Физика – наука чрезвычайно прагматичная. Ей иначе нельзя, ибо, в отличие от наук гуманитарных, по итогам работы физиков делают конкретные машины. Если взорвется атомный реактор, то всем, кто его проектировал, во множестве компетентных органов начнут задавать массу неудобных вопросов. Поэтому наука о решении задач в физике развита до чрезвычайности. И в числе прочего в ней говорится, что перед тем, как решать задачу, надо ее поставить. А чтобы поставить задачу, надо задать правильный вопрос. Не тот, который хочется. И не тот, на который есть ответ. А – правильный.

…Но перед тем, как начать, хотелось бы принести большую и искреннюю благодарность Виктору Суворову. Если бы не его невероятно оскорбительные работы, мы, наверное, до сих пор пережевывали бы официальную советскую историю войны. Удивительнейшим образом за сорок лет историки, тщательно исползав с лупами все карты военных действий, ухитрились не сказать о войне ничего. Потому что количество описанных баталий так и не перешло ни в какое качество.

Да, впрочем, и не могло перейти – поскольку после 1956 года в нашей истории появился персонаж, намертво блокирующий выход с тактических на стратегические этажи исторического здания. Во многих воевавших странах существует мемориал Неизвестному солдату – чтобы люди помнили, что войны выигрывают не только генералы. А вот Неизвестный Верховный Главнокомандующий (без мемориала) – это наше, эксклюзивное. Более того, только у нас был победоносный главнокомандующий, влияние которого армии и народу пришлось мучительно преодолевать, чтобы выиграть войну. Надо полагать, с другим Верховным мы бы немчуру от границы шапками закидали.

Появление зияющей дыры на месте главнокомандующего дало военным историкам и мемуаристам драгоценную возможность перевешивать всех собак на власть. Чем они с удовольствием и занимались. В итоге получилось дивное батальное полотно: оказывается, на протяжении всей войны умные генералы только и делали, что пытались объяснить штатскому тирану, как надлежит действовать. Иной раз тиран их слушал – и тогда Красная Армия побеждала. Или не слушал – и тогда случались катастрофические поражения.

Конечно, не все мемуаристы пользовались этой шкурной возможностью – но ведь цензурой ведали все те же «умные генералы». Так что сказка о «несокрушимой и легендарной», тупо подставленной под немецкий удар, и о главе государства, который безоглядно верил Гитлеру и не верил в возможность немецкого нападения, добралась аж до школьных учебников.

От такого переноса центра мышления с головного на спинной и костный мозг вся стратегия жестоко перекорежилась, и понять что-либо, кроме бессмертного «ди эрсте колонне марширт», стало попросту невозможно – оставалось только заучивать движение колонн.

И лишь после суворовского «Ледокола», который и в самом деле послужил ледоколом, взломав панцирь окаменевших концепций, в обществе проснулся настоящий интерес к событиям той войны. А вслед за общественным интересом появились и историки – правда, большей частью не «остепененные», ну да это им не мешает. Даже источниковедению – и тому научились в боях информационной войны, а солдатский опыт – самый надежный. И у нас, хоть и с опозданием в полвека, но все же пишется история Великой Отечественной войны.

Однако пишется она мужчинами. А мужчины любят играть в солдатики, и с этим ничего не сделаешь. Любой из них, едва попав на заветную тему вроде пушки Грабина или взрывчатки Леднева, сразу забывает обо всем и принимается с упоением обсуждать, как бы повернулась война, если бы эти чудные изобретения стояли на танках или лежали в трюмах. А уж когда доходит до действий мехкорпусов, остается только доставать с полки Донцову – ничего другого в этот вечер просто не будет.

Все это, конечно, очень захватывающе, да… но почему-то никто из военных историков до сих пор не ответил мне в доступной для домохозяйки форме на крайне простой и даже в чем-то неприличный вопрос: а на что рассчитывал Гитлер, когда пошел на СССР? Ответы варьируются: на то, что население поднимется против большевиков; чтобы захватить ресурсы для борьбы с Англией; не ожидал такого сопротивления, думая, что будет как в Европе; оборзел; а в войнах вообще не рассчитывают, а дерутся (нужное подчеркнуть)…

А почему наши ошиблись с направлением главного удара? Варианты: Сталин верил Гитлеру; не верил, а просто дезинформация; плохо работала разведка; разведка работала хорошо, а Генштаб плохо; все работали плохо; в Генштабе сидели предатели (аналогично)…

Ну, а почему генерала Жукова, при его явной непригодности к штабной работе, назначили начальником Генштаба? Варианты: «заговор генералов»; а почему бы и не Жуков?

Ну, а почему армия готовилась к одной войне, а Сталин – к другой? Ответ без вариантов: то есть как?

А так: наша военная доктрина была наступательной, а Сталин… впрочем, слово Молотову: «Мы знали, что война не за горами, что мы слабей Германии, что нам придется отступать. Весь вопрос был в том, докуда нам придется отступать – до Смоленска или до Москвы, и это перед войной мы обсуждали».

Так что мы собирались делать – наступать или отступать? И вообще: почему все в этой истории повели себя так странно?

Странно вел себя Гитлер – до сих пор все его великолепные авантюры были точно рассчитаны, хорошо подготовлены и потому успешны. И вдруг он очертя голову кидается в совершенно безумную войну, ведомый, кажется, одними лишь мужскими гормонами: Наполеону не удалось, Вильгельму не удалось, а я круче всех, мне удастся! Да, конечно, «Майн кампф»… но уродливая реальность имеет гнусное обыкновение вносить поправки в самые красивые планы. Вот всего лишь один пример. В «Майн кампф» Гитлер писал: «Говорить о России, как о серьезном техническом факторе в войне, совершенно не приходится… Россия не имеет еще ни одного своего собственного завода, который сумел бы действительно сделать, скажем, настоящий живой грузовик». Спустя пятнадцать лет, когда настало время реализации программы фюрера, СССР делал не только «живые» грузовики, но и не менее «живые» танки, самолеты, реактивные установки… Это была уже совсем другая Россия, и нелепо думать, что Гитлер не сделал соответствующую поправку. Гормоны гормонами, а с головой у немецкого фюрера было все в порядке, и на что-то он явно рассчитывал.

Вот только на что рассчитывал Гитлер?

Странно вел себя Сталин – действительно создается такое ощущение, что он в начале войны не то очень крупно ошибся, недосмотрев за реальным состоянием дел в Красной Армии и за расположением войск на границе, не то поверил Гитлеру, а потом растерялся. Но ведь он в военные вопросы вникал – по крайней мере, до такой степени, что у него хватило квалификации возглавить армию и привести ее к победе, и управлял он, даже на первых порах, не хуже своих генералов. Другое дело, что использовал он при этом все свои таланты, а не только военные – так ведь ему ограничений не ставили: мол, полководцем вы, Иосиф Виссарионович, можете быть, а вот организатором и кадровиком – ни-з-зя!

Ну а «растерявшийся Сталин» – это из какой-то другой, параллельной или альтернативной истории. И то, что нам эту самую параллельную историю полвека впаривали, ее сути не меняет.

Так что вдруг случилось со Сталиным? В чем была его ошибка?

Странно вела себя армия – впрочем, об этом уже написаны десятки книг.

А самое странное – это ощущение, что страна и армия готовились к каким-то разным войнам. У военных была одна стратегия, а у Сталина – другая. Какая именно?

В сотнях книг о войне про сталинскую стратегию не сказано ни слова. Точнее, достаточно много говорится о его военных планах и действиях как полководца, но ничего не говорится о стратегии Сталина как главы государства. Общепринятый вариант таков: в начале войны он растерялся… впрочем, об этом мы уже говорили… но потом смог собраться, мобилизовать страну и пр. Хотя если бы он начал заниматься этой работой после 22 июня, то мы сейчас говорили бы по-немецки и книг не писали и не читали, поскольку планы Гитлера не предусматривали для русских грамотности.

Альтернативный вариант: Сталин и не думал теряться или ошибаться, все шло по плану. Да, но… по какому плану?

Сталин мог иметь не один план действий, а несколько, он мог менять курс мгновенно, крутым поворотом руля… но чтобы он этого плана не имел вообще – такого не бывало никогда. Значит, был у него и план на начало войны, не мог не быть. А то, что об этом нигде не говорится ни слова… так ведь это не факт, что Сталин доверял его всем и каждому. В курсе сталинских планов были только те, кого касалась их реализация. А чтобы понять, кого их реализация касалась, надо знать сами планы. В итоге круг замыкается, змея заглатывает собственный хвост.

Впрочем, есть и еще один способ: догадаться. Это не так безнадежно, как кажется на первый взгляд. Как говорят военные, сложные маневры редко удаются. А поскольку война шла без права на поражение, то и план должен был быть очень простым. Может быть, смелым или даже безумным – но простым.

Однако для начала давайте предадимся любимому занятию – расчистке дороги для нашего экипажа. То есть разбору многочисленных сказок…

Сталин.

(зевая)

Ворошилов.

Сталин.

Ворошилов.

Сталин.

(Осторожный стук в дверь. Не дождавшись ответа, входит Молотов.)

Молотов.

Сталин.

(Появляется Поскребышев.)

Сталин.

Поскребышев.

Сталин.

(Берет телефонную трубку, долго слушает. Не проронив ни слова, медленно садится, кладет трубку на стол.)

Молотов.

(Передает копию текста Ворошилову. Тот читает. Сталин сидит, закрыв глаза.)

Молотов.

Ворошилов.

Сталин.

(подняв голову, тихо)

Молотов.

Сталин.

(Поскребышеву)

(Оставшись один, подходит к столу, перебирает бумаги.)

Ну, во-первых, не в четыре, а несколько раньше. Первые бомбы упали на советские города в 3 часа 30 минут ночи. Впрочем, не суть.

Почему сказку о «неожиданном нападении» поддерживают официальные военные историки и генералы – понятно. Большинство из них до последнего времени, как и вся страна, были не в курсе реальных событий начала июня 1941 года и ориентировались, в основном, на мемуары маршала Жукова. Правильно, в общем-то, ориентировались – партия велела. Мемуары прославленного маршала на самом деле есть просто озвучивание официальной версии войны, появившейся в результате супружеского союза идеологического отдела ЦК КПСС и историков из Министерства обороны. Отсюда и потрясшее Виктора Суворова «посмертное» редактирование данного текста – когда уже после смерти автора выходили все новые исправленные и дополненные издания жуковских мемуаров.

Те же из военных, кто знал реальную историю, предпочитали молчать или отделываться намеками – надо ли объяснять почему? Во-первых, очень не хотелось брать на себя ответственность за поражение – а если не валить вину на правительство, то это непременно придется делать. А во-вторых, если кто не хотел молчать – у нас имелась еще и цензура…

Официальная советская история войны, конъюнктурная от начала до конца и насквозь лживая, в «перестройку» дополнилась еще и ложью «с того берега», запущенной в обращение Суворовым и подхваченной уже нашими доморощенными диссидентами. Коктейль в результате получился совершенно эксклюзивный: тухлый кремовый торт вперемешку со свежим дерьмом, усиленно взбиваемый по ходу всяческих обсуждений… О-о, ну и амбре!

Добравшись до телевидения, все эти сказочки уже намертво вросли в массовое сознание. Между тем история – это не то, что пишется в диссертациях и монографиях, это представление, которое имеет о событиях прошлого средний человек – как говорили в старину, обыватель. А обыватель, судя по телефильмам, до сих пор пьет прежний коктейль.

Так что не надо обольщаться – мы идем прежним курсом, товарищи! Или господа, не знаю… но если все господа – то над кем? Ведь обращение «господин» автоматически предполагает наличие рабов…

Чьи мы рабы? Чьи рабы мы?[1]

Ладно, перейдем к делу!

Сюжет данной байки укладывается в несколько слов: Сталин хотел напасть на Гитлера, а Гитлер его упредил. Миф этот придуман лично фюрером и озвучен им в декларации от 22 июня 1941 года.

«…Москва предательски нарушила условия, которые составляли предмет нашего пакта о дружбе. Делая все это, правители Кремля притворялись до последней минуты, симулируя позицию мира и дружбы, так же, как это было в отношении Финляндии и Румынии. Они сочинили опровержение, производившее впечатление невинности. В то время как до сих пор обстоятельства заставляли меня хранить молчание, теперь наступил момент, когда выжидательная политика является не только грехом, но и преступлением, нарушающим интересы германского народа, а следовательно, и всей Европы. Сейчас, приблизительно, 160 русских дивизий находятся на нашей границе. В течение ряда недель происходили непрерывные нарушения этой границы, причем не только на нашей территории, но и на крайнем севере Европы, и в Румынии. Советские летчики развлекались тем, что не признавали границ, очевидно, чтобы нам доказать таким образом, что они считают себя уже хозяевами этих территорий. Ночью 18 июня русские патрули снова проникли на германскую территорию и были оттеснены лишь после продолжительной перестрелки. Теперь наступил час, когда нам необходимо выступить против этих иудейско-англосаксонских поджигателей войны и их помощников, а также евреев из московского большевистского центра…»

Ну, и чтобы «послужить делу мира в этом регионе» (тоже из декларации), фюрер и двинул на Советский Союз не иначе как из воздуха возникшие по его испуганному жесту 170 полностью отмобилизованных и развернутых дивизий. Чего тут неясного-то?

Потом эту тему старательно развивала геббельсовская пропаганда. После 1945 года она, естественно, заглохла, а в начале 90-х годов была реанимирована в ходе операции «Ледокол». Ее можно назвать и операцией «Суворов», по имени разведчика-перебежчика, несомненные литературные способности которого были в ней использованы.

Суть операции проста, и сам Суворов говорит о ней открыто. «Я замахнулся на самое святое, что есть у нашего народа, я замахнулся на единственную святыню, которая у народа осталась, – на память о Войне, о так называемой «великой отечественной войне»… Эту легенду я вышибаю из-под ног, как палач вышибает табуретку». Единственное, о чем он не говорит – так это о том, зачем это делает. Почему – дает понять: типа из любви к правде. А вот зачем?

В 90-е годы память о войне действительно была последней святыней нашего народа. Однако началось уничтожение святынь значительно раньше. И здесь имеют место быть весьма интересные совпадения – попробую объяснить просто, без заумных терминов: пусть специалисты смеются, но их писания цитировать не стану.

Итак, в комплексе наук, именуемых социологией, существуют, кроме прочих, два временных промежутка: 40 и 80 лет. Период, за который практически полностью обновляется дееспособная часть населения, и период, за который обновляется население вообще. Используются эти промежутки, наверное, в разных областях – я, в силу профессии, интересовалась лишь теми, что имеют отношение к информационной и психологической войне.

Что за это время происходит с господствующей в обществе идеологией? Если она постоянная – то ничего. Но если наносится идеологический удар – вбрасываются новые идеи или уничтожаются старые, – то чтобы он достиг цели, через сорок лет его надо подтвердить. Иначе возможен реванш старой идеологии, поскольку детям свойственно подвергать ревизии верования отцов. Ну а когда пройдет восемьдесят лет, отмененная, проигравшая идеология становится «плюсквамперфектум» – давно прошедшим. И тогда можно выпускать на свет любую правду – она уже будет представлять лишь чисто научный интерес, не имеющий никакого отношения к реальной жизни. Кого сейчас волнует заговор против Николая II или участие англичан в развязывании Первой мировой войны, даже если нам поведают об этих событиях наичистейшую правду?

Ну так вот: Хрущев, придя в 1953 году к власти, нанес сокрушающие удары по двум опорным столпам народного духа – в 1956 году по культу Сталина (первый удар) и в начале 60-х по Православию (второй удар: первый был нанесен в начале 20-х годов – обратите внимание, все те же сорок лет). В конце 80-х годов в стране началась настоящая вакханалия антисталинизма, которая поднималась примерно до второй половины 90-х, а потом стала спадать (пик второго удара спустя сорок лет после первого).

Что касается Православия, то ему вроде бы милостиво позволили существовать и даже одно время рекламировали – в 80-е годы использовали все, что можно было заложить в пушку, развернутую против коммунизма. Но восьмидесятилетний срок был уже на исходе, и к тому времени, как новый российский президент впервые перекрестился в кадре, прошло полных 80 лет со времени начала войны с религией. Православие возрождается, но очень медленно и трудно, несмотря на заинтересованную поддержку со стороны государства[2]. По сути, здесь надо почти все начинать заново, так что на роль основной народной идеологии оно, увы, не тянет – а если Церковь не перестанет сводить счеты с единственным успешным за последние четыреста лет российским правительством, то, скорее всего, и не потянет[3].

Я не придумываю врагов и не ищу заговор «мировой закулисы». Я просто обращаю внимание читателя на занятное совпадение сроков нанесения идеологических ударов с определенной теорией (не факт, что верной, но реально существующей). А если мы рассмотрим удар по Сталину еще и как антимонархическое действо, совершенное спустя 39 (а по сути, все те же сорок) лет после 1917 года… правда, уже совсем интересно становится? Особенно если вспомнить о российской «знаковой» триаде: Православие, самодержавие, народность. Или, как это иначе формулировалось: «За Веру, Царя и Отечество!» С Верой и Царем разобрались еще при Хрущеве. Оставалось Отечество – в советские времена данной частью триады являлась память о Великой Отечественной войне.

