным.

Лористон с робостью вошёл в избу. Кутузов встретил его равнодушно, даже не пригасил сесть. Смотрел как на мальчишку, не скрывая неприязни, ведь он уже знал, что натворили в Москве эти горе-победители, чудовища, считавшие себя представителями просвещённой Европы, которую полагали более цивилизованной, нежели Россия.

Лористон вручил письмо Наполеона Кутузову, в котором император Франции не стеснялся в самых льстивых выражениях в адрес Михаила Илларионовича. Это было письмо уже не надменного императора, собиравшегося покорить мир. Это было письмо человека, сломленного русскими и, прежде всего – Кутузовым!

Наполеон писал: «Князь Кутузов! Посылаю к Вам одного из моих генерал-адъютантов для переговоров о многих важных делах. Хочу, чтобы Ваша Светлость поверила тому, что он Вам скажет, особенно когда он выразит Вам чувства уважения и особого внимания, которые я с давних пор питаю к Вам. Не имея сказать ничего другого этим письмом, молю Всевышнего, чтобы он хранил Вас, князь Кутузов, под своим Священным и благим Покровом!»

Да… первый безбожник и богоборец, патологический убийца и грабитель вспомнил о Боге, но лишь тогда, когда никаких надежд на своё коварство, свои силы и силы своих бандитов, ошибочно названных армией, уже не осталось. Удивительно, но даже Гитлер иногда вспоминал о Боге, словно Всевышний мог питать к этим нелюдям хоть какие-то чувства… Забыли заповедь: «Аз, воздам!»

Ответ на просьбы и заклинания Наполеона Кутузов знал заранее. План уничтожения французской армии давно уже был разработан. Встретился же с Лористоном он скорее из любопытства, чтобы посмотреть на утопающего врага, хватающегося за соломинку.

Впоследствии изъявления Наполеоном своих лживых чувств признательности и уважения дали повод великому русскому баснописцу Крылову написать басню «Волк на псарне»:

Да, находясь в Москве, Наполеон выглядел очень похожим на того, каким изобразил Крылов серого разбойника, пытавшегося промышлять беззащитными овцами. Но не к овцам в руки попал Наполеон со всей своей обезумевшей от алчности армией.

Наполеон, пройдя до Москвы огнём и мечом, разграбив множеством городов, разрушив и ободрав столичные соборы и храмы, теперь попал в ловушку и уверял противников в миролюбии.

Лористон пытался задать какие-то вопросы, но Кутузов отмахивался от них и стал с едва скрываемой издевкой расспрашивать, каково положение в Москве, часто ли император бывает в театрах, какие спектакли показывают и кто из французских знаменитостей играет в них.

Французский посол старался упрекнуть Кутузова в том, что война ведётся не по правилам, что надо унять партизан. На это Кутузов ответил, что он первый раз в жизни слышит жалобы на горячую любовь целого народа к своему Отечеству, народа, защищающего свою Родину от неприятеля, который нападением своим подал необходимую причину к ужаснейшему ожесточению и что такой народ по всей справедливости достоин похвалы и уважения.

Отказался он обсуждать и проблемы, которые поставил перед ним Лористон. Русский главнокомандующий проявил полное равнодушие и безразличие ко всему тому, о чём говорил посланец Наполеона.

Наконец, поняв, что Кутузов просто издевается над ним, Лористон воскликнул: «Неужели вы не понимаете, что пора закончить эту войну!»

Только после этих слов Кутузов оживился и резко перебил: «Закончить войну?! – резко переспросил он и, ударив по столу кулаком, отрезал: – Помилуйте, так мы её только начинаем!»

Тогда Лористон сделал ещё одну ошибку: он попросил Кутузова отдать распоряжение о прекращении поджигательств в городе. Вот тут-то и получил полный и исчерпывающий ответ: «Я уже давно живу на свете, приобрёл много опытности воинской и пользуюсь доверенностью Русской нации: и так не удивляйтесь, что ежедневно и ежечасно получаю достоверные сведения обо всём, в Москве происходящем.

Я сам приказал истребить некоторые магазины, и русские по вступлении французов истребили только запасы экипажей, приметивши, что французы хотят их разделить между собою для собственной забавы. От жителей было очень мало пожаров: напротив того, французы выжгли столицу по обдуманному плану; определяли дни для зажигательства и назначали кварталы по очереди, когда именно какому надлежало истребиться пламенем.

Я имею обо всем весьма точные известия. Вот доказательства, что не жители опустошили столицу: прочные дома и здания, которых не можно истребить пламенем, разрушаемы были посредством пушечных выстрелов.

Будьте уверены, что мы постараемся заплатить вам!»

Сказав это, Кутузов встал, давая понять, что разговор окончен, и велел проводить Лористона за линию аванпостов.

Известно, что перед своим бегством из Москвы Наполеон отдал приказ: «Надо сжечь остатки Москвы, идти через Тверь на Петербург…» План этот пришлось отменить, ибо сил у французов для похода на столицу уже не было.

И тогда Наполеон отдал варварский приказ о чудовищной акции в отношении Москвы. Он поручил маршалу Мортье со специальным отрядом поджигателей и специалистов по взрывному делу сравнять город с землей.

Покинув Москву и полагая, что Мортье с задачей справился, Наполеон с пафосом писал во Францию: «Кремль, Арсенал и магазины – всё разрушено, древняя столица России и древнейший дворец её царей не существуют более. Москва превращена в груды развалин, в нечистую и зловонную клоаку, она утратила всякое значение, военное и политическое». Поторопился Наполеон. Как всегда, подвела его излишняя самоуверенность. Подвёл и маршал Мортье, который оказался не в состоянии выполнить приказ.

Впрочем, и сам Наполеон, и его маршалы, ещё не осознавая, что пришёл конец их бесчеловечным жестокостям, продолжали заботиться о том, в каком ореоле славы они будут перед потомками. Когда же возмездие настигло их, стали выдумывать, что вовсе не они, а, якобы, русские варвары жгли свой город, уничтожая безжалостно произведения труда своего и своих предков. Им вторили историки из лагеря так называемого Ордена русской интеллигенции, постоянно и коварно воюющего с русской православной национальной идеей, правдивым изложением хода истории, воюют с помощью клеветы и лжи.

Вот и получилось, что в учебниках, по которым мы учились, книгах и кинофильмах, пропагандируемых этим орденом, значится, будто именно русские сожгли свой родной город, чтобы он не достался французам. Почему же им верили? Да потому что не было альтернативной информации, во-первых, и потому что всё это преподносилась чуть ли не как подвиг. Ведь на памяти более старших поколений были примеры, когда Красная Армия оставляла в 1941 году западные территории СССР. И советские руководители вынуждены были отдавать приказы об уничтожении заводов, фабрик, мостов, стратегических железнодорожных узлов, дабы их не мог использовать враг. Но там было совсем иное положение, к тому же жилые здания не уничтожали. Не было в том нужды и в 1812 году.

И мало кто задумывался о том, что еще можно как-то понять и объяснить разрушение города, если он навсегда оставляется врагу. Но никто из русских в 1812 году даже мысли не допускал, что Москва достанется французам на вечные времена. Так зачем же было жечь родной город, причём выжигать всё подряд, уничтожать памятники старины, если французов планировалось скоро изгнать?

Слова Михаила Илларионовича Кутузова о поджигателях подтверждены множеством документов и воспоминаний очевидцев и участников событий, которые полностью опровергают клеветнические вымыслы историков из Ордена русской интеллигенции.

Всё начиналось в Москве не так, как мечталось Наполеону.

Первое разочарование постигло его уже на Поклонной горе, где коротышка-император не сумел возвыситься над древней русской столицей, даже забравшись на самую высокую точку.

Никто не принёс ему ключей от Москвы – никто не подал хлеб-соль, как, по его мнению, должно было произойти. Всё складывалось не по его планам и замыслам. Даже в Кремль он не решился войти в тот же день, ибо повсюду гремели выстрелы русских патриотов, не желавших мириться с вступлением в город варварской грабительской армии.

Лишь 3 сентября под вечер он тихо въехал в Кремль, а утром 4 сентября, проснувшись, услышал дурные вести. Доктор Мотивье сообщил о грандиозном пожаре в городе, высказав предположение, зафиксированное, кстати, документально: «Это неосторожность солдат. Они расположили огни слишком близко к деревянным домам и постройкам!»

Наполеон встал, подошёл к окну, взглянул в него и, по свидетельству Мотивье, в ужасе отшатнулся. Москва горела. Дым заслонял солнце, багровые языки пламени с разных направлений подступали к Кремлю.

Что же это? Нет, он тогда ещё не успел отдать приказ на преднамеренное уничтожение города – Москва нужна была ему для размещения армии, отдыха, подготовки похода на Петербург, если русские не пойдут на заключение выгодного мира, для зимовки, наконец, если кампания затянется.

Впрочем, он ещё надеялся, что со дня на день прибудут представители Императора России просить пощады. Он не знал, что даже тот, кто довёл страну до столь тягостного положения, тот, кого мы знаем под именем Александра Первого, не станет просить пощады, что он в первые же дни войны поклялся перед своим окружением, что не вложит меч в ножны, пока хотя бы один неприятель будет оставаться на русской земле.

Велика, непревзойдённа и неразгаданна сила и стойкость Святой Руси! Даже те правители, которые заступали на государственное служение, будучи запутанными в сети «темных сил», рано или поздно рвали их в клочья. И пробуждалось в них несгибаемое чувство Русского Патриотизма.

В первые дни сентября Наполеон вовсе не думал о сожжении Москвы. Но пожар, возникший стихийно из-за необузданности грабительской армии, бросившейся за добычей, испугал его не на шутку.

Император Франции поспешил на Кремлевскую стену, чтобы осмотреться, оценить размеры опасности. Дышать было нечем, ветер, поднятый пожаром, разносил искры. Летели по воздуху целые горящие головешки, с треском рушились дома.

Жалости к жилищам русских, да и к самому этому народу, которому он раз и навсегда определил роль рабов, не было, как, впрочем, и к любому другому народу, в том числе и французскому. Недаром Наполеон – единственный в истории военачальник, который не однажды бросал свои армии и спасал собственную шкуру, сбегая с театров военных действий, когда армия его терпела поражение.

Он обещал своим солдатам Москву на разграбление, и если они, грабительствуя, что-то сожгли, кого-то убили – его не печалило. Испугало его другое – уж очень разрастался пожар. К полудню огонь ещё более усилился, даже достиг Троицкой башни, и солдаты гвардии едва потушили его, дабы он не проник в Кремль.

На тревожном Военном совете маршалы порекомендовали временно покинуть Кремль и перебраться в роскошный Петровский дворец, расположенный в предместьях Москвы (тогда это были предместья). Наполеон согласился, и тут же пустился в первый, пока ещё временный, побег из Кремля.

Дорогу знали плохо, проводников не было. Некоторое время пробирались по набережной Москвы-реки, все было в дыму, и вскоре свита императора окончательно сбилась с пути.

Возмущённый Наполеон излил свой гнев на сопровождающих и, не видя иного выхода, решил возвратиться под защиту Кремлевских стен. Укрывшись там, приказал срочно найти проводника. Вскоре привели пожилого мужчину в потрёпанной одежде, с седой вьющейся бородой. Тот пообещал вывести императора со свитой к Петровскому дворцу.

Снова двинулись в путь, снова плутали в дыму… Минул час, истекал второй…. Сопровождавшие Наполеона генералы стали беспокоиться – по их расчетам пора было уже достичь дворца или, по крайней мере, вырваться из огненной западни, коей стал город.

В узком, охваченном огнем переулке проводник остановился. Император понял, что оказался в огненном плену. Никто не знал, куда нужно идти. Вот когда Сегюр, летописец наполеоновского похода, вспомнил о русском Герое Иване Сусанине, который завёл отряд польских интервентов в непроходимые лесные чащи и там погубил его. Это случилось два века назад, но не перевелись на русской земле Герои. Ивана Сусанина поляки зверски изрубили. Нынешний его последователь стоял перед императором, спокойно ожидая своей участи. Он знал, на что шёл, и готов был отдать жизнь за Отечество.

Наполеон был в бешенстве. В истерике он отдал распоряжения. Смерть русского патриота была ужасна. Даже французский летописец Сегюр содрогнулся, описывая её…

Глядя на изрубленное тело проводника, Наполеон решил, что будет всячески поощрять зверства и жестокости своей банды, что русских будут казнить за непокорность, свободолюбие, за то, наконец, что они русские. Ну и, конечно, казнить, якобы за поджигательство, ибо он понимал, что сожжение города даже в Европе, мягко говоря, прохладно относившейся к России, не прибавит ему авторитета. Ну а Москву он решил выжечь расчётливо, по заранее составленному плану. Но чтобы сделать это, предстояло ещё выбраться из гиблого места, в которое завёл его проводник. Наполеон не сразу оценил весь ужас обстановки, в которой оказался вместе со своей свитой.

Сегюр впоследствии описал те жуткие минуты: «Вокруг нас ежеминутно возрастал рев пламени. Всего лишь одна улица, узкая, извилистая и вся охваченная огнем, открывалась перед нами, но и она была скорее входом в этот ад, нежели выходом из него. Император пеший, в отчаянии бросился в этот проход. Он шёл среди треска костров, грохота рушившихся сводов, балок и крыш из раскаленного железа. Все эти обломки затрудняли движение. Огненные языки, с треском пожиравшие строения, то взвивались к небу, то почти касались наших голов.

Мы продвигались по огненной земле, под огненным небом, меж двух огненных стен. Нестерпимый жар палил наши глаза, но нам нельзя было даже зажмуриться, так как опасность заставляла идти вперед. Дышать этим раскаленным воздухом было почти невозможно. Наши руки были опалены, потому что приходилось то защищать лицо от огня, то отбрасывать горящие головешки, ежеминутно падавшие на наши одежды…

Казалось, должен был наступить конец нашей полной приключений жизни, как вдруг солдаты первого корпуса, занимавшиеся грабежом, распознали императора посреди вихря и пламени, подоспели на помощь и вывели его к дымящимся развалинам одного квартала, который еще с утра превратился в пепел».

Затем беглецов во главе с императором вывели к Москве-реке. Перебравшись на противоположный берег по Дорогомиловскому мосту, они добрались сначала до Пресненской заставы, потом до Ходынского поля и через него направились к Петровскому дворцу. Прибыли туда уже в сумерках. В покоях дворца, расположенного в версте от города, можно было вздохнуть спокойно.

Утром император приказал доложить об обстановке в Москве. Ему сообщили об усилении пожара. Один из адъютантов спросил, не угодно ли императору отдать распоряжение навести порядок в городе и потушить пожары.

Наполеон долго молчал. Конечно, полностью ликвидировать Москву время ещё не пришло, ещё неясной оставалась обстановка, но и спасать древнюю столицу России он тоже не собирался. А потому, не сделав никаких указаний о тушении пожаров, в то же время приказал ловить и уничтожать поджигателей – чем больше, тем лучше. Он знал, что солдаты сами постараются друг перед другом произвести как можно больше казней. И никто не станет искать истинных виновников, начнут хватать первых встречных. Собственно это прекрасно показано в романе «Война и Мир» Льва Толстого, когда в поджигатели зачислили никак уж не подходящего к подобной роли Пьера Безухова. Писатель много работал с документами того времени и был совершенно убеждён, что поджигателей-то никаких и не было, поскольку русские напротив, старались тушить пожары, твердо зная: долго французы в Москве не продержатся.

В Петровском дворце пришлось просидеть несколько дней. Лишь после сильных дождей пожар стих и появилась возможность возвратиться в Кремль. Теперь уже Наполеон входил в Москву без той помпезности, что в первый раз.

Осмотрев Кремль, Наполеон приказал устроить в Успенском соборе мастерскую по переплавке золота, платины, серебра. Всё это варварским способом сдирали со стен соборов и переплавляли в слитки, удобные для транспортировки во Францию.

Вот такова судьба драгоценных металлов: в добрых руках они становятся произведениями искусства, окладами икон и иконостасов, а в руках злых людей, слуг «тёмных сил», становятся товаром, а, точнее, средством, на которое покупаются товары – орудия убийства, ну и, конечно, предметы роскоши.

Сегюр писал о грабежах: «…Император велел ободрать из кремлевских церквей все, что могло служить трофеями… Стоило неимоверных усилий, чтобы сорвать с колокольни Ивана Великого её гигантский крест».

Развертывался беспрецедентный грабеж Москвы. Наполеон приказал распределить между армейскими корпусами кварталы города, в которых они могли, не мешая друг другу, «заготавливать для войск продовольствие и имущество».

По этому поводу Сегюр отметил в дневнике: «Был установлен очередной порядок мародерства, которое, подобно другим служебным обязанностям, было распределено между различными корпусами…»

Даже будучи горячим почитателем Наполеона, Сегюр не мог не ужаснуться происходящему и признался: «Что скажет о нас Европа? Мы становились армией преступников, которых осудит Провидение, Небо и весь цивилизованный мир!»

Впрочем, о создании общественного мнения Наполеон позаботился со всею дальновидностью. В своих лживых письмах и записках он постоянно с упрямой настойчивостью указывал, будто Москву грабят и жгут сами русские, армия же, напротив, борется с поджигателями. А на улицах между тем гибли безвинные люди, которых в эти поджигатели назначали сами французы, без какого бы то ни было повода.

Однако, как водится, по мере разрастания грабежей и убийств безвинных людей, падала дисциплина, резко снижалась боеспособность армии. Наполеон не мог не видеть этого, но продолжал ждать, когда же, наконец, русские встанут на колени и попросят мира. Он не хотел верить в то, что даже оставление Москвы не поколебало Россию.

В те дни его поразило страшное видение… Ему приснился русский старец, который грозил ему и требовал, чтобы он убирался из Москвы. Наутро Наполеон вспомнил, что где-то уже видел лик этого старца. Нашел этот лик в одном из соборов. Велел призвать к себе старика, который приносил из деревни молоко. Спросил, знает ли старик старца, изображенного на иконе.

– Святой преподобный Сергий Радонежский, – отвечал старик. – Это великий молитвенник и заступник Земли Русской. Он предсказал Дмитрию Донскому победу над ордынскими полчищами Мамая…

Наполеон, как известно, нигде и никогда толком не учился. Плохо он знал историю, причем, если плохо знал историю европейскую, то уж совсем почти не знал историю России. И все же с помощью свиты, Сегюра, смог разобраться, что это были за события, о которых говорил старик из близлежащей деревеньки.

С того дня Наполеон был особенно задумчив. Можно ли назвать его верующим? Едва ли. Но что-то мистическое встречало его на каждом шагу в этой стране.

Видение как бы подытожило то, к чему он приходил и сам в своих раздумьях. Ему напомнили о гибели поляков на полях России ровно двести лет тому назад. Поляки достигли больших, нежели он, успехов, но и то их смели как мусор с русской земли. Ему же удалось занять Москву, но в русскую он привел не ту армию, которая в начале июня стояла на границе, ожидая приказа на вторжение. В Москву он привёл израненную змею, которая ещё могла жалить, но жало было далеко не смертельным.

А русская армия ускользнула от него, исчезла. Кутузов позаботился о том, чтобы французские разъезды практически на всех направлениях натыкались на аванпосты, которые отражали попытки напасть на них с одинаковой силой. Не сразу удалось определить её место расположения.

Русская армия совершила Тарутинский марш-маневр, блистательно задуманный и осуществленный Кутузовым. Там она расположилась лагерем, приняла солидные пополнения, полученные, наконец, из разных концов страны. Там непрерывно шли занятия, на которых вчерашних необученных юнцов превращали в грамотных, знающих свой маневр солдат.

Москва же была окружена, и всё ощутимее становились удары летучих армейских и партизанских отрядов. Даже связь с Парижем висела на «тоненьком волоске», ибо для отправки любой депеши требовалось снаряжать сильный отряд. Да и то не было гарантии, что он прорвёт цепь блокады.

Направив Лористона к Кутузову, Наполеон с нетерпением ждал ответа. Ему все еще казалось, что Александр Первый уступит, будет покладист также, как во время переговоров в Тильзите. Но тогда ведь и речи не было о нападении Франции на Россию.

Сообщение о том, что Император Александр Первый даже слышать не желает о каких-либо переговорах, а Лористон был допущен лишь до Кутузова, который обошелся с ним весьма сухо, привело Наполеона в отчаяние. Да, он и прежде оказывался в сложных положениях, ему даже приходилось бежать, бросая армию в Египте. Но тогда, хоть и с трудом, убежать было еще можно. Куда же убежишь из оцепленной русскими Москвы?

Но он не сразу осознал до конца всю тяжесть своего положения, а потому первая реакция была бурной. Вот тогда то он и произнес преступную фразу: «Надо сжечь остатки Москвы, идти через Тверь на Петербург, к нам присоединится Макдональд. Мюрат и Даву составят арьергард». Но тут же ему доложили, что Петербургское направление надежно прикрыто крупными силами русских войск.

Что же делать? Покидать город было необходимо. Еще немного, и армия перестала бы существовать окончательно. Разграбив всё, что можно было, французы теперь пытались отбирать награбленное друг у друга, вовсе не понимая, что все то, что они набрали, вывести во Францию у них не будет никакой возможности.

Армия «просвещенной Европы» даже по отношению к раненым вела себя варварски. Это признали впоследствии и сами французы. Так, в изданной во Франции «Истории XIX века» содержалось сообщение о том, что из числа русских раненых, оставшихся в госпиталях Москвы, 15 тысяч было сожжено французами заживо, причём преднамеренно, что подтверждается многими свидетельствами очевидцев и историческими документами.