В 60-е на эту тему замахнуться не посмели, слишком много в обществе было фронтовиков, людей тогда достаточно молодых. К 70-м общество подгнило, однако теперь сказать что-либо оскорбительное о войне не позволяла личность главы государства. Кто бы посмел при Брежневе, бывшем комиссаре с Малой Земли, о личной храбрости которого ходили легенды![4]

Едва ли кто-то в мире способен дирижировать революциями, но вот хрущевский переворот – явление вполне рукотворное, и тут могли манипулировать со сроками в угоду заказчику и буржуазной науке социологии. Зачем это делалось – тоже ясно. Войны всегда ведутся из-за денег, да и цели остались прежние – растащить страну на кусочки и колонизировать. В этом и заключалась суть процесса, который у нас назвали «перестройкой» и который был проведен при полном попустительстве со стороны государства, общества и народа. Именно это попустительство и призвана была обеспечить информационная война. А то вылезет еще какой-нибудь нижегородский мясник – был, знаете ли, такой прецедент, Кузьмой Мининым звали…[5]

Ну вот: наука там или не наука – но в результате этих процессов в начале 90-х годов страна оказалась практически без идеологии. Единственной точкой опоры оставалась Великая Отечественная война, деяние несомненно колоссальное и несомненно справедливое. По ней-то и был нанесен последний, добивающий удар – по третьему элементу «знаковой» триады – народности. Причем нанесен расчетливо и с полным знанием особенностей народного духа. Мол, да, героизм имел место – но эта война ни в коей мере не была справедливой, освободительной, отечественной. Гитлер всего-навсего упредил Сталина, который намеревался сам напасть на Германию.

Причем удар был, если исходить из целей кампании, бессмысленный – страна уже повержена, социализм ликвидирован, имущество поделено, так зачем? Просто так, чтобы знали, чье место у параши? А вы знаете, чье место у параши в тюремной камере?

Если рассматривать с позиций информационной войны, то это опускание уже не партии и строя, а страны и народа было актом геноцида вроде гитлеровских расовых забав, только в идеологической области. И память о войне действительно вышибали из-под ног, как палач табуретку. А вот последствия оказались весьма неожиданными.

Нам сейчас даже не понять, почему так болезненно было воспринято тогдашним обществом это весьма небрежно приготовленное блюдо. Мы стали другими. Загнанный в абсолютный идеологический тупик, со всех сторон окруженный стенами, народ российский нашел традиционный выход – вверх (или вниз, не берусь точно определить, что это было – подкоп или перелет) и, сквозь все напластования веков, возвращается к историческим нашим национальным корням.

А если к вопросу о вершках-корешках… то можно и вспомнить, из каких компонентов смешивался коктейль под названием «русский народ». Славяне, из которых все окрестные «цивилизованные» народы традиционно набирали самых безбашенных воинов, варяги (морские разбойники), татары (степные налетчики), финские племена – народ упертый и принципиально неуправляемый никем, кроме своих вождей. Как вы думаете, какие у такого народа, да еще имевшего огромную границу с азиатской степью, могут быть святыни? Ленин, что ли, с партией или приснопамятное право жрать клубнику в январе в шесть часов утра? Ага, конечно!

И Ленина, и партию народ российский сдал легко и весело, поскольку они давно уже не являлись для него весомой ценностью. Это была выморочная идеология вконец разложившегося режима. Клубнику попробовал и проплевался, поскольку на вкус она – бумага бумагой. А замахнувшись на войну, нечаянно или же нарочно попали по настоящей святыне (собственно, именно в защите Отечества и заключается в России народность). Вышло совсем никуда: хотели вышибить табуретку из-под ног приговоренного, и в результате вся полувековая идеологическая война псу под хвост. А вот нечего переть поперек менталитета!

Кажется, и западники начали понимать, что, неосмотрительно ликвидировав советский менталитет, они оказались лицом к лицу с менталитетом русским, который соотносится с «совком», как бульдозер с легковушкой. Сталин, обращаясь перед войной к русской истории, знал, что делал – используя эту точку опоры, Советский Союз попросту сгреб режим, бывший кошмаром всей Европы, как бульдозер сгребает мусорную кучу. Но Сталин сумел удержать на сворке медведя – а кому такое еще под силу, ежели хозяин лесов вдруг захочет показать свою натуру?

Я говорю не о придуманном сусальном образе русского человека, который типа незлобивый, жертвенный, начинает креститься раньше, чем ходить и пр. Я о реальных русских, тех, о которых писал Солоневич в своей «Народной монархии»: «…И когда страшные годы военных и революционных испытаний смыли с поверхности народной жизни накипь литературного словоблудия, то из-под художественной бутафории… откуда-то возникли совершенно непредусмотренные литературой люди железной воли… Американские корреспонденты с фронта Второй мировой войны писали о красноармейцах, которые с куском черствого хлеба в зубах и с соломой под шинелями – для плавучести – переправлялись вплавь через полузамерзший Одер и из последних сил вели последние бои с последними остатками когда-то непобедимых гитлеровских армий. Для всякого разумного человека ясно: ни каратаевское непротивление злу, ни чеховское безволие, ни достоевская любовь к страданию – со всей этой эпопеей несовместимы никак»[6].

Примерно то же самое сказал безымянный начальник русского бюро какого-то немецкого завода в беседе с нашим специалистом. «Вы, русские, непредсказуемы и способны к неукладывающейся ни в какие рамки аккордной мобилизации. Безжалостны к себе (что говорить о врагах), угрюмы, патологически любите аккордную работу на пределе сил и надсадно упорны… Пепел Ивана стучит у вас в груди, вы никогда не смиритесь с гибелью своей страны, вы все экспансионисты и варвары в глубине души»[7]. Сюда можно добавить пару слов о русской изворотливости, прагматизме, византийском коварстве и еще некоторых милых качествах, до недавнего времени скованных сперва Православием, а потом советской идеологией. Последствия их раскрепощения и нам, и миру еще предстоит осознать… Судя по сайту ИноСМИ, на Западе осознавать уже начали. Впрочем, как говорят в народе: поздно пить боржом, когда почки отвалились…

Виктор Суворов много сделал для того, чтобы это сбылось, за что огромное спасибо ему и британской (наверное!) разведке. Без их помощи нам пришлось бы труднее, а они выполнили как раз ту работу, которую надо было сделать грязными руками…

…Однако возвратимся к сказкам. Аргументов сторонники теории «ледокола» приводят множество, да только все с одним и тем же комментарием: «Вы что, не понимаете, что это значит?» Типа: если Сталин выдвигал войска к границе, то вовсе не для защиты, и коли ты этого не понимаешь, то дурак ты, батенька, лопоухий. А кому охота дураком быть? Поэтому все и «понимают»…

Информация – штука многозначная. Рассмотрим подробно, к примеру, один из основных аргументов «ледокольцев» – выступление Сталина 5 мая 1941 года на приеме в Кремле, в честь выпускников военных академий, на котором он будто бы озвучил свои военные планы. Стенографисток туда не пригласили, так что речи, произнесенные на приеме, существовали лишь в воспоминаниях присутствующих.

Что же они вспоминают?

Самая подробная запись сталинской речи принадлежит некоему майору Евстифееву. Он утверждал, что излагает ее содержание почти дословно.

«Сталин выступал в этот вечер несколько раз. Он был очень пьян, и его речи были часто бессвязными, а временами малопонятными…

В самый разгар вечера начальник Военной академии имени Фрунзе ген[ерал]-лей[тенант] Хозин предложил поднять тост за мирную политику Советского Союза. В речи, последовавшей за этим, он старался доказать, что Сталину приходилось и приходится преодолевать большие трудности, чтобы сохранить мир, что лишь благодаря гению «великого Сталина» Советский Союз остается вне войны.

Тут Сталин не выдержал. Он поднял руку, встал и произнес по поводу этого лозунга целую речь. Ниже я излагаю содержание этой речи почти дословно.

– Товарищи офицеры! Прежде чем мы выпьем за этот лозунг, я считаю своим долгом разъяснить его сущность и значение, особенно на современном этапе. Лозунг «Да здравствует мирная политика Советского Союза!» в настоящий момент является обывательским и реакционным. Пришло время отказаться от этой жвачки, товарищ Хозин, и не прикидываться дураком, хотя бы на этом вечере, в кругу собравшихся здесь офицеров – академиков Красной Армии. Время понять, что лозунг мирной политики Советского государства уже отошел в прошлое. Это – оборонительный лозунг, с помощью которого Советскому Союзу удалось лишь ненамного раздвинуть свои границы на север и на запад и получить ряд прибалтийских государств с 30-миллионным населением. И это все. С этим пора кончать. С помощью этого лозунга мы больше не сможем получить ни пяди земли, которая сегодня все еще принадлежит капиталистическим странам. Сегодня эту землю можно добыть только силой оружия. Вы солдаты и хорошо понимаете, что этот лозунг имел оборонительный характер и был вызван необходимостью защиты наших священных границ в условиях капиталистического окружения.

Но так было раньше. Сегодня мы живем в условиях нового международного положения, когда специфический вес и роль Советского Союза на мировой арене очень сильно возросли.

Сегодня с нами считаются все страны мира, и даже ни одно политическое и экономическое мероприятие в капиталистических странах не может быть проведено без согласия СССР или без того, чтобы поставить его об этом в известность.

Мы были свидетелями такого, что наши границы медленно отодвигались на запад и остановились в ожидании резкого рывка вперед. Время понять, что только решающее наступление, а не оборона могут привести к победе. Советский Союз можно сравнить, к примеру, со свирепым хищным зверем, который затаился в засаде, поджидая свою добычу, чтобы затем одним прыжком настичь ее. Недалек тот день, когда вы станете свидетелями и участниками огромных социальных изменений на Балканах.

Эра мирной политики закончилась, и наступила новая эра – эра расширения социалистического фронта силой оружия.

В этом суть и значение лозунга мирной политики Советского Союза на современном этапе, в верности которому душой и телом так долго убеждал нас товарищ Хозин.

Тот, кто понимает этот лозунг иначе, глубоко заблуждается и ведет себя как обыватель или просто как дурак.

Я поднимаю бокал и призываю всех собравшихся выпить за мирную политику в ее новом смысле…»

Все это очень мило, если бы не пара нюансов. Первый – некая неуловимая странность данной речи. Какая-то она… не наша, что ли? Дело в том, что проблема «раздвижения границ» и проблема «земли» ни в коей мере не были в ходу в СССР. По той чрезвычайно простой причине, что, цитируя Шолохова, «земли у нас – хоть заглонись ею». Советский Союз никогда не стремился к приобретению территорий как таковых, поскольку и своими-то был отягощен сверх всякой меры. В 1939 году он вернул отобранные поляками по мирному договору 1921 года земли, населенные украинцами и белорусами, – вопрос международного престижа и стратегии (отодвинуть как можно дальше стартовую точку грядущей войны). А в 1940-м так называемые «приобретения» диктовались уже чисто военными соображениями: отодвинуть границу от Ленинграда и ликвидировать удобный прибалтийский плацдарм для наступления германской армии[8]. «Земля» – это не наша мотивация, как ее ни крути!

Кроме того, вы можете вспомнить, чтобы хоть один раз кто-либо когда-либо в СССР сравнивал нашу страну со «свирепым хищным зверем, который затаился в засаде, поджидая свою добычу»? «Помощь рабочим», «освобождение труда», «мир хижинам – война дворцам» и т. п. – это сколько угодно, но о какой добыче может идти речь, если подавляющее большинство населения других стран – наши братья по классу? Нет, по эту сторону границы данное сравнение родиться не могло, только по ту…

Второй нюанс: воспоминания свои майор Евстифеев диктовал… в немецком плену. Так что попробуй пойми, что реально говорил Сталин, что ему приписали проводившие допрос немцы, сообразно своим представлениям, а также где кончаются факты и начинается геббельсовская пропаганда. Да и вообще не совсем понятно, существовал ли этот самый майор – может статься, герры из ведомства Геббельса его попросту придумали?

В.А. Малышев, будущий знаменитый нарком танковой промышленности, также присутствовавший на приеме, в своем дневнике писал по поводу этой речи:

«…Дальше т. Сталин говорил о внешней политике.

«До сих пор мы проводили мирную, оборонительную политику и в этом духе воспитывали и свою армию. Правда, проводя мирную политику, мы кое-что заработали!.. (здесь т. Сталин намекнул на Зап. Украину и Белоруссию и Бессарабию). Но сейчас положение должно быть изменено. У нас есть сильная и хорошо вооруженная армия».

И далее… «хорошая оборона – это значит нужно наступать. Наступление – это самая лучшая оборона»[9].

«Мы теперь должны вести мирную, оборонную политику с наступлением. Да, оборона с наступлением. Мы теперь должны переучивать свою армию и своих командиров. Воспитывать их в духе наступления».

Еще аналогичное свидетельство некоего К.В. Семенова (к сожалению, не знаю, кто это такой).

«Выступает генерал-майор танковых войск. Провозглашает тост за мирную Сталинскую внешнюю политику.

Тов. Сталин: Разрешите внести поправку. Мирная политика обеспечивала мир нашей стране. Мирная политика дело хорошее. Мы до поры до времени проводили линию на оборону – до тех пор, пока не перевооружили нашу армию, не снабдили армию современными средствами борьбы. А теперь, когда мы нашу армию реконструировали, насытили техникой для современного боя, когда мы стали сильны – теперь надо перейти от обороны к наступлению.

Проводя оборону нашей страны, мы обязаны действовать наступательным образом. От обороны перейти к военной политике наступательных действий. Нам необходимо перестроить наше воспитание, нашу пропаганду, агитацию, нашу печать в наступательном духе. Красная Армия есть современная армия, а современная армия – армия наступательная».

Это уже совсем другой коленкор, не правда ли? Что же касается вектора воспитания армии… Вообще-то любая нормальная армия всегда воспитывается в духе наступления. Иначе она просто обречена на поражение. А если уж говорить о конкретном сталинском сценарии начала войны, то он предполагал отступление в глубь советской территории (до тех пор, пока не удастся остановить немцев) с последующим контрнаступлением до самого Берлина – как оно, в итоге, и вышло. Ну и как вы представляете себе движение от Москвы до Берлина в порядке обороны? Повернуться и, пардон, филейной частью вермахт толкать?

И, наконец, последнее свидетельство – некоего Э. Муратова. Он тоже излагает историю с тостом за мир, однако уже совершенно по-иному.

«…В зале поднялся с места генерал Сивков и громким басом произнес:

– Товарищи! Предлагаю выпить за мир, за сталинскую политику мира, за творца этой политики, за нашего великого вождя и учителя Иосифа Виссарионовича Сталина.

Сталин протестующе замахал руками. Гости растерялись. Сталин что-то сказал Тимошенко, который объявил: «Просит слова товарищ Сталин». Раздались аплодисменты. Сталин жестом предложил всем сесть. Когда в зале стало тихо, он начал свою речь. Он был очень разгневан, немножко заикался, в его речи появился сильный грузинский акцент.

– Этот генерал ничего не понял. Он ничего не понял. Мы, коммунисты, – не пацифисты, мы всегда были против несправедливых войн, империалистических войн за передел мира, за порабощение и эксплуатацию трудящихся. Мы всегда были за справедливые войны за свободу и независимость народов, за революционные войны за освобождение народов от колониального ига, за освобождение трудящихся от капиталистической эксплуатации, за самую справедливую войну в защиту социалистического отечества. Германия хочет уничтожить наше социалистическое государство, завоеванное трудящимися под руководством Коммунистической партии Ленина. Германия хочет уничтожить нашу великую Родину, Родину Ленина, завоевания Октября, истребить миллионы советских людей, а оставшихся в живых превратить в рабов. Спасти нашу Родину может только война с фашистской Германией и победа в этой войне. Я предлагаю выпить за войну, за наступление в войне, за нашу победу в этой войне…»

А вот это уже похоже на то, чему нас учили в школе! Мы мирные люди, но наш бронепоезд, и далее по тексту… (И, кстати, отсюда совершенно точно видно, что товарищ Сталин по поводу немцев никоим образом не обманывался.)

Как видим, агрессивные намерения Сталина по отношению к Германии звучат только в речи, записанной в немецком плену, которая явно сделана в угоду ведомству пропаганды Третьего рейха. Не говоря уже о том, что в грубой исторической реальности, кто бы чего ни «хотел», а напал все-таки Гитлер. Ох уж эта реальность, как с ней тяжко!

Но самое пикантное во всей этой истории другое. Маршал Жуков вспоминал, что в связи с данной речью у них с наркомом обороны Тимошенко появилась идея упреждающего удара по Германии. Однако Сталин сразу резко оборвал их: «Вы что, с ума сошли, немцев хотите спровоцировать?» А когда авторы идеи сослались на его же выступление 5 мая, тот ответил: «Так я сказал это, чтобы подбодрить присутствующих, чтобы они думали о победе, а не о непобедимости немецкой армии»[10].

Как говорится, немая сцена…

Что касается разведки, то по этому поводу существуют разные версии. Разведка докладывала лишь то, что хотели слышать в Кремле; она сообщала верные сведения, да Сталин им не внимал; сведения были верные, но разные, из которых нельзя было сделать определенного вывода…

О «невнимающем» Сталине мы поговорим чуть позже, а что касается «неточной» разведки – тут все обстояло несколько иначе, чем принято думать. Ее сведения действительно разнились в том, что касается даты нападения, и иначе быть не могло – Гитлер имел неприятную для разведчиков манеру постоянно переносить начало кампании и подписывать приказы в последний момент. Но вот в том, что касается намерений Германии, – царило редкое единодушие.

Еще в ноябре 1940 г. ГУГБ НКВД докладывало:

Из справки «О военных приготовлениях Германии». 6 ноября 1940 г.

«В период операций во Франции германское командование держало в Восточной Пруссии и бывшей Польше до 27 пехотных дивизий и 6 кавалерийских полков.

После капитуляции Франции[11] германское командование приступило в начале июля 1940 г. к массовым переброскам своих войск с запада на восток и юго-восток, в результате чего в Восточной Пруссии и бывшей Польше сосредоточено: на 16 июля-до 40 пехотных дивизий и свыше 2 танковых дивизий; на 23 июля – до 50 пехотных дивизий и свыше 4 танковых дивизий; на 8 августа – до 54 пехотных дивизий и до 6 танковых дивизий.

Во второй половине августа и в течение сентября продолжалась переброска германских войск из Франции на восток.

На 1 октября в Восточной Пруссии и на территории бывшей Польши сосредоточено 70 пехотных дивизий, 5 моторизованных дивизий, 7–8 танковых дивизий и 19 кавалерийских полков, что в сравнении с предыдущим месяцем дает увеличение на 8 пехотных дивизий, 2 моторизованные дивизии…

Таким образом, против СССР сосредоточено в общем итоге свыше 85 дивизий, то есть более одной трети сухопутных сил германской армии.

Характерно, что основная масса пехотных соединений (до 60 дивизий) и все танковые и моторизованные дивизии расположены в приграничной с СССР полосе в плотной группировке…»[12]

Да, да, знаю – в то время у нашей границы и в помине не было такого количества войск. Но ведь миф-то состоит в том, что разведка преуменьшала угрозу войны, а тут угроза явно преувеличивается, и эти преувеличенные данные ложатся на стол Сталину. Причем если в конкретных цифрах могло быть некоторое расхождение, то основное оставалось неизменным, откуда бы ни шли данные.

Не считая небольшой экскурсии части войск на Балканы, сосредоточение продолжалось следующие полгода. Гитлер, правда, пытался обернуть дело таким образом, что он не то маскирует грядущий удар по Англии, не то собирает войска для нападения на нее – у наших границ!

Верил ли ему Сталин? Забавный вопрос. Ни один нормальный политик в такой ситуации вообще не верит. Он допускает, что это может быть так. А поскольку это может быть и не так, то, естественно, проводит все необходимые мероприятия по подготовке к войне. Почему же у нас они не были проведены? Терпение, об этом чуть ниже, а пока вернемся к намерениям фюрера и его ближайшим целям.

Вот рядовое сообщение, исходящее от одного из многочисленных агентов ИНО НКВД в Берлине в октябре 1940 года:

«Наш агент… работающий в германском министерстве хозяйства… в разговоре с офицером штаба Верховного командования узнал, что в начале будущего года Германия начнет войну против Советского Союза… Целью войны является отторжение от Советского Союза части европейской территории СССР от Ленинграда до Черного моря и создание на этой территории государства, целиком зависимого от Германии. На остальной части Советского Союза, согласно этих планов, должно быть создано «дружественное Германии правительство»[13].

Еще одно сообщение берлинской резидентуры, датирующееся декабрем 1940 года.

«Основной вопрос, который заслуживает внимания, – это выступление Гитлера 18.XII в Спортпаласе, по поводу выпуска 5000 германских офицеров. Как доносит агент «Лесовод», Гитлер сделал выпад «против несправедливости, существующей на свете, когда 60 млн великороссов владеют ⅙ частью земного шара, а около 90 млн немцев ютятся на куске земли». Гитлер призывал молодых офицеров к устранению этой несправедливости»[14].

Тут самое забавное – это цифры. В 1939 году население Германии составляло не 90, а 80 млн человек. Правда, в 1940 году состоялось еще присоединение Польши, но вряд ли там насчитывалось 10 миллионов немцев. Впрочем, это мелочи. С русскими обошлись куда круче.

Согласно переписи 1939 года, население СССР, составляло отнюдь не 60, а 170 млн человек. Правда, людям свойственно мерить по себе, и ничего удивительного, если Гитлер считал Советский Союз подобием Третьего рейха, где все нетитульные нации находятся на положении людей четвертого сорта и «владеть» страной не могут. Но даже в этом случае он все-таки ошибся почти вдвое, ибо «великороссов», то есть русских, согласно данным той же переписи, насчитывалось около 100 миллионов человек. Впрочем, ораторский стиль фюрера лучше всего характеризуется словом «исступление» – а в таком состоянии чего не сказанешь. У России территория больше – этого достаточно.

Правда, если уж говорить о «справедливости»… Гитлер ведь не покушался на тайгу и тундру, которые составляют большинство пресловутой ⅙ части земной суши. Он претендовал на освоенные территории, где плотность коренного населения была если и меньше, чем в Германии, то ненамного. Не германцы расчищали там леса, поднимали целинные степи, сажали сады и строили заводы – они рвались на готовенькое, оставляя «великороссам» по новой осваивать залежные земли. Если называть вещи своими именами, то германцы попросту шли грабить, и основная «несправедливость» тут чисто криминальная – наличие чужой собственности как таковой.

…Множество информации поставляли из Берлина знаменитые агенты «Корсиканец» и «Старшина», подробно освещавшие подготовку к войне. Так, в одном из мартовских сообщений говорится:

«…Операции германской авиации по аэрофотосъемкам советской территории проводятся полным ходом. Немецкие самолеты совершают полеты на советскую сторону с аэродромов в Бухаресте, Кенигсберге и Киркинесе (Северная Норвегия) и производят фотографирование с высоты 6000 метров. В частности, немцами заснят Кронштадт. Съемка дала хорошие результаты»[15].

Данные шли не только из Берлина. Из Варшавы сообщали: немецкие солдаты и офицеры открыто говорят о близкой войне, через город сплошным потоком на восток идут немецкие войска. Из Финляндии: немцы обещают финнам в обмен на сотрудничество Карелию и Кольский полуостров. В Румынии возле границы строятся большие аэродромы, офицерам румынской армии выдали карты районов СССР. В Шанхае прибывший из Берлина высокий чиновник рассказывал тамошним немцам: в Германии общественные, военно-морские и высшие гражданские круги считают, что война с Советским Союзом будет триумфальным маршем и продлится три месяца И т. д. и т. п.

Сообщения по линии иностранного отдела НКВД (внешней разведки) однозначно свидетельствовали: война вот-вот начнется. Но ведь реальная разведка имеет много уровней. Кроме известных по многочисленным романам и фильмам глубоко законспирированных нелегалов, в то время относившихся к наркомату госбезопасности или Разведуправлению Красной Армии, свою разведку имели каждый приграничный военный округ, каждое местное управление наркомата внутренних дел и госбезопасности – они занимались отслеживанием ситуации в сопредельных государствах и слали в Москву сводные донесения. Если, допустим, какое-нибудь отделение милиции пограничного городка по ходу борьбы с обменом нашего самогона на ихний ширпотреб узнавало о том, что на приграничную станцию прибыл немецкий эшелон с танками, – вы что ж думаете, начальник отделения говорил: «Не наше дело?» Ничего подобного, докладывал, куда надо.

Региональные управления НКГБ имели свои разведотделы, каждый погранотряд вел разведку в приграничной полосе сопредельного государства – а пограничники подчинялись НКВД. Кроме того, любой советский человек, работавший за границей, автоматически выполнял функции наблюдателя – Кремль информировали Наркомат иностранных дел, торгпредства, промышленные наркоматы. Свои структуры были у ВКП(б) и у Коминтерна. Данные в центр шли не сводками, а километрами.

Вот из докладов последнего предвоенного месяца:

НКВД УССР. 2 июня 1941 г.

«На территории Германии отмечается продвижение к пограничной полосе мелких групп пехоты, кавалерии, грузовых и легковых автомашин, а также гужтранспорта. Офицерским составом производится усиленное наблюдение за нашей территорией…

31 мая 1941 г. против 93-го Лесковского погранотряда на ст. Санок разгружался эшелон быстроходных танков, проследовавших по направлению Трепча.

Восточнее Янув-Подляски в лесу подготовлены понтоны для форсирования реки Буг, там же в районе конезавода подготовлено 20 деревянных мостов в целях замены существующих в случае разрушения. В г. Грубешов дислоцированы 2 мотострелковых полка.

По данным опроса нарушителей границы… военнослужащие немецких подразделений среди населения заявляют: «СССР порвал мирный договор с Германией и вступил в тройственный союз с Англией и Америкой, намерен объявить войну Германии». Военнослужащие высказывают уверенность в победе Германии над СССР и захвате Советской Украины»[16].

Гитлер якобы требовал абсолютной секретности – чтобы никто не знал, для нападения на СССР он собирает войска у восточной границы или для маскировки удара по Англии. Но в реальности даже немецкие солдаты, при всей своей образцовости, тоже живые люди, а не дуболомы Урфина Джюса. Поэтому перед тем, как кидать их в бой, им приходится как-то объяснять цели войны, и проводить эту подготовку надо не накануне вторжения, а заблаговременно. Судя по тому, что они вступили на нашу территорию психологически вполне готовыми к тому, чтобы истреблять «унтерменшей», подготовка проводилась задолго до «дня Х» и на совесть. Естественно, эта составляющая тоже отслеживалась.

На календаре 2 июня. Еще не подписан Гитлером приказ о начале кампании, через двенадцать дней будет опубликовано сообщение ТАСС о нерушимости советско-германского пакта – а немецким солдатам внушают, что СССР уже порвал мирный договор. Стало быть, ждать остается совсем недолго.

…Уполномоченного ЦК ВКП(б) И СНК СССР В Молдавии С.А. ГОГЛИДЗЕ. 2 июня 1941 г.

«По агентурным данным пограничных войск НКВД Молдавской ССР, командующий 5-м военным округом Румынии 15 мая сего года получил приказ генерала Антонеску о немедленном разминировании всех мостов, дорог и участков вблизи границы СССР, заминированных в 1940–1941 гг. В настоящее время почти все мосты разминированы и приступлено к разминированию участков, прилегающих к р. Прут.

Среди узкого круга офицеров румынской погранохраны имеются высказывания о том, что якобы румынское командование и немецкое командование 8 июня сего года намереваются начать военные действия против Союза ССР, для чего производится подтягивание к линии границы крупных частей немецкой и румынской армий…

…Министерство внутренних дел Румынии предписало всем органам власти на местах подготовить учреждения к эвакуации их в тыл Румынии»[17].

Кажется, готовясь к отражению нападения, мины принято ставить, а не снимать? Кстати, в соответствующей нашей директиве, о которой пойдет речь впереди, говорилось как раз о подготовке к постановке минных заграждений… Да и деревянные мосты из предыдущего сообщения явно свидетельствуют о том, куда немцы собираются идти – а вовсе не в Англию. Делать деревянные мосты с той целью, чтобы их заметили английские шпионы, – это как-то уж слишком вычурно.

…НКВД СССР. 2 июня 1941 г.

«…Пограничными отрядами НКВД Белорусской, Украинской и Молдавской ССР добыты следующие сведения о военных мероприятиях немцев вблизи границы с СССР…

В районах Томашова и Лежайска сосредоточиваются две армейские группы. В этих районах выявлены штабы двух армий: штаб 16-й армии в м. Улянув (85 км юго-западнее Люблина) и штаб армии в фольварке Усьмеж (45 км юго-западнее Владимира-Волынского), командующим которой является генерал Рейхенау (требует уточнения)…

…17 мая в Тересполь прибыла группа летчиков, а на аэродром в Воскшенице (вблизи Тересполя) было доставлено сто бомбардировщиков.

…Генералы германской армии производят рекогносцировки вблизи границы: 11 мая генерал Рейхенау – в районе м. Ульгувек (27 км восточнее Томашова и 9 км от линии границы): 18 мая генерал с группой офицеров – в районе Белжец (7 км юго-западнее Томашова, вблизи границы) и 23 мая генерал с группой офицеров производил рекогносцировку и осмотр военных сооружений в районе Радымно.

Во многих пунктах вблизи границы сосредоточены понтоны, брезентовые и надувные лодки. Наибольшее количество их отмечено на направлениях на Брест и Львов…

…Отпуска военнослужащим из частей германской армии запрещены.

Кроме того, получены сведения о переброске германских войск из Будапешта и Бухареста в направлении границ с СССР…»[18]

Это к вопросу о том, на каком уровне проводилась разведка. Так выглядят реальные донесения – в виде микроскопических фактиков, которые суммируются, проверяются и перепроверяются, а не в виде телеграмм типа: «Война начнется 22 июня!» А потом наши историки начинают трагическим голосом вопрошать: «Ах, почему Сталин не поверил Рихарду Зорге?» Да потому и не поверил, что такие предупреждения так не делаются.

Впрочем, и «телеграмма Зорге» была придумана журналистами в 60-е годы…

…НКВД УССР. 6 июня 1941 г.

«По данным наблюдения 91-го Рава-Русского погранотряда, в пограничной полосе отмечается появление крупных танковых соединений немецкой армии…

…На границу прибыл офицерский состав, предположительно артиллеристы…

…По оперативным данным 97-го Черновицкого погранотряда, на территории Румынии немцы ведут усиленную подготовку к войне с СССР.

В районы Кымпулунг, Ватра-Дорней, Кирли-Баба, Яссы, Ботошаны и Дорохой ежедневно из Германии через Венгрию прибывает 200 вагонов с боеприпасами, военным имуществом, снаряжением, продуктами и фуражом.

Все запасы концентрируются вдоль линии железной дороги между горами, под навесами временных складов, которых от Ватра-Дорней до Дорнешти насчитывается несколько сот.

У опушки леса юго-восточнее Дорохой установлены дальнобойные орудия.

…2 июня 1941 г. вечером в Сучава в помещении штаба дивизии немцы устроили бал, на который были приглашены румынские офицеры.

На вечере немецкий генерал, обращаясь к офицерам, заявил: «Господа офицеры, настал час объединенными силами возвратить Бессарабию, Северную Буковину и отобрать Украину. Вот в чем наша цель борьбы против коммунизма».

…Румынским правительством издан приказ – по окончании экзаменов в школах с 15 июня 1941 г. в целях размещения войск использовать все здания школ. В лицеях некоторые здания уже заняты под госпитали.

В Румынии проводится частичная мобилизация лиц 45-летнего возраста. Армейские части комплектуются по штатам военного времени. Проходит мобилизация конского состава…»

И такие вот данные слал каждый погранотряд!

…НКВД УССР. 9 июня.

«Среди солдат и офицеров (немецких. – Е.П.) имеются разговоры об ухудшении взаимоотношений между СССР и Германией, могущих вовлечь в войну…»[19]

УНКГБ УССР по Львовской области. 12 июня 1941 г.

«Стрелочник железнодорожной станции Журавица Ковальский нашему источнику «Ковалевскому» сообщил:

«Немцы усиленно готовятся к войне с Советским Союзом, для чего подтягивают к линии границы большое количество воинских частей, вдоль всей границы строят укрепления и окопы, внутри обивают их досками».

На вопрос источника, много ли у немцев здесь войск, Ковальский ответил: «На границе мало, но в тылу много. На днях в г. Дешуве выгружено много танков, снарядов и авиабомб. Некоторые бомбы большого веса: на одной платформе помещалось только две бомбы».

…Источнику «Павловичу» от осмотрщика вагонов Зозули стало известно, что по границе реки Сан между селами немецкой территории Болестраще и Гурки немцы приготовили специальные переправочные мосты, замаскированные деревьями.

…В депо станции Журавица стоят 7 паровозов широкой колеи, причем 3 из них находятся круглосуточно под парами. Эти паровозы приготовлены специально на случай военных действий с Советским Союзом.

Источник «Ковалевский», будучи на железнодорожной станции Журавица, путем личного наблюдения установил, что вдоль линии границы по всей возвышенности роются окопы. За станцией Журавица… на расстоянии одного километра сооружаются бетонные укрепления.

В беседе с источником «Лугом» осмотрщик вагонов станции Журавица Зозуля рассказал следующее:

«Из разговоров немецких солдат и офицеров можно заключить, что немцы готовят наступление на Советский Союз… На транспорте в пограничных пунктах происходит полная замена местных железнодорожников прибывшими воинскими железнодорожными частями».

…В беседе с источником «Лугом» осмотрщик вагонов Зозуля рассказал, что все украинцы, которые служат в немецкой армии, в обязательном порядке обучаются парашютному делу… Учащихся обучают также сбрасывать на парашютах разного рода вооружение, вплоть до противотанковых пушек.

…На станцию Журавица привезли специальную машину, которая способна в течение часа перешивать 100 м пути широкой колеи на узкую.

В беседе 3 июня 1941 г. Зозуля источнику «Владимирову» сообщил следующее:

«На станции Журавица немцы приготовили три железных разбирающихся моста легкого типа для переправы через реку Сан. В ночь на 3 июня 1941 г. на станцию Журавица прибыло более 1000 немецких солдат. Между Перемышлем и Жешувом немцы сосредоточили большое количество воинских частей. Все это происходит потому, что, как объясняют немцы, германское правительство предъявило Советскому Союзу требование о пропуске немецких войск через территорию СССР в Иран, но Советский Союз отказал. Тогда немцы предъявили ультиматум с угрозой: если войска не будут пропущены, то они пойдут силой»[20].

Ага, еще одна немецкая версия происходящего! Кстати, обратим особое внимание на машину для перешивки железнодорожной колеи. Процесс рождения механизма таков: на него дают задание, потом его придумывают, проектируют, изготавливают – даже при самой фантастической организованности на это уйдет не один месяц. По условиям договора о ненападении, наши технические специалисты паслись на германских заводах, как у себя дома – и неужели никто из прокоммунистически настроенных рабочих, которых там и при Гитлере было полно, не шепнул советскому инженеру об этом задании? Конечно, шепнул, и эта информация тоже в свое время легла на стол Сталину.

Кстати, еще о колее. Готовя нападение на СССР, Гитлер неизбежно должен был думать о снабжении своих войск на нашей территории. Это задача куда более сложная, чем кажется, поскольку железнодорожная колея в СССР несколько шире, чем в Западной Европе. Вагоны переделать легко, а вот паровозы пришлось бы перебирать полностью. Не зря же Сталин в своей речи 3 июля особенно отметил: «…угонять весь подвижной железнодорожный состав, не оставлять врагу ни одного паровоза, ни одного вагона…»

Но Гитлер и не мог позволить себе рассчитывать на захваченный советский подвижной состав, это было бы совершенно непростительной авантюрой. Следовательно, заводы должны были получить заказы на паровозы широкой колеи. Если работы по изготовлению машин для перешивки колеи еще можно было как-то спрятать, то массовый заказ на паровозы… сами понимаете! Одна эта информация неоспоримо свидетельствовала, против кого собирается воевать Гитлер, а сроки изготовления локомотивов – когда примерно ждать войны[21].

…А вот цитата из спецсообщения НКГБ БССР от 19 июня. Тут уже все по-простому, открытым текстом: «В связи с проведением подготовительных мероприятий к войне с Советским Союзом…»

«…В связи с проведением подготовительных мероприятий к войне с Советским Союзом со стороны германских разведывательных органов за последние дни усилилась переброска на нашу сторону агентуры…

…Допросом диверсантов установлено, что германская разведка стремится к началу военных действий между Германией и СССР отрезать передвижение частей Красной Армии по железным дорогам, для чего провести диверсии на следующих стратегических пунктах…

…Как показывают диверсанты, срок начала военных действий определен на первые числа июля… причем они получили задание, если война не начнется до 1 августа, произвести диверсию вне зависимости от обстоятельств и возвратиться обратно в Германию[22].