Вот лишь одно подтверждение, которое приводится в книге советского военного историка Н.Ф. Гарнича: «В документах Отечественной войны, изданных П.И.Щукиным, содержится потрясающий по своему трагизму рассказ о гибели многих сотен тяжелораненых русских солдат в подожжённом французами Вдовьем доме: «Кудринский Вдовий дом сгорел 3 сентября, во вторник не от соседственных дворов, но от явного зажигательства французов, которые, видя, что в том доме раненых русских было около трёх тысяч человек, стреляли в оный горючими веществами, и сколько смотритель Мирицкий ни просил варваров сих о пощаде дома, до 700 раненых наших в оном сгорели: имевшие силы выбежали и кой-куда разбрелись…»

В книге Гарнича приводятся и другие доказательства того, что армия Наполеона грабила и жгла Москву совершенно сознательно и с нечеловеческой жестокостью. В прочные здания стреляли из пушек ядрами с зажигательными составами или посыпали трудновоспламеняемые места порохом. Причём в первую очередь жгли дома с русскими ранеными, наслаждаясь тем, как гибли в огне люди, как мучились на глазах тиранов. Не сродни ли зверства наполеоновской армии зверствам поляков в 1612 году? Зверствам армии гитлеровской? Не сродни ли бесчинствам грузин в Южной Осетии в 2008 году?

Сродни! Любые завоеватели, любые захватчики чужих земель жестоки и бесчеловечны. Разве могут обладать чувством достоинства и доблести люди, которые идут в другую страну, чтобы поработить ее жителей, отнять у них имущество, лишить продовольствия, убить…

Священник Машков свидетельствовал: «Конные неприятели, имея при себе зажженные фитили, около рук обвившиеся, натершим сперва дерево фосфорическим составом, зажигали там вдруг здания, и никто из русских не осмеливался гасить оные…» В тех, кто пытался погасить пламя, стреляли на поражение.

И одновременно с этим в Москве, по приказу Наполеона, хватали первых попавшихся на глаза жителей, особенно тех, кто пытался тушить дома, обвиняли в поджигательстве и расстреливали либо вешали. По самым скромным подсчётам, по ложному обвинению в поджигательстве уже в первые дни было расстреляно и повешено свыше тысячи русских патриотов.

Сегюр ошибся… Мир не осудил, а удовлетворился версией, сочинённой Наполеоном и разнесённой его почитателями и раболепными поклонниками. Западному миру выгоднее было считать варварами русских, но не гуннов XIX века, запятнавших себя грабительскими походами в рядах наполеоновской армии.

Недолго был Наполеон в Москве, но преуспел во многом. После освобождения Москвы было подсчитано, что из 9128 каменных зданий осталось 1725, а из 8788 деревянных – 2479. Убытки же жителей от пожара составили 83 500 000 рублей движимого имущества и на 166 000 000 недвижимого.

Вот какою представилась Москва будущему известному писателю, автору «Походных записок Русского офицера» Ивану Ивановичу Лажечникову, участнику Отечественной войны 1812 года: «Это ли столица белокаменная? – спрашивал я себя со вздохом, подъезжая к Москве. – Где златые купола церквей, венчавшие столицу городов русских? Где высокие палаты, украшение, гордость ее? Один Иван Великий печально возносится над обширной грудой развалин; только одинокие колокольни и дома с мрачным клеймом пожаров кое где показываются. Быстро промчалась буря разрушения над стенами Московскими, но глубокие следы ею оставлены!

Подъезжаю к Таганской заставе… Здесь стоят стены без кровель и церкви обезглавленные; там возносятся одинокие трубы; тут лежат одни пепелища домов, ещё дымящиеся и наполняющие улицы тяжёлым смрадом: везде следы опустошения, везде памятники злодеяний врагов и предметы к оживлению мщения нашего! Ужасно воет ветер, пролетая сквозь окна и двери опустошенных домов, или стонет совою, шевеля железные листы, отрывки кровель. Вокруг меня мрак и тишина могил!..»

Чудовищным было преступление наполеоновских полчищ в Москве, но оно было бы ещё более страшным, если бы не своевременный прорыв в Москву казачьих частей братьев-генералов Ивана Дмитриевича и Василия Дмитриевича Иловайских. А случилось следующее…

Покидая Москву, Наполеон, как уже упоминалось, отдал распоряжение маршалу Мортье остаться в городе с восьмитысячным отрядом и превратить Москву в руины.

Под вечер 5 октября 1812 года Василию Дмитриевичу Иловайскому доложили, что южнее Чашникова, села, в котором стояли вверенные ему казачьи полки, не наблюдается аванпостов французов.

– Вы уверены, что они ушли? – спросил генерал-майор Иловайский у казачьего офицера, прибывшего из разведки.

– В нескольких верстах от нас чисто… Французов нигде нет.

Иловайский склонился над столом, на котором лежала карта, и тут в горницу крестьянской избы вошёл ротмистр Нарышкин, адъютант генерала Винценгероде. Генерал-лейтенант Фердинанд Федорович Винценгероде командовал отдельным отрядом Русской армии, который прикрывал Петербургское направление и дислоцировался у села Пешковского, что в тридцати верстах южнее Клина. Генерал-майор Василий Дмитриевич Иловайский возглавлял авангард этого отряда, состоящий из трёх донских казачьих полков.

Нарышкин привёз пакет от генерала Винценгероде. В пакете был приказ, подтверждавший предположение разведчиков – французы покидали Москву. Иловайскому было приказано произвести разведку предместий и выяснить обстановку в самом городе.

Поблагодарив Нарышкина за радостную весть, Иловайский стал изучать местность в направлении предстоящих действий. Впереди, в нескольких верстах от Чашникова, лежали Химки – место уже знакомое. Там казаки Иловайского побывали 14 сентября в глубоком поиске, во время которого положили на месте немало захватчиков, а 270 привели в плен.

О том деле генерал Винценгероде счёл необходимым доложить Императору, отметив в рапорте: «…Особенно рекомендую… полковника Иловайского 12-го: своею храбростью, деятельностью и искусным распоряжением он заслуживает монаршего вознаграждения». Указ о производстве в генерал-майоры последовал через несколько дней.

После того памятного боя Василий Дмитриевич Иловайский не раз тревожил французов, уничтожая их аванпосты и отдельные отряды, вылавливая мародеров, рыскавших в окрестных селах. И вот поистине настоящее дело. Предстояло первыми идти на французов, по сути, освобождать Москву.

К Химкам подошли в сумерках. Внезапным ударом опрокинули стоявший там отряд французов и рассеяли его. Впереди лежала Москва!.. Организовав разведку и походное охранение, генерал Иловайский повёл своих казаков к городу. На рассвете приблизились к Тверской заставе и атаковали стоявший там арьергард французов. После жестокого столкновения враг бежал. Однако прежде чем начать преследование, Иловайский допросил пленных. Они сказали, что главные силы Наполеона действительно спешно покидают Москву, но в городе оставлен крупный отряд маршала Мортье, который имеет особое задание от самого императора. Более подробно об этом задании пленные рассказать не могли.

Впрочем, итак было ясно, что ничего хорошего Наполеон приказать своему маршалу не может. Иловайский не сомневался, что над городом нависла беда. Он двинулся вперед по Тверской, продолжая разведку. С каждым шагом отряд приближался к центру города.

В версте от Страстной площади путь казакам преградил сильный отряд пехоты с артиллерией. Русский авангард смело атаковал врага, но к французам тут же подошли подкрепления и успеха добиться не удалось. Иловайскому стало ясно, что Наполеон затеял что-то чрезвычайно подлое, если на пути русских войск воздвигнуты столь серьёзные заслоны.

Французы наращивали группировку, и Иловайский решил отвести свой небольшой отряд к Петровскому дворцу, рассчитывая, что Винценгероде пришлёт подкрепления.

Возле самого Петровского дворца отряд Иловайского попал в засаду. Очевидно, французы заранее направили в обход крупные силы, чтобы преградить путь казакам. Такое яростное и активное сопротивление арьергарда французов в момент отхода главной наполеоновской армии всё более убеждало, что необходимо действовать быстро и решительно.

Попав в засаду, генерал Иловайский не растерялся. Он оставил часть сил на месте, чтобы отвлечь внимание французов, остальные сам повёл для удара во фланг и тыл. Удар был неожиданным, схватка жестокой. Десятки вражеских трупов остались на поле боя. Многие французы предпочли сдаться в плен.

Свидетелем этого боя стал генерал Винценгероде, который подъехал в этот момент к Петровскому дворцу с небольшой свитой. Помочь ничем не мог, ибо основные силы были еще только на подходе. Рядом с Винценгероде был в то время старший брат Василия Дмитриевича Иловайского генерал-майор Иван Дмитриевич Иловайский, возглавлявший казачьи части, включенные в состав отряда.

Винценгероде был восхищён действиями казаков и решительностью Василия Иловайского. Описав Императору бой, он заключил: «Быв очевидным свидетелем сей кавалерийской стычки, я не могу довольно нахвалиться искусством и мужеством генерал-майора Иловайского 12-го и полков, ему вверенных. Несмотря на превосходные силы неприятеля, он так искусно располагал своими полками, что, ударив неприятеля во фланги, привёл его в большое расстройство и, обратив в бегство, гнался за ним до самого города, положив на месте человек 50, в том числе нескольких офицеров, и взял в плен 62 человека…

Привыкши всегда считать венгерскую конницу первою в мире, я должен отдать преимущество казакам перед венгерскими гусарами…»

Спорно, разумеется, утверждение о том, что венгерская конница – лучшая в мире. Ведь оно принадлежало гессенцу Фердинанду Винценгероде. А он состоял на русской службе не постоянно, а периодами с 1797 по 1799 и с 1801 по 1807 годы, а затем вновь поступил на неё перед самой Отечественной войной в мае 1812 года. Потому недостаточно был знаком с тем, какую выдающуюся роль играли казаки во многих кампаниях и войнах XVIII – начала XIX века.

Не ведал он, очевидно, и того, что казаки являлись грозной силой, приводившей в трепет многочисленных агрессоров, пытавшихся в разное время вторгаться в пределы России. Но, отдав предпочтение казакам, Винценгероде уж точно не ошибся, поскольку именно полки генерал-майора Василия Дмитриевича Иловайского впоследствии отбили у французов его самого, попавшего в плен.

Попал же Винценгероде в плен при следующих обстоятельствах. Пока Иловайский преследовал французов, бежавших к Тверской заставе, Винценгероде допрашивал пленных. И среди них нашёлся довольно осведомленный офицер, который рассказал о планах уничтожения города.

Что было делать? Винценгероде не был русским, но Россия сражалась с врагом, поправшим его отечество. Не укладывалось, видимо, и в голове Винценгероде, что представитель считавшейся цивилизованной нации Мортье, выходец из «просвещённой Европы», сможет выполнить столь ужасный приказ Наполеона. Он решил, что сможет убедить маршала Мортье отказаться от варварского замысла и поехал к нему в качестве парламентера. Уезжая, он возложил командование отрядом на генерал-майора Ивана Дмитриевича Иловайского.

Взяв с собой адъютанта ротмистра Нарышкина, Винценгероде отправился к французам. Утром 7 октября он вдвоём с адъютантом добрался до аванпостов. Нарышкин помахал белым платком. Флага не было – русские на милость победителей никогда не сдавались и не имели нужды в белых тряпках.

Иван Дмитриевич Иловайский прождал командира отряда до исхода дня. Известий не было, а в городе, между тем, то здесь, то там раздавались взрывы. Как стало известно впоследствии, 7 октября французы взорвали винный двор и ещё некоторые строения. 8 октября снова слышались взрывы.

Иловайский ещё некоторое время ждал, надеясь, что французы не способны и ещё на одну подлость… Но миссия Винценгероде заранее была обречена на провал, ибо Мортье не мог, да и, наверное, не имел желания ослушаться Наполеона, обуреваемого желанием разрушить Москву. Ведь не зря же Наполеон именно древнюю русскую столицу избрал целью своего похода. Заняв Москву, он рассчитывал подорвать русский дух, волю к победе, надеялся покончить с Россией как с суверенным государством.

7 октября Мортье приступил к выполнению варварского приказа. В тот день были разрушены многие здания, а 9 октября взрывы начались в Кремле, где были уничтожены Арсенал, часть Кремлевской стены, Водовзводная, Петровская и частично Никольская и Боровицкая башни, а также башни, обращённые к Москве-реке. В Грановитой палате и соборах начались пожары.

Эти взрывы слышали Иван Дмитриевич и Василий Дмитриевич Иловайские ещё 7 октября. Взрывы 9 октября убедили их окончательно, что более ждать нельзя. Стало ясно, что и с Винценгероде приключилось что-то непонятное.

Братья Иловайские были близки к истине. Мортье, выслушав генерала, нашел его просьбу бессмысленной и невыполнимой, причём, сам её факт возмутил маршала. Иноземец на русской службе просит не разрушать Москву? К чему жалеть чужие памятники старины? Что-то в этом роде и высказал Мортье Винценгероде. А потом заключил: «Бросьте, какой вы парламентер? Скажите лучше, что случайно оторвались от основных сил и оказались у нас в руках».

Винценгероде напомнил, что прибыл вдвоем с адъютантом с конкретным предложением. Мортье ответил: «Вы, верно, хотите сим своим подвигом снискать себе в России новую Родину? Вы пленены и отдайте шпагу…»

Между тем уже закладывались заряды под «многоглавую мечеть», как называл неуч Наполеон Храм Покрова на рву (Храм Василия Блаженного), подводились фугасы под Кремлевские дворы и под колокольню Ивана Великого. Взрыв намечался на 10 октября (по французскому календарю 22 октября).

Но именно 10 октября генерал-майор Иван Дмитриевич Иловайский отдал приказ своему младшему брату Василию Дмитриевичу сбить французские заслоны и идти к Кремлю. Следом выступил весь отряд.

Разгромив врага у Тверской заставы, авангард быстро достиг Страстной площади и на этот раз, отбив контратаки, опрокинул французов. Они бежали по Тверской мимо разграбленного ими салона Волконской, дворца графа Чернышёва, зияющего глазницами окон, мимо доходных домов до самой Красной площади.

Через Спасские, Боровицкие и Никольские ворота русская кавалерия ворвалась в Кремль. Французы, находившиеся там, были истреблены. Мортье с горсткой солдат и офицеров едва успел бежать на Можайскую дорогу.

Иван Дмитриевич Иловайский приказал немедленно найти и обезвредить заложенные врагом фугасы, что и было с успехом выполнено.

То, что врагу не удалось произвести самых варварских взрывов, подтверждают и ныне стоящие Храм Покрова на рву и другие памятники старины. Вот только спасённые Чудов и Вознесенский монастыри не уцелели в годы революции – троцкисты уничтожили их.

Иван Дмитриевич Иловайский направил своего младшего брата преследовать бегущих французов. Сам же занялся наведением порядка в городе.

О подвиге донских казаков напоминает нам раскрашенная гравюра И. Иванова «Изгнание из Москвы остатков наполеоновской армии отрядом лёгкой кавалерии под командованием Иловайского 10 октября 1812 года».

Иван Дмитриевич Иловайский стал первым комендантом Москвы после её освобождения от французов. Историк Отечественной войны 1812 года М. Богданович писал, что «…первыми предметами заботливости генерала Иловайского 4-го было водворение по возможности порядка в городе и подание помощи его несчастным жителям… Грабежи и бесчинства были быстро прекращены разосланными по всем направлениям разъездами и выставленными в важнейших пунктах караулами. Воспитательный дом, заваленный ранеными и больными, нашими и неприятельскими, был очищен от гниющих трупов, которые валялись рядом с ещё живыми страдальцами. Последних разместили более свободно по Москве и вверили их лечение и уход надлежащим людям, а затем, часть их, по мере улучшения здоровья, вывезена была в другие города…»

Причём помощь оказывалась не только немногим уцелевшим после варварского нашествия на город русским раненым, но и французам, брошенным алчными соотечественниками на произвол судьбы в жутких условиях, среди, как уже говорилось, убитых и искалеченных, в полной антисанитарии…

Сохранился документ, писанный рукой донского генерала Василия Дмитриевича Иловайского: «Неприятель, теснимый и вседневно поражаемый нашими войсками, вынужден был очистить Москву 11 октября; но и убегая, умышлял он поразить новою скорбию христолюбивый народ русский, взорвав подкопами Кремль и Божии Храмы, в коих опочивают телеса угодников.

Дивен Бог во Святых его! Часть стен Кремлевских и почти все здания взлетели на воздух или истребились пожаром, а Соборы и Храмы, вмещающие мощи Святых, остались целы и невредимы в Знамении милосердия Господня к Царю и Царству Русскому».

Одно из пророчеств великого провидца земли русской святого преподобного Серафима Саровского завершается такими словами: «…Соединенными силами России и других Константинополь и Иерусалим будут полонены. При разделе Турции она почти вся останется за Россией…»

И вот тут, как правило, пророчество обрывается – не печатают далее того, что было предречено великим старцем. Почему? Видимо тем, кто печатает, не очень нравятся последующие слова. А святой говорил далее: «…Россия соединенными силами со многими другими государствами возьмёт Вену, а за домом Габсбургов останется около 7 миллионов коренных венцев, и там устроится территория Австрийской империи. Франции за её любовь к Богородице – Св. Мадонне – дастся до 17 миллионов французов со столицей городом Реймсом, а Париж будет совершенно уничтожен…»

Кстати, относительно Парижа… Известна истина евангельская: «Итак, во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними; ибо в этом закон и пророки».

Поляки сожгли и разграбили Москву в смутное время начала XVII века. Во Вторую мировую войну немцы почти сравняли с землей Варшаву. Гитлер мечтал залить водой Москву и Ленинград со всеми жителями. Но случилось так, что именно он залил водами Шпрее берлинцев в подземке в 1945 году. Господь предупреждает: «Мне отмщение и воздаяние… И никто не избавит от руки Моей».

Вот только отмщена Москва руками не русских, а немцев. Остаётся неотомщённым Париж, за те недостойные звания человека зверства, что учинили бандиты Наполеона в Москве в 1812 году. Сегодня грузины, вероятно, полагают, что сожжение Цхинвали – сущая безделица, и что не пошёл уже отсчёт отмщения для Тбилиси. Но этот отсчёт идет! Только вот отмщение будет содеяно не руками милосердных русских. Отмщение будет попущено за тот великий грех великими грешниками, коим Господь попустит исполнить то, в чём «закон и пророки». Иного и быть не может, ибо, повторяю, в евангелие не говорится о безнаказанности безбожников. Никто и никогда не уходил и впредь не уйдёт от расплаты.

Когда русские войска вошли в Париж в 1814 году, ни один волос не упал с голов парижан. Господь не попустил свершения отмщения руками возлюбленного Им боголюбивого народа Русского. Когда советские войска вошли в Берлин, советские воины спасали из развалин детей, стариков, женщин и кормили их. Грузины же в Цхинвали отрезали таковым головы.

Евангелие говорит: «если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец ваш Небесный; а если не будете прощать согрешения их, то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших». Но врагам Бога, врагам веры, врагам Отечества и народа своего – нет пощады!

Не мстительны русские сердца. Государственный секретарь адмирал Александр Семенович Шишков перед вступлением русских войск в Париж, подготовил обращение к воинам, в котором содержался призыв бережно относиться к историческим памятникам французской столицы. В Париже не было повреждено ни одного дома. Вот строки из «Послания к французам…»: «…отечества вашего мы не тронем, но, напротив, оставляем в целокупности».

Неслучайно берёт на себя Всемогущий Бог воздаяния нелюдям. Он заботится, прежде всего, о тех, чьи достойные души следуют путем Добра, Истины, а месть – это зло. Оно ранит души, сбивает их с пути вверх.

Во что превратили так называемые «просвещённые европейцы» прекрасный цветущий город! Что вытворяли в Москве французы! И хочется посоветовать им – молитесь, слёзно молитесь, пока ещё не поздно, чтобы Всемогущий Бог простил вас за все злодеяния, которые вы творили по отношению к России и явно, и тайно, ведь тайных злодеяний, о которых мы не говорим – и вовсе не счесть!

А между тем в Москве устанавливался порядок. Комендант Москвы генерал-майор Иван Дмитриевич Иловайский издал первый приказ-воззвание: «Хвала Богу! Первопрестольный град очищен от врагов: окрестные жители могут быть теперь спокойны и привозить безопасно в древнюю столицу все произведения земли и изделия свои.

Обитатели Москвы нуждаются в жизненных припасах: я уверен, что всякий русский будет продавать привезенное им за умеренную цену.

Торговые дни назначаются те же, что и прежде.

Проезд в Москву обеспечен воинскими отрядами. Господь милосерден! Государь наш благотворителен. Народ русский единодушен, и скоро Древняя Столица возвратит прежнюю свою славу и благоденствие…»

В наши дни не приходится ждать умеренной платы за продовольствие, потому как русским земледельцам путь в Москву заказан – на рынках действуют перекупщики, происхождение которых явно не из средней полосы, где произрастает продукция, продаваемая ими явно не за «умеренную цену». Но и это зло не вечно.

Но не все в армии Наполеона были отпетыми злодеями и людоедами. Случались редкие исключения. Известен факт удивительный. Правда, перерождение в мышлении одного из наполеоновских военачальников произошло не без вмешательства Сил Небесных.

Когда после Бородинской битвы французы двинулись к Москве, Наполеон направил 4-й корпус своей армии под командованием вице-короля Италии Евгения Богарне в Звенигород, славившийся своим знаменитым Саввино-Сторожевским монастырем. У стен этого монастыря произошёл бой с частями Винценгероде.

Французский генерал фон Трейзин писал впоследствии, что вынужден был «приостановить своё наступление, ибо находящиеся перед нами крутые, поросшие кустарником высоты… были заняты казаками».

Казаки отважно защищали город, и генерал-майор Винценгероде докладывал о том Императору: «31 августа вице-король атаковал меня в Звенигороде. Казаки мои оказали в сём случае чудеса, двое из храбрейших их штаб-офицеров были тяжело ранены; мы взяли пленных, не потеряв ни одного человека, а к ночи я велел продолжать отступление».

Используя значительное численное превосходство, французы в ночь на 1 сентября захватили город и монастырь.