…В своих показаниях диверсанты Гордиевич и Чудук указывают, что с началом военных действий между Германией и СССР они должны были взорвать железнодорожное полотно с целью крушения воинских эшелонов на ст. Лунинец и создания пробки в движении поездов…

…Кроме совершения диверсионного акта Гордиевич и Чудук должны были поддерживать в период первых дней войны связь с германскими самолетами, для чего разведка обеспечила их соответствующим полотнищем…»[23]

Надо понимать: это были не отдельные разведсообщения, это был вал информации, отовсюду – из управления внешней разведки НКГБ, из НКГБ и НКВД союзных республик, из областных управлений, с погранзастав. Все они имели за границей колоссальное количество осведомителей, которые отслеживали перемещения немецких войск, вплоть до номеров частей, настроения, разговоры. Сообщения присылали дипломаты, работники разнообразных загранпредставительств, шли они и по линии ВКП(б), и по линии Коминтерна. И никакое германское ведомство не могло, технически не способно было противопоставить этому потоку подобный по напору вал дезинформации. На этом фоне знаменитая кампания Геббельса выглядит жалкой отмазкой.

Да, мы ведь еще не говорили о военной разведке. Дело в том, что НКГБ и НКВД все-таки больше занимались делами политическими. А у военных отслеживание перемещения войск являлось основной задачей. И вот как они это делали. Я приведу еще одно разведсообщение – читать его не надо, на него достаточно просто взглянуть…

Донесение о завершении сосредоточения и развертывания войск группы армий «Север». 18 июня 1941 г.

«На 17 июня 1941 года против ПрибОВО в полосе слева – Сувалки, Лыкк, Алленштейн и по глубине – Кенигсберг, Алленштейн – установлено: штабов армий 2, штабов армейских корпусов 6, пехотных дивизий 19, мотодивизий 5, бронедивизий 1, танковых полков 5 и до 9 отдельных танковых батальонов – всего не менее 2 танковых дивизий, кавалерийских полков 6–7, саперных батальонов 17, самолетов свыше 500.

Группировка и дислокация войск (100 000) – 1) район Мемель, Тильзит, Вишвиль: Мемель – штаб 291 пд, 401 и 610 пп, 2 батальона 337 пп, учебный батальон 213 пп, 33,61,63 артдивизионы. До 2 танк. батальонов, батальон тяжелых пулеметов, 48, 541 САП батальонов, 7 полк – морской пехоты, училище подводного плавания; Мельнераген (8004) – зен. артдивизион; Бахман (7610) – до артдивизиона; Швепельн (7212) – танковый батальон; Давилай (7222) – 250 пп; Роокен (6420) – батальон 660 пп; Шилуте – штаб 5 пд, штаб 161 мотодивизии, штабы 660,22 пп, пехотный полк; дивизион ПТО, 208 стройбатальон; Матцикен (3432) – артдив 206 ап; Ляужей (3638) – 520 саперный батальон; РУС (3024) – батальон 14 пп, сапрота; Вилляйкен (3030) – батальон 660 пп; Ужлекен (2632) – батальон 660 пп; Клокен (1834) – батальон 14 пп, саперная рота; Каукмен (1634) – штаб и батальон 14 пл, сапрота; Тильзит штабы 7 ак, 1 пд, 290 пд, 8 мд, 1 кав. бригады, 43, 45, 216, 213, 52, 501, 502, 503 пехотные полки, штаб 469 пп, батальон горнострелкового полка, 202,204,227,206 и 510 мотополки, батальон 272-го мотополка, 1 и 2 кп, 22 тап, 21 лап, 290 ап, 61 ап, артдивизион 1 кбр, 212, 101 танк, батальоны, батальон связи 7 ак, 610 отдельный батальон связи, 52 понтонный батальон; 552 и 557 мотообозные батальоны; Погеген – 291 мп, батальон 350 мп, 116 танк. батальон; Пиктупенен (1262) – штаб 350 мп, пехотный батальон, 511 дивизион ПТО; Гресцпелькен (1668) – до роты средних танков; Лаугарген (2074) – батальон 214 пп до артполка, штаб строительного участка; Виллкишкен (1072) – пехотный батальон; Хайрих-Свальде (0042) – 44 мп; Лампенен (0866) – 31, артдивизион ПТО…»[24]

И так далее, по всему участку границы, относящемуся к ведению Прибалтийского округа. Говорить после этого о том, что кто-то не верил, – попросту нелепо. Не поверить было нельзя, Германия готовилась к войне слишком откровенно, да немцам и прятаться-то особой нужды не было – уверенность в мощи немецкой армии, опыт побед над достаточно сильным противником, казалось бы, делали ненужной конспирацию. Тигр собирался напасть, и будет жертва знать об этом или не будет – роли не играло. До сих пор, по крайней мере, это было именно так…

Очень невредно было бы, кстати, разобраться еще с одним мифом – пресловутой непечатной резолюцией Сталина на одном из предупреждений о грядущем нападении. Текст ее, кажется, скоро войдет в школьные учебники: «Т-щу Меркулову. Можете послать ваш «источник» из штаба герм. авиации к… матери. Это не «источник», а дезинформатор. И. Ст.».

Источник, кстати, хороший – это знаменитый агент НКГБ «Старшина» (обер-лейтенант Харро Шульце-Бойзен, сотрудник управления связи германского министерства авиации). Любимая забава историков – гадать, что в этом документе могло так разозлить Сталина. Грешат все больше на пункт второй – типа вождь обиделся, что немцы иронично отнеслись к его заверениям о мире. Притом что сам в таких случаях любил съязвить, да посолонее…

Однако резолюция резолюцией, а неплохо бы прочесть и текст сообщения. Он датирован примерно 16 июня и гласит:

«Источник, работающий в штабе германской авиации, сообщает:

1. Все военные мероприятия Германии по подготовке вооруженного выступления против СССР полностью закончены, и удар можно ожидать в любое время.

2. В кругах штаба авиации сообщение ТАСС от 6 июня[25] воспринято весьма иронически. Подчеркивают, что это заявление никакого значения иметь не может.

3. Объектами налетов германской авиации в первую очередь явятся: электростанция «Свирь-3», московские заводы, производящие отдельные части к самолетам (электрооборудование, шарикоподшипники, покрышки), а также авторемонтные мастерские.

4. В военных действиях на стороне Германии активное участие примет Венгрия. Часть германских самолетов, главным образом истребителей, находится уже на венгерских аэродромах.

5. Важные немецкие авиаремонтные мастерские расположены в Кенигсберге, Гдыне, Грауденце, Бреславле, Мариенбурге. Авиамоторные мастерские Милича – в Польше, в Варшаве – Очачи и особо важные – в Хейлигенкейле»[26].

Что же в этом сообщении могло вызвать столь эмоциональную реакцию Сталина? Пункты 1 и 2 никакой новой информации не несут («сталинскую обиду» вынесем за скобки). По пунктам 4 и 5 также потрясающих открытий не сделано – здесь просто не на что реагировать. Ну, а что касается пункта 3 – м-да! Конечно, высочайшее оборонное значение именно электростанции «Свирь-3» оспаривать трудно – то, что неподалеку находилась еще и Волховская ГЭС, а также Ленинград, значения не имеет. Но как можно себе представить процесс бомбежки московских заводов при том, что а) немецкие самолеты от границы до Москвы элементарно не долетят; б) при точности бомбометания с высоты, на которой будут действовать бомбардировщики при этих налетах – как источник представлял себе возможность разбомбить не что-нибудь, а именно авторемонтную мастерскую? Неудивительно, что это сообщение вызвало соответствующую реакцию Сталина, и он недвусмысленно высказал наркому госбезопасности товарищу Меркулову пожелание – не спихивать свои обязанности по сортировке информации на главу государства.

Кстати, матерная резолюция относилась только к первой части сообщения. Во второй части, переданной «Корсиканцем» (доктор Арвид Харнак), другим знаменитым агентом, говорилось:

«Источник, работающий в Министерстве хозяйства Германии, сообщает, что произведено назначение начальников военно-хозяйственных управлений «будущих округов» оккупированной территории СССР, а именно: для Кавказа назначен Аммон, один из руководящих работников национал-социалистской партии в Дюссельдорфе; для Киева – Бурандт, бывший сотрудник Министерства хозяйства, до последнего времени работавший в хозяйственном управлении во Франции; для Москвы – Бургер, руководитель хозяйственной палаты в Штутгарте. Все эти лица зачислены на военную службу и выехали в Дрезден, являющийся сборным пунктом.

Для общего руководства хозяйственным управлением «оккупированных территорий СССР» назначен Шлоттерер – начальник иностранного отдела Министерства хозяйства, находящийся пока в Берлине.

В Министерстве хозяйства рассказывают, что на собраниях хозяйственников, предназначенных для «оккупированных территорий СССР», выступал также Розенберг, который заявил, что понятие «Советский Союз» должно быть стерто с географической карты».

И эту информацию Сталин матерно не комментировал.

Итак, в Кремле знали, не могли не знать о том, что война будет, и будет скоро. Тем не менее – как дружно утверждают многие мемуаристы, да и факты говорят о том же, – Сталин категорически запрещал все, что могло бы вызвать обострение обстановки на границе. Он почему-то очень боялся спровоцировать немцев.

Так, за первую половину 1941 года немецкие самолеты нарушали границу 324 раза, вели аэрофотосъемку – обычно кося под «заблудившихся», однако войска получили строжайший приказ – огня по ним не открывать. Лишь с начала июня звенья дежуривших на границе истребителей, если залетевший на нашу территорию немец не выполнял приказа на посадку, иной раз «роняли» нарушителя. (Да и наши тоже нередко «блуждали» по ту сторону границы.)

Типичным для традиционной истории образом об этом периоде рассказывает московский историк Г. Куманев. Честное слово, не жаль места, чтобы привести этот отрывок целиком. «В соответствии со строжайшими указаниями Сталина всякая инициатива со стороны командующих округами и армиями по приведению в боевую готовность войск прикрытия стала немедленно пресекаться руководством Наркомата обороны и Генерального штаба. Характерной в этом отношении является телеграмма, направленная 10 июня 1941 г. начальником Генштаба генералом армии Г.К. Жуковым в адрес командующего Киевским особым военным округом генерал-полковника М.П. Кирпоноса, отменяющая приказ занять предполье. Выступая 13 августа 1966 г. в редакции «Военно-исторического журнала», Г.К. Жуков говорил по этому поводу: «Сталин узнал, что Киевский округ начал развертывание армии по звонку Тимошенко… Берия сейчас же прибежал к Сталину и сказал, вот, мол, военные не выполняют, провоцируют… занимают боевые порядки. Сталин немедленно позвонил Тимошенко и дал ему как следует взбучку. Этот удар спустился до меня: «Что вы смотрите? Немедленно отвести войска, назвать виновных». Ну и пошло. А уж другие командующие не рискнули. «Давайте приказ,» – говорили они. А кто приказ даст? Вот, допустим, я, Жуков, чувствуя нависшую над страной опасность, отдаю приказание: «Развернуть». Сталину докладывают. На каком основании? «Ну-ка, Берия, возьмите его к себе в подвал…»[27]

Если отделить факты от эмоций, то произошло следующее. В начале июня не то нарком обороны Тимошенко позвонил в Киевский округ и приказал войскам занять укрепления предполья, не то сам генерал Кирпонос проявил инициативу… Наверное, нервы не выдержали – о худшем думать не будем, нет оснований. Ведь что такое предполье? Это линия окопов и других легких укреплений перед укрепрайоном. По опыту Первой мировой войны ввод войск в предполье расценивался как объявление войны. С момента появления там наших солдат Гитлеру уже не нужна была никакая провокация, он мог напасть в любой момент на вполне законных основаниях.

К счастью, в НКВД не спали. Чекисты мгновенно донесли Берии о происходящем в округе, тот, по всей видимости – поскольку прекрасно понимал, что происходит, – именно прибежал к Сталину и… В общем, досталось всем так, что генералы впредь и думать не могли о том, чтобы бежать впереди паровоза и делать что бы то ни было без приказа. А товарищ Жуков попросту вводит легковерную аудиторию в заблуждение.

Да, но если Гитлер совершенно точно решил напасть, то не все ли равно? Пусть он впоследствии будет кричать о провокации, зато мы сохраним жизнь десятков, а то и сотен тысяч людей.

Если б было все равно, уж верно Сталин не стал бы отменять приказ. Если б было все равно, можно и упреждающий удар нанести. В том-то и дело, что далеко не все равно было в тот момент, и слишком многое ставилось на карту.

У нас много говорят, что работе советской разведки Гитлер противопоставил свою кампанию дезинформации: мол, сосредоточение войск у границы СССР – это маскировка удара по Англии. И Сталин, мол, не то чтобы этой кампании поверил – но не знал, что об этом думать, понадеялся, что, может быть, это на самом деле так, и войну проворонил.

На самом деле так оно и было – естественно, что касается дезинформации, не «веры». В конце мая министерство пропаганды Геббельса начало большую игру, запуская в оборот всевозможные слухи о предстоящем нападении Германии на Англию, возможно, даже в союзе с СССР. На начало июня была задумана достаточно примитивная, но эффектная провокация. Геббельс опубликовал в главной партийной газете «Фелькишер беобахтер» статью «Крит как образец», посвященную состоявшемуся незадолго до того германскому десанту на этот остров – параллели Крита и Британских островов в ней были проведены чрезвычайно прозрачные. Весь тираж газеты был тут же конфискован, кроме нескольких экземпляров, попавших в иностранные посольства.

И вот вопрос: а кого, собственно, министр пропаганды Третьего рейха предполагал таким образом обмануть? На подобную удочку могли попасться разве что журналисты. И в СССР, и в Англии, и в других странах, имевших мало-мальски серьезную разведку, судили о надвигающейся войне уж никак не по газетным публикациям, а по источникам более достоверным. Максимум, на что мог рассчитывать «король пропаганды» Третьего рейха, – это на газетный шум в западных странах.

Шум действительно получился – но зачем он понадобился?

А вот для этого надо знать кое-какие малоизвестные у нас факты. А именно: позицию Англии и США в июне 1941 года.

Англия формально находилась в состоянии войны с Германией. Однако Гитлер активно искал с ней мира, да и англичане вовсе не были настроены поддержать Советский Союз – по причине давней и стойкой неприязни к нашей стране. У нас мало об этом говорится, но весной 1940 года Англия и Франция собирались вступить в войну с СССР на стороне Финляндии – забавно, но помешали правительства Дании и Норвегии, отказавшиеся пропустить экспедиционный корпус. В порядке той же «помощи» страдающим от агрессии финнам тогда же, буквально за месяц до удара вермахта по Франции, они всерьез обсуждали планы нанесения бомбовых ударов по бакинским нефтепромыслам, что, мягко говоря, странно – где Баку и где Финляндия. Имелся и официальный повод для бомбежки – лишить Гитлера советской нефти. То, что Советский Союз, вообще-то говоря, не находился с означенными державами в состоянии войны, их совершенно не смущало. Представляете, как выгоден был бы Германии этот удар, лишающий Советский Союз основного источника нефти?

Так что это еще очень большой вопрос, до какой степени европейцы были «против» Германии. Гитлер, начиная со времен «Майн кампф», всячески декларировал любовь к Англии, и в каких выражениях, в каких выражениях! Очень вкусно повествует об этом питерский журналист Юрий Нерсесов в своей книге «Трупный яд покаяния».

«Едва фюрерская мысль перекидывается на Великобританию, она тут же начинает цвести и пахнуть. Комплиментами стойкости английского солдата, обширности Британской империи, а главное – эффективности лондонской пропаганды Адольф Алоизович сыплет как из рога изобилия, причём обосновывая их чрезвычайно содержательными примерами.

Когда же дело доходит до анализа англо-германских отношений перед Первой мировой войной, страдающая душа автора прямо-таки плачет кровавыми слезами. Какой исторический шанс упустил растяпа кайзер Вильгельм! Не захотел договориться с цивилизованными братьями-островитянами и с их помощью накостылять диким москалям!

«Приняв решение раздобыть новые земли в Европе, мы могли получить их, в общем и целом только за счёт России. В этом случае мы должны были, препоясавши чресла, двинуться по той же дороге, по которой некогда шли рыцари наших орденов. Немецкий меч должен был бы завоевать землю немецкому плугу и тем обеспечить хлеб насущный немецкой нации. Для такой политики мы могли найти в Европе только одного союзника: Англию. Только в союзе с Англией, прикрывающей наш тыл, мы могли бы начать новый великий германский поход… Никакие жертвы не должны были показаться нам слишком большими, чтобы добиться благосклонности Англии. Мы должны были отказаться от колоний и от позиций морской державы и тем самым избавить английскую промышленность от необходимости конкуренции с нами…

Только полная ясность в этом вопросе могла привести к хорошим результатам. Мы должны были полностью отказаться от колоний и от участия в морской торговле, полностью отказаться от создания немецкого военного флота. Мы должны были полностью сконцентрировать все силы государства на создании исключительно сухопутной армии. В результате мы имели бы некоторое самоограничение для данной минуты, но обеспечили бы себе великую будущность» (Глава IV.Мюнхен)».

И ничего себе уступочки? Как вам такое? Отказаться от колоний, от морской торговли, угробить собственный флот, и все это ради того, чтобы снискать благосклонность Англии! Очень ненадежную, надо сказать, благосклонность – если фюрер хоть немного знал реальную историю, а не ту, что стояла перед его внутренним взором, он должен был отдавать себе в этом отчет. Тем не менее…

«Вера Гитлера в благие намерения Лондона воистину беспредельна. Едва речь заходит о коварном Альбионе, матёрый политический волчара превращается в доверчиво блеющего барашка.