Героической была судьба монастыря, основанного учеником Святого Преподобного Сергия Радонежского. Он встал на пути захватчиков в Смутное время, но не выдержал осады и был захвачен зверополяками, разорившими и разграбившими его.

По указу Царя Михаила Федоровича Романова монастырь был восстановлен, а в период царствования Алексея Михайловича даже стал загородной резиденцией Государя и приобрёл статус лавры.

В январе 1652 года в монастыре произошло чудо – были обретены мощи Преподобного Саввы Сторожевского, которые, пролежав в земле 245 лет, были торжественно положены в новую гробницу в Рождественском соборе у южных врат, ведущих в алтарь. Со времени обретения мощей «усердие Царя Алексея Михайловича к обители… ещё более усилилось».

В первую ночь после занятия монастыря принц Богарне, опасаясь внезапного нападения казаков, приказал выставить у крепостных стен часовых и обеспечить охрану Рождественского собора.

Однако охрана была выставлена против русских. Сами же захватчики считали себя вправе поступать в русской святыне, как им заблагорассудится. Европейские нелюди разорили собор, монастырскую ризницу, библиотеку, архив, осквернили гробницу Саввы Сторожевского.

Да и что удивительного… В предыдущих главах упоминалось, во что превратили французы Успенский собор Московского Кремля, в котором устроили конюшню и поставили плавильню для золота и серебра из окладов икон.

Существуют свидетельства очевидцев всех этих безобразий. Так, французские офицеры гадили в святынях, устраивали себе спальни в алтарях, причём укрывались «престольными одеждами». Священники, пытавшиеся вразумить богохульников, умерщвлялись самыми изуверскими способами.

И вот, среди сведений о богохульствах и надругательствах, вдруг появилось известие, что в Саввино-Сторожевском монастыре, хоть и разграбленном изрядно, остались невредимыми мощи Преподобного Саввы Сторожевского. В донесении архимандрита Августина так и говорилось: «Мощи пр. Саввы, в оном монастыре почивающие, находятся в целости, как было до неприятеля, и рука нечестия не коснулась их».

Но лишь много лет спустя стало известно, что же произошло в монастыре. В 1839 году в Москву приехал сын вице-короля. Он рассказал, что случилось с его отцом. В 1874 году воспоминания сына Евгения Богарне были включены в книгу «Простая речь о мудрёных вещах». Материал назывался: «Эпизод из жизни принца Евгения, вице-короля Италийского». (Рассказ этот передан Н. Д. Хвощинской покойным П. П. Новосильцевым в бытность его Рязанским губернатором).

Сын Евгения Богарне рассказал: «Вас, вероятно, удивляет, что я знаю о монастыре св. Саввы, несмотря на то, что там нет ничего замечательного. Вы ещё более удивитесь, если я вам скажу, что я, католик, хочу поклониться вашему св. Савве: я в этом дал обет умирающему человеку, а именно отцу моему. Он взял с меня честное слово, что если когда-нибудь судьба приведёт меня в Россию, непременно отыскать место, где погребен св. Савва, и поклониться ему. Хотите знать, отчего он этого от меня требовал? Слушайте. Отец мой, принц Евгений, как вероятно вам известно, при нашествии императора Наполеона на Россию находился в его армии и командовал корпусом, состоявшим из французов и итальянцев. При вступлении армии в Москву, ему поручено было от Наполеона наблюдать дороги, ведущие в Москву, и защищать их от партизан, образовавшихся тогда в русской армии и делавших большой вред своими неожиданными появлениями на разных пунктах. В одно утро дали знать моему отцу, что около Звенигорода появился русский отряд (как он после узнал это была кавалерия генерала Винценгероде). Он сейчас же приказал авангарду своего корпуса с достаточным количеством артиллерии выступить к тому месту, где показался неприятель. С этим отрядом войск он выступил и сам, желая подробно изучить местность окрестностей Москвы, и, если удастся, захватить неприятеля врасплох. Но сделавши переход более 10 миль и посылая во все стороны разъезды, они никого не видели; вероятно, русские партизаны, узнав, через своих лазутчиков, о выступлении против них значительного числа войск, удалились и спрятались в лесах. Так как войска отца моего от большого перехода были очень утомлены, то он решился остановить дальнейшие поиски, и разместить отряд на биваках близ одного монастыря, который был у них в виду. Сам со своим конвоем и некоторыми генералами отправился в монастырь, где они и заняли комнаты в кельях. В монастыре они нашли несколько спрятавшихся монахов, которым они не сделали никакого зла, а попросили только принести хлеба и какую-нибудь пищу, что они и исполнили. На ночь расставили кругом монастыря часовых и в лагере также, чтобы быть готовыми при малейшей тревоге.

Отец мой, утомлённый от большого перехода верхом, отправился в особую комнату, где ему приготовили кровать, на которую он, не раздеваясь, лег и скоро заснул сном праведника. Здесь он не может припомнить, во сне или наяву, но он видит, что отворяется дверь в его комнаты, входит тихими шагами человек в чёрной длинной одежде, подходит к нему так близко, что он мог при лунном свете рассмотреть черты лица его. Он казался старым, с седой бородой.

Около минуты стоял он, как бы рассматривая принца, наконец, тихим голосом сказал: «Не вели войску своему расхищать монастырь и особенно уносить что-нибудь из церкви. Если ты исполнишь мою просьбу, то Бог тебя помилует, и ты возвратишься в своё отечество целым и невредимым». Сказав это, старец тихо вышел из комнаты. Принц, проснувшись на рассвете, сейчас вспомнил это видение, которое представлялось ему так живо, как бы на яву. Он немедленно позвал адъютанта и велел ему отдать приказ, чтоб отряд готовился к выступлению обратно к Москве, со строгим запрещением входить в монастырь. Отпустив адъютанта, принц пошёл посмотреть церковь, у входа которой стояли часовые. Войдя в храм, он увидел гробницу и образ, который поразил его сходством своим с человеком, представившимся ему ночью. На вопрос его, чей это портрет, один из бывших тут монахов отвечал, что это образ св. Саввы, основателя монастыря, тело которого лежит в этой гробнице. Услышав это, принц с благоговением поклонился мощам святого и записал его имя в своей памятной книжке. После этого события ему приходилось быть почти во всех сражениях, начиная от Малоярославца, во время отступления французской армии из России и в кампании 1813 в Германии. Ни в одном сражении принц не был ранен; слова старца сбылись: он возвратился благополучно в отечество, и даже после падения Наполеона остался всеми любим и уважаем».

Известно, что почти все наполеоновские маршалы, участвовавшие в походе в Россию, либо погибли в сражениях, либо умерли насильственной смертью. К примеру, тот самый Мортье, который занимался разрушением московских святынь, погиб при взрыве бомбы, предназначенной Людовику-Филиппу. Маршал Жюно сошёл сума и умер в мучениях, маршалы Ней и Мюрат были расстреляны, Маршал Бертье, автор всех побед, приписанных Наполеону, бросился с балкона своего замка в Бамберге, маршал Бессьер был убит под Люценом в кавалерийском деле; маршалы Дюрок и Понятовский также убиты в сражениях.

И лишь Евгений Богарне умер своей смертью, а сын его, исполняя отцовскую волю, побывал в монастыре и поклонился мощам Святого Преподобного Саввы Сторожевского.

Недаром Православные говорят: «Силен Бог во Святых Его!»

Ни один агрессор, покушавшийся на Русь, не умер своей смертью… Так было, есть и будет во веки веков!!!

Ни минуты покоя не было французам на протяжении всего их пребывания в Москве. Каждый новый успех русских войск приводил в уныние Наполеона и его маршалов.

Враг нёс колоссальный урон. Так, к примеру, в Масальском уезде Калужской области партизаны уничтожили 987 неприятельских солдат и офицеров, а в плен взяли 450 человек; в Медынском уезде истребили 894 человека и взяли в плен 593, в Боровском уезде было перебито 2199 и пленено 1300 захватчиков. Не менее успешно шла партизанская война и в других уездах. Армия Наполеона таяла не по дням, а по часам.

Всё ощутимее становились и удары летучих армейских отрядов. Так, 29 сентября (11 октября) 1812 года летучий армейский отряд генерала Ивана Семеновича Дорохова взял город Верею, сильный опорный пункт противника на его важнейшей коммуникации.

В журнале военных действий об этой операции говорится: «Генерал-майор Дорохов, отряженный на Можайскую дорогу и коему приписано было иметь первоначально в виду истребить укрепления неприятеля в Верее сделанные, рапортом доносит, что означенные укрепления, выстроенные на крутой горе, имеющей 5 сажен вышины, обнесенные кругом палисадом, через полчаса, невзирая на упорство осажденных, взял штурмом без единого выстрела, причём, кроме много числа убитыми, взято в плен 350 рядовых, 14 штаб- и обер-офицеров, комендант и одно знамя вестфальское.

На штурм Вереи четыре мещанина сего города вели наши колонны с неописанным мужеством, трудность предприятия не охладила в сердцах их любви к Отечеству, и первые бросились они на крепостные валы; один из них ранен, и все четверо награждены знаком отличия военного ордена.

Доставшиеся при взятии Вери нам 500 неприятельских ружей разделены между крестьянами.

Генерал-майор Дорохов в дополнении вчерашнего рапорта доносит, что в Верее взято не 352 рядовых, а 377 и 15 офицеров, отправленных им в Калугу, что полковник, строитель верейских укреплений, два инженерных офицера и более 300 человек найдено убитыми.

Печёный хлеб, для коего муку собирал неприятель в окрестных деревнях, роздан войскам, а мука – разорённым крестьянам…»

Этот успех генерала Дорохова не на шутку встревожил самого Наполеона, который немедленно приказал направить для уничтожения русских отрядов крупные силы. Однако никаких результатов эти карательные рейды не дали. Отряды легко уходили из-под ударов численно превосходящего врага и нападали на французов сами, когда те не ждали нападения. Они устраивали засады, заманивали захватчиков в ловушки.

Русская армия росла и крепла день ото дня. Расположив её в Тарутино, Кутузов, прежде всего, обеспечил защиту Тульского оружейного завода и литейного завода в Брянске. Из Тарутино легче было осуществлять связь с армией адмирала П.В. Чичагова, которая действовала на тылы неприятеля. Выгодное расположение на юго-западе от Москвы давало возможность получить снабжение всем необходимым с юга России и в то же время прикрывать богатейшие и плодороднейшие районы страны.

С первых дней началось пополнение армии. Кутузов привёл в Тарутино 75671 человек при 622 орудиях. К началу контрнаступления он довел численность армии до 130 тысяч человек.

Правда, решающего численного превосходства над французами пока не удалось. Враг уже уступал числом, но незначительно. У Наполеона в Москве было 107 тысяч человек при 533 орудиях. Это не волновало Кутузова. Сражаясь с врагом в минувших кампаниях и войнах, он никогда не имел численного превосходства.

К этому он и готовил свои войска, готовил каждого – от солдата до генерала. Времени было очень мало, всего несколько недель. Михаил Илларионович особую заботу проявлял о командных кадрах. Вскоре после Бородинского сражения он отдал приказ: «Предшедшие дела достаточны были увидеть храбрость отличия каждого офицера, вследствие чего предлагаю Вашему Превосходительству не позже как завтра представить мне к производству из чина в чин до полковника сих отличнейших офицеров командуемой вами армии, а также и из унтер-офицеров, несмотря на старшинство, а единственно за подвиги и храбрость заслуживающих повышения».

Новые подразделения формировались с таким расчетом, чтобы в каждом их них наряду с молодыми воинами были и старые, испытанные в боях. Эти умудрённые опытом солдаты и унтер-офицеры помогали командирам в короткое время научить новобранцев действовать в строю, в различных видах боя.

В Тарутине Кутузову пришлось заниматься и разработкой плана наступательных операций. Однажды он уже создал такой план, прибыв в армию и приняв главное командование, но осуществить его не удалось из-за того, что не был он подкреплён материально. Ни пополнение, ни вооружение, ни боеприпасы армия своевременно не получила, а потому вынуждена была принять сражение, уступая в численности своей неприятелю. И вот, наконец, Кутузов создал хоть небольшое, но превосходство.

Военный историк генерал-майор Н.Ф. Гарнич отмечал, что новый план наступления, созданный Кутузовым, предусматривал: «1) использование с полным напряжением всех сил Первой западной армии для нанесения ударов на Московском направлении по главным силам Наполеона;

2) использование всех огромных возможностей местных народных и летучих армейских отрядов и полков государственного ополчения;

3) организацию между всеми этими разновидными вооруженными силами постоянного взаимодействия и боевого содружества;

4) использование сил генерала Витгенштейна и адмирала Чичагова на главном – Московском направлении против сил противника;

5) сковывание на местах всеми силами и средствами резервов Наполеона;

6) широкое использование в тактике боевых действий русских войск принципа – бить противника по частям, в самых невыгодных для него условиях местности и соотношения сил;

7) организацию бесперебойного материально-технического обеспечения своих войск, государственного ополчения и местных народных партизанских отрядов – уже в ходе наступления;

8) действия в тылу главных сил противника, которые бы стесняли и ограничивали маневры всех его резервов, лишали бы его источников своевременного снабжения боеприпасами, продовольствием, фуражом;

9) дальнейшее развертывание мероприятий по усилению движения сопротивления врагу и патриотического духа всего населения занятой противником территории.

Стратегическая цель, поставленная Кутузовым для наступления, – истребить главную группировку войск противника – армию Наполеона, а затем последовательно уничтожить все другие группировки вражеских войск.

План Кутузова заключался: в переходе в наступление находящихся под его командованием главных сил русской армии во взаимодействии с партизанами и ополченцами против главных сил Наполеона, находящихся в Москве. Одновременно на флангах войска Витгенштейна и армия Чичагова начинали быстрое движение по сходящимся направлениям для выхода в тыл главных сил Наполеона».

Начал Кутузов со всесторонней разведки. Он знал доподлинно, каково приходится в Москве французской армии, которая быстро разлагалась. О том докладывали партизаны, постоянно проникающие на окраины Москвы, а также летучие армейские отряды, плотно обложившие город. Знал также Кутузов и то, что Наполеон не хочет покидать Москву.

Французский император отдал распоряжение укрепить Кремль и Новодевичий монастырь. Он решил сделать их опорными пунктами своего сопротивления в случае перехода русских в контрнаступление. Однако Кутузов наступательных действий не начинал, но блокаду усиливал день ото дня. Вскоре русские обрезали коммуникацию корпуса Мюрата, стоявшего на реке Чернишне ближе всех французских соединений к Тарутинскому лагерю.

Лористон уже доложил Наполеону, что русская армия выглядит весьма бодро, солдаты и офицеры хорошо одеты, вооружены и ждут не дождутся, когда их поведут в бой. Высоко оценивал боеспособность русской армии и маршал Мюрат.

4 (16) октября 1812 года Наполеон написал министру иностранных дел Марэ: «За несколько дней уведомлял я вас о намерении моем стать на зимние квартиры между Днепром и Двиною, теперь настало к тому время.

Армия выступает; (7 – 19) я выхожу из Москвы по Калужской дороге. Если неприятель вздумает защищать Калугу. Я его разобью; потом, смотря по погоде, или сделаю поиск на Тулу, или пойду прямо на Вязьму.

Во всяком случае, к началу ноября поставлю я армию на пространство между Смоленском, Могилевом и Витебском. Решаюсь на это, потому что Москва не представляет больше военной позиции. Иду искать другой позиции, откуда выгоднее будет начать новый поход, действие которого направлено на Петербург или Киев…»

Но Наполеон ещё не знал, что его планам не суждено сбыться. Михаил Илларионович Кутузов, всесторонне оценив обстановку, нашёл тот самый момент, когда целесообразнее всего нанести французской армии первый ощутимый удар. 4 (16) октября он отдал приказ подготовить внезапный удар по Мюрату. Эта операция была подготовлена быстро и скрытно.

6 (18) октября двенадцатитысячная русская группировка внезапно ударила по пятитысячному корпусу Мюрата, располагавшему 187 орудиями, сбила его с позиций, опрокинула и стала преследовать.

В первые же минуты боя были захвачены 20 вражеских пушек, а у бивачных костров русские солдаты нашли брошенный завтрак, даже кофейники с кофе. Враг потерял убитыми 2 500 человек, в плен сдались свыше двух тысяч человек. Трофеями стали 38 пушек и много другого вооружения. Операция была проведена блестяще. Русские потеряли убитыми 300 человек, ранеными – около 900 человек.

Кутузов писал по этому поводу Чичагову и Витгенштейну: «6 октября в семь часов пополудни армия наша из позиции при Тарутине разными колоннами выступила через реку Нару и в полночь колонны правого крыла достигли намеченных пунктов, на рассвете в шесть часов соединённо с колонною левого фланга атаковали неприятеля, который в течение четырех часов времени был разбит и преследуем был 28 верст за село Воронцово».

В тот же день разведчики летучего армейского отряда полковника Кудашева перехватили депешу маршала Бертье, направленную одному из генералов французской армии, в которой сообщалось о намерении Наполеона оставить Москву.

И снова Кутузову потребовалось приложить весь свой опыт, чтобы разгадать замысел врага. Он понимал, что отступать Наполеон попытается по Калужской дороге, которая еще не была разорена – там можно было найти продовольствие и фураж.

Это предположение нужно было еще проверить, ведь от Наполеона можно было ожидать всего, в том числе и неразумных шагов.

7 (19) октября генерал-майор Иван Семенович Дорохов доложил Кутузову: «Неприятель занял село Фоминское. Сей отряд я почитаю в силах меня превосходнее».

В тот же день французский полковник Бертеми привёз Кутузову письмо, написанное маршалом Бертье. В нём шла речь о правилах ведения войны, осуждались партизанские действия. Письмо насторожило Кутузова, особенно то обстоятельство, что в нём указывалось, будто писано оно в Москве. Однако были уже неопровержимые доказательства о начале движения французской армии.

Кутузов разгадал уловку французского маршала. Но сделал вид, что поверил, будто французы ещё в Москве, более того, сам тут же сочинил ответ, в котором, в частности, отметил: «…повторяю здесь истину, значение и силу которой Вы, князь, несомненно, оцените: трудно остановить народ, ожесточённый всем тем, что он видел, народ, который в продолжении двухсот лет не видел войны на своей земле, народ, готовый жертвовать собой для Родины и который не делает различий между тем, что принято, и что не принято в войсках обыкновенных. Что же касается армий, мне вверенных, то я надеюсь, князь, что все признают в образе действия правила, характеризующие храбрый, честный и великодушный народ».

Полковник Бертеми старался убедить Кутузова, что французы находятся в Москве, Кутузов же сделал всё, чтобы Бертеми не заподозрил о выступлении русской армии из Тарутино. Кутузов настолько убедил его в том, что армия стоит на месте, что Бертеми с совершенной уверенностью доложил о том Наполеону. Тот, выслушав полковника, приказал ускорить марш на Калугу.

Наполеону важно было вырваться из тисков, в которых он оказался в Москве. Ему нужен был оперативный простор с плодородными, не разорёнными и не разграбленными его солдатами областями.

Направив на Старую Калужскую дорогу корпус маршала Нея с задачей отвлечь внимание русского командования, основные силы он сосредоточил у села Фоминское, чтобы оттуда повернуть на Калугу. Но замысел врага был разгадан благодаря смелым и решительным действиям командира летучего армейского отряда капитана Сеславина, который, обнаружив движение французской армии, взял в плен вражеского солдата и доставил его в Ставку Кутузова. Солдат показал, что Наполеон выдвигается через Боровск на Малоярославец.

Кутузов направил к Малоярославцу 6-й пехотный корпус генерала от инфантерии Дмитрия Сергеевича Дохтурова и казачьи полки генерала от кавалерии Матвея Ивановича Платова.

12 (24) октября вспыхнуло ожесточенное сражение за Малоярославец. Восемь раз город переходил из рук в руки. Французы потеряли в борьбе за него свыше 5 тысяч человек, но и наш урон достигал 3 тысяч. И всё-таки русские выстояли, сдержали натиск превосходящего противника.

И тогда Наполеон вынужден был собрать Военный совет. Он проходил в деревне Городня близ Малоярославца. Обратившись к своим маршалам и генералам, Наполеон сказал: «Прибытие Кутузова на Калужскую дорогу совсем изменило положение дел».

На вопрос, что же теперь предпринять, маршал Бессиер ответил: «Для генерального сражения у армии и даже и у гвардии не хватает мужества. А каков неприятель? Разве не видели мы поля Бородинской битвы, не заметили того неистовства, с которым русские ополченцы, едва вооруженные и обмундированные, шли на верную смерть? А теперь перед нами прекрасно оснащённые войска!»

Наполеон, хмурясь, обратился к генералу Лобау:

– А вы что думаете, генерал?

– Отступать по кратчайшей и известнейшей дороге на Можайск, к Неману и как можно скорее, как можно поспешнее.

Этот ответ озадачил Наполеона. Он всё ещё надеялся, что его маршалы и генералы, как и всегда, готовы к схватке, рвутся в бой. Но всё изменилось… Всё изменили всего около полутора месяцев, проведённых в Москве, причём не в боевой учебе, а в грабежах.

Маршалы убеждали теперь, что надо отступать. И аргументы были неопровержимыми. Если не удалось, навалившись всеми своими силами, потеснить русских в тот момент, когда в Малоярославце противостоял всей главной армии один лишь русский корпус Дохтурова, о чём может идти речь, когда прибудут главные силы Кутузова?!

Осмотрев поле сражения, Наполеон задумал ещё раз сделать попытку обмануть Кутузова, обойдя его армию через Медынь слева, а затем всё-таки двинуться на Калугу.

Однако и этот маневр был своевременно разгадан благодаря казачьей разведке. Поняв, что Кутузова ему не обойти и не перехитрить, Наполеон приказал отступать по Смоленской дороге, разорённой и выжженной ещё по пути на Москву.