«Кто под этим углом зрения взвесит возможности, остающиеся для Германии, тот неизбежно должен будет прийти вместе с нами к выводу, что нам приходится искать сближения только с Англией. Английская военная политика имела для Германии ужасающие последствия. Но это не должно помешать нам теперь понять, что ныне Англия уже не заинтересована в уничтожении Германии. Напротив, теперь с каждым годом английская политика всё больше будет испытывать неудобства от того, что французская гегемония в Европе становится всё сильнее. В вопросе о возможных союзниках наше государство не должно, конечно, руководствоваться воспоминаниями старого, а должно уметь использовать опыт прошлого в интересах будущего. Опыт же учит, прежде всего, тому, что такие союзы, которые ставят себе только негативные цели, заранее обречены на слабость. Судьбы двух народов лишь тогда станут неразрывны, если союз этих народов открывает им обоим перспективу новых приобретений, новых завоеваний, словом, усиления и той и другой стороны» (Глава XIII. Иностранная политика Германии после окончания Мировой войны)»[28].

Может быть, позднее фюрер пересмотрел свои взгляды? В конце концов, когда он писал «Майн кампф», он не мог предвидеть столь головокружительного поворота своей политической биографии. Отнюдь! По крайней мере, в 1931 году он думал точно так же, написав корреспонденту газеты «Дейли экспресс» (и, естественно, разведчику) Сефтону Делмеру, что мировой кризис может быть преодолен лишь «путём тесного политического сотрудничества между теми государствами, которые видят в восстановлении естественного баланса сил в Европе первую предпосылку к решению тех глобальных мировых проблем, от которых Британия также страдает сегодня». Кстати, первейшей из проблем, от которых страдала Британия, было существование Советского Союза.

«Вот и получили объяснение, – продолжает Юрий Нерсесов, – странные решения Гитлера в 1939–1940 гг. Адольф Алоизович искренне не хотел краха Британской империи, постоянно спасал её вооружённые силы, когда те находились уже на последнем издыхании, – и до последнего надеялся помириться. Отсюда и отвод танковых дивизий из-под Дюнкерка, и британская авиация, которую фюрер отказался добивать, уже почти выиграв воздушную» Битву за Англию», и оказавшийся грандиозным блефом «Морской Лев». Ну и, конечно, загадочный перелёт в Шотландию ближайшего соратника Гитлера, его заместителя по партии Рудольфа Гесса, часть документов о переговорах с которым до сих пор засекречена с формулировкой «на неопределенно долгий срок»…

Очевидно, что, возглавив страну, фюрер строго следовал своей главной книге и не скрывал этого. Описывая совещание, на котором Гитлер приказал остановить наступление, начальник оперативного отдела 4-ой армии Гюнтер Блюментритт вспоминал, что фюрер «удивил нас своими восторженными высказываниями о Британской империи, о необходимости её существования и о цивилизации, которую Англия принесла миру… Он сказал, что всё, чего он хочет от Англии, так это чтобы она признала положение Германии на континенте. Возвращение Германии её колоний желательно, но это несущественно… В заключение он сказал, что его целью является заключение мира с Англией на такой основе, которую она сочла бы совместимой с её честью и достоинством»[29].

13 июля 1940 года начальник штаба Верховного командования сухопутных войск Германии Франц Гальдер отметил в своём дневнике, что фюрера крайне занимает вопрос, почему Англия до сих пор не ищет мира: «…Он считает, что придётся силой принудить Англию к миру. Однако он несколько неохотно идёт на это… Разгром Англии будет достигнут ценой немецкой крови, а пожинать плоды будут Япония, Америка и др.».

Ну и кто мог гарантировать, что завтра Лондон не примирится с Берлином – а может быть, и не вступит в войну на его стороне, особенно если Германии удастся представить дело таким образом, будто войну начал Советский Союз?

Кроме того, у нас на восточных границах существовала Япония, связанная с Германией тройственным пактом. Правда, японцы, которые вовсе не горели желанием воевать с СССР, имели лазейку: они обязаны были безоговорочно поддержать союзника, только если тот подвергнется нападению. И если советское правительство оставит Гитлеру лазейку для провокации, позволяющей ему представить Германию жертвой агрессии, то мы автоматически получаем войну еще и на восточных границах.

Но пикантнее всего получилось с США. Да, Гитлера на пути к власти поддерживал американский капитал – но с американским правительством все обстояло куда сложнее. Конечно, президенты США являются выразителями интересов капитала – однако не обязательно это одни и те же группировки, и не обязательно все финансовые группировки США имеют одни и те же политические интересы. Когда Гитлер шел к власти, президентом был Гувер, а потом его сменил Рузвельт, имевший несколько иные политические взгляды. Но, во-первых, не такие уж и просоветские, а во-вторых, власть президента достаточно ограничена. Так что еще неясно, поддержат Соединенные Штаты Советский Союз или предпочтут не вмешиваться.

Президент США вынужден был лавировать между тремя группировками: поклонниками нацизма, которых имелось в США предостаточно, сторонниками участия в той или иной мере в европейском конфликте и самой сильной группой «изоляционистов», заявлявших, что война идет далеко и нечего в нее вмешиваться.

В декабре 1940 года Рузвельт стал проталкивать через Конгресс закон о ленд-лизе. Этот закон давал право президенту передавать в заем или аренду правительству любой страны, оборона которой признается жизненно важной для безопасности США, военную технику, оружие, боеприпасы, снаряжение, стратегическое сырье, продовольствие и т. д. Безопасность – дело хорошее, но широким массам малопонятное, когда война идет за океаном. Поэтому по ходу пиар-кампании нового закона все время говорили о высоких материях – что ленд-лиз предназначен странам, являющимся жертвами агрессии.

Изначально закон предназначался для помощи Англии, у которой закончились деньги для оплаты военных поставок. Однако к тому времени намерения Гитлера пойти войной на СССР были уже настолько явными, что сам собой возник вопрос: можно ли распространять закон на Советский Союз, если он тоже станет жертвой германской агрессии?

Не надо забывать, что союзниками мы стали только после 22 июня. До того в глазах американского обывателя Гитлер и Сталин были явлениями одного порядка. Их государства считались в равной мере «империями зла» – тем более что были связаны пактом о ненападении, то есть в глазах мировой общественности являлись почти союзниками. Гитлер воевал с дружественной США Англией, поэтому был чуть-чуть более «плохим», но и только.

Обсуждение данного вопроса в Конгрессе вылилось в поправку, исключающую Советский Союз из числа государств, которые вправе претендовать на ленд-лиз. Поправка, правда, была отклонена – однако весьма незначительным большинством: против нее проголосовали 66 % депутатов палаты представителей и 61 % сенаторов. Закон о ленд-лизе был принят 11 марта 1941 года.

Давайте попытаемся перенестись в ту весну. Мы не знаем, что случится позже, будущее, лежащее перед нами, полно самых разнообразных возможностей, и их надо учитывать все.

Нам известно, что 10 мая 1941 года ближайший сподвижник Гитлера Рудольф Гесс прилетел в Англию на военном самолете и выбросился с парашютом. Сейчас усиленно стараются представить дело так, будто он не то сошел с ума, не то изменил Гитлеру. Но вот что докладывала советская политическая разведка Сталину 22 мая 1941 года:

«По сведениям, полученным Зенхеном,[30] в личной беседе с его приятелем Томом Дюпри (заместителем начальника отдела печати МИДа) и еще не проверенным через другую агентуру,

1. Гесс до вечера 14 мая какой-либо ценной информации англичанам не дал.

2. Во время бесед офицеров английской военной разведки с Гессом Гесс утверждал, что он прибыл в Англию для заключения компромиссного мира, который должен приостановить увеличивающееся истощение обеих воюющих стран и предотвратить окончательное уничтожение Британской империи как стабилизующей силы.

3. По заявлению Гесса, он продолжает оставаться лояльным Гитлеру.

4. Бивербрук и Иден посетили Гесса, но официальными сообщениями это опровергается.

5. В беседе с Кирк Патриком Гесс заявил, что война между двумя северными народами является преступлением. Гесс считает, что в Англии имеется стоящая за мир сильная античерчилльская партия, которая с его (Гесса) прибытием получит мощный стимул в борьбе за заключение мира.

Том Дюпри на вопрос Зенхена – думает ли он, что англо-германский союз против СССР был бы приемлемым для Гесса, ответил, что это именно то, чего хочет добиться Гесс.

До прибытия в Англию, Гесс написал герцогу Гамильтону письмо, оно было своевременно перехвачено английской контрразведкой, пролежало там около шести недель и затем было отправлено адресату. Гамильтон, получив письмо через 3 дня, передал его в контрразведку.

В парламенте Черчиллю был задан вопрос – в распоряжении каких (военных или гражданских) властей находится Гесс.

Черчилль ответил: «Гесс – мой пленник», – предупреждая тем самым оппозицию от интриг с Гессом.

Зенхен считает, что сейчас время мирных переговоров еще не наступило, но в процессе дальнейшего развития войны, Гесс, возможно, станет центром интриг за заключение компромиссного мира и будет полезен для мирной партии в Англии и для Гитлера».

В том же самом мае внезапно обострились советско-американские отношения. Заместитель наркома иностранных дел Лозовский 13 июня докладывал Сталину:

«Американское правительство за последнее время провело ряд враждебных мероприятий против Советского Союза. Помимо почти полного прекращения лицензий на вывоз оборудования, американское правительство запретило советским инженерам посещение заводов, провело мероприятия дискриминационного характера, ограничив свободу передвижения советских дипломатов, конфисковало принадлежащий нам иридий, потребовало отъезда помощников военного атташе Березина и Овчинникова, организовало суд над служащими «Буккниги» для того, чтобы доказать причастность Советского Союза к пропаганде в Соединенных Штатах и т. д. Сейчас вся американская пресса ведет бешеную кампанию против СССР, доказывая на все лады, что забастовочная война, прокатившаяся по Соединенным Штатам, вызвана «агентами Москвы»…»[31]

Если экономические меры еще хоть как-то объяснялись применением к СССР прокламации президента Рузвельта об экспортном контроле, то остальные мероприятия можно было расценить одним-единственным образом: как подготовку американского общественного мнения к тому факту, что США не вступят в войну на стороне СССР. Это с одной стороны, но с другой – у Америки все же имелась официальная позиция по отношению к международным конфликтам. Заместитель госсекретаря С. Уэллес определил ее так: «Политика Соединенных Штатов заключается в том, чтобы предоставлять всю практическую помощь Великобритании, английским доминионам и другим странам, которые страдают от агрессии (выделено мной. – Е.П.)».

А теперь давайте поиграем в альтернативную историю – представим себе два несбывшихся (но вполне возможных) события. Первое – Гессу удается прийти к соглашению с Лондоном. Британия, у которой нет ни постоянных друзей, ни постоянных врагов, а есть лишь постоянные интересы, заключает с Германией мир. Второе – война начинается таким образом, что у Гитлера есть основания представить себя жертвой агрессии. Между тем в США уже развернуто мощное военное производство. Кто в таком случае получит помощь по ленд-лизу?

Учитывая неустойчивость намерений американского правительства и неопределенность в отношениях с Англией, немецкому фюреру очень важно было не позволить СССР получить статус страдающего от агрессии государства, чтобы дать США, где началась демонстративная антисоветская кампания, повод не вступать в войну на нашей стороне, а Японию, наоборот, заставить вступить.

Схема чрезвычайно простая: Германия накапливает силы на границе, одновременно создавая впечатление, что на самом-то деле готовится удар по Англии. Естественно, силы накапливает и СССР. Затем происходит нечто такое, что можно представить «агрессией» с нашей стороны, и Германия наносит «ответный удар». Типа мы собирались воевать с Британией, а эти русские сами на нас напали. В крайнем случае, если Советский Союз спровоцировать не удастся, немцы могли и инсценировать нападение, подобно тому, как они это проделали в Польше.

Для обслуживания этого сценария и была разработана кампания ведомства Геббельса. Ясно, что обмануть такой дешевой дезой удалось бы разве что журналистов – но именно их и надо было ввести в заблуждение. Во-первых, в отличие от Германии и СССР, правительства Англии и США, как старые демократии, были чрезвычайно зависимы от общественного мнения. А общественное мнение, как известно, делает пресса. А во-вторых, следовало дать повод, отмазку, чтобы правительства Англии и особенно США могли, опираясь на газетную шумиху, не вступать в войну.

Конечно же, это отлично понимал и Сталин, и принимал свои меры, одной из которых было знаменитое: «на провокации не поддаваться».

Второй мерой стало показное, нарочитое игнорирование угрозы войны, обставленное так, чтобы обязательно попасться на глаза как иностранным дипломатам, так и иностранным шпионам. СССР демонстрировал «непонимание» ситуации на всех уровнях, официальных и неофициальных.

Из телеграммы японского посла в Москве японскому посланнику в Софии. 9 июня 1941 г.

«Усиленно циркулирующие слухи о том, что Германия нападет на Советский Союз, а в особенности информация, поступающая из Германии, Венгрии, Румынии и Болгарии, заставляют думать, что приблизился момент этого выступления…

Обстановка в Москве весьма спокойна, незаметны также и признаки подготовки к войне, а именно: мероприятия ПВО, сокращение количества такси и прочее, 24 мая я спросил об этом у Молотова. Он ответил, что в настоящее время между Германией и Советским Союзом не имеется трений, могущих повлечь к войне, но если возникнет конфликт, то он считает своим долгом разрешить его мирным путем. Кроме того, позавчера, 7-го числа, германский посол в беседе со мной сказал, что от правительства по этому вопросу никаких сообщений нет, что нет признаков подготовки к войне со стороны Советского Союза, который, должно быть, знает о существующей щекотливой ситуации, а кроме того, Советский Союз аккуратно выполняет обещания, данные Германии, поэтому трудно изыскать причины для нападения на Советский Союз».

10 июня фюрер, наконец, назвал дату начала кампании: 22 июня. В тот же день начальник генерального штаба сухопутных войск генерал Гальдер издал соответствующее распоряжение, которое передали в войска. Британский центр радиоперехвата в Блечли поймал одно из этих сообщений, расшифровал и отправил «наверх»[32]. Естественно, попала эта информация и в британскую разведку, а там, на самом верху, сидели товарищи из «кембриджской пятерки» – резидентуры НКВД. Не позднее 12 июня сведения должны были оказаться в Москве. 13 июня Сталин получил доклад Лозовского. Все складывалось так, как и было предсказано: Запад стравит Германию и СССР, подождет окончания войны и добьет ослабевшего победителя.

И все же Сталин придумал ответный ход. 13 июня в 18 часов было передано по московскому радио и в тот же день по дипломатическим каналам вручено министрам иностранных дел заинтересованных государств то самое, знаменитое сообщение ТАСС. На следующий день оно было опубликовано в центральных советских газетах.

Сообщение ТАСС. 13 июня 1941 года

«Еще до приезда английского посла г-на Криппса в Лондон, особенно же после его приезда, в английской и вообще иностранной печати стали муссироваться слухи о «близости войны между СССР и Германией». По этим слухам: 1) Германия будто бы предъявила СССР претензии территориального и экономического характера и теперь идут переговоры между Германией и СССР о заключении нового, более тесного соглашения между ними;

2) СССР будто бы отклонил эти претензии, в связи с чем Германия стала сосредотачивать свои войска у границ СССР с целью нападения на СССР;

3) Советский Союз, в свою очередь, стал будто бы, усиленно готовиться к войне с Германией и сосредотачивает войска у границ последней.

Несмотря на очевидную бессмысленность этих слухов, ответственные круги в Москве все же сочли необходимым, ввиду упорного муссирования этих слухов, уполномочить ТАСС заявить, что эти слухи являются неуклюже состряпанной пропагандой враждебных СССР и Германии сил, заинтересованных в дальнейшем расширении войны.

ТАСС заявляет, что: 1) Германия не предъявляла СССР никаких претензий и не предлагает какого-либо нового, более тесного соглашения, ввиду чего и переговоры на этот предмет не могли иметь место; 2) по данным СССР, Германия также неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз, ввиду чего, по мнению советских кругов, слухи о намерениях Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы, а происходящая в последнее время переброска германских войск, освободившихся на Балканах, в восточные и северо-восточные районы Германии связана, надо полагать, с другими мотивами, не имеющими касательства к советско-германским отношениям; 3) СССР, как это вытекает из его мирной политики, соблюдал и намерен соблюдать условия советско-германского пакта о ненападении, ввиду чего слухи о том, что СССР готовится к войне с Германией, являются лживыми и провокационными; 4) проводимые сейчас летние сборы запасных Красной Армии и предстоящие маневры имеют своей целью не что иное, как обучение запасных и проверку работы железнодорожного аппарата, осуществляемые, как известно, каждый год, ввиду чего изображать эти мероприятия Красной Армии как враждебные Германии по меньшей мере нелепо».

Отменная вышла ловушка для Гитлера. У него имелось три варианта реагирования: либо предъявить претензии СССР – расписавшись тем самым в подготовке войны; либо ответить аналогичным заявлением – тогда в случае нападения фюрер выставлял себя не просто агрессором, но еще и агрессором вероломным; либо промолчать, неявно выразив несогласие со Сталиным и признав, что «похолодание» в отношениях существует и идет из Германии. Этим блестящим политическим ходом Сталин выставлял щит против фехтовальных комбинаций Гитлера и Геббельса. Теперь как бы ни повел себя фюрер, в случае начала войны он выходил агрессором. У него оставалась одна надежда – что на границе все же произойдет нечто такое, что можно будет расценить как провокацию.

Кстати, данное сообщение ТАСС в условиях дезинформационной кампании Геббельса лучше всего доказывало: Сталин ни на мгновение не повелся на эту дезу. Потому что когда по всему миру ходят слухи о тайном союзе СССР и Германии, делать подобное заявление можно лишь в одном случае: если советское правительство точно знает, что Гитлер не собирается нападать на Англию, и через несколько дней слухи будут опровергнуты самим ходом событий.

Дезориентировало ли сообщение ТАСС советских военных, помешало ли им готовиться к войне? А при чем тут вообще военные? Для них газетная публикация не является ни руководством к действию, ни руководством к бездействию, ни вообще каким бы то ни было руководством. Обратимся, для примера, к мемуарам знаменитого маршала Ротмистрова, который в мае 1941 года был назначен начальником штаба 3-го мехкорпуса (ПрибОВО).

«Командовал корпусом генерал-майор танковых войск А.В. Куркин – человек твердого характера и редкой работоспособности… Оба мы были абсолютно убеждены, что недалеко то время, когда, охмеленная легкими победами на Европейском континенте, гитлеровская армия ринется на Советский Союз. И даже известное Заявление ТАСС от 14 июня 1941 года о беспочвенности слухов, касающихся подготовки немцами войны против СССР, не поколебало нашей убежденности. Зачем тогда, рассуждали мы, гитлеровцы перебрасывают крупные военные силы в Восточную Пруссию, а их самолеты откровенно ведут воздушную разведку советской территории?

…21 июня, буквально за несколько часов до вторжения немецко-фашистских войск в Литву, к нам в Каунас прибыл командующий войсками Прибалтийского Особого военного округа генерал-полковник Ф.И. Кузнецов. Торопливо войдя в кабинет генерала Куркина, у которого я в то время был на докладе, он кивнул в ответ на наше приветствие и без всякого предисловия сообщил как ударил:

– Есть данные, что в ближайшие сутки-двое возможно внезапное нападение Германии.

Мы молча переглянулись. И хотя нас в последние дни не оставляло предчувствие этой беды, сообщение Кузнецова ошеломило.

– А как же Заявление ТАСС? – изумленно спросил Куркин. – Ведь в нем говорилось…

– Но ведь это же внешнеполитическая акция, которая к армии не имела прямого отношения, – сказал командующий. Он устало опустился на стул, вытирая носовым платком вспотевшее, сильно осунувшееся лицо. – Не надо сейчас заниматься обсуждением этих проблем. У нас есть свои достаточно важные…»[33]

Вот так – а не лепетать с девической наивностью: «Но ведь товарищ Сталин сказал…» Товарищ Сталин сказал, и те, кому надо, поняли его правильно.

Берлин никак не прокомментировал сообщение ТАСС, что доказывало: война начнется в ближайшие дни. Теперь главное было – избежать слишком резких движений, и тогда Гитлеру не останется ничего, кроме как напасть на СССР без всякого повода и без объявления войны. А может быть, в такой ситуации он, взвесив все обстоятельства, и не решится напасть, оставив в тылу формально воюющую с ним Англию? Это был совсем крохотный, но все же шанс. В конце концов, переносил же он сроки нападения на Францию, в конечном итоге начав вторжение на полгода позже, чем предполагалось изначально.

Из дневника генерального секретаря Исполкома Коминтерна Георгия Димитрова. 21 июня 1941 г.

«В телеграмме Джоу Эн-лая из Чунцина в Янань (Мао Цзе-Дуну) между прочим указывается на то, что Чан Кайши упорно заявляет, что Германия нападет на СССР, и намечает даже дату – 21.06.41!.. Слухи о предстоящем нападении множатся со всех сторон…

…Звонил утром Молотову. Просил, чтобы переговорили с Иос. Виссарионовичем о положении и необходимых указаниях для Компартий.

Мол.: «Положение неясно. Ведется большая игра. Не все зависит от нас. Я переговорю с И.В. Если будет что-то особое, позвоню!»

Игра, действительно, велась очень большая. Ситуация была сложнейшая, стрелки весов застыли в неустойчивом равновесии на нулевой отметке, и сдвинуть их могло любое дуновение ветра. Потому-то Сталин категорически запрещал военным любые движения на границе. Но вот делиться с ними секретными соображениями он был не обязан.

…Как известно, Англия и США вступили в войну на стороне Советского Союза. Сколько лет войны и сколько жизней наших солдат сберегло это достижение Сталина, предоставляю подсчитать писателям-фантастам.

Военные, естественно, поняли, что к реальному положению вещей сообщение ТАСС отношения не имеет – поскольку оно не было подкреплено для армии приказом «Вольно!» (Армия, еще раз повторим, живет не по газетным статьям, а по приказам.) Напротив, военных стали еще больше торопить с приведением войск в боевую готовность.

В армии все шло так, как и должно было идти, сообразно правилам и условностям того времени. Все приказы были отданы точно и в срок. Как они выполнялись – это уже другой вопрос. Мы сейчас говорим о правительстве, а не о порядках в РККА.

Не будем залезать в дебри, а ограничимся лишь последним предвоенным годом. Итак, в феврале 1940 года Гитлер, пока еще в узком кругу, назвал следующую после Франции цель – Советский Союз. Летом 1940 года началась разработка плана «Барбаросса» и одновременно переброска войск к советско-германской границе. 18 сентября 1940 года нарком обороны Тимошенко и начальник Генштаба Мерецков направили Сталину соображения об основах стратегического развертывания Вооруженных Сил Советского Союза на Западе и на Востоке на 1940 и 1941 годы. Взгляните, как выглядит первый раздел этого документа.

«1. НАШИ ВЕРОЯТНЫЕ ПРОТИВНИКИ

Сложившаяся политическая обстановка в Европе создает вероятность вооруженного столкновения на наших западных границах.

Это вооруженное столкновение может ограничиться только нашими западными границами, но не исключена вероятность и атаки со стороны Японии наших дальневосточных границ.

На наших западных границах наиболее вероятным противником будет Германия, что же касается Италии, то возможно ее участие в войне, а вернее, ее выступление на Балканах, создавая нам косвенную угрозу.

Вооруженное столкновение СССР с Германией может вовлечь в военный конфликт с нами Венгрию, а также с целью реванша – Финляндию и Румынию.

При вероятном вооруженном нейтралитете со стороны Ирана и Афганистана возможно открытое выступление против СССР Турции, инспирированное немцами.

Таким образом, Советскому Союзу необходимо быть готовым к борьбе на два фронта: на западе – против Германии, поддержанной Италией, Венгрией, Румынией и Финляндией, и на востоке – против Японии, как открытого противника или противника, занимающего позицию вооруженного нейтралитета, всегда могущего перейти в открытое столкновение»[34].

Это называется – «не верили, не ждали, не готовились»? Или «докладывали Сталину лишь то, что он хотел слышать»?

На базе этого документа будет идти дальнейшая работа по подготовке к войне. Одновременно с немецкими к границе подтягиваются и наши войска. Другое дело, что их нельзя было полностью отмобилизовать, поскольку мобилизация тоже расценивалась как объявление войны. Немцы-то воевали уже два года, и вермахт находился в боевом состоянии. Нашим пришлось труднее – они были вынуждены рассчитывать на то, что есть в наличии, и на скрытую мобилизацию. Самый распространенный ее вариант – учебные сборы, которые могут длиться месяц, максимум два.

(Примечание исследователя Олега Козинкина. Тут надо понимать некоторые «нюансы» – учебные сборы сборам рознь. Обычные учебные сборы – это когда приписные[35] прибывают в дивизии, но размещаются в отдельных палаточных городках подальше от срочников (чтоб не спаивали молодых). А также им не выдают оружие – никогда! Если сборы идут по схеме БУС (большие учебные сборы, которые и являются скрытой мобилизацией), то приписной состав размещают в казармах вместе со срочниками, укомплектовывают экипажи, расчеты и т. п. Оружие «партизанам» выдается в эти казармы, где оно стоит в открытых пирамидах.

В 1939 году – год «войны с Польшей» – БУС в РККА проводили. В 1940 году – год войны в Европе – БУС проводили. А вот в 1941 году схитрили – уже в феврале их задумали провести как БУС по сути, но формально – как «простые учебные сборы» не применяя аббревиатуру «БУС».)

Имелись и еще некоторые возможности, но для этого надо было не слишком промахнуться с определением даты нападения. Тем более что Гитлер имел обыкновение подписывать приказ о начале боевых действий за очень короткий срок до старта кампании.

Ясно, что нападение едва ли произойдет позднее середины июля. Гитлеру надо успеть решить поставленные им задачи до наступления – нет, не зимы, а осени! Как только пойдут осенние дожди, сработает одно из основных естественных оборонных сооружений России – грунтовые дороги. Конечно, танки по ним пройдут, но конному обозу уже будет трудно, грузовикам еще труднее, а пехоту просто жалко, хоть и враги – кто ездил в совхоз убирать картошку, сразу меня поймет.

А уж та байка, что Сталин, не приводя войска в боевую готовность, надеялся выиграть полгода, ничего, кроме смеха, не вызывает. Гитлера ждали летом, и только летом. Ибо какой нормальный завоеватель попрется в Россию зимой?!! Мы можем позволить себе зимнюю войну, поскольку живем мы тут – у нас есть в наличии зимнее обмундирование для армии, антифризы, печки, лыжи и многое другое, а главное – опыт жизни в «смурных широтах». А изнеженные куда более мягким климатом европейцы?

Ясно было также, что нападение произойдет не раньше середины мая: во-первых, должны просохнуть дороги после весенней распутицы, во-вторых, надо дать крестьянам завершить сев – едва ли Гитлер захочет потерять урожай 1941 года. Разведка также называла даты начиная с 15 мая – но в апреле Германия влезла в конфликт на Балканах[36], и по этой причине выступление против СССР пришлось несколько отложить.

В мае в РККА было призвано 800 тысяч резервистов на «учебные сборы» – те самые, которые замаскированные БУС.

13 мая Сталин санкционировал выдвижение войск из внутренних округов в приграничные.

14 мая командующие округами получили приказ разработать детальный план обороны границы. Срок: 20–25 мая.

27 мая был отдан приказ о срочном строительстве полевых фронтовых командных пунктов…

12 июня Генштаб дал указание о выдвижении войск к государственной границе.

В общем, читайте «Ледокол», там все сказано…

С другой стороны советско-германской границы тоже готовились. 14 июня Гитлер подтвердил свое решение о нападении на СССР, о чем тут же доложила в Москву советская разведка. Таким был его ответ на сообщение ТАСС.

Совпадение дат идет и дальше. Так, наша разведка донесла, что гитлеровцы приказали населению покинуть приграничную полосу к 4.00 утра 18 июня. Это означало, что немецкие войска начинают выдвижение на исходные позиции. Той же датой отмечена и очередная советская директива (о выводе приграничных дивизий в их районы по плану прикрытия государственной границы. Что, кстати, автоматом обязывало комдивов приводить эти дивизии в полную боевую готовность и без дополнительных директив о приведении в боевую готовность. – О. Козинкин).

У нас очень любят с придыханием говорить о войсках, которые были застигнуты началом войны в казармах, о летчиках, отправленных накануне войны в отпуска, о танках и самолетах без топлива и без боекомплекта. В результате этой полной неготовности армии немцы на пятый день войны взяли Минск и вышли на московское направление, так что война приобрела катастрофический характер. Вот только при этом почему-то молчаливо опускается один ма-а-аленький нюансик: все сказанное почти полностью относится к одному военному округу – Западному, расположенному в Белоруссии, а в нем конкретно к расквартированной в Бресте 4-й армии. В других местах бывало, конечно, по-разному, но натянуть одну армию на всю границу – это уметь надо!

И очень, например, не любят обсуждать документы Прибалтийского военного округа. Почему – сейчас станет ясно.

Директива штаба Прибалтийского особого военного округа. 18 июня 1941 г.

«С целью быстрейшего приведения в боевую готовность театра военных действий округа ПРИКАЗЫВАЮ:

Командующим 8-й и 11-й армиями:

а) определить на участке каждой армии пункты организации полевых складов, ПТ мин, ВВ и противопехотных заграждений на предмет устройства определенных, предусмотренных планом заграждений. Указанное имущество сосредоточить в организованных складах к 21.6.41;

б) для постановки минных заграждений определить состав команд, откуда их выделять, и план работы их. Все это через начинжов пограничных дивизий;

в) приступить к заготовке подручных материалов (плоты, баржи и т. д.) для устройства переправ через реки Вилия, Невяжа, Дубисса. Пункты переправ установить совместно с оперативным отделом штаба округа.

30-й и 4-й понтонные полки подчинить военному совету 11-й армии. Полки иметь в полной готовности для наводки мостов через р. Неман. Рядом учений проверить условия наводки мостов этими полками, добившись минимальных сроков выполнения;

е) командующим войсками 8-й и 11-й армий – с целью разрушения наиболее ответственных мостов в полосе: госграница и тыловая линия Шяуляй, Каунас, р. Неман прорекогносцировать эти мосты, определить для каждого из них количество ВВ, команды подрывников и в ближайших пунктах от них сосредоточить все средства для подрывания. План разрушения мостов утвердить военному совету армии. Срок выполнения 21.6.41.

7. Командующим войсками армий и начальнику АБТВ округа. Создать за счет каждого автобата отдельные взводы цистерн, применив для этой цели установку контейнеров на грузовых машинах, количество создаваемых отдельных взводов – 4.

Срок выполнения – 23.6.41. Эти отдельные взводы в количестве подвижного резерва держать: Тельшай, Шяуляй, Кейданы, Ионова в распоряжении командующих армиями.

д) Отобрать из числа частей округа (кроме механизированных и авиационных) бензоцистерны и передать их по 50 проц. в 3 и 12 мк. Срок выполнения 21.6.41 г.;

е) Принять все меры обеспечения каждой машины и трактора запасными частями, а через начальника ОСТ принадлежностями для заправки машин (воронки, ведра).

Командующий войсками ПрибОВО генерал-полковник КУЗНЕЦОВ

Член военного совета корпусной комиссар ДИБРОВА

Начальник штаба генерал-лейтенант КЛЕНОВ»[37].

Тут надо понимать вот что: сам собой командующий округом родить такую директиву не мог – не имел полномочий. Она могла появиться на свет только во исполнение соответствующей директивы Генштаба. Которая, естественно, была послана не одному лишь Прибалтийскому округу, а всем приграничным округам 17 или 18 июня 1941 года.

Следы этой директивы мы находим в протоколе судебного процесса над командованием Западного военного округа: «После телеграммы начальника Генерального штаба от 18 июня войска округа не были приведены в боевую готовность». Значит, все-таки 18-е…

Обратите внимание: практически все мероприятия в директиве ПрибОВО – оборонительного характера, о наступлении речи нет. Иначе зачем готовиться к подрыву мостов не только на границе, но и в тылу? Подозрителен по части наступательного характера разве что пункт в) – насчет устройства переправ. Но тут достаточно просто взглянуть на карту того времени. Все эти реки находились на советской территории, самое близкое – километров в 50 от границы, да и Неман не являлся пограничной рекой, а пересекал линию границы почти под прямым углом. Так что командование округа готовилось явно не к наступлению – как-то странно в ходе наступления на вражескую территорию наводить дополнительные переправы через собственные реки.

Свидетельств о том, что войска приводили в боевую готовность за несколько дней до начала войны, – множество. Мы не будем рассматривать их в большом количестве, посмотрим лишь кое-что. Например, еще в 1957 году в «Сборнике боевых документов», среди приказов и донесений первых дней войны каким-то образом – то ли по недосмотру, то ли, наоборот, по причине саботажа «генеральной линии», затесался один из предвоенных документов. И еще какой!

Из приказа по 12-му механизированному корпусу № 0033. 18 июня 1941 г.

«1. С получением настоящего приказа привести в боевую готовность все части.

2. Части приводить в боевую готовность в соответствии с планами поднятия по боевой тревоге, но самой тревоги не объявлять. Всю работу проводить быстро, но без шума, без паники и болтливости, имея положенные нормы носимых и возимых запасов продовольствия, горюче-смазочных материалов, боеприпасов и остальных видов военно-технического обеспечения. С собой брать только необходимое для жизни и боя.

3. Пополнить личным составом каждое подразделение. Отозвать немедленно личный состав из командировок и снять находящихся на всевозможных работах. В пунктах старой дислокации оставить минимальное количество людей для охраны и мобилизационные ячейки, возглавляемые ответственными командирами и политработниками.

4. В 23.00 18.6.41 г. частям выступить из занимаемых зимних квартир и сосредоточиться… (Дальше расписывается, какая дивизия куда выступает. – Е.П.)

5. Марши совершать только в ночное время. В районах сосредоточения тщательно замаскироваться и организовать круговое охранение и наблюдение. Вырыть щели, войска рассредоточить до роты с удалением роты от роты 300–400 м…»

А теперь обратите внимание на сроки – корпус буквально рванулся из военных городков.

«8. К 23.00 18.6.41 г. донести в штаб корпуса (Елгава) по телефону или телеграфу условной цифрой «127» о выступлении с зимних квартир…

10. Командный пункт 12-го механизированного корпуса с 4.00 20.6.41 г. – в лесу 2 км западнее г. дв. Найсе (1266). До 22.00 18.6.41 г. командный пункт корпуса – Елгава»[38].

Вот еще документ, уже недвусмысленно свидетельствующий: это не учения, это война! Об этом говорит постановка минных полей.

Выписка из приказа штаба Прибалтийского особого военного округа. 19 июня 1941 г.

«1. Руководить оборудованием полосы обороны. Упор на подготовку позиций на основной полосе УР, работу на которой усилить.

2. В предполье закончить работы. Но позиции предполья занимать только в случае нарушения противником госграницы.

Для обеспечения быстрого занятия позиций как в предполье, так и (в) основной оборонительной полосе соответствующие части должны быть совершенно в боевой готовности.

В районе позади своих позиций проверить надежность и быстроту связи с погранчастями.

3. Особое внимание обратить, чтобы не было провокации и паники в наших частях, усилить контроль боевой готовности. Все делать без шума, твердо, спокойно. Каждому командиру и политработнику трезво понимать обстановку.

4. Минные поля установить по плану командующего армией там, где и должны стоять по плану оборонительного строительства. Обратить внимание на полную секретность для противника и безопасность для своих частей. Завалы и другие противотанковые и противопехотные препятствия создавать по плану командующего армией – тоже по плану оборонительного строительства.

5. Штабам, корпусу и дивизии – на своих КП, которые обеспечить ПТО по решению соответствующего командира.