Граф Сегюр в тот же день написал о Малорославце, назвав его местом, «где остановились завоевания вселенной, где исчезли плоды 20-летних побед и где началось страшное разрушение всего, что думал создать Наполеон».

Историки справедливо считают Малоярославецкое сражение вторым по значению после Бородинского. Именно под Малоярославцем Наполеон потерпел полное поражение на всех направлениях своих действий.

Не помог и корпус Понятовского, направленный сначала для отвлечения внимания русских, а затем для поиска более благоприятных путей отступления. Он был остановлен и обращён в бегство казаками Платова.

Однако Кутузов знал, что французская армия ещё достаточно сильна, а потому внимательно следил с помощью своих разведчиков за каждым шагом Наполеона. Едва французы двинулись в сторону Медыни, как Кутузов перевел основные силы армии к Полотняным заводам, дабы не дать врагу даже подумать о новой попытке выбраться на Калужскую дорогу.

С этого времени начался новый этап войны – преследование улепётывающей от русских войск французской армии. Напутствуя войска, Кутузов писал: «…Наполеон, не усматривая ничего другого, как продолжение ужасной народной войны, способной в краткое время уничтожить всю его армию, видя в каждом жителе воина, общую непреклонность на все его обольщения, решимость всех сословий грудью стоять за любезное Отечество, постигнув, наконец, всю суетность дерзкой мысли – одним занятием Москвы поколебать Россию, предпринял постепенное отступление вспять. Потушите кровью неприятельскою пожар Московский! Воины! Потщимся выполнить сие, и Россия будет нами довольна, и прочный мир водворится в неизмеримых ее пределах…»

Позади были самые суровые испытания. Наконец могли свободно вздохнуть жители многих областей, спасённых русской армией от грабителей и убийц европейской банды, вторгшейся в наши пределы. Жители окрестных сёл, деревень, городов писали Кутузову восторженные письма, благодарили, восхищались мужеством и прозорливостью его, храбростью его войск.

На одно из них, пришедшее из Калуги, Кутузов ответил: «Я счастлив, предводительствуя Русскими! Но какой полководец не поражал врагов, подобно мне с сим мужественным народом! Благодарите Бога, что вы Русские! Гордитесь сим преимуществом и знайте, чтоб быть храбрым и быть победителем, довольно быть только Русским!»

Теперь нужно было организовать преследование – не просто движение вслед за бегущей армией неприятеля и выдворение её за пределы Отечества, а полное уничтожение агрессора, заслужившего своими злостными делами самой жестокой кары.

А между тем Наполеон, осознав всю опасность своего положения, стремился всеми силами оторваться от русской армии, чтобы выйти на выгодный рубеж, соединиться со своими корпусами, действовавшими на других направлениях, и организовать противодействие Кутузову.

Главнокомандующий русской армией понимал это. Он поставил перед летучими армейскими отрядами новые задачи: «Далеко опережать отступающего противника и организовывать действие находившихся в тылу Наполеона местных народных партизанских отрядов и дружин ополчения, нападать на транспорты врага; уничтожать по пути отхода мосты, гати, переправы и строить искусственные препятствия; истреблять отдельные гарнизоны захватчиков, находящихся в населенных пунктах и охраняющих тыловые дороги противника; тревожить отступающие колонны войск противника ночными внезапными нападениями; вести наблюдение, особенно за приближающимися резервами противника. Главная задача всем летучим армейским отрядам и местным партизанам – это всемерное истребление захватчиков…»

Вот только некоторые распоряжения, которые Кутузов направил командирам летучих армейских отрядов. Полковнику Ефремову он приказывал: «Действовать на правый фланг отступающего противника, стараться на марше всегда его предупредить. Старайтесь делать частые и точные нападения!»

Генералу Ожеровскому, командовавшему летучим армейским отрядом, Кутузов писал: «Главный предмет действий Ваших должен состоять в том, чтобы нападать на неприятельские малые отряды, транспорты, по Смоленской дороге идущие, истреблять учрежденные на сем пути неприятельские магазейны, истреблять по селениям в сем направлении находящийся фураж, и тем отнять все способы продовольствия для неприятельской кавалерии и артиллерии… Отряжайте нарочные партии для истребления мостов, по коим неприятель должен идти, дабы всячески затруднить марш его. Словом сказать, употребите все способы, которые только ко вреду неприятельскому послужить могут».

Стремясь замедлить движение армии Наполеона, Кутузов направил пятнадцать полков под командованием генерала Платова и усиленный отряд Милорадовича вперед с задачей перехватить путь отступления и помешать быстрому маршу врага.

Он предписал Платову: «1) Как можно скорее отрядите Орлова-Денисова с шестью казачьими полками к городу Гжатску и снабдите его наставлением, чтобы наносить неприятелю возможный вред.

2) Я надеюсь, что сей отступной марш неприятелю сделается вреден и что Вы наиболее сему способствовать можете. Почему вы не оставите почитать главным предметом разрушение переправ, через которые неприятель идти должен, и для того отделите нужную партию, которая бы старалась упреждать неприятелю полумаршем, могла бы сим способом остановить его марш».

Особенно требовал Кутузов беречь людей, понимая, что война уже близится к завершению. Постоянно напоминая об этом генералам, он писал: «За десятерых французов не дам я и одного русского. Неприятели скоро все пропадут, а если мы потеряем много людей, то с кем придем на границу!»

Военный историк генерал-майор Н.Ф. Гарнич отметил: «В этих простых словах заключается вся основа стратегии и тактики Кутузова. Он решил истреблять врага в самых невыгодных для французов условиях местности, общей остановки и соотношения сил. Кутузов считал единственно целесообразным истреблять наполеоновскую армию по частям. Самым удобным и выгодным для русских вооруженных сил было истребление французов на марше, когда их походные колонны растягивались на десятки километров.

При внезапных нападениях на походные колонны врага легко можно было создать перевес в силах и с большими результатами применить артиллерию, расстреливая противника, не имеющего возможности быстро использовать свои орудия.

Но в представлении большинства окружавших Кутузова генералов разгром Наполеона надлежало осуществить в генеральном сражении. Пожалуй, один Кутузов отчетливо понимал, что такая победа над еще довольно сильным противником может быть достигнута ценой значительных людских потерь. Поэтому Кутузов считал, что в сложившейся остановке, имея впереди достаточно времени, можно и должно применить для истребления врага испытанный прием – бить противника по частям. Это был способ действий, не требовавший больших жертв. Истребить всю армию противника, а самому израсходовать на это как можно меньше людей, победить французов наверняка, но «малой кровью» русских патриотов – к этому стремился Кутузов».

Армия грабителей и бандитов, приведённая Наполеоном в Россию, не заслуживала ничего, кроме полного уничтожения. Отступая, она огрызалась и вершила свои злодеяния, стремление к которым были в крови у сатрапов «корсиканского чудовища».

Наполеон не знал, что далеко не всё удалось исполнить маршалу Мортье, а доклад об уничтожении столицы лишь обман маршала, не решившегося сказать правду о том, что отряд бандитов, действовавший под французскими знаменами и по повелению императора Франции, был разгромлен и выбит из Москвы казаками генерала Иловайского.

Жажда злодейства крепко засела в мстительном «корсиканском чудовище». Он приказал разрушать и жечь населенные пункты на пути отступления армии, убивать русских патриотов, пленных русских солдат и офицеров, которых еще не убили в Москве и зачем-то первое время тащили за собой (новых-то пленных не было). Он заставлял убивать местных жителей просто так, в наказание за провал своего собственного похода, убивать за то, что они не пожелали покориться ему и стать рабами «просвещённой Европы», столь любившей использовать рабский труд.

Французский генерал Фезенак писал: «Наполеон продолжал своё мщение истреблением и огнём!» Но агрессоры забывают о том, что поднимая свои бандитские полчища на другие народы, они лишают себя Божьей защиты, как богоборцы и особи, перестающие быть людьми. И не только они сами несут ответственность перед Богом за злодеяния свои – они раскладывают преступную ответственность на плечи своих народов.

Зверополяки, надругавшиеся над московскими святынями в период Смутного времени, получили свое – гитлеровцы с той же дьявольской силой надругались над их столицей, превратив её в руины. Гитлеровцы, готовые исполнить волю своего бесчеловечного фюрера и затопить Москву со всеми жителями в случае её взятия, испытали это зло на себе, когда по приказу Гитлера были затоплены прятавшиеся в подземке тысячи берлинцев.

Многострадальная Россия! Что довелось тебе вынести на своём историческом пути! Вот и во время контрнаступления в 1812 году глазам русских солдат и офицеров представлялись душераздирающие картины – кругом стояли пепелища, валялись истерзанные трупы крестьян, раненых. Нельзя было прощать врагу надругательств над родной землей – русские войска добивались всё новых и новых побед над ненавистными захватчиками.

Кутузов писал, поздравляя войска с новыми победами: «После таких чрезвычайных успехов, одерживаемых нами ежедневно и повсюду над неприятелем, остается только быстро его преследовать, и тогда может быть Земля Русская, которую мечтал он поработить, усеется костьми его. Итак, мы будем преследовать неутомимо. Настает зима, вьюги, морозы; вам ли бояться их – дети Севера? Железная грудь ваша не страшится ни суровости непогоды, ни злости врагов. Она есть надежная стена Отечества, о которую все сокрушается».

И заключалось это письмо словами, которые неразрывно связаны с блистательными именами двух великих полководцев, которые украсили, в качестве эпиграфов, многие книги, посвящённые боевой славе России: «Пусть всякий помнит Суворова, он научил сносить голод и холод, когда дело шло о победе и славу Русского Народа!»

Враг нёс огромные потери. В начале отступления Наполеон имел 107 тысяч человек с 533 оружиями. В Смоленск он привел всего 42 тысячи. А ведь он постоянно получал подкрепления из Франции, которая напрягала последние силы, стараясь накормить свое ненасытное «корсиканское чудовище».

Главные силы французской армии таяли с каждым днём. Не меньший урон имели и отдельные корпуса, действовавшие на других направлениях, а корпус маршала Ожеро и вовсе предпочёл в полном составе сдаться в плен.

Наполеон собирался отдохнуть в Смоленске, пополнить армию и снова попытаться заговорить о мире. Но, войдя в город, он получил сведения, что Кутузов совершает глубокий охват, двигаясь на Красное. В то же время Милорадович быстро идёт к Дорогобужу на Касково и Алексеево.

Отдых не получился. Уже через пять дней Наполеон решил выступить на запад. Теперь у него под ружьем оставалось 37 тысяч человек, причём каждому солдату удалось выдать всего по пять патронов.

А за армией тащилась толпа из 30 тысяч безоружных вояк, деморализованных и дезорганизованных, бросивших своё оружие и не способных не только воевать, но боявшихся даже грабить, что ещё недавно было их излюбленным занятием. Они были голодными и оборванными. Ещё и морозы не наступили, а они замерзали, утопали в грязи растоптанной дороги. Огромный обоз с награбленным добром быстро таял – многое уже отбили казаки и партизаны, многое бросили сами французы, не имея возможности тащить за собой, многое поломалось и утратило ценность.

Неприятельские войска терпели одно поражение за другим. Окончательное их истребление Кутузов спланировал на реке Березине, куда заблаговременно направил армию адмирала Чичагова и корпус Витгенштейна. Кроме того, для осуществления окружения врага главнокомандующий создал шесть оперативных групп.

Основные четыре группы действовали с фронта. Это группа генерала Милорадовича в составе двух корпусов, одной кавалерийской дивизии и четырех казачьих полков, группа генерала Платова из пятнадцати казачьих полков и четырнадцати батальонов пехоты, группа генерала Ермолова из двух полков кирасир и четырнадцати батальонов пехоты, а также группа генерала Бороздина из шести конных полков. Каждой группе Кутузов поставил конкретные задачи.

Ещё две группы прикрывали фланги: правый – генерал-адъютант Кутузова и левый – летучие отряды Ожаровского, Сеславина и Дениса Давыдова.

Полностью осуществить план окружения и уничтожения Наполеона не удалось из-за ошибки адмирала Чичагова, который, введённый в заблуждение Наполеоном, неправильно определил главное направление действий французов и увёл свои войска в сторону от места переправы, намеченного французами, оставив там лишь незначительные силы. А ведь именно на Березине обстановка наиболее благоприятствовала русским – здесь впервые удалось добиться решающего перевеса в численности войск.

Лишь ошибка адмирала П.В. Чичагова и нерешительные действия генерала Витгенштейна позволили некоторой части войск противника вырваться из кольца.

Вот что рассказал об этом Денис Давыдов в «Дневнике партизанских действий 1812 года»: «…Между тем на берегах Березины совершались громадные события. Наполеону… угрожала здесь, по-видимому, неизбежная гибель. В то время как обломки некогда грозной его армии быстро следовали к Березине, чрез которую им надлежало переправиться, сюда стремились с разных сторон три русские армии и многие отдельные отряды. Казалось, конечная гибель французов была неминуема, казалось, Наполеону суждено было здесь либо погибнуть со своей армией, либо попасться в плен…

С трёх сторон спешили к Березине Чичагов, Витгенштейн, Кутузов и отряды Платова, Ермолова, Милорадовича, Розена и другие. Армия Чичагова, которую Кутузов полагал силою в шестьдесят тысяч человек, заключала в себе лишь тридцать одну тысячу человек, из которых около семи тысяч кавалерии; она была ослаблена отделением Сакена с двадцатью семью тысячами человек против Шварценберга и неприбытием Эртеля с пятнадцатью тысячами человек, отговаривавшегося незнанием, следовать ли ему с одной пехотой или вместе с кавалериею. Грустно думать, что в столь тяжкое для России время могли в ней встречаться генералы, столь легко забывающие священные обязанности свои относительно Отечества».

Денис Васильевич, как видим, старается писать как можно более мягко, а между тем насажденные на высокие посты в армии иноземцы, безусловно, не лучшим образом влияли на ход и исход событий. Вот и генерал Эртель по никому не известным причинам не выполнил возложенных на него задач, и остается только гадать по какой причине. Быть может, по той же самой, по которой Беннигсен украл у русской армии победу на Бородинском поле.

Много написано о том, что произошло на Березине, но не лучше ли обратиться к воспоминаниям очевидца и участника тех событий? Денис Давыдов подробно описал сложившуюся обстановку, поскольку знал её не понаслышке: «Чичагов, занимая правый берег Березины, господствующий над левым, должен был наблюдать большое пространство по течению реки, близ которой местность была весьма пересечена и болотиста. Армия Витгенштейна следовала также по направлению к Березине; утомленная, по-видимому, одержанными успехами, она подвигалась медленно и нерешительно. Мужественный, но недальновидный защитник Петрополя, гордившийся одержанием победы в каких-то десяти генеральных сражениях, был совершенно обманут французским генералом Legrand. В одном из донесений Витгенштейна сказано, что против него находилась дивизия стрелков; это были лишь стрелки, вызванные из пехотной дивизии. Генерал Legrand, ослабленный отделением значительных сил, соединившихся с Наполеоном, отступил весьма искусно от Чашников и Череи».

Лёгкая ирония Дениса Давыдова понятна. Иноземные генералы часто выдавали даже мелкие успехи за великие победы. Вспомним, как после сражения при Пултуске в декабре 1806 года Беннигсен, добившийся незначительного успеха над уступающими ему числом войсками Ланна, обманул Императора, лживо доложив о победе на Наполеоном, которого и близко к Пултуску не было. Так и Витгенштейн намеренно принял небольшие отряды стрелков за целую дивизию французов.

«Если бы Витгенштейн, – писал далее Денис Васильевич, – преследовал его деятельно и теснил бы французов не ощупью и не так слабо, Legrand, имея лишь весьма мало пехоты, мог бы быть совершенно истреблен или, по крайней мере, значительно ослаблен. Витгенштейн должен был понять, что развязка кровавой драмы должна была воспоследовать на берегах. Березины, а потому он должен был, уничтожив или, по крайней мере, значительно ослабив войска Legrand, быстро двинуться к этой реке. Впоследствии Витгенштейн уверял, что он лишь потому не соединился с войсками адмирала, что ему надлежало преследовать баварцев, которые, как известно, выступили из окрестностей Полоцка».

Историки не в состоянии с такой предельной точностью обрисовать обстановку, с коей это сделал Денис Давыдов, получавший все сведения об обстановке из первых рук, причём сведения, ещё не «причесанные» историками, действующими по принципу, разоблаченному Львом Толстым. Вспомним, что Лев Николаевич отметил: «История – есть ложь, о которой договорились историки». Поэтому самые ценные сведения о войнах, походах и сражениях дают именно воспоминания их участников. Конечно, бывают и исключения, такие как лживые воспоминания Беннигсена о кампании 1807 года, в которых он выпячивал свою роль, которой либо не наблюдалось вовсе, либо она была более чем отрицательной.

До сих пор идут споры, почему же всё-таки Наполеону удалось вырваться из Березинского капкана. Но исследователи стараются обойти стороной воспоминания участников, а между тем таких воспоминаний немало. Интересно и правдиво описывают те события и генерал Алексей Петрович Ермолов, и генерал Дмитрий Петрович Резвой. Есть кое-какие записки по этому поводу и у адмирала Павла Васильевича Чичагова. Но поскольку невозможно объять необъятное, я останавливаюсь лишь на воспоминаниях Дениса Давыдова.

Продолжаем рассматривать наиболее интересные отрывки из них, касающиеся того, что произошло под Березиной: «Прибыв весьма поздно, с одним своим штабом в Борисов, Витгенштейн обнаружил впоследствии большую нерешительность относительно войск Виктора, которые, после переправы Наполеона чрез Березину, могли быть легко уничтожены».

Снова мы видим странные действия. Снова он упускает возможность уничтожить неприятеля, хотя не мы, а именно французы навязали нам истребительную войну, жестокую, именно они в этой войне проявляли изуверскую жестокость даже к мирному населению.

Кутузов планировал полное поражение неприятеля, но снова, как и при Бородине, ему мешали либо по непонятному или даже злому умыслу, как это делал Витгенштейн, либо по неумению командовать, как это зачастую случалось у Павла Васильевича Чичагова, адмирала, вполне способного управлять боевыми действиями на море, но не на суше. До сих пор остается загадкой, почему Император назначил адмирала командующим Дунайской армией. Да, он был в дружбе с ним, но тогда тем более странно – по дружбе возлагать на плечи адмирала дело, которое ему не под силу.

Денис Давыдов привёл в своих воспоминаниях письмо Михаила Илларионовича Кутузова от 13 ноября 1812 года, написанное в Копысе и адресованное адмиралу: «Если Борисов занят неприятелем, то вероятно, что оный, переправясь чрез Березину, пойдёт прямейшим путём к Вильне, ведущим чрез Зембино, Плещеницы и Вилейку. Для предупреждения сего необходимо, чтобы ваше высокопревосходительство заняли отрядом дефилею при Зембине, в коей удобно удержать можно гораздо превосходнейшего неприятеля. Главная наша армия от Копыса пойдёт чрез Староселье, Цегержин, к местечку Березино, во-первых, для того, чтобы найти лучше для себя продовольствие, а во-вторых, чтобы упредить оного, если бы пошел от Бобра чрез Березино на Игумен, чему многие известия дают повод к заключениям».

Тактика Кутузова была особой, полководец преследовал две наиважнейшие цели. Первой целью было, естественно, истребление неприятеля и освобождение от него русской земли. Второй целью, которую он почитал также очень важною – сохранить, насколько это возможно, жизни русских солдат и офицеров. Он не раз повторял, что война выиграна, но чего будет стоит победа, если будут напрасно потеряны тысячи воинов. Он не видел смысла давать кровопролитные сражения уже после Малоярославца и Красного – там эти сражения были необходимы, – поскольку ожесточенные схватки ничего бы не дали, кроме напрасной потери людей. «Великая» грабьармия и так была уже на грани катастрофы, хотя ещё могла огрызаться и приносить некоторый урон преследующим её победителям.

Денис Давыдов показал ту обстановку, которая сложилось после того, как «Наполеон, усиленный войсками Виктора, Удино и остатками отряда Домбровского, подошел к Березине».

И постепенно подвёл нас к важнейшим выводам. Его воспоминания заставляют серьезно задуматься над тем, что нам известно о Березинской операции: «Множество примеров из истории убеждают нас в невозможности силою воспрепятствовать неприятелю совершить переправу чрез реку, но затруднить ее по возможности – всегда во власти военачальника противной армии».

Тут необходимо обратить внимание и ещё на одно обстоятельство. Да, действительно, редко можно найти примеры в истории военного искусства, когда настойчивые усилия при форсировании водных преград оказывались безрезультатными, ведь сами подобные действия наступающие производили тогда лишь, когда были уверены в успехе.

На Березине же ко всему прочему прибавлялось ещё и то, что у «великой» армии не было никакого выхода, кроме форсирования Березины любой ценой. Недаром есть мудрое правило – не загоняй врага в угол. Загонишь в угол – заставишь сопротивляться с удвоенной, а то и с утроенной силой.

Поэтому можно по-разному относиться к ошибке адмирала Чичагова, которая, по мнению Дениса Давыдова, состояла в следующем: «Чичагов, которому приходилось наблюдать по течению Березины на расстоянии восьмидесяти верст от Веселова до Нижнего Березина, был введен в заблуждение следующими обстоятельствами: действием Удино, расположившего свои посты на тридцативерстном пространстве выше и ниже Борисова и занявшего отрядом Ухолоды, где делались приготовления для переправы, известиями о приближении австрийцев со стороны Сморгони…»

Тут нужно добавить, что Наполеон широко использовал дезинформацию. С этой целью среди местного населения намеренно распускались слухи о ложном направлении его действий и ложных переправах. Эти сведения становились известными Чичагову и заставляли его стремиться организовать противодействие переправам именно там, где указывали наполеоновские дезинформаторы, а не там, где французы в действительности собирались переправляться. Чичагов двинулся с главными силами к Шабашевичам.