6. Выдвигающиеся наши части должны выйти в свои районы укрытия. Учитывать участившиеся случаи перелета госграницы немецкими самолетами.

7. Продолжать настойчиво пополнять части огневыми припасами и другими видами снабжения.

Настойчиво сколачивать подразделения на марше и на месте.

Командующий войсками ПрибОВО

генерал-полковник КУЗНЕЦОВ

Начальник управления политпропаганды РЯБЧИЙ

Начальник штаба генерал-лейтенант КЛЕНОВ»[39].

(Комментарий Олега Козинкина. В данном приказе по ПрибОВО нет сроков исполнения в пунктах, как положено указывать, если эти сроки устанавливаются. Это говорит о том, что данные пункты должны исполняться немедленно!)

Вот еще источник: проведенный в начале 50-х годов Военно-научным управлением Генерального штаба ВС СССР опрос советских военачальников относительно сосредоточения и развертывания войск западных приграничных военных округов в июне 1941 года. В 1989 году «Военно-исторический журнал» начал публиковать его результаты. Правда, напечатали ответы лишь на первые два вопроса:

«Был ли доведен до войск в части, их касающейся, план обороны государственной границы; когда и что было сделано командованием и штабами по обеспечению выполнения этого плана?»

«С какого времени и на основании какого распоряжения войска прикрытия начали выход на государственную границу и какое количество из них было развернуто до начала боевых действий?»

Третьим вопросом стояло: «Когда было получено распоряжение о приведении войск в боевую готовность в связи с ожидавшимся нападением фашистской Германии с утра 22 июня; какие и когда были отданы указания по выполнению этого распоряжения и что было сделано войсками?» Но тут публикация прекратилась. Что еще раз показывает, какие цели ставило перед тогдашней наукой и пропагандой тогдашнее государство (ибо кто, кроме государства, может рулить изданием Министерства обороны?). Однако того, что уже прозвучало, нам хватит:

«Генерал-полковник танковых войск П.П. Полубояров

(бывший начальник автобронетанковых войск ПрибОВО).

16 июня в 23 часа командование 12-го механизированного корпуса получило директиву о приведении соединения в боевую готовность. Командиру корпуса генерал-майору Н.М. Шестопалову сообщили об этом в 23 часа 17 июня по его прибытии из 202-й моторизованной дивизии, где он проводил проверку мобилизационной готовности. 18 июня командир корпуса поднял соединения и части по боевой тревоге и приказал вывести их в запланированные районы. В течение 19 и 20 июня это было сделано.

16 июня распоряжением штаба округа приводился в боевую готовность и 3-й механизированный корпус (командир генерал-майор танковых войск А.В. Куркин), который в такие же сроки сосредоточился в указанном районе».

Генерал-лейтенант П.П. Собенников

(бывший командующий 8-й армией).

«Командующий войсками округа решил ехать в Таураге и привести там в боевую готовность 11-й стрелковый корпус генерал-майора М.С. Шумилова, а мне велел убыть на правый фланг армии. Начальника штаба армии генерал-майора Г.А. Ларионова мы направили обратно в Елгаву. Он получил задачу вывести штаб на командный пункт.

К концу дня были отданы устные распоряжения о сосредоточении войск на границе. Утром 19 июня я лично проверил ход выполнения приказа. Части 10, 90 и 125-й стрелковых дивизий занимали траншеи и дерево-земляные огневые точки, хотя многие сооружения не были еще окончательно готовы. Части 12-го механизированного корпуса в ночь на 19 июня выводились в район Шяуляя, одновременно на командный пункт прибыл и штаб армии».

Генерал-майор И.И. Фадеев (бывший командир 10-й стрелковой дивизии 8-й армии).

«19 июня 1941 года было получено распоряжение от командира 10-го стрелкового корпуса генерал-майора И.Ф. Николаева о приведении дивизии в боевую готовность. Все части были немедленно выведены в район обороны, заняли ДЗОТы и огневые позиции артиллерии. С рассветом командиры полков, батальонов и рот на местности уточнили боевые задачи согласно ранее разработанному плану и довели их до командиров взводов и отделений.

В целях сокрытия проводимых на границе мероприятий производились обычные оборонные работы, а часть личного состава маскировалась внутри оборонительных сооружений, находясь в полной боевой готовности…»

Генерал армии М.А. Пуркаев (бывший начальник штаба КОВО).

«13 или 14 июня я внес предложение вывести стрелковые дивизии на рубеж Владимир-Волынского укрепрайона, не имеющего в оборонительных сооружениях вооружения. Военный совет округа принял эти соображения и дал соответствующие указания командующему 5-й армией.

Однако на следующее утро генерал-полковник М.П. Кирпонос в присутствии члена военного совета обвинил меня в том, что я хочу спровоцировать войну. Тут же из кабинета я позвонил начальнику Генерального штаба и доложил принятое решение. Г.К. Жуков приказал выводить войска на рубеж УРа, соблюдая меры маскировки».

Генерал-майор П.И. Абрамидзе (бывший командир 72-й горно-стрелковой дивизии 26-й армии).

«20 июня 1941 года я получил такую шифровку Генерального штаба:»Все подразделения и части Вашего соединения, расположенные на самой границе, отвести назад на несколько километров, то есть на рубеж подготовленных позиций. Ни на какие провокации со стороны немецких частей не отвечать, пока таковые не нарушат государственную границу. Все части дивизии должны быть приведены в боевую готовность. Исполнение донести к 24 часам 21 июня 1941 года».

Точно в указанный срок я по телеграфу доложил о выполнении приказа. При докладе присутствовал командующий 26-й армией генерал-лейтенант Ф.Я. Костенко, которому поручалась проверка исполнения».

Ну и, наконец, на закуску отрывок из воспоминаний бывшего военного комиссара 19-го мехкорпуса Ивана Калядина.

«Утром 19 июня меня неожиданно пригласил к себе командир корпуса. В его кабинете собрались начальник штаба полковник К.Д. Девятов, начальник оперативного отдела майор А.И. Казаков, начальники родов войск и служб. Был здесь и незнакомый мне полковник из штаба округа. Как только я вошел, генерал Фекленко, обращаясь к нему, сказал:

– Прошу вас, товарищ полковник, говорите.

Представитель штаба округа проинформировал собравшихся об активизировавшейся в последние дни наземной и воздушной разведке, проводимой противником на границе с СССР, и о том, что гитлеровское руководство не реагирует на соответствующие представления нашего правительства.

– В ближайшие дни возможно нападение гитлеровской Германии на нашу страну, – прямо сказал полковник. – В связи с этим Военный совет КОВО принял ряд важных решений. В частности, в течение сегодняшней ночи оперативное управление округа будет выведено на полевой командный пункт в районе города Тернополь. Командованию 19-го механизированного корпуса предлагается в ночь на 20 июня в целях предосторожности и защиты танковых дивизий от внезапных ударов с воздуха вывести все танки и артиллерию, автотранспорт и узлы связи, а также бронемашины механизированных частей из парков в безопасные места согласно утвержденному плану развертывания по варианту № 1. Подразделения ПВО получили боевую задачу по прикрытию районов новой дислокации войск…

Полковник уехал, а мы остались в кабинете, ожидая распоряжений комкора. Какое-то время он молчал. Потом встал, оглядел присутствовавших и сказал:

– Сколько волка ни корми, а он все в лес смотрит… Старая пословица верна, оказывается, по сей день. То, что мы услышали нынче, не должно, товарищи, обескуражить нас. Ничего неожиданного не случилось. Мы с вами давно готовились к этому… Причину вывода частей и соединений из гарнизонов не разглашать. На вопросы, кто бы их ни задал, будете отвечать, что это учебная тревога. Так сказать, тренировка. Партийные и советские руководители областей узнают обо всем по своей линии.

Комкор приказал начальнику штаба вместе с начальниками родов войск, а также отделу пропаганды в течение ближайших двух часов составить (соответственно) план вывода соединений и план партийно-политических мероприятий на этот период»[40].

И на этом фоне знаменитая т. н. «Директива № 1», данная в ночь на 22 июня, выглядит уже не отчаянной и запоздалой попыткой в последний момент все же предупредить ничего не подозревающие войска, а вполне логичным и закономерным итогом всей предшествующей подготовки.

«Наше государство прежде всего будет стремиться установить здоровую, естественную, жизненную пропорцию между количеством нашего населения и темпом его роста, с одной стороны, и количеством и качеством наших территорий, с другой. Только так наша иностранная политика может должным образом обеспечить судьбы нашей расы, объединенной в нашем государстве.

Здоровой пропорцией мы можем считать лишь такое соотношение между указанными двумя величинами, которое целиком и полностью обеспечивает пропитание народа продуктами нашей собственной земли. Всякое другое положение вещей, если оно длится даже столетиями или тысячелетиями, является ненормальным и нездоровым… Чтобы народ мог обеспечить себе подлинную свободу существования, ему нужна достаточно большая территория.

Когда мы говорим о завоевании новых земель в Европе, мы, конечно, можем иметь в виду в первую очередь только Россию и те окраинные государства, которые ей подчинены.

Сама судьба указует нам перстом. Выдав Россию в руки большевизма, судьба лишила русский народ той интеллигенции, на которой до сих пор держалось ее государственное существование и которая одна только служила залогом известной прочности государства. Не государственные дарования славянства дали силу и крепость русскому государству. Всем этим Россия обязана была германским элементам – превосходнейший пример той громадной государственной роли, которую способны играть германские элементы, действуя внутри более низкой расы… В течение столетий Россия жила за счет именно германского ядра в ее высших слоях населения. Теперь это ядро истреблено полностью и до конца. Место германцев заняли евреи. Но как русские не могут своими собственными силами скинуть ярмо евреев, так и одни евреи не в силах надолго держать в своем подчинении это громадное государство. Сами евреи отнюдь не являются элементом организации, а скорее ферментом дезорганизации. Это гигантское восточное государство неизбежно обречено на гибель. К этому созрели уже все предпосылки. Конец еврейского господства в России будет также концом России как государства. Судьба предназначила нам быть свидетелем такой катастрофы, которая лучше, чем что бы то ни было, подтвердит безусловно правильность нашей расовой теории.

…Неизменный политический завет в области внешней политики можно формулировать для немецкой нации в следующих словах:

– Никогда не миритесь с существованием двух континентальных держав в Европе! В любой попытке на границах Германии создать вторую военную державу или даже только государство, способное впоследствии стать крупной военной державой, вы должны видеть прямое нападение на Германию. Раз создается такое положение, вы не только имеете право, но вы обязаны бороться против него всеми средствами, вплоть до применения оружия. И вы не имеете права успокоиться, пока вам не удастся помешать возникновению такого государства или же пока вам не удастся его уничтожить, если оно успело уже возникнуть. Позаботьтесь о том, чтобы наш народ завоевал себе новые земли здесь, в Европе, а не видел основы своего существования в колониях. Пока нашему государству не удалось обеспечить каждого своего сына на столетия вперед достаточным количеством земли, вы не должны считать, что положение наше прочно. Никогда не забывайте, что самым священным правом является право владеть достаточным количеством земли, которую мы сами будем обрабатывать. Не забывайте никогда, что самой священной является та кровь, которую мы проливаем в борьбе за землю.

Нам нужна не западная ориентация и не восточная ориентация, нам нужна восточная политика, направленная на завоевание новых земель для немецкого народа».

Да, но если нападение не было неожиданным, если о войне знали и к ней готовились, если приказы были отданы вовремя, то почему же все вышло так, как оно вышло? Необходимость отвечать на этот вопрос чрезвычайно смущала тех, кто после войны писал ее официальную историю. Броня крепка, танки быстры, воздушный флот даст ответ на любой ультиматум, партия наш рулевой – а немец к октябрю оказался возле Москвы. По ходу ответа чуть-чуть, разика этак в четыре-пять, преуменьшили количество наших танков и самолетов, из чего впоследствии Суворов слепил очередную сенсацию. Ну и, само собой, все, что можно, свалили на глупенького и доверчивого товарища Сталина.

Наши генералы были в этом не одиноки. Если почитать немецкие генеральские мемуары, они тоже победы с удовольствием записывали на свой счет, а в поражениях винили главу государства. Хотя, наверное, и в Германии, при всем очевидном превосходстве ее армии, это было не совсем так…

При социализме эта версия катила, но после 90-х годов Россия утратила официальную историю, а партия больше не могла охранять секретность «неудобных» документов. Поэтому данный вопрос по-прежнему занимает историков. Почему все вышло именно так, что можно было сделать… и возможно ли было что-то сделать вообще?

Даже при классическом военном подходе («ди эрсте колонне марширт» и так далее) надо бы все же разобраться, что представляла собой эта самая «колонне», в ногу ли она «марширт», вычищены ли ружья, не кирпичом ли, и так далее. Вермахт принято называть военной машиной – сравнение в общем-то правильное, судя по традиционной прусской выучке армии, машина и есть. А РККА? Почему-то Гитлер ведь был уверен в легкой победе. Неужели он основывался лишь на данных империалистической войны? Как-то несолидно это для серьезного и чрезвычайно успешного в своих действиях правителя.

Советские историки по умолчанию считали, что боевые качества Красной Армии превосходили боевые качества вермахта, поскольку «наши бойцы беззаветно и героически сражались за свою Родину», а немцы шли грабить чужую землю. Если так, то почему же немец дошел до Москвы? Ну, как почему… У него было больше танков и самолетов, плюс преимущество внезапности. Главным образом преимущество внезапности, а не то положили бы супостата у самых границ…

При таком раскладе действительно ничего не остается, как утверждать, что Сталин «проспал войну».

А вот что на самом деле представляла собой «непобедимая и легендарная» перед войной – картинка не для слабонервных.

У нас бытуют два мнения, имеющие статус непререкаемой истины:

а) Ворошилов был некомпетентным наркомом, находившимся в перманентном конфликте с грамотными и талантливыми военачальниками во главе с «великим стратегом» маршалом Тухачевским;

б) Сталин в 1937 году уничтожил грамотных и талантливых военачальников из зависти к их стратегическим талантам, что и послужило одной из основных причин поражений 1941 года.

Не будем разбирать здесь тему генеральского заговора[41]. Поговорим о делах чисто военных. Нарком, кем бы он ни был, в одиночку погоды не сделает. Короля играет свита, начальника – команда. Давайте же посмотрим: в чьих руках реально находилась армия до 1937 года? Кто сидел на ключевых постах, кто был той шеей, которая, как известно, вертит головой? И мы с удивлением узнаем, что это не кто иной, как наши «великие стратеги», репрессированные в годы «большой чистки» и, как известно, невинно пострадавшие, поскольку злодей Сталин не смог снести их величия рядом с собственной посредственностью.

Генеральным штабом РККА с июня 1931-го по май 1937 года рулил расстрелянный в 1939-м маршал Егоров. ВВС командовал командарм 2-го ранга Алкснис. Управление политической пропаганды возглавлял армейский комиссар 1-го ранга Гамарник, он же являлся первым заместителем наркома в 1930–1934 гг. Главное артиллерийское управление – арестованный в мае 1937-го комкор Ефимов. Автобронетанковому управлению и вовсе не повезло – трое репрессированных один за другим: с 1929 года командарм 2-го ранга Халепский, затем его сменил комдив Бокис, и после него, до июня 1940-го – комкор Павлов. Тот самый Павлов, начальник Западного Особого – о нем речь еще впереди.

Вот еще важнейшее управление – кадровое. Там с 1928 года сидел комдив Гарькавый, затем, с 1930 года, комдив Савицкий, а в 1934-м его сменил комкор Фельдман. Все трое арестованы и расстреляны по «делу Тухачевского». То есть кадровая служба, оказывается, находилась в руках «великих стратегов» – а согласитесь, что у кого кадры, у того и реальная власть. Поскольку приказы – да, их подписывал нарком, согласовывал их Сталин, но рекомендовало-то людей управление по командному и начальствующему составу. Сам же «великий стратег» с 1931 года являлся начальником вооружений РККА, а с 1936-го – первым заместителем наркома[42]. На что они все жаловались, чего еще-то хотели?

Теперь заглянем в округа. Там тоже одни «гениальные». Ключевым Белорусским округом (в 1941 году он назывался Западным Особым), находившимся на границе с Польшей, с 1931-го по июнь 1937 года командовал командарм 1-го ранга Уборевич, Киевским Особым с 1925-го по 1937 год – командарм 1-го ранга Якир, Дальневосточным с 1929-го по 1938 год – маршал Блюхер.

Как видим, на то, что «великих стратегов» зажимали, не назначали и пр., жаловаться не приходится. Команды Тухачевского, Блюхера, Егорова фактически рулили Красной Армией.

До сих пор весьма популярно мнение, что катастрофические поражения 1941 года произошли в основном из-за того, что в ходе репрессий были уничтожены опытные и талантливые военачальники, которых заменили малограмотные выдвиженцы. Ну что ж, сейчас доступны многие документы, заглянув в которые мы увидим, какой могла стать Красная Армия и какой она не стала, поскольку столь многообещающие руководители были злодейски умерщвлены Сталиным.

Чтобы далеко не ходить, возьмем навскидку статью под красноречивым названием: «Провал больших военных маневров Красной Армии 1935–1936 годов»[43]. На этих маневрах войска должны были отрабатывать популярную в то время теорию глубокой операции и глубокого боя, с участием и взаимодействием всех родов войск. Никаких теоретических аспектов данная статья не содержит, только факты, изложенные в отчетах того времени.

Правильное наступление должно начинаться с бомбежки. Результат?