Денис Давыдов указал: «Между тем Наполеон под прикрытием сорокапушечной батареи, устроенной близ Студенок в узком месте реки, благополучно переправился чрез нее. Слабый авангард Чаплица, не будучи в состоянии оказать сопротивления неприятелю, отступил к Стахову. Двинувшись один к Зембину, этот авангард отделился бы от прочих частей армии и был бы неминуемо истреблен.

Удино, переправившись во главе французской армии и расположившись между Брилем и Стаховым, занял небольшим отрядом Зембинское дефиле. Чаплиц, слабо подкрепленный Чичаговым, которого шесть гренадерских баталионов остались далеко назади, не мог даже развернуть всех сил своих, так что одна артиллерийская рота стреляла чрез головы других. Чичагов, выслав Сабанеева с войсками к Стахову, приказал изнуренным отрядам Ермолова и Платова стать там же в резерве. Завязался в лесу кровопролитный, но бесполезный бой; французская кавалерия яростно атаковала нашу пехоту, причем мужественный князь Щербатов едва не был взят в плен.

Вместо ошибочного движения на Игумен, Чичагову надлежало, заняв центральный пункт, выслать вверх и вниз по реке отряды для открытия неприятеля; движение на Игумен ничем не может быть оправдано. Что касается других обвинений, так, например, относительно порчи гатей в Зембинском дефиле, Чичагов в этом мало виноват; им был послан с атаманским казачьим полком Кайсаров, которому было строго предписано испортить все гати этого дефиле. Кайсаров поднялся вверх по реке Гайне на расстоянии около двадцати верст, с намерением приступить к порче гатей с тыла; глубокие и топкие места, окружающие Гайну, никогда в самую суровую зиму не замерзающие, не дозволили ему привести это предприятие в исполнение.

Если б оно удалось, Наполеон нашелся бы вынужденным обратиться на Минск, которым бы вскоре неминуемо овладел. Овладение этим городом было для нас и для французов делом первостепенной важности; здесь были найдены нами богатые магазины с запасами, привезенными из Франции, которыми наша армия воспользовалась.

Наполеон, овладев Минском, мог бы здесь остановиться и дать время своим войскам сосредоточиться и отдохнуть… Неизвестно, какой бы в этом случае оборот приняли дела».

Одним словом, обстановка складывалась так, что, выигрывая в одном, наши войска могли проиграть в другом, быть может, даже более важном. Но об этом многие исследователи умалчивают, словно война только и состоит в том, чтобы наносить на карты стрелы и подталкивать в направлении этих стрел войска. Но ведь стрелы, начертанные на картах, должны быть наполнены не только войсками, но и боеприпасами, снаряжением и продовольствием, одним словом, всем необходимым для ведения боевых действий и осуществления самой по себе жизнедеятельности войск.

Многие смотрели многосерийный фильм по роману Пикуля «Реквием каравану PQ-17». Довольно редкий случай, когда создатели фильмов, показывают «бесноватого фюрера», размышляющим над такими, казалось бы, прозаическими вещами, как обеспечение боевых действий горючим. Помните, когда он размышляет, сколько потребуется горючего для супер-линкора «Тирпица» и кораблей сопровождения? Да, и его людоедские планы нуждались все в том же – материальном их обеспечении.

Продовольственные и другие запасы, находящиеся в Минске, были важны не только французам, но и русским войскам, стремительно наступающим, а потому оторвавшимся от своих баз снабжения.

Денис Давыдов даже размышляет о целесообразности давать неприятелю в некоторых случаях, так называемый «золотой мост»: «Хотя я враг правила, предписывающего строить золотой мост отступающему неприятелю, но здесь обстоятельства вынуждали нас не затруднять Наполеону движения чрез Зембинское дефиле по следующим причинам.

Во-первых, армии, которым надлежало соединиться на Березине для совокупной атаки, были весьма разобщены, и притом они не были, по-видимому, расположены оказать деятельное содействие одна другой, вследствие неприязни и зависти, существовавшей между военачальниками; Витгенштейн не хотел подчиниться Чичагову…

Во-вторых, Наполеон, занимая центральный пункт относительно наших армий, имел под руками восемьдесят тысяч человек; он мог легко раздавить любую армию, которая, не будучи поддержана другими, решилась бы преградить ему дорогу. Наконец, французы, сознавая вполне свое гибельное положение и, невзирая на понесенные страшные потери, обнаружили здесь отчаянное мужество».

И, конечно, действовала дезинформация. В воспоминаниях приведено письмо Алексея Петровича Ермолова, адресованное Михаилу Илларионовичу Кутузову: «Я… заключаю, что неприятель кругом обманул графа Витгенштейна, который потому отстанет от него, по крайней мере, на полтора марша».

Денис Давыдов упоминает даже о том, что Алексей Петрович Ермолов, прибыв к Чичагову, советовал ему не разрушать пути отступления, поскольку «французы, понимая, что залог спасения заключался для них лишь в отчаянном мужестве, стали бы сражаться как львы. Наконец, – присовокупил он, – если даже удастся испортить дефиле, Наполеон будет вынужден обратиться на Минск, магазины которого были для нашей армии необходимы».

В результате французам «удалось, после переправы через Березину, благополучно пройти через дефиле; лишь следовавшие позади французские войска были застигнуты нашими. Взятие этих войск, входивших в состав Полоцкого корпуса, свидетельствовало не в пользу графа Витгенштейна; это ясно доказывало, что они своим присутствием здесь обязаны лишь слабому преследованию этого генерала. Если б Витгенштейн был проницательнее и преследовал неприятеля с большею настойчивостью… если б Чичагов не совершил своего движения на Игумен, был в свое время усилен войсками Эртеля и поспешил бы к Студенцу, не ожидая дальнейших известий со стороны Нижнего Березина, – количество пленных могло быть несравненно значительнее; быть может, берега Березины соделались бы гробницей Наполеоновой армады; быть может, в числе пленных находился бы он сам. Какая слава озарила бы нас, русских?! Она была бы достоянием одной России, но уже не целой Европы. Впрочем, хвала провидению и за то, что оно, благословив усилия наши, видимо содействовало нам в изгнании из недр России новейших ксерксовых полчищ… Мы, современники этих великих событий, справедливо гордящиеся своим участием в оных, мы, более чем кто-либо, должны воскликнуть: «Не нам, не нам, а имени твоему!»

Как бы подводя итог написанному о Березинской операции, Денис Давыдов указал на ошибки Чичагова, но, в то же время, сказал несколько слов в его оправдание: «Он (Чичагов – Н.Ш.), бесспорно, сделал непростительную ошибку, двинувшись на Игумен; но здесь его оправдывает:

во-первых, отчасти предписание Кутузова, указавшего на Игумен, как на пункт, чрез который Наполеон будто бы намеревался непременно следовать;

во-вторых, если бы даже его армия не покидала позиции, на которой оставался Чаплиц, несоразмерность его сил относительно французов не позволяла ему решительно хотя несколько задержать превосходного во всех отношениях неприятеля, покровительствуемого огнем сильных батарей, устроенных на левом берегу реки; к тому же в состав армии Чичагова, ослабленной отделением наблюдательных отрядов по течению Березины, входили семь тысяч человек кавалерии, по свойству местности ему совершенно здесь бесполезной;

в-третьих, если Чаплиц, не будучи в состоянии развернуть всех своих сил, не мог извлечь пользы из своей артиллерии, то тем более армия Чичагова не могла, при этих местных условиях, помышлять о серьезном сопротивлении Наполеону…»

Ну и коснулся того, о чем говорили в то время многие. Трудно судить адмирала, «который, будучи моряком, не имел достаточной опытности для командования сухопутными войсками».

Далее Денис Васильевич выразился еще определеннее: «Из всего этого я вывожу следующее заключение: если б Чичагов… остался с главною массою своих войск на позиции, насупротив которой Наполеон совершил свою переправу, он не возбудил бы противу себя незаслуженных нареканий и неосновательных воплей своих соратников, соотчичей и потомков, не знакомых с сущностью дела; но присутствие его здесь не могло принести никакой пользы общему делу, ибо, по всем вышеизложенным причинам, Чичагову невозможно было избежать полного поражения или совершенного истребления своей армии, что было бы для нас, по обстоятельствам того времени, вполне невыгодно и весьма опасно. Наполеон понес бы, без сомнения, в этом случае несравненно большую потерю; но она была бы, во всяком случае, ничтожна в сравнении с тою, которой Россия была вправе ожидать от своевременного прибытия трех армий к берегам Березины.

Хотя Наполеон с остатками своего некогда грозного полчища поспешно отступал пред нашими войсками, однако могущество этого гиганта было далеко еще не потрясено. Вера в его непобедимость… существовала еще во всей Западной Европе, не дерзавшей еще восстать против него. Наша армия после понесенных ею трудов и потерь была весьма изнурена и слаба; ей были необходимы сильные подкрепления для того, чтобы с успехом предпринять великое дело освобождения Европы, главное бремя которого должно было пасть на Россию. Нам потому ни в каком случае не следовало жертвовать армией Чичагова для цели гадательной и, по стечению обстоятельств, не обещавшей даже никакой пользы…»

Всем вырываться не удалось. На переправах через Березину Наполеон потерял 25 тысяч солдат и офицеров, 31 орудие, а деморализованные остатки своей армии, все еще двигавшиеся за ним, он приказал отсечь от войск, пока еще не потерявших боеспособность. Для этого, едва последний сохранивший хоть какой-то воинский вид солдат перешел на западный берег, Наполеон приказал сжечь мосты, чтобы окончательно избавиться от того сброда, в который превратилась значительная часть его армии.

Впрочем, ошибки Чичагова и Витгинштейна привели лишь к тому, что не удалось пленить самого Наполеона, хотя, конечно, и при ином исходе – то есть при полной гибели армии – император Франции наверняка бы сбежал, как собственно и улизнул вскоре после Березины, облачившись в чужое платье и взяв себе чужое имя.

Кутузов писал Императору об этом фактически завершающем кампанию деле следующее: «Сия армия, можно сказать, 12, 13 и 14 числа ноября находилась окруженная со всех сторон. Река Березина, представляющая натуральную преграду, господствуема была армиею адмирала Чичагова, ибо достаточно было занять мост при Зембине и Борисове (пространство 18 верст), чтобы воспрепятствовать всякому переходу неприятеля.

Армия Витгенштейна от Лепеля склонилась к Борисову и препятствовала неприятелю выйти с этой стороны.

Главный авангард армии корпус Платова и партизаны мои теснили неприятеля с тыла, тогда когда главная армия шла в направлении между Борисовым и местечком Березино с тем, чтобы воспрепятствовать неприятелю, если бы он хотел идти на Игумен.

Из сего положения наших армий в отношении к неприятельской должно бы полагать неминуемую гибель неприятельскую; незанятый мост при Зембине и пустой марш Чичагова к Зашкевичам подали неприятелю удобность перейти у Студенки».

И все же главная цель – истребление основной массы неприятельской армии – была достигнута.

У Студенки Наполеон переправил лишь 9 тысяч человек. А потом истребление русской армией остатков врага было продолжено во время бегства французов к Неману, уже беспорядочного и без предводителя.

Начальник главного штаба французской армии писал Наполеону из Ковно: «Я должен доложить Вашему величеству, что армия совершенно рассеяна и распалась даже ваша гвардия; в ней под ружьем от 400 до 500 человек. Нельзя удержать Ковно, потому что армии более не существует».

В июне 1812 года, перейдя Неман, ступили на русскую землю 678 тысяч человек при 1420 орудиях. Назад, на западный берег Немана, перебралось в декабре месяце около 400 человек пехоты и до 500 воинов гвардейской кавалерии. От корпусов, действовавших на флангах, осталось в общей сложности около 20 тысяч человек.

Военный историк генерал-майор Н.Ф. Гарнич приводит в своей книге примечательный факт: «От Немана через Вильну, Дриссу, Витебск, Смоленск, Москву до Малоярославца считается 1210 верст. Российская армия перешла сие корпус, отряд или патруль не был истреблён, и ни одно орудие не было потеряно.

От Малоярославца через Боровск, Можайск, Смоленск, Оршу, Борисов, Вильну до Ковно считается 985 верст. Французская армия прошла сие пространство в 49 дней; потеряла несколько корпусов, отрядов, всю кавалерию и почти всю артиллерию. Спрашивается, которая из двух армий бежала?»

И недаром Кутузов, прибыв в Вильно, написал: «Война окончилась за полным истреблением неприятеля!»

Истребление было практически полным. К примеру, корпус вице-короля Евгения, насчитывавший перед вторжением в Россию 60 тысяч человек, придя в Ковно после бегства под ударами русских, уместился в небольшой комнате городского дома, а «молодая гвардия» Наполеона погибла вся до единого человека.

В приказе Кутузова, посвященном переходу Русской Армии через Неман, сказано: «Храбрые и победоносные войска! Наконец вы на границах Империи, каждый из вас есть спаситель Отечества! Россия приветствует вас сим именем!

Стремительное преследование неприятеля и необыкновенные труды, подъятые вами в сем быстром походе, изумляют все народы и приносят вам бессмертную славу. Не было еще примера столь блистательных побед. Два месяца сряду рука ваша каждодневно карала злодеев. Путь их усеян трупами. Только в бегстве своем сам вождь их не искал иного кроме себя спасения. Смерть носилась в рядах неприятельских. Тысячи пали разом и погибли. Тако Всемогущий Бог изъявлял на них гнев свой и поборил Своему Народу.

Не останавливаясь среди гвардейских подвигов, мы идем теперь дале. Пройдем границы и потщимся довершить поражение неприятеля на собственных полях его.

Но не последуем примеру врагов наших в их буйстве и неистовствах, унижающих солдата. Они жгли дома наши. Ругались святынею, и мы видели как Десница Всевышнего праведно отметила их нечестие. Будем великодушны, положим различие между врагом и мирным жителем. Справедливость и кротость и обхождение с обывателями покажет им ясно, что не порабощения их и не суетной славы мы желаем, но ищем освободить от бедствий и угнетений даже самые те народы, которые вооружались противу России… Объявляя о том, обнадежен я, что священная воля сия будет выполнена каждым солдатом в полной мере…»

Итак, в июне 1812 года Неман перешли 678 тысяч французов. К этому надо добавить, что Наполеон на протяжении всего похода получал из Франции огромные подкрепления. В результате, в течение июня, июля, августа и даже еще сентября, Неман перешли, двигаясь на восток, еще несколько сотен тысяч пополнения. Таким образом, всего в Россию за все время нашествия пришло до миллиона европейских бандитов, одетых в форму «великой» грабьармии. Ну а вышло из России около 20 тысяч, да и то на флангах. На главном направлении Неман перешла только горстка французов.

Есть и у нас особи, напоминающие представителей рода человеческого, которые протестуют против столь жесткой оценки агрессоров. Но ведь это не нами определено, кто на Земле может считаться человеком, а кто это право утрачивает, причем, заметим, утрачивает по собственной воле.

Завет Михаила Илларионовича был исполнен. Русские войска вступили в Европу как освободители, но 16 (28) апреля 1813 года Михаил Илларионович Кутузов скончался в небольшом прусском городке Бунцлау.

Известная французская писательница госпожа Сталь писала жене полководца: «Кутузов спас Россию, и ничто в будущем не сравнится со славою последнего года его жизни, – сердце мое, однако, сжимается при мысли, что не увижу никогда человека, который был также великодушен, как и велик».

Таково признание заслуг великого русского полководца, сделанное француженкой. Правда, нужно оговориться, француженкой особенной, честной и принципиальной, о которой Пушкин отозвался очень высоко, заявив, что это «красноречивая, благородная чужеземка, которая первая отдала справедливость Русскому Народу, вечному предмету невежественной клеветы писателей иностранных».

«Слава Кутузова неразрывно соединена со славою России, – писал Пушкин, – ибо один Кутузов облечен был в народную доверенность, которую он чудесно оправдал!»

В начальных главах я останавливался на некоторых вопросах, касающихся главной тайны Императора Александра Первого. Понять его характер, поведение, оценить его личность до выхода книги Г.С. Гриневича было очень сложно. Как объяснить, что Император постоянно действовал против России, втягивая державу в невыгодные для неё, кровопролитные войны, которые совершенно не нужны были русскому народу.

Но книга Гриневича проливает свет на те причины, которые заставляли того, кто известен нам под именем Александра Первого, поступать именно так, как он поступал. Он был зажат слугами «тёмных сил» настолько, что не имел права сделать ни единого шага в сторону от указанной ему дорожки, ведущей Россию к гибели. Но Император был сыном Павла Первого, внуком Екатерины Великой – ведь сие родство сохранялось и при том происхождении, на которое указывают доказательства, приведённые в книге Гриневича. И оно давало о себе знать. Война воспитала Императора. И в то же время она позволила ему обрести некоторую самостоятельность, которой он постепенно начал пользоваться, отходя от навязанного ему либерализма.

По мере того как Государь всё более отходил от конституционных и либеральных вихляний, те, кто приветствовал его воцарение, рассчитывая на лёгкую и веселую жизнь, на беспредел в утолении «многомятежных человеческих хотений», начинали менять к нему своё отношение. Он чувствовал это.

Мария Федоровна писала о подозрительности Александра: «…Ему казались такие вещи, о которых никто и не думал: будто над ним смеются, будто его слушают только для того, чтобы посмеяться над ним, и будто мы делали друг другу знаки, которых он не должен заметить. Наконец, всё это доходило до того, что становилось прискорбно видеть подобные слабости в человеке, со столь прекрасным сердцем и умом…»

В юности его мало занимали религиозные вопросы. Его с трудом можно было назвать верующим, ибо православный человек не мог бы попустительствовать слугам дьявола, коими были убийцы его отца. К концу второго десятилетия XIX века он стал религиозен.

Графине С.И. Соллогуб он как-то сказал: «Возносясь духом к Богу, я отрешился от всех земных наслаждений. Призывая себе на помощь религию, я приобрёл то спокойствие, тот мир душевный, который не променяю ни на какие блаженства внешнего мира».

Осознавая тяжкий грех содеянного в юности, Государь сделал искренний шаг в лоно православной церкви. Он ещё более сблизился с графом Аракчеевым, который не уставал на протяжении всего правления удерживать его от ошибок. Аракчеев был истинно православным человеком, твердым, честным, последовательным в отстаивании ценностей самодержавия.

В первом десятилетии XIX века Русская партия при дворе была ещё крайне слаба. Она объединяла лишь очень и очень немногих честных и преданных патриотов, главными среди которых были А.А. Аракчеев, М.Б. Барклай-де-Толли, Ф.В. Ростопчин. Во втором десятилетии Алексею Андреевичу Аракчееву удалось укрепить позиции партии и объединить вокруг себя людей, преданных престолу и Отечеству.

За какое бы дело не брался Государь в последние годы своего царствования, везде он видел ужасающие примеры разложения. Граф Алексей Андреевич Аракчеев усиливал свое влияние на все стороны политики, видя, что Император меняется на глазах, стремясь исправить то, что еще не поздно. Не без его влияния министр народного просвещения составил на высочайшее имя доклад, в котором отметил: «В Отечестве нашем далеко простерло корни свои воспитание, иноземцами сообщаемое. Дворянство, подпора государства, возрастает нередко под надзором людей, одною рукою собственной корыстью занятых, презирающих всё не иностранное, не имеющих чистых правил нравственности, ни познаний».

Министр предупреждал Императора, что, «следуя дворянству, и другие сословия готовят медленную пагубу обществу воспитанием детей своих в руках у иностранцев».

Много нерешенных вопросов было и у церкви, которая в ту пору даже лишилась права называться православной, а вероисповедание именовалось «греко-латинским». Не без помощи графа Аракчеева удалось передать Императору письмо архимандрита Фотия, в котором было такое предупреждение: «Враги Церкви Святой и Царства весьма усиливаются, зловерие, соблазны явно и с дерзостью себя открывают, хотят сотворить тайные, злые общества, вред велик Святой Церкви и Царству, но они не успеют, бояться их нечего, надобно дерзость врагов тайных и явных внутри самой столицы в успехах немедленно остановить».

После этого письма Император пригласил к себе Архимандрита Фотия, который оставил воспоминания о встрече: «…Отверзаются двери, я оными вхожу в комнату, где был Царь, вижу, что тот час Царь грядет принять благословение… Со страхом и благоговением подходит ко мне, приемлет благословение, целует усердно десницу мою, я же тотчас неприметно Лик Спаса, дал ему приложиться и ему вручаю оный образ. Царь принял и приветствовал сими словами:

– Я давно желал тебя видеть, отец Фотий, и принять твое благословение.

На что я сказал Царю:

– Яко же ты хочешь принять благословение Божее от меня, служителя святого алтаря, то, благословляя тебя, глаголю: мир тебе, Царю, спасися, радуйся, Господь с тобою буди!

Царь по сих словах, взяв меня за руку и указав место, посадил меня на стул, сам сел противу меня, лицом в лицо прямо зря мне… начал Царь вопрошать меня о месте моей службы в корпусе, когда я был законоучителем, и в монастыре».

Далее, как вспоминал архимандрит Фотий, речь шла о положении России, о растущем нечестии:

– Противу тайных врагов тайно и нечаянно действуя, вдруг надо открыто запретить и поступать во имя веры святой, – говорил Фотий, и Царь крестился при этом и просил себя снова и снова перекрестить, чтобы оградить силою святой святого креста. Когда архимандрит Фотий уже собрался уходить, Александр пал на колени перед святым образом и, обратясь к Фотию, заговорил:

– Возложи руце твои, отче, на главу мою и сотвори молитву Господню о мне, прости и разреши мя.

На прощание же, рассказывал Фотий, «Царь же поклонился мне в ноги, стоя на коленях; восстал от земли, принял благословение, целовал десницу мою, весьма благодаря, просил в молитве поминать не забывать, благословение послать, и проводил меня сам из дверей».

Эта встреча имела важный, переломный момент не только в миросозерцании самого Царя, в отрезвлении его от ошибок юности, но стала поворотным моментом в делах государственных. Г. Василич в книге «Император Александр и старец Феодор Козьмич» указал: «С этого времени Фотий сразу поднимается на целую ступень: от Царя он получил алмазный крест, от Императрицы Марии Федоровны золотые часы, и в то же время был назначен настоятелем Новгородского Юрьева монастыря.

Под его влиянием появился рескрипт на имя управляющего Министерством внутренних дел графа Кочубея, которым было повелено закрыть все тайные общества, в том числе и масонские ложи, и не позволять открытия их вновь; и всех членов сих обществ обязать, что они впредь никаких масонских и других тайных обществ составлять не будут, и, потребовав от воинских и гражданских чинов объявления, не принадлежат ли они к таким обществам, взять с них подписи, что они впредь принадлежать уже к ним не будут; если же кто такого обязательства дать не пожелает, тот не должен остаться на службе».

Во время одной из последующих бесед Император задал отцу Фотию ряд вопросов, касающихся дела спасения России от масонского заговора. Архимандрит Фотий составил докладную записку на высочайшее имя, в которой изложил своё мнение: «На вопрос твой, как бы остановить революцию, молимся Господу Богу и вот что открыто, только делать немедленно. Способ исполнить весь план тихо и счастливо таков:

1) Министрество Духовных дел уничтожить, а другие два отнять у известной тебе особы (князя Голицына – Н.Ш.);

2) Библейское общество уничтожить под предлогом, что уже много напечатано библий и они теперь не нужны;

3) Синоду быть по-прежнему и надзирать при случаях за просвещением, не бывает ли чего противного власти и вере;

4) Кошелева отдалить, Госпера вызнать, Феслера выгнать, хотя бы главных».

Прочитав это письмо, Император пригласил графа Аракчеева, который без колебаний поддержал предложения отца Фотия и попросил не медлить. 15 мая 1824 года министерство духовных дел было закрыто, князь Голицын отстранен от всех постов. Феслер, духовный наставник и протеже Сперанского, был изгнан из России, вслед за ним был выслан и Госпер. Архимандрит Фотий писал одному из соратников в Москву: «Порадуйся, старче преподобный, нечестие пресеклось, армия богохульная диавола паде, ересей и расколов язык онемел. Министр нам Един Господь наш… Аминь! Молюсь об Аракчееве. Он явился, раб Божий, за Святую Церковь и Веру, Яко Георгий Победоносец».

В 1823 году был составлен указ о престолонаследии и об отречении от престола цесаревича Константина Павловича. Император окружил всё строгой тайной и поручил одному из посвященных в это серьёзное дело архиепископу Филарету прибегнуть к «особым приемам для сокрытия тайны».

29 августа 1823 года в полдень Император прибыл в Успенский собор, где его уже ждали протопресвитер, сакелларий и прокурор синодальной конторы с печатью.

Г. Василич писал: «Архиепископ вошел в алтарь, открыл ковчег государственных актов, показал присутствующим печать, но не подпись принесенного конверта, положил его в ковчег, запер, запечатал и объявил всем трем свидетелям, к строгому исполнению, высочайшую волю, чтобы о свершившемся никому не было открываемо».

В книге «Житие преподобного Авеля-прорицателя» говорится: «Император ещё задолго до своего удаления в Таганрог не чувствовал себя счастливым на престоле, тяготился своим положением и всё чаще и чаще возвращался к мысли, запавшей еще в юную впечатлительную душу его. А тут как раз открывшийся заговор, угрожавший и спокойствию России, и личной безопасности Государя. Если сюда прибавить тяжёлые воспоминания о трагической кончине отца, то и всё это, вместе взятое, не могло не подействовать на впечатлительную, мистически настроенную душу Государя, и нет ничего невероятного, с точки зрения психологической, что он исполнил своё давнишнее намерение, оставил престол и удалился. Но удалился он не в «какой-нибудь уголок Европы, чтобы безмятежно наслаждаться добром, утвержденным в Отечестве», а в далекую, холодную, неприютную Сибирь, чтобы долгим тяжёлым подвигом добровольного отшельничества искупить свои вольные и невольные прегрешения. Невольно приходят на память слова, сказанные Государем после вторжения в Россию Наполеона: «Я отращу себе бороду и лучше соглашусь питаться хлебом в недрах Сибири, нежели подпишу стыд моего Отечества и добрых моих подданных».

Таковы психологические основания тождественности Императора Александра и сибирского старца Феодора Козьмича.

В высокой степени интересные соображения привёл некто Д.Д. в статье «Одна из последних легенд», помещённой в Саратовской газете «Волга» от 25 июля 1907 года. Статья эта цитируется по вышеупомянутой книге. Господин Д.Д., с детства знакомый с легендой о Феодоре Козьмиче, много думал о ней, собирал на месте сведения, спрашивал современников события.

«Из всего этого, – пишет г. Д.Д. – я вынес глубокое убеждение, что без признания этой легенды невозможно нарисовать духовный образ Императора Александра Павловича, что этой именно легендой вполне объясняется и исчерпывается та двойственность личности, какая признана всеми историками, бросалась в глаза всем современникам, и толковалась вкривь и вкось всеми, кого поражала эта невообразимая смесь скрытности и искренности, величия и унижения, гордости и скромности, шума и тишины, вспышек характера и устойчивости, царственного величия и сознания ничтожности.

Только глубокий разлад с самим собою, только затаенное, не могущее быть высказанным кому бы то ни было горе, несчастье, только сознания вольной или невольной, но какой-то ужасной вины, могут быть объяснены и приведенной легендой, и теми легендарными мотивами, какие я в молодости слышал на юге от лиц – современников царствования и смерти Александра Благословенного.

Большая, мятущаяся душа, сознавшая и свой и мировой грех, великая душа могла найти прощение и утешение только именно таким искусом. Но не один Благословенный старец страдал. Его страдания отразились известным образом на его душе. Те же страдания иных отразились, но отразились сильно на другой тоже не мелкой, но трагической личности – его брате Константине Павловиче. «Я б никогда не хотел царствовать, – говорил Константин. – Бедный Государь!»

Цесаревич Константин Павлович искренне любил своего отца. Он, проделавший с Победоносцем Российских Войск Генералиссимусом Суворовым весь Итальянский поход и в награду за то получивший титул Цесаревича, думал как Императорский солдат, как верный сын России. Оба они отказались от власти; гроза, прошедшая в молодости, не сломила этих двух гигантов, не подорвала их корни, но поставила перед их духовным взором нечто страшное, великое, вечное…»

Автор статьи в газете «Волга» сделал твердый вывод:

«Я давно уже признаю эту легенду историческим фактом. Я давно уже горжусь тем, что Русская история дала такого необыкновенного Царя, такую страшную мощь духовной силы. И я убежден, что таким мог быть только Русский Царь. Еще одна черта – чисто Русская, народная, о которой в данной «легенде» никто до сих пор не думал. Ведь старец Федор Кузьмич добровольно пострадал. Вспомните великого Достоевского, вспомните его анализ стремления Русской души пострадать: Христос страдал – и я должен пострадать, и непременно физически пострадать, перенеся человеческие унижения и боль. Вспомните, ведь старец Феодор Козьмич принял звание не Христа ради юродивого, не в схиму постригся, что было и возможно, и легко, и безопасно со стороны тайны, – нет, он назвался непомнящим родства, упорным беспаспортным, беглым и бродягою по тогдашнему определению, принял наказание плетьми и был послан на поселение».

Князь Н.С. Голицын, первым записавший народную легенду о таинственном сибирском отшельнике, объясняет причину ее появления тем обстоятельством, что Феодор Козьмич по наружности имел большое сходство с Императором Александром Первым. Вот, что писал он в ноябрьском выпуске «Русской Старины» за 1800 год: «Однажды, в 60-х годах, один приятель мой, которого я навестил, показал мне небольшую фотографическую карточку, говоря: «Посмотрите, не найдете ли сходства с кем-нибудь вам известным?». Смотрю – вижу: великого роста и благолепного вида старец, почти с обнаженною от волос головою, в белой крестьянской рубахе, опоясанный поясом, стоящий среди крестьянской хижины. Лицо – прекрасное, кроткое, величественное; никакого сходства ни с кем припомнить не могу. Наконец, приятель мой спрашивает меня: «Не находите ли сходства с Императором Александром Павловичем?» Я крайне удивился, начал пристально всматриваться и, точно, стал понемногу находить некоторое сходство и в чертах лица, и в росте. Но я недоумевал, что значили эти борода, одежда, хижина. Тогда приятель и рассказал мне распространенную в Сибири легенду об Императоре Александре Павловиче, скрывшемся, будто бы, от мирской суеты в образе отшельника Феодора Козьмича…»

В книге «Житие преподобного Авеля-прорицателя» далее говориться: «В Императорской публичной библиотеке есть превосходный, во весь рост портрет Императора Александра Благословенного. Изображение Императора на этом портрете имеет поразительное сходство с изображением Феодора Козьмича.

Указывают также на портрет Александра Первого, имеющийся в Московском коммерческом училище и также весьма схожий с карточкой старца. На этом портрете даже поза (одна рука, левая, заложена за пояс, другая – на груди) та же самая, что на портрете Феодора Козьмича. Конечно, одно сходство Императора Александра Благословенного с таинственным сибирским отшельником еще ничего не доказывает: оно могло быть чисто случайным. Но совершенно иную ценность приобретает сходство в связи с другими обстоятельствами, могущими дать повод возникновения «легенды».

Последние дни царствования Императора Александра Первого, начиная с его отъезда из Петербурга в последнее путешествие в Таганрог, и обстоятельства, непосредственно предшествовавшие 19 ноября 1825 года, заключают в себе много необъяснимого, загадочного, таинственного».

Эти факты можно найти в книгах «Житие преподобного Авеля-прорицателя», Н.К. Шильдера «Император Александр Первый, его жизнь и царствование», И.А. Галактионова «Император Александр Первый и его царствование» и ряде других изданий. Все они впервые увидели свет еще до революции, а затем были переизданы в конце XX века.

В книге Г. Василича «Император Александр Первый и старец Феодор Кузьмич» рассказывается о появлении загадочного старца в Сибири: «Осенью 1836 года к одной из кузниц, находящейся около города Красноуфимска Пермской губернии, подъехал какой-то мужчина лет шестидесяти и попросил кузнеца подковать бывшую под ним верховую лошадь. Кузнец, исполняя желание проезжего, заинтересовался красивою лошадью и самою личностью старика, одетого в обыкновенный черный крестьянский кафтан, плохо гармонировавший с чрезвычайно мягкими, не крестьянскими манерами проезжего, обратился к нему с обыкновенными в этих случаях вопросами о цели путешествия, принадлежности лошади, и, наконец, о его имени и звании.

Уклончивые ответы проезжего возбудили подозрения собравшегося около кузницы народа, и неизвестный без всякого со своей стороны сопротивления был тут же задержан и доставлен в город. На допросе он назвал себя крестьянином Феодором Козьмичем, объяснил, что лошадь принадлежит ему, отказался от дальнейших показаний и объявил себя не помнящим родства бродягою, следствием чего был арест и затем суд по тогдашним законам за бродяжничество.

Говорят, что необыкновенно симпатичная наружность этого человека, добродушное выражение лица его, изящные манеры, уменье говорить и проч., обнаруживая в нем хорошее воспитание и как бы знатное происхождение, вызвали общее сочувствие и сострадание; были употреблены все меры уговорить его открыть свое нестоящее звание и происхождение, но все увещания и гуманные попытки в этом отношении оказались тщетными, и неизвестный упорно продолжал называть себя бродягою.

В том же году, Феодор Кузьмич, как бродяга, был наказан 20-ю ударами плетей, выслан из Красноуфимска на поселение в Сибирь, в Томскую губернию, близ города Ачинска, и приписан к деревне Зерцалы Боготольской волости, куда и прибыл с 43-ею партиею 26 марта 1837 года».

О Феодоре Кузьмиче написано уже достаточно много. Известно, что умер он в Томске 20 января 1864 года в возрасте 87 лет. Как помним, Александр Первый родился в 1777 году, стало быть, в 1864 году ему было бы 87 лет!

Мы не будем касаться общеизвестных фактов, многократно изложенных в книгах. Процитируем лишь те, которые имеют прямое отношение к теме и цели повествования: «Вообще знание петербургской придворной жизни и этикета, а также событий начала нынешнего (XIX) и конца прошлого (XVIII) столетия старец Феодор Кузьмич обнаруживал необычайное; знал всех государственных деятелей и высказывал иногда довольно верные характеристики их. С большим благоговением отзывался он о митрополите Филарете, архимандрите Фотии и других. Рассказывал об Аракчееве, его военные поселения (поселения эти были задуманы самим Императором – Н.Ш.), о его деятельности, вспоминал о Суворове, Кутузове и пр. Про Кутузова говорил, что он был великий полководец, и Александр завидовал ему. Все подобные воспоминания и суждения о людях имели характер… объективный, в силу чего неразвитый народ приписывал ему какую-то возвышенную способность смотреть на вещи с какой-то необыкновенной, непонятной для них точки зрения.

Замечательно, что Феодор Козьмич никогда не упоминал об Императоре Павле I и не касался характеристики Александра Павловича. Только события, тесно связанные с именем Императора, неизбежно должны были вызвать в нем некоторые суждения. «Когда французы подходили к Москве, – рассказывал Феодор Козьмич, – Император припал к мощам Сергия Радонежского и долго со слезами молился этому угоднику. В это время он услышал: «Иди, Государь, дай полную волю Кутузову, да поможет Бог изгнать из Москвы Французов!.. Как фараон погряз в Черном море, так и французы на Берёзовой реке».

Или вот еще такой факт приведен Г. Василичем: «Оставляя навсегда селение Зерцалы, Феодор Козьмич… пригласил несколько крестьян в часовню и, по окончании молебна, поставил в эту часовню раскрашенный разноцветными красками вензель, изображавший букву «А», с короною над нею и летящим голубом. «Храните этот вензель пуще своего глаза», – сказал он при этом зерцаловским крестьянам…».

Известно, что Феодор Козьмич очень тяготился множившейся с каждым днем своею популярностью и вынужден был часто менять свое место жительства. Но люди быстро находили его на новом месте. «Обстановка всех его маленьких келий указывала на крайнюю неприхотливость хозяина. Жесткая постель, две или три скамейки и небольшой столик – составляли всю его мебель. В правом углу висело несколько образов: Печерской Божьей Матери, маленький образок Александра Невского и др.»

И.А. Галактионов в книге «Император Александр Первый и его царствование» рассказал: «За два дня до отъезда (в Таганрог), Государь отправился на молебствие в Александро-Невскую Лавру, в сопровождении великих князей Николая и Михаила Павловичей и высших государственных сановников. В Лавре его ожидало всё высшее столичное духовенство. После литургии Государь пошел завтракать к митрополиту Серафиму и здесь, отозвав его в сторону, сказал шёпотом: «Прошу вас отслужить для меня панихиду, которую желаю отслушать перед отъездом в южные губернии». «Панихиду?», – спросил удивленный Митрополит. «Да, – ответил Государь и тяжело вздохнул. – Отправляясь куда-либо, я обыкновенно приношу молитву в Казанском соборе, но настоящее мое путешествие не похоже на прежние… И к тому же здесь почивают мои малолетние дочери и вблизи отсюда столь же дорогая мне… Да будет мой путь под кровом этих ангелов».

Перед выездом из Петербурга Государь остановился у заставы, привстав с коляски и, обратившись назад, в задумчивости несколько минут глядел на город, как бы прощаясь с ним…»

Биограф Русских Императоров Н.К. Шильдер описание расставания Императора со столицей заканчивает такими словами: «Было ли то грустное предчувствие, навеянное встречею со схимником, была ли то твердая решимость не возвращаться Императором, кто может решить этот загадочный вопрос?»

В книге «Житие преподобного Авеля-прорицателя» это комментируется следующим образом: «Если можно объяснить предчувствием горячую молитву Императора перед отъездом, если тем же объясняется его трогательное расставание с Петербургом, когда он «привстал в коляске и несколько минут глядел на город, как бы прощаясь с ним», то таинственная ночная панихида, ночное же молебствие в Александро-Невской Лавре, произнесенные Государем слова, что «настоящее мое путешествие не похоже на прежнее», – указывают на преднамеренность. Все это наводит на мысль, что Император замыслил что-то важное, о чем не хотел, чтобы не только знали, но и подозревали другие, что должно было сохраниться в строжайшей тайне. И не было ли, действительно, это важное намерение – «твердою решимостью не возвращаться Императором?»

Пораженный за грехи свои грустью и печалью раскаяния, тот, кого мы знаем под именем Александра Первого, был исцелен долгим подвижничеством и усердною молитвою, дарованной ему Всемогущим и Всемилостивым Богом. Он окончил жизнь свою, когда все нераскаянные убийцы, все злодеи-нелюди ушли в небытие, ибо «никакой человекоубийца не имеет жизни вечной, в нем пребывающей.

У Александра Первого не было выбора, ибо по Указу Павла Первого, как по священному закону, Русский Государь не имел права отречься от престола, от своей, по словам И.А. Ильина «религиозно-священной, монархической и династической обязанности блюсти престол, властно править, спасать свой народ в час величайшей опасности и возвращать его на путь верности, ответственности и повиновения своему законному Государю».

Не имея права на отречение, Александр Павлович воспользовался правом на смерть, но как Православный, он имел и здесь право лишь на мнимую смерть, о чем и говорил Авель-прорицатель Павлу Петровичу, отвечая на вопрос о судьбе династии.

Александр Павлович получил воздаяние не без воли Божией, на что указывают знамения, случившиеся в момент его ухода с престола Русских Царей.

В книге Великого Князя Николая Михайловича есть такой рассказ:

«В одну ночь, в октябре, многие жители Таганрога видели над дворцом две звезды следующим порядком: сначала они были одна от другой в дальнем расстоянии, потом соединились и опять до трёх раз расходились, после чего из одной звезды сделался голубь, сел на вторую звезду, но через короткое время упал, и его не стало видно. Затем и вторая звезда постепенно исчезла. Кроме того, в Петербурге с 1 сентября по 1 ноября была видна темная комета, лучи которой простирались вверх на большое пространство; потом заметили, что она летала, и лучи её простирались к западу.

– Знаешь ли, что она предвещает? – спросил Государь у своего кучера.

– Бедствие и горесть, – ответил кучер.

Помолчав, Государь прибавил:

– Так Богу угодно.»

Фразу «Так Богу угодно» часто повторял старец Феодор Кузьмич…

Легенда о старце Феодоре Кузьмиче была довольно известной в России. Но что весьма примечательно, историки, подвластные Ордену русской интеллигенции, не замечали ее, в то же время охотно рассказывая о смерти Александра Первого в Таганроге, восстании на Сенатской площади и о подавлении его.

Что касается книги «Император Александр Первый и старец Феодор Кузьмич», репринтное издание которой выпустило издательство «Современник» в 1991 году, то некто Г. Василич (скорее всего псевдоним), издавший ее до революции, из кожи вон лез, чтобы доказать нетождественность Императора и старца. Мало того, он оклеветал архимандрита Фотия, без всяких на то оснований объявив его чуть не умалишенным. Фанатичную ненависть Г. Василича вызвало то, что после встречи с архимандритом Фотием Император нанес удар по тайным обществам и прочим темным силам, разрушающим самодержавие.

Идеологи Ордена русской интеллигенции не могли допустить показа духовного очищения и обновления Государя, со временем отбросившего либеральные идеи и обратившегося к основам русского государственного строительства – к самодержавию. В каждом русском заложена монархическая жилка. Заложена она была и в том, кого мы знаем под именем Александра Первого, немало испытавшем в своей жизни горя и боли. Его любимые дочери ушли из жизни в раннем возрасте, ему не дал Бог наследника, которому бы мог он передать престол. Но Он дал ему Прозрение и направил на путь к истине. И не мог уйти Русский Император в мир иной с нераскаянными грехами. Только подвижническая жизнь могла очистить его душу.

Я уже упоминал в начальных главах о тайнописях, оставленных Феодором Козьмичем. Напомню, что в них значится: «…Мое зло двойное: Император Александр – я, Симеон Великий. Я тьмы приверженец, суть злодей. Имя Первый – отсеку. Тайно наделю властью и силой Симеона – дурную главную ветвь».

Остается только добавить, что факт постоянной переписки Феодора Козьмича с Императором Николаем Павловичем Г.С. Гриневич считает доказанным. Известно и то, что к таинственному старцу в Сибирь не раз приезжали высокопоставленные лица из Петербурга. Побывал у него и наследник престола Александр Николаевич, будущий император Александр Второй. Скорее всего «Тайны» Феодора Козьмича, найденные после его смерти в холщёвом мешочке, висевшем у изголовья кровати, и представлявшие собой три исписанных бумажных листка, адресованы были именно Императору Николаю Павловичу. Но Феодор Козьмич пережил императора на десять лет и умер в 1864 году. В тайнописи есть и такая фраза: «Но когда Афанасьевич молчит – Павловичи не разглашают». Симеон Афанасьевич Великий предпочел молчать о своей тайне до кончины, но оставил тайнопись, ибо говаривал: «Чудны дела твои, Господи, нет тайны, которая бы не открылась».

Этой истории, которая вплоть до выхода книги Геннадия Гриневича, многим казалась не более чем легендой, сопутствует и другая легенда, которую приведем здесь вкратце:

На одном из сайтов Интернета значится: «Сенсационное заявление сделала петербургский учёный-библиограф царской семьи Романовых Людмила Белозерова. Касается сенсация царя Александра Первого (как называли его в народе, «Освободителя» – за победу над Наполеоном в 1812 году) и его супруги Елизаветы (до замужества – немецкой принцессы Луизы). По ее мнению, Александр и Елизавета не умерли в 24-25 годах (как указывают все исторические источники). Устав от времени власти, они, сымитировав собственную смерть (в тайну были посвящены лишь несколько приближенных), отправились странствовать по России. Александр – под именем впоследствии прославившегося благими делами странника Федора Кузьмича. Елизавета назвалась монахиней Верой и приняла обет молчания на 25 лет, до самой смерти. Свою жизнь эта женщина закончила в Сырковском монастыре, расположенном в пригороде Новгорода, совершив несколько чудес – во имя Бога, бывшего российского государя и русского народа».

Да, заявление действительно кажется сенсационным. Но попробуем взглянуть на него с точки зрения того, что расшифровал Геннадий Гриневич – приведенных выше тайнописей сибирского старца Феодора Козьмича.

Многие биографы отмечали необыкновенные отношения в семье великого князя Александра Павловича и Елизаветы Алексеевны. Елизаветой Алексеевной немецкая принцесса Луиза Мария Августа Баденская стала после обряда принятия православной веры. Венчание состоялось 28 сентября 1793 года. Свидетельства об их чистых, теплых, нежных взаимоотношениях поражают. Великий князь не раз говорил, что не стремится к царствованию и готов со своей любезной супругой уединиться где-то в тихом и уютном уголке, чтобы жить счастливо вдали от политических бурь.

И вдруг, в 1801 году, Александр Павлович дает согласие на смещение с престола отца, причем якобы просит только об одном, что бы отцу сохранили жизнь. Просьба нелепа… Это клеветники создали образ Царя-монстра, а на самом деле Император Павел Петрович был любим народом. Тому немало доказательств, документально подтвержденных, в отличие от мифов о приказах совершенно для него нехарактерных.

Перед нами уже другой человек. Он начинает антироссийскую политику уже с первых часов своего царствования. Но об этом уже рассказано в предыдущих главах. Теперь настало время коснуться другой стороны – личной.

Император, якобы, был одинок в своем горе по отцу, переживая то преступление, которое было совершено при его участии. А где же любимая супруга? Проходит немного времени и у него появляется любовница… А где же небесные чувства?

А их у того, кто стал Императором, и вовсе не было, во всяком случае к Елизавете Алексеевне, поскольку он не был ее супругом. Но операция по подмене великого князя обставлена так, что все вынуждены были молчать. Цена – покой в государстве, еще не забывшем эпоху дворцовых переворотов.

Елизавета Алексеевна несла свой крест. Быть может, она даже как-то по-человечески постепенно начинала понимать того, кого вынудили преступным путем занять престол… В данном случае неважно, кто его занял, ибо престол был занят путем убийства, а значит – преступно.

Все биографы замолкают о взаимоотношениях некогда необыкновенной супружеской четы. Не особенно афишируются и внебрачные связи Императора. В данном случае слугам «темных сил» это не выгодно.

Не так много сведений о любовных связях Императора. Известно, что любовница принесла ему двух дочерей, которые умерли в раннем возрасте. Более детей не было, словно Всевышний специально не давал наследника.

Удивительно то, что Елизавета Алексеевна оставила суетный мир почти вслед за Императором, причем вела себя также как и старец Феодор Козьмич. Когда ее арестовали за бродяжничество и пытались выяснить, кто она, сказала следователю: «Если судить по Небесному, то я – прах земли, а если по земному, то я – выше тебя». После чего совсем перестала отвечать и соблюдала обет молчания около 23 лет, за что ее назвали «молчальницей». Ей довелось испытать немало – и тюремные застенки, и дом для умалишенных. Ее забрала к себе графиня Анна Алексеевна Орлова-Чесменская. Случайно ли? Мы помним, что историк А.А. Керсновский писал о том, что Император в годовщину Бородинской битвы танцевал на балу у графини Орловой-Чесменской…

И прожила Вера Молчальница почти столько же, сколько Феодор Козьмич, уйдя в мир иной 6 мая 1861 года.

Вглядываясь в судьбы людей, переживших эпоху наполеоновских войн, нельзя не отметить необыкновенный рост духовности Русского Народа. Необыкновенный рост даже того, кто незаконным, преступным путем занял императорский престол, но с которым постепенно, под влиянием Духа Народного, произошло преображение.

Два отшиба потрясли до основания власть и господствование Наполеона, казавшиеся неколебимыми. Отшибы эти произведены были двумя народами, обитающими на двух оконечностях завоеванной и порабощенной им Европы: Испаниею и Россиею.

Первая, противуставшая французскому ополчению, одинокому, без союзников и без Наполеона, сотрясла налагаемое на нее иго при помощи огромных денежных капиталов и многочисленной армии союзной с нею Англии. Последняя, принявшая на свой щит удары того французского ополчения, но усиленного восставшим на нее всем Западом, которым предводительствовал и управлял сам Наполеон, – достигла того же предмета без всяких иных союзников, кроме оскорбленной народной гордости и пламенной любви к Отечеству. Однако ж все уста, все журналы, все исторические произведения эпохи нашей превознесли и не перестают превозносить самоотвержение и великодушное усилие испанской нации, а о подобном самоотвержении, о подобном же усилии русского народа нисколько не упоминают и вдобавок поглощают их разглашением, будто все удачи произошли от одной суровости зимнего времени, неожиданного и наступившего в необыкновенный срок года.

Двадцать два года продолжается это разглашение между современниками, и двадцать два года готовится передача его потомству посредством книгопечатания. Все враги России, все союзники Франции, впоследствии предательски на нее восставшие, но в неудачном вместе с нею покушении против нас вместе с нею же разделившие и стыд неудачного покушения, неутомимо хлопотали и хлопочут о рассеивании и укоренении в общем мнения этой ложной причины торжества нашего.

Должно, однако, заметить, что не в Германии, а во Франции возник первый зародыш этого нелепого разглашения; и не могло быть иначе. Надутая двадцатилетними победами, завоеваниями и владычеством над европейскими государствами, могла ли Франция простить тому из них, которое без малейшей посторонней помощи и в такое короткое время отстояло независимость свою не токмо отбитием от себя, но и поглощением в недрах своих всей европейской армады, принадлежавшей ей, ополчившейся с нею и предводительствуемой величайшим гением веков и мира? Нации этой ли, исполненной самолюбия и самохвальства, преследуемой порицаниями и, что еще чувствительнее, карикатурами и насмешками, более всего для нее несносными, ей ли можно было признаться в истинной причине несостоятельности своей в обещаниях славы и добычи увлеченным ею государствам? И когда! Когда, обладая монополиею словесности, проникающей во все четыре части света, завоеванные ее наречием, справедливо почитаемым общим наречием нашего века, она более других народов могла ввести в заблуждение и современников и потомство насчет приключения, столь жестоко омрачившего честь ее оружия, столь насильственно прогнавшего призрак ее непобедимости! Будем справедливы; какая нация решилась бы на пожертвование такого преимущества, какая нация, напротив, не поддержала бы посредством его и кредита своего в общем мнении, и славы своего оружия, потрясенных столь неожиданным злополучием?

Франция не пренебрегла этого преимущества и похвально сделала: священнейший долг всякого народа – дорожить своим достоинством, спасать и защищать всеми мерами и всеми средствами это нравственное бытие свое, неразрывно сопряженное с его бытием вещественным. Но похвально ли для некоторых из нас, еще более для тех из нас, русских, которые, быв свидетелями, даже действовавшими лицами на этом великолепном позорище, знают истинную причину гибели нахлынувших на нас полчищ, – похвально ли им повторять чужой вымысел для того только, чтобы не отстать от модного мнения, как не отстают они от покроя фраков или повязки галстуков, изобретенных и носимых в Париже? И пусть бы разглашали это городские господчики или маменькины сынки, которым известен огонь одних восковых свечей и кенкетов да запах пороху только на фейерверках. Словам, произносимым подобными устами, награда известна. Но грустно слышать эти же слова от тех самых людей, которым знакомы и чугун, и свинец, и железное острие, как хлеб насущный. Грустно слышать, что те, коих я сам видел подвергавших опасности и покой, и здоровье, и жизнь свою на войне Отечественной, что они приписывают теперь лавры ее одной и той же причине с врагами, против которых они так неустрашимо, так ревностно тогда подвизались; что нынче, в угождение им, они жертвуют и собственными трудами, и подвигами, и ранами, и торжеством, и славою России, как будто ничего этого никогда не бывало!

Вооруженный неоспоримыми документами, я опроверг в изданной мною некогда особой книге ложное показание Наполеона, будто в кампании 1812 года легкие войска наши не нанесли ни малейшего вреда его армии. Теперь приступаю к другому вопросу, к опровержению того, будто армия Наполеона погибла единственно от стужи, настигшей неожиданно и в необыкновенное время года, а не от других обстоятельств; будто она погибла:

Во-первых, не от искусного занятия нашей армией тарутинской позиции, прикрывавшей хлебороднейшие губернии и в то же время угрожавшей единственному пути неприятельского сообщения, позиции, на которой князь Кутузов обещанием мира успел усыпить Наполеона на столько времени, сколько нужно ему было для возрождения нашей армии.

Во-вторых, не от заслонения Калужского пути при Малоярославце, чем принудил он Наполеона обратиться на Смоленский путь, опустошенный и бесприютный.

В-третьих, не от флангового марша армии от Тарутина до Березины, прикрывавшего, подобно тарутинской позиции, все жизненные и боевые наши подвозы, которые шли к нам из хлебороднейших губерний, и вместе с тем угрожавшего заслонить единственную отступательную черту, невольно избранную неприятелем, как скоро бы он малейше на ней замедлил.

В-четвертых, не от усилий, трудов и храбрости наших войск, расстроивших единство неприятельской армии при Малоярославце, Вязьме и Красном.

В-пятых, не от чудесного соединения, почти в определенный день у Борисова на Березине, трех армий, пришедших: одна из-под Москвы, другая из Финляндии и от Пскова, третья из Молдавии и Волыни.

В-шестых, не от истребления подвозов и фуражиров нашими партиями и не от изнурения ежечасными, денными и ночными тревогами и наездами неприятельской армии этими же партиями, которые теснили ее, как в ящике, от Москвы до Немана, не позволяя ни одному солдату на шаг отлучаться от большой дороги для отыскания себе пищи или убежища от стужи.

В-седьмых, наконец, будто армия эта погибла не от неусыпного надзора над нею тех же партий, отчего каждое движение каждой ее части было тотчас известно нашему главнокомандующему и встречало противодействие.

Я уже изложил в «Опыте партизанского действия» мнение мое на этот счет; здесь представлю мнение иностранных писателей, охлажденное от того отвратительного пристрастия, которым ознаменованы все произведения их, касающиеся до военных подвигов французской армии. Начнем с господина Коха. Он говорит: «Вообще точность замечаний генерала Гурго достойна похвал; но пристрастие к Наполеону увлекает его к защите мнений совершенно ложных. Таково, например, уверение его, что одна стужа причиною злополучия французской армии.

Во время похода от Смоленска до Орши стужа во все четыре дня была слабее, нежели в 1795 году, когда северная армия перешла по льду Вааль и овладела голландским флотом в Зюйдерзе; слабее, нежели в 1807 году, когда огромные толпы конницы неоднократными наскоками сшибались на покрытых льдом и снегом озерах. Следственно, если, по собственному расчету генерала Гурго, французская армия состояла только в сорока пяти тысячах действовавшего войска по прибытии ее на берега Березины, то должно искать иных причин ее уменьшения. Они, как кажется, состоят в недостатке распорядительности относительно продовольствия».

Но тот самый Гурго, на которого восстает господин Кох за то, что он все бедствия французской армии приписывает одной стуже, сам себе противоречит, говоря следующее:

«В это время, 22-го октября (3-го ноября нов. ст.), то есть на обратном пути около Вязьмы, французская армия не была еще в том беспорядке и развратном положении, в каком французский историк старается показать ее…

До 25-го октября, то есть на обратном пути около Дорогобужа, погода была хорошая и стужа умереннее той, которую мы переносили во время кампании в Пруссии и в Польше в 1807 году и даже в Испании среди Кастильских гор, в течение зимней кампании 1808 года, под предводительством самого императора… Октября 25-го, на обратном пути около Дорогобужа, корпуса армии еще находились в устройстве; они были составлены из дивизий, бригад и полков, хотя урон, понесенный ими в походе, много убавил числительную силу их…

Господин придворный чиновник (граф Сегюр) ошибается еще и в том, будто бы в Орше беспорядок в армии умножился; напротив, найденные в Орше запасы розданы были войскам, а оттепель, после сильных морозов, сделала биваки сносными… Что касается до сильной стужи, то меру ее определить можно тем, что Березина не была еще покрыта льдом во время переправы через нее».

Господин Шамбре представляет нам следующие изменения термометра: «Октября 15-го ст. ст. – четыре градуса стужи». (Это было на обратном пути от Малоярославца.)

«Октября 23-го – снег, следственно, стужа умеренная». (На обратном пути из Вязьмы.)

«Октября 24-го – снег продолжается». (На обратном пути между Вязьмою и Дорогобужем.)

«Октября 25-го – снег сильнее, с ветром, следственно, немного холоднее, чем накануне». (Там же и уже около Дорогобужа.)

«Октября 28-го – двенадцать градусов стужи». (На обратном пути между Дорогобужем и Смоленском.)

«Октября 31-го и ноября 1-го – семнадцать градусов стужи.» (Это было на обратном пути в Смоленск.)

«Ноября 2-го – стужа гораздо слабее». (По выступлении из Смоленска к Красному.)

«Ноября 6-го – оттепель». (На обратном пути между Красным и Оршею.)

«Ноября 12-го – оттепель прекращается». (Это было на обратном пути между Оршею и Борисовым.)

Он же продолжает: «Не одна стужа расстроила и истребила французскую армию, потому что второй и девятый корпуса сохранили совершенный порядок, невзирая на претерпение такой же стужи, как и главная армия. Стужа, сухая и умеренная, сопровождавшая войска от Москвы до первого снега, была более полезна, нежели гибельна. Главные причины злополучия, постигшего нашу армию, были:

во-первых, голод, потом беспрерывные переходы и кочевья и, наконец, уже, стужа, когда она была сопряжена со снегом. Что касается до лошадей, то сытыми они весьма легко переносят стужу, сколь она ни жестока. Они гибли не от нее, а от голоду и усталости…»

Я уже сказал, и еще повторяю: сытые лошади переносят кочевье без затруднения, как бы стужа ни была чрезмерна. Итак, не стужа погубила лошадей французской армии, и их пало не до тридцати тысяч в одну ночь, как сказано в одном из бюллетеней… Самая жестокая стужа, в ноябре месяце, продолжалась от 28-го октября до 1-го ноября ст. ст., то есть на обратном пути между Дорогобужем и Смоленском.

Сам Наполеон говорит: «Еще три дня хорошей погоды, и армия совершила бы в устройстве отступление свое».

Генерал Жомини, в последнем своем сочинении заставляет говорить Наполеона: «Главные причины неудачного предприятия на Россию относили к ранней и чрезмерной стуже; все мои приверженцы повторяли эти слова до пресыщения. Это совершенно ложно. Как подумать, чтобы я не знал о сроке этого ежегодного явления в России!.. Не только зима наступила не ранее обыкновенного, но приход ее 26-го октября ст. ст. был позже, нежели как это ежегодно случается. Стужа не была чрезмерна, потому что до Красного она изменялась от трех до восьми градусов, а 8-го ноября наступила оттепель, которая продолжалась до самого прибытия нашего к берегам Березины: один только день пехота могла переходить по льду чрез Днепр, и то до вечера; вечером оттепель снова повредила переправу. Стужа эта не превышала стужи Эйлавской кампании: в последней громады конницы носились по озерам, покрытым льдом, и в эту эпоху река была так сильно им схвачена, что могла бы поднять целую армию с артиллериею. Но при Эйлау армия моя не расстроилась, потому что была в крае изобильном, и что я мог удовлетворять всем ее нуждам. Совсем противное произошло в 1812 году: недостаток в пище и во всем необходимом произвел разброд войска; многочисленные колонны наши обратились в буйную сволочь, в которой солдаты разных полков были чужды один другому. Чтобы собраться и распутаться, нам надлежало остановиться дней на восемь в укрепленном лагере, снабженном огромными магазинами. В Смоленске этого нельзя было сделать, и мы должны были погибнуть, потому что оттуда до Вислы не было уже места, довольно безопасного для пристанища, а у Вислы армия уже не существовала… Я прибыл в Смоленск 28-го октября ст. ст. Вся армия собралась 1-го ноября. Она во всем нуждалась. Спеша к Смоленску, как к земле обетованной, как к пределу своего злополучия, что обрела она там? Обрушенные домы, заваленные больными, умирающими, и пустые магазины! Двухмесячное пребывание корпуса маршала Виктора вокруг города, гарнизон, пятнадцать тысяч больных и раненых и проходившие команды издерживали в сутки по шестьдесят тысяч рационов. Армия вступила в Смоленск толпами и непохожая на себя: трехдневная, вовсе не чрезвычайная стужа достаточна была, чтобы ее частию расстроить».

В примечании сказано: «Стужа во время кампании в Голландии в 1795 году и в Эйлавскую кампанию в 1807 году была сильнее той, которая продолжалась от Москвы до Березины. Но в этих двух кампаниях войска получали пищу, вино и водку, а не каждые сутки, как в последней кампании, кочевали голодными, с уверенностью, что завтра будет хуже.

Так как уже известно, что стужа до Березины была умереннее, а при всем том по прибытии к берегам этой реки у нас осталось не более пятидесяти тысяч из трехсот тысяч, которые я привел на берега Двины и в Москву, то должны быть другие причины столь ужасному злополучию. Не в пользу мою действуют те, которые порочат моих противников и унижают их подвиги. Они вместе с тем унижают и мою славу и славу французской армии, состоящую в преодолении преград неожиданных. Как бы то ни было, никто не похитит у русских, что, невзирая на разрыв их линии при первом шаге моего вторжения, они умели избегнуть поражения и отступить тысячу двести верст, сохранив все тяжести и не оставив нам ни одного трофея. Если б мы творили одни чудеса, а неприятели наши одни ошибки, то как Барклай и Багратион, выступившие один из Дриссы, другой из Слонима и отдаленные один от другого тремястами тысячами моего войска, – как могли бы они соединиться наперекор моему старанию не давать им соединиться? Как Витгенштейн, начальствовавший над корпусом, вполовину малочисленнее трех корпусов, действовавших против него, мог бы сохранить угрожательную осанку в течение всей кампании? Не менее сверхъестественно было бы и то, чтоб при непрестанных промахах армия, расстроенная под Бородиным, могла явиться в назначенный час под Красным и схватиться грудь с грудью с нашей армиею, как это случилось. Наконец, мог ли неприятель, если бы он не обладал ни военными качествами, ни дарованиями и при начале кампании разделенный и раздробленный на части, – мог ли бы он сообразить и исполнить наступательное соединение обоих крыл и средины армии своей при Березине и к самой решительной эпохе привести из Финляндии и от берегов Прута войска, долженствовавшие оспаривать нам переправу?

Без сомнения, ему воспомоществовали обстоятельства, а против меня восстало все то, что ему благоприятствовало; но надо быть чрез меру ненавистливым, чрез меру несправедливым, чтобы порицать то, что достойно похвал и подражания.

Конечно, русские действовали не без ошибок. Главнейшие суть: начальное размещение сил на границе, направление к Дриссе и образ отступления от Смоленска; дознано также, что Кутузов мог бы сделать более того, что он сделал, и будь я на его месте, я бы, верно, не упустил случая истребить армию, возвращавшуюся из Москвы: но, несмотря на излишнюю его осторожность, должно признаться, что он дал искусное направление движениям своей армии.

Смешно уверять, будто русские совершено были чужды в нашем злополучии. Правда, злополучию этому причиною не генеральные сражения, выигранные у нас нашими противниками; но как не согласиться в том, что ему способствовало пламенное рвение армии, правительства, народа и генералов, ознаменованное особенно во второй части кампании? Высокопарные ругательства могут иметь временное влияние на чернь и людей несмыслящих: истина господствует над веками!»

Заключим выписки эти извлечением из известного сочинения сэра Вальтера Скотта: «Причины такого ужасного события были в ложных расчетах, которые зародились при первых мыслях об этом предприятии и сделались очевидными при первом шаге к приведению их в действие. Мы знаем, что такой способ смотреть на предмет не во вкусе обожателей Наполеона. Веря безусловно словам, которые сам он рассеял, они считают, что их герой ничем не мог быть побежден, разве одними только стихиями. Об этом объявлено и в двадцать девятом бюллетене:

«До 25-го октября ст. ст., говорят там, успехи его были одинаковы, но выпавший тогда снег в шесть дней расстроил дух его армии, отнял мужество у солдат его и, ободрив презрительных казаков, лишил французов артиллерии, фуража и кавалерии и поверг их, хотя русские мало тому способствовали, в то жалкое положение, в каком они вступили в Польшу». Наполеон никогда не выходил из этого уверения, и оно – один из тех пунктов, от которых восторженные его обожатели отступают с крайним нехотением. Но прежде нежели согласиться с их мнением, надобно решить три вопроса:

1) Обыкновенное падение снега или поход чрез страну, покрытую снегом, должны ли непременно сами по себе причинить все те бедствия, которые французы им приписывают?

2) Возможность такого происшествия не должна ли была входить в расчеты Наполеона?

3) Падение ли снега, как бы, впрочем, оно чрезмерно ни было, причиною расстройства армии Боннапарте, или не действие ли климата благоприятствовало скорейшему развитию многих других причин се гибели, – причин неразлучных с этим походом при самом его зарождении и уже прежде жестокости зимы?

Бесполезно распространяться насчет первого вопроса. Падение снега, сопровождаемое сильным морозом, недостаточно само собою для того, чтобы разрушить до основания отступающую армию. Без сомнения, в этом случае солдаты самые слабые должны погибнуть; но целой армии удобнее производить движение зимою, нежели в дождливую погоду».

Тут знаменитый автор представляет некоторые удобности для военного действия зимою, вознаграждающие до некоторой степени нужды, причиняемые суровостью времени.

«Перейдем ко второму вопросу. Если мороз и снег в России суть бедствия непреодолимые, властные уничтожать целые армии, то как же эти обстоятельства не вошли в расчеты генерала, столь знаменитого, замыслившего предприятие столь огромное? Разве в России никогда не идет снег? Разве морозы в ноябре месяце там редкое явление? Говорят, что морозы начались ранее обыкновенного; мы уверены, что это оправдание не имеет никакого основания; но во всяком случае величайшее безрассудство – подвергать сохранение и целость всей армии, армии столь многочисленной и употребленной на такое важное предприятие, зависимости от мороза, могущего случиться несколькими днями ранее или позднее.

Дело в том, что Наполеон предвидел, что в октябре настанет стужа, так как он в июле предвидел необходимость собрать съестные припасы, достаточные для продовольствия своей армии; но, увлеченный нетерпеливостью, он ни в том, ни в другом случае не принял меры для преодоления ни голода, ни стужи, которые предвидел.

В двадцать втором бюллетене сказано: «Можно ожидать, что Москва-река и прочие реки России замерзнут в половине ноября». Это должно было приготовить императора к снегу и к началу мороза пятью или шестью днями ранее.

В двадцать пятом бюллетене признана необходимость зимних квартир, и император представлен с видом самодовольствия осматривающим вокруг себя, где бы ему избрать квартиры: на юге ли России или в приязненных владениях Польши. «Время прекрасное, – говорит бюллетень, – но должно ожидать холода в первых числах ноября и, следственно, должно заботиться о зимних квартирах; особенно кавалерия имеет в них нужду». Невозможно, чтобы тот, пред глазами которого составлялись эти бюллетени, или тот, кто составлял их сам, был изумлен выпадением снега 6-го ноября: это такое событие, вероятность которого была предвидена, но против которого не взято было предосторожностей…»

Далее говорит автор о забытии начальством велеть перековать лошадей и запастись подковами.

«В-третьих, хотя, без сомнения, суровость погоды значительно умножала бедствия и потери армии, имевшей недостаток в съестных припасах, в одежде и подвергавшейся всякого рода нуждам, однако ж она не была первою и ни с какой точки зрения главнейшею причиною этих бедствий. Читатель должен припомнить поход чрез Литву: Наполеон, не быв поражен ни разу, потерял десять тысяч лошадей и около ста тысяч людей уже тогда, когда он проходил страною дружелюбною. Разве эта потеря, случившаяся в июне и в июле, причинена ранним снегом, каким называют снег, выпавший 6-го ноября? Совсем нет: причину этому находят, как говорит бюллетень, в неизвестности, в томлении, в маршах и контрмаршах войск, в их усталости, в претерпении нужд, словом, в этой системе усиленных переходов, которая, впрочем, не доставила Наполеону никакой существенной выгоды, – системе, всегда стоившей ему около четвертой части армии, прежде нежели она доводила ее до какого-нибудь сражения. Если предположим, что он оставил на обоих флангах и позади себя силу из ста двадцати тысяч человек, под командою Макдональда, Шварценберга, Удино и других военачальников, то он начал настоящее шествие на Россию с двумястами тысячами. Половина этой значительной силы погибла прежде прибытия его в Москву, в которую он вступил с сотнею тысяч человек. Усталость погубила множество, битвы и гошпитали поглотили остальных.

Наконец Наполеон покидает Москву 7-го октября (ст. ст.), как город, где ему нельзя уже было оставаться, хотя выход оттуда, как он предвидел, был сопряжен с значительными затруднениями. Тогда находилось под его начальством около ста двадцати тысяч человек. Армия его умножена была до этого числа присоединением к ней выздоровевших бродяг и команд, прибывших из резервов. Он дал сражение бесполезное, хотя и с честью выдержанное, при Малоярославце; не успел пробить себе дороги к Калуге и Туле и принужден был бежать чрез Бородино по разграбленной и опустошенной Смоленской дороге. На этом пути он дал сражение под Вязьмою, в котором потеря французов была весьма значительна; его колонны были беспрестанно тревожимы казаками, и он лишился многих тысяч пленными. Два сражения, столь кровопролитные, не считая притом разбития Мюрата и беспрестанно возобновляемых стычек, стоили французам убитыми и ранеными – потому что каждый раненый был уже погибшим для Наполеона, – по крайней мере, двадцати пяти тысяч человек.

Наконец наступило 25-е октября. До того дня еще не видали клока снегу, который в самом деле пошел тогда уже, когда Наполеон испытал большую часть бедствий, потому что в то время фланги его и резерв уже выдерживали жестокие сражения и понесли большие уроны, не получив никакой существенной выгоды. Таким образом, почти три четверти армии, которую он привел в Россию, были разрушены, а остальная четвертая часть приведена была в жалкий беспорядок еще до выпадения снега, которому он потом за благо рассудил приписать неудачу свою.

Конечно, когда наступила чрезмерная стужа, тогда нужды и потери французской армии еще умножились; но зима была только союзницею русских, а не как тогда думали, единственною их защитницею: отступление Наполеоновой армии совершилось под остриями казачьих пик прежде, нежели морозы Севера понудили ее к отступлению».

Из всех этих выписок можно заключить следующее: Неприятельская армия, выступив из Москвы 7-го октября ст. ст., шла хорошею погодою, по словам г. Шамбре и г. Жомини, до 28-го октября, то есть двадцать одни сутки, а по словам Гурго – до 25-го октября, то есть – семнадцать суток. Но от этого числа армия в течение трех суток, по словам Шамбре, Жомини и самого Наполеона, или в течение пяти суток, по словам Гурго, претерпела стужу, которая, по термометрическому наблюдению Шамбре, простиралась от двенадцати до семнадцати градусов, а по словам Жомини, от трех до восьми градусов. Далее все писатели соглашаются уже в том, что во время переходов французской армии от Смоленска до Орши стужа весьма уменьшилась, и если позволено мне прибегнуть к моей собственной памяти, то смело могу уверить, что тогда морозы простирались от двух до четырех градусов. Наконец, Шамбре, Гурго и Жомини соглашаются в том, что от Орши до Березины продолжалась оттепель. Последний упоминает даже об опасности, представлявшейся при переправе через Днепр под Оршею 8-го [ноября]; а мы помним, что, при переходе чрез эту реку корпуса Нея, при Гусинове, большая часть его тяжестей и некоторая часть войска этого отряда обрушилась под лед и погибла.

Итак, во все время шествия французской армии от Москвы до Березины, то есть в течение двадцати шести дней, стужа, хотя и не чрезвычайная (от двенадцати до семнадцати градусов), продолжалась не более трех суток, по словам Шамбре, Жомини и Наполеона, или пяти суток, по словам Гурго.

Между тем французская армия при выступлении своем из Москвы состояла, по списку французского главного штаба, отбитому нами во время преследования, из ста десяти тысяч человек свежего войска, а по словам всех историков кампании, представляла только сорок пять тысяч по прибытии своем к берегам Березины. Как же подумать, чтобы стодесятитысячная армия могла лишиться шестидесяти пяти тысяч человек единственно от трех- или пятисуточных морозов, тогда как гораздо сильнейшие морозы в 1795 году в Голландии, в 1807 году во время Эйлавской кампании, продолжавшиеся около двух месяцев сряду, и в 1808 году в Испании среди Кастильских гор, в течение всей зимней кампании, скользили, так сказать, по поверхности французской армии, непроникая в средину ее, и отстали от ней, не разрушив ни ее единства, ни устройства?

Все это приводит нас к тому уверению, что не стужа, а другое обстоятельство – причиною разрушения гигантского ополчения. Читая представленные мною выписки, можно ясно видеть согласие всех историков кампании насчет причин события. Они полагают, что эти причины состоят: во-первых, в голоде, претерпенном французской армиею; во-вторых, в беспрерывных усиленных переходах и, в-третьих, в кочевье под открытым небом. Соглашаясь отчасти с ними, я предлагаю вопрос: что обыкновенно производит голод в армиях? Действование или шествие армии по безлюдному или опустошенному краю без обозов, наполненных съестными припасами, или, как технически их называют, без подвижных магазинов?

Казалось, что это двойное несчастье не должно было угрожать французской армии, потому что, при выступлении ее из Москвы, она, по словам самого Наполеона, несла на себе и везла с собою на двадцать дней провианта. Сверх того, как всем известно, она имела намерение и напрягала все усилия, чтобы, прибыв прежде нас через Малоярославец в Калугу, идти оттуда на Юхнов и Рославль к Днепру, по краю невредимому и изобилующему съестными припасами, и быть преследуемой нашей армиею с тыла, а не сбоку, как это случилось.

Таким образом, французская армия никогда бы не имела недостатка в пище; переходы ее могли бы быть производимы без поспешности, потому что никто не угрожал бы пресечением пути ее отступления, и производимы под прикрытием сильного арьергарда, которого войска сменялись бы чрез каждые несколько дней свежими войсками; она была бы в возможности беспрепятственно располагать на квартиры если не все свои корпуса, то, по крайней мере, большую часть их, что доставило бы покой ее войскам на ночлегах и укрыло бы их от стужи. Малого недоставало, чтобы не удалось это предприятие. Уже снабженная, как я выше сказал, на двадцать дней провиантом, обогнув потаенно оконечность левого фланга нашей армии, занимавшей тарутинскую позицию, французская армия почти касалась до той точки, от которой можно было ей отступать в довольствии всего и никем не тревожимой. Вдруг партизан Сеславин выхватывает солдата из колонн главной французской армии, дает о том знать Ермолову, находившемуся с корпусом Дохтурова в Аристове; тот немедленно извещает Кутузова и сам спешит занять Малоярославец до его прибытия; Кутузов со своей армиею летит от Тарутина туда же и заслоняет Наполеону Калужский путь, отбивает его от изобильного края, по которому он намеревался следовать, и принуждает его предпринять отступление по пути опустошенному. Еще при французской армии находилось на двадцать дней пищи, но и это вспомогательное средство вскоре исчезает. Кутузов бросает вслед за нею всю свою легкую конницу, и в трое суток не остается у неприятеля ни одной подводы с провиантом. Наконец представляется последний способ к прокормлению этой армии: в некотором расстоянии от опустошенного пути, по которому прошла она летом, находились еще деревни, не совершенно ограбленные; они могли бы снабдить ее хоть малым количеством пищи. Но и на фуражирование в этих деревнях нельзя было ей решиться с тех пор, как многочисленная легкая конница наша окружила ее своими толпами, истребляя все, что осмеливалось отделяться на один шаг от большой дороги. И вот французская армия идет по опустошенному пути, без обозов, наполненных пищею, и не смеет посылать фуражиров в придорожные деревни. Что же этому причиною? Точка, избранная для лагеря при Тарутине, заслонение Калужской дороги при Малоярославце, отстранение неприятельской армии от края, изобилующего съестными припасами, принуждение его идти по Смоленскому разоренному пути, взятие нашей легкою конницею неприятельских обозов с пищею, окружение ею французских колонн от Малоярославца до Немана, не дозволившее ни одному солдату отлучаться от большой дороги для отыскания себе пищи и приюта.

В таком положении Наполеону необходимо было спешить к магазинам своим в Литве; но как спешить с войском, у которого нечем подкрепить себя после каждого перехода и которое, следственно, становится с каждым днем неспособнее к физическим усилиям? Как было, между тем, и медлить для отдохновения или делать короткие переходы? Отдохновения, как бы ни продолжительны, переходы, как бы коротки ни были, а все не в состоянии без пищи подкреплять сами собою человека голодного! К тому ж и вот где сказывается превосходство флангового марша Кутузова; чем продолжительнее были бы Наполеоновы привалы и стоянки, чем переходы были бы короче, словом, чем медленнее происходило бы движение до Литвы, тем Кутузов, следуя с своею армиею параллельно французской армии по краю изобильному и никем еще неприкосновенному, по которому вначале намеревался следовать Наполеон, более и более опережал бы его, угрожая бы заслонением единственного пути отступления – по Смоленской дороге.

Итак, беспрерывные переходы, которые, по словам иностранных писателей, были, не менее голода, причиною гибели французов, произошли от той же причины, от которой и голод, с прибавлением к ней еще флангового марша Кутузова, грозившего заслонить им путь отступления. Что касается до кочевий под открытым небом, то и они – следствие общей причины, произведшей и голод и беспрерывные переходы: путь, по которому, против воли своей, долженствовала следовать французская армия, разоренный отчасти русскими войсками во время нашего отступления летом и окончательно опустошенный неприятелем, нас преследовавшим, не представлял ни избы, ни сарая для приюта; а беспрерывный надзор и наезды легкой конницы нашей и поспешность, необходимая для достижения края, более изобилующего съестными припасами, не позволяли французам ни отделять малые части войск за черту большой дороги для отыскания себе приюта, ни отстранять большой громады войск от прямого пути, чтоб не увеличить окружными путями расстояния, отделяющего армию от избранной ею меты.

Словом, подведя к одному знаменателю все три причины гибели французской армии, мы видим, что гибель произошла, как я выше сказал, из отстранения неприятельских сил Кутузовым от изобильного края, но которому хотели они следовать; от обращения их на путь опустошенный; от успешного действия легкой нашей конницы, отнявшей у ней обозы с пищею и не позволявшей ни одному солдату уклоняться с большой дороги для отыскания пищи и убежища; наконец, от флангового марша нашей армии, который угрожал Наполеону пресечением единственного пути отступления.

Но неужели можно ограничить гибель французской армии этими причинами? Если б было так, то ни одно ружье, ни одна пушка в русской армии не закоптилась бы порохом; ни одна сабля, ни одна пика не облились бы кровью неприятельской, – а мы помним кровопролитные битвы под Тарутиным 6-го октября, под Малоярославцем 12-го октября и под Красным 5-го и 6-го ноября; я не говорю уже о каждодневных сшибках неприятеля с отдельными отрядами и даже с корпусами нашими.

Соединив три приведенные причины со всеми этими битвами, мы можем подвести приблизительный итог урону французской армии, согласить наши исчисления с показаниями историков кампаний и насчет количества неприятельских сил, погибших во время отступления от Москвы до Березины, и насчет того числа, которое прибыло к берегам этой реки, и этим заключить рассуждение.

Вальтер Скотт полагает, что урон французской армии в сражениях при Малоярославце и при Вязьме простирался до двадцати пяти тысяч человек: это чрезмерно! Я считаю, что это число тогда только будет верно, когда мы к двум сражениям при Вязьме и Малоярославце присоединим сражение при Тарутине, сшибку Платова при Колоцком монастыре и другие частные битвы, случившиеся до Смоленска.

Потом, по официальным спискам пленных, которые взяты были под Красным, спискам, составленным при отправлении пленных в недра России, – следственно, в верности не подлежавших ни малейшему сомнению, – мы видим, что число их состояло в двадцать одной тысяче ста семидесяти нижних чинах и трехстах офицерах.

Наконец, полагая слишком восемнадцать тысяч человек, что весьма умеренно, взятых и убитых легкою конницею, взятых и убитых крестьянами, замерзших и погибших на полях сражений от Смоленска до Березины, – мы удостоверимся, что французская главная армия действительно подошла к Березине в числе сорока пяти тысяч человек и что из ста десяти тысяч, выступивших из Москвы, пропало шестьдесят пять тысяч человек, – но не от одной стужи, как стараются в том уверить нас неловкие приверженцы Наполеона или вечные хулители славы российского оружия, а посредством, что кажется, я достаточно доказал, глубоких соображений Кутузова, мужества и трудов войск наших и неусыпности и отваги легкой нашей конницы. Вот истинная причина гибели неприятельской армии, не что другое; все прочее есть выдумка, соображенная не без искусства, потому что ее изобретатели знали, что делают, смешивая две эпохи отступления, столь резко различествующие между собою. И подлинно, общее выражение: «армия Наполеоновская погибла от стужи и мороза», это выражение, сливающее в одно и эпоху ее отступления от Москвы до Березины и эпоху отступления ее от Березины до Немана, – самим смешением двух эпох сокрывает истину, облекая ее неоспоримым фактом: стужею и морозом, в некотором отношении не чуждым истреблению французской армии. Внимание слушателей и читателей, легко привлекаясь к этому факту, ощутительнейшему и, следовательно, более постигаемому, чем факт отвлеченный, состоящий в соображениях и в разборе движений военных, прилепляется к нему всею силою убедительности, не требующей размышления.

Но чтобы извлечь истину из этого ложного состава, следует только, отделив одну эпоху от другой, прибегнуть к вопросу о времени настижения губительного феномена природы: наступило ли оно в первую или во вторую эпоху отступления неприятеля, или свирепствовало оно в обе эпохи?

Доказано же, что в течение двадцати шести дней, составляющих первую эпоху, мороз от двенадцати до семнадцати градусов продолжался не более трех или пяти суток, а во второй – мороз достиг от двадцати до двадцати пяти градусов и продолжался двадцать два дня, почти беспрерывно.

Так, в первой эпохе влияние холода было весьма слабо на неприятельскую армию; во второй – истинно для нее губительно. Но дело в том, что уже в конце первой эпохи, то есть уже у берегов Березины, армии не существовало: я говорю об армии в смысле военном, об армии, вооруженной, устроенной, твердой чинонослушаннем и, следственно, способной к стройным движениям и битвам. Единая часть ее, еще находившаяся в этом положении, состояла из корпусов Удино и Виктора, пришедших от Полоцка, совершивших свой переход в одно время с главною армиею, которая бежала от Москвы к Березине подобно ей, перенесших трех- или пятисуточный мороз и нимало не потерявших от этого ни своего устройства, ни числительной силы, потому что причины, разрушившие и устройство и числительную силу главной армии, не существовали при отступлении корпусов Удино и Виктора. Когда подошла вторая эпоха, то есть когда все эти войска перешли за Березину и настала смертоносная стужа, тогда, как я сказал, армии, в смысле военном, уже не существовало, и ужасное явление природы губило уже не армию, способную маневрировать и сражаться, а одну сволочь, толпы людей, скитавшихся без начальства, без послушания, без устройства, даже без оружия; или губило армию, приведенную в такое положение не стужею и морозами, а причинами, которые здесь представлены.

И на все сказанное мною не опасаюсь возражений, – вызываю их; бросаю перчатку: подымай, кто хочет!

«Наш рукопашный бой…». Иллюстрация В.Г. Шевченко к стихотворению М.Ю. Лермонтова «Бородино»

Генерал-фельдмаршал Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов (1745-1813), светлейший князь Смоленский

Наполеон в Тильзите. 1807 год. Картина Госсе

Князь Петр Иванович Багратион

Михаил Богданович Барклай де Толли. Худ. Дж. Доу

Николай Иванович Раевский. Худ. Дж. Доу

Памятник Михаилу Илларионовичу Кутузову – славному сыну русского народа, одержавшему победу в Отечественной войне 1812 года

«Мы долго молча отступали…» Иллюстрация В.Г. Шевченко к стихотворению М.Ю. Лермонтова «Бородино»

Маршал Франции Жан Батист Бернадот (1763-1844)

Маршал Франции Луи Александр Бертье (1769-1815)

Генерал Франции Жан Батист Клебер (1753-1800)

Маршал Франции Мишель Ней (1769-1815)

Маршал Франции Иоахим Мюрат (1767-1815)

Александр Алексеевич Тучков-четвертый. Неизвестный художник. Первая пол. XIX в. Музей-панорама «Бородинская битва»

Алексей Петрович Ермолов. Гравюра. 1810-е годы

Подвиг генерала Костенецкого. Худ. А.Ю. Аверьянов

Денис Васильевич Давыдов. 1812-е годы

Отсутпление французов из России. Худ. Б.П. Виллевальде. 1846 г.

Два гренадера

Наполеон в Фонтенбло. Худ. Деларош

Альбина Монтолон (1779-1847), предполагаемая любовница Наполеона на острове Святой Елены

Наполеон на смертном одре

Брагин М.Г. Кутузов. М., (Жизнь замечательных людей (ЖЗЛ), 1970.

Василич Г.В. Легенда о старце Кузьмиче и Александре I. – Спб., 1908.

Васильев Н.И. Легенда о кончине Александра I, или Тайна сибирского старца Федора Кузьмича. – М., 1991.

Великий князь Николай Михайлович. Легенда о кончине Императора Александра I в Сибири в образе старца Федора Кузьмича. – Спб., 1907.

Галактионов И.А. «Император Александр Первый и его царствование».

Герои 1812 года. Сборник – М., (ЖЗЛ), 1987.

Гриневич Г.С. Тайна Императора Александра Первого. – М., 2005.

Жилин П.А. Фельдмаршал Михаил Илларионович Кутузов: Жизнь и полководческая деятельность. – М., 1987.

Керсновский Антон Антонович. История Русской армии в 4 томах. Т. 1. – М., 1992.

Керсновский Антон Антонович. История Русской армии в 4 томах. Т. 2. – М., 1993.

Макаревич. В.М., Соколова И.И. Большая Российская энциклопедия., 2003.

Россия перед вторым пришествием. Сборник. Составитель Сергей Фомин. (Материалы к очерку Русской эсхатологии) – М., 2001.

Ростопчин Ф.В. Ох, французы! М., 1992.

Русские великие старцы ХХ века. Краткие жития и практические наставления об исправлении жизни, поведении в семье, борьбе со страстями. – М., 2001.

Серебряков Г.В. Денис Давыдов. – М.: Молодая гвардия (ЖЗЛ). 1995.

Синельников, Филипп Мартынович. Жизнь фельдмаршала Михаила Илларионовича Кутузова; предисл. Е.П.Абрамова. – Спб., 2007.

Тарле Е.В. Нашествие Наполеона на Россию. 1812 год. – М., 1992 г.

Цареубийство 11 марта 1801 г. – Спб., 1907 г.

Черняк Е.Б. Пять столетий тайной войны. – М., 1977.

Шильдер Н.К. Император Александр I. – Спб., 1987. Т. I–IV.

Шильдер Н.К. Император Павел Первый. – Спб., 1901.