«Эскадрильи легких бомбардировщиков и штурмовиков Р-5, ССС и Р-Зет, которые должны были расчистить путь наступающим танкам, сделать этого, по существу, не смогли. Их взаимодействие с механизированными бригадами и полками «не удавалось» (БВО), «терялось совершенно или осуществлялось эпизодически» (КВО): подводила организация связи между авиационными и танковыми штабами. В КВО хромало и взаимодействие танков с артиллерией…»

Плохое взаимодействие родов войск – вообще один из главных органических недостатков Красной Армии, который она долго и мучительно преодолевала. Еще летом 1942 года именно из-за рассогласования действий родов войск провалилась попытка деблокады Ленинграда, завершившаяся колоссальной мясорубкой под Синявино. Война к тому времени шла уже больше года…

А что касается маневров – так спасибо, что по своим не отбомбились…

«Танкисты Якира и Уборевича наступали вслепую – разведка у них была плохо организована, не проявляла активности и (по оценке наблюдавшего за маневрами начальника Управления боевой подготовки (УБП) РККА командарма 2 ранга А.И. Седякина) «была недееспособна». В результате Т-26 из 15-й и 17-й мехбригад КВО неоднократно наносили удар «по пустому месту». БТ-5 и БТ-7 из 5-й и 31-й мехбригад БВО не смогли обнаружить засады (а действия из засад были излюбленным приемом немецких танкистов). Т-28 из 1-й танковой бригады БВО «внезапно» (!) очутились перед полосой танковых ловушек и надолбов и вынуждены были резко отвернуть в сторону – на еще не разведанный участок местности, где и застряли».

Надо ли говорить, что случилось бы с этими танками на реальной войне? «Танкисты, вы убиты!»

«Вслепую танки действовали и непосредственно в «бою» – тут уже сказалась слабая выучка танкистов, не умевших ориентироваться и вести наблюдение из танка. А недостаточная подготовка механиков-водителей приводила к тому, что боевые порядки атакующих танковых частей «быстро расстраивались». В этом, впрочем, были виноваты и командиры взводов, рот и батальонов, не освоившие навыков радиосвязи и поэтому не умевшие наладить управление своими подразделениями… Несогласованность действий рот и батальонов была характерна и для других танковых соединений».

Вот каким образом можно было не наладить учебу танкистов, обладая уже тогда запредельным, самым большим в мире количеством танков?! Оно осталось бы таковым, даже если половину наличного танкового парка перевести в учебные и до умопомрачения отрабатывать на них любые маневры.

«Но еще большие потери в реальном бою с немцами понесла бы пехота Якира и Уборевича. Во-первых она «всюду» шла в атаку на пулеметы «противника» не редкими цепями, а густыми «толпами из отделений». «При таких построениях атака была бы сорвана в действительности, захлебнулась в крови», – констатировал А.И. Седякин, сам участвовавший в подобных атаках в 1916-м и пять раз повисавший тогда на немецкой проволоке. Причина: «бойцы одиночные, отделения и взводы недоучены». В наступлении бойцы инстинктивно жались друг к другу, а слабо подготовленные командиры отделений и взводов не умели восстановить уставной боевой порядок…

Таким «толпам» не помогли бы и танки непосредственной поддержки пехоты, тем более что в КВО (даже в его лучших 24-й и 44-й стрелковых дивизиях) ни пехотинцы, ни танкисты взаимодействовать друг с другом не умели. Не спасла бы и артиллерийская поддержка атаки, тем более что в КВО «вопрос взаимодействия артиллерии с пехотой и танками» еще к лету 1937 года являлся «самым слабым», а в БВО артиллерийскую поддержку атаки часто вообще игнорировали…

Что касается пехоты Уборевича, то она вообще не умела вести наступательный ближний бой. На маневрах 1936 года ее «наступление» заключалось в равномерном движении вперед. Отсутствовало «взаимодействие огня и движения», то есть, отделения, взводы и роты шли в атаку, игнорируя огонь обороны, они не подготавливали свою атаку пулеметным огнем, не практиковали залегание и перебежки, самоокапывание, не метали гранат. «Конкретные приемы действий, – заключал А.И. Седякин, – автоматизм во взаимодействии… не освоены еще». Слабо обученной тактике ближнего боя оказалась и пехота КВО…

Впрочем, эффективно подготовить свою атаку огнем пехота БВО и КВО все равно не смогла бы: как и вся Красная Армия накануне 1937 года, бойцы плохо стреляли из ручного пулемета ДП – основного автоматического оружия мелких подразделений…»

То есть бойцы не умели окапываться, метать гранаты, стрелять из пулемета, двигаться перебежками (по-видимому, и ползти тоже). Интересно, а стрелять из винтовки они умели? И чем занимались командиры взводов и отделений в часы, выделенные на учебу личного состава?

«Но, даже прорвав оборону вермахта, пехота Якира и Уборевича оказалась бы беспомощной против германских контратак. В БВО прекрасно знали, что отличительной особенностью ведения боевых действий немцами было уничтожение прорвавшегося противника фланговыми контрударами мощных резервов. И тем не менее наступавшая пехота Уборевича совершенно не заботилась об охранении своих флангов – «даже путем наблюдения!» Этим же грешила и пехота КВО на Шепетовских маневрах. В БВО знали, что немцы всегда стремятся к внезапности удара; за столь инициативным, активным и хитрым противником нужен был глаз да глаз, но тем не менее пехота Уборевича сплошь и рядом наступала вслепую, совершенно не заботясь об организации разведки. «Не привилась», по оценке А.И. Седякина, разведка и в стрелковых дивизиях Якира – «у всех сверху донизу»!»

И, как резюме:

«Подводя итог работе войск БВО и КВО на Белорусских и Полесских маневрах, А.И. Седякин вскрыл главный, на наш взгляд, порок РККА эпохи Тухачевского, Якира и Уборевича: «Тактическая выучка войск, особенно бойца, отделения, взвода, машины, танкового взвода, роты, не удовлетворяет меня. А ведь они-то и будут драться, брать в бою победу, успех за рога»… Хуже всего было то, что подобная ситуация не обнаруживала никакой тенденции к улучшению».

А зачем ее надо улучшать, если по отчетам все обстоит благополучно? Высокое искусство очковтирательства, в отличие от искусства подготовки бойца, в округах освоили в полной мере.

«Вообще бичом РККА накануне 1937 года была низкая требовательность командиров всех степеней и обусловленные ею многочисленные упрощения и условности в боевой подготовке войск. Бойцам позволяли не маскироваться на огневом рубеже, не окапываться при задержке наступления; от пулеметчика не требовали самостоятельно выбирать перед стрельбой позицию для пулемета, связиста не тренировали в беге и переползании с телефонным аппаратом и катушкой кабеля за спиной и т. д. и т. п. Приказы по частям и соединениям округов Якира и Уборевича пестрят фактами упрощения правил курса стрельб – тут и демаскирование окопов «противника» белым песком, и демонстрация движущейся мишени в течение не 5, а 10 секунд и многое другое.

45-й мехкорпус, так восхитивший иностранных наблюдателей на Киевских маневрах 1935 года, обучался вождению «на плацу танкодрома на ровной местности» и, как выяснилось уже в июле 1937 года, даже небольшие препятствия брал «с большим трудом». Тогда же сменивший Якира командарм 2-го ранга И.Ф. Федько обнаружил, что на дивизионных учениях «все необходимые артиллерийские данные для поддержки пехоты и танков оказываются очковтирательными, показаны лишь на бумаге и не соответствуют реальной обстановке, поставленным задачам и местности».

«Стратеги», блин… Стратегия – это прокладка маршрута, чтобы добраться до места удобно и с наименьшими затратами. Но если машина ржавая, шины спущены, бак течет, а руль ходит сам по себе, без взаимодействия с колесами, то маршруты останутся на бумаге, а машина доедет разве что до ближайшей свалки, где благополучно и станет на прикол на вечные времена. Чтобы реализовались бессмертные слова плана про «колонне», необходим ежедневный тяжелый труд по содержанию армейской машины в должном порядке, которым «великие» заниматься или не умели, или не хотели (нужное подчеркнуть).

И, наконец, венчает картину знаменитый коллективный портрет комсостава 110-го стрелкового полка БВО, сделанный комдивом К.П. Подласом в октябре 1936 года. Комкор Подлас – тот еще раздолбай, мы с ним еще встретимся – но даже его царапнуло: «Младшие держатся со старшими фамильярно, распущенно, отставляет ногу, сидя принимает распоряжение, пререкания… Много рваного обмундирования, грязное, небритые, рваные сапоги и т. д.»

Так выглядела армия, курируемая «великим стратегом» и его товарищами, которая, по мнению «демократических» историков, непременно отбросила бы немца от наших границ. Интересно, чему здесь мог позавидовать Сталин?

Все вышесказанное тем более удивительно, что еще за пятнадцать лет до того РККА была армией, прошедшей войну, причем войну долгую и трудную. Большинство если не младших, то средних командиров имели боевой опыт, отлично знали, как следует содержать вверенные им войска, и не обольщались по поводу планов «вероятных противников». И вот вопрос: как надо было управлять армией в такой обстановке, чтобы получилось то, что получилось? Как вообще можно было в армии, имевшей костяк из боевых офицеров и ввиду угрозы войны, добиться столь сногсшибательных результатов?

Документы 1938–1939 годов кладут новые мазки на сие батальное полотно. «Великие» уже переарестованы и большей частью расстреляны, но армия еще не приведена в чувство (окончательно это сделают лишь немцы) – это та армия, которую оставила после себя репрессированная военная верхушка. Читаешь их, и спустя десятилетия становится холодно, поскольку совершенно непонятно, как такое вообще может хоть как-то воевать.

Вот приказ «О боевой и политической подготовке войск на 1939 год». Составлен он совершенно в духе Дейла Карнеги, который советовал сперва хоть за что-нибудь похвалить и лишь потом начинать ругать. Ну, и хвалят – за то, что «показали прекрасные образцы работы», за «работу над выполнением задач», за «умение побеждать врага» в боях у озера Хасан (мы еще обратимся к этой победе). Хвалят за «перелом в боевой подготовке». А вот это действительно великолепно: «Достигнуты первые успехи в подготовке бойца по применению ручной гранаты, штыка и лопаты». Значит ли это, что пехота при «великих» не умела бросать гранаты, колоть штыком и даже окапываться?

В общем, хвалят много, но как-то расплывчато, не поймешь, за что. А вот ругают чрезвычайно конкретно. Оно конечно, не во всей армии было так – но если речь в приказе идет не об «отдельных недостатках», а о явлении, то сие значит, что указанные недостатки были распространены очень широко:

Из «Приказа о боевой и политической подготовке войск на 1939 учебный год». 11 декабря 1938 г[44].

«…Создалось совершенно недопустимое положение с огневой подготовкой.

В истекшем году войска не только не выполнили требования… о повышении индивидуальной стрелковой подготовки бойцов и командиров из всех образцов стрелкового оружия не менее, чем на 15–20 % против 1937 г., но и снизили результаты по огню, и особенно в стрельбе из ручных и станковых пулеметов…

В то же время и сами высшие, старшие и средние командиры, комиссары и работники штабов не являются еще примером для войск в умении владеть оружием. Младшие командиры тоже не научены этому делу и не могут поэтому как следует учить бойцов.

В войсках до сих пор еще есть, правда, отдельные бойцы, прослужившие год, но ни разу не стрелявшие боевым патроном».

В переводе на общечеловеческий язык сей пассаж означает, что Красная Армия, от генералов до рядовых, стрелять толком тоже не умеет. Делу могли бы помочь пулеметы – но пулеметами, как мы знаем, красноармейцы и вовсе не владеют. Но при этом утверждается, что РККА «готова каждый миг в порошок стереть любого врага, дерзнувшего напасть на страну трудящихся». Интересно, как именно? Портянками перетравить или буденновками забросать?

Далее в приказе отмечается отсутствие борьбы за выполнение учебных планов, недостаточная требовательность, невнимание к вопросам боевой подготовки со стороны политорганов, высокая аварийность и большое количество ЧП и пр. Короче говоря, всем на всё наплевать.

Чем же занимаются командиры и комиссары? А вот чем:

«Пьянство, принявшее за последнее время чрезвычайно широкие размеры и ставшее бичом армии…»

Как говорится, кто бы сомневался. В армии всегда пили, пьют и пить будут. Но какие же размеры и формы должно было принять пьянство, чтобы его назвали «бичом армии», да еще в очень нестерильные 30-е годы?

Из приказа о борьбе с пьянством в РККА. 28 декабря 1938 г.

«За последнее время пьянство в армии приняло поистине угрожающие размеры. Особенно это зло вкоренилось в среде начальствующего состава.

По далеко неполным данным, в одном только Белорусском особом военном округе за 9 месяцев 1938 г. было отмечено 1300 безобразных случаев пьянства, в частях Уральского военного округа за тот же период – свыше 1000 случаев, и примерно та же неприглядная картина в ряде других военных округов…

…15 октября во Владивостоке четыре лейтенанта, напившиеся до потери человеческого облика, устроили в ресторане дебош, открыли стрельбу и ранили двух граждан.

…18 сентября два лейтенанта железнодорожного полка при тех же примерно обстоятельствах в ресторане, передравшись между собой, застрелились.

…Политрук одной из частей 3 сд, пьяница и буян, обманным путем собрал у младших командиров 425 руб., украл часы и револьвер и дезертировал из части, а спустя несколько дней изнасиловал и убил 13-летнюю девочку.

…8 ноябре в г. Речице пять пьяных красноармейцев устроили на улице поножовщину и ранили троих рабочих, а возвращаясь в часть, изнасиловали прохожую гражданку, после чего пытались ее убить…»

Какие тут звезды на воротах… Как бы населению не пришлось бояться защитников больше, чем врагов!

«Значительная часть всех аварий, катастроф и всех других чрезвычайных происшествий – прямое следствие пьянства и недопустимого отношения к этому злу со стороны ответственных начальников и комиссаров.

Немало случаев переноса и отмены занятий и невыполнения плана боевой подготовки – это также результат разлагающего действия пьянства.

Наконец, многочисленные примеры говорят о том, что пьяницы нередко делаются добычей иностранных разведок, становятся на путь прямой измене Родине…

Все эти непреложные истины хорошо известны каждому мыслящему командиру и политработнику, и тем не менее настоящая борьба с пьянством не ведется. Пьянство процветает, оно стало обычным бытовым явлением, с ним смирились, оно не подвергается общественному осуждению…»[45]

Вот только не надо говорить, что пить бойцы и командиры начали год назад, заглушая водкой страх перед репрессиями. Они пили в Гражданскую, потому что война, еще хуже пили после Гражданской от безделья, пили в 20-е из-за бардака в армии и в 30-е от распущенности. Пили в пехоте, поскольку «войска нетехнические, ничего страшного не будет», пили в авиации, потому что туда собирались самые лихие ребята, которым горы по пояс, а море по колено. Пили с начальством, пили с подчиненными. Многочисленные сигналы о том, что начальник Дальневосточного округа маршал Блюхер пьет, Сталина с Ворошиловым даже не насторожили: пьет и пьет, делов-то… Все пьют!

Иногда с пьянством боролись. Вот забавный пример: бывшему белому генералу Слащеву, преподававшему в конце 20-х годов на курсах «Выстрел», было категорически запрещено приглашать к себе домой слушателей. Не потому, что он мог «контрреволюционно» повлиять на командный состав, а чтобы не спаивал командиров. Вдумайтесь: чтобы не спаивал краскомов[46], отправленных на курсы повышения квалификации. Что же творилось в доме у бывшего белого генерала, если он был способен этих по части пьянства «усовершенствовать»?

Впрочем, и без водки дисциплинка была та еще.

Всем, кто хоть как-то интересуется историей Красной Армии, прекрасно известен «острый» разговор между Сталиным и начальником главного управления ВВС РККА генерал-лейтенантом Рычаговым.

«Это происходило на Военном совете… перед самой войной. Речь шла об аварийности в авиации, аварийность была большая… Давались то те, то другие объяснения аварийности, пока не дошла очередь до командовавшего тогда военно-воздушными силами Рычагова. Он был, кажется, генерал-лейтенантом, вообще был молод, а уж выглядел совершенным мальчишкой по внешности. И вот когда до него дошла очередь, он вдруг говорит: – Аварийность и будет большая, потому что вы заставляете нас летать на гробах.

Это было совершенно неожиданно, он покраснел, сорвался, наступила абсолютная гробовая тишина. Стоял только Рычагов, еще не отошедший после своего выкрика, багровый и взволнованный, и в нескольких шагах от него стоял Сталин…

Все ждали, что будет. Он постоял, потом пошел мимо стола, в том же направлении, в каком и шел. Дошел до конца, повернулся, прошел всю комнату назад в полной тишине, снова повернулся и, вынув трубку изо рта, сказал медленно и тихо, не повышая голоса:

– Вы не должны были так сказать!

И пошел опять. Опять дошел до конца, повернулся снова, прошел всю комнату, опять повернулся и остановился почти на том же самом месте, что и в первый раз, снова сказал тем же низким спокойным голосом:

– Вы не должны были так сказать. – И, сделав крошечную паузу, добавил: – Заседание закрывается.

И первым вышел из комнаты… А через неделю Рычагов был арестован и исчез навсегда»[47].

Ну, последняя фраза – это некоторое преувеличение. Рычагов был не арестован, а снят с должности и направлен на учебу в Военную академию Генштаба. Арестовали его лишь 24 июня. Но почему так рассердился Сталин?

Да потому, что дело вовсе не в самолетах. Тот же Рычагов на советских машинах более старых моделей прекрасно воевал в Испании, а тут люди бьются в ходе учебных полетов. И вовсе не требовалось искать «объяснения аварийности», причины ее были прекрасно известны задолго до этого исторического разговора.

Из приказа о мерах по предотвращению аварийности в частях ВВС РККА. 4 июня 1939 г.

«…Число летных происшествий в 1939 году, особенно в апреле и мае месяцах, достигло чрезвычайных размеров. За период с 1 января до 15 мая произошло 34 катастрофы, в них погибло 70 человек личного состава. За этот же период произошло 126 аварий, в которых разбит 91 самолет…

Эти тяжелые потери… являются прямым результатом:

а) преступного нарушения специальных приказов, положений, летных наставлений и инструкций;

б) крайне плохой работы командно-политического состава воздушных сил и военных советов округов, и армий по воспитанию летно-технических кадров авиачастей;

в) плохо организованной и еще хуже проводимой плановости и последовательности в учебно-боевой подготовке авиационных частей;

г) неумения старших начальников и комиссаров наладить летно-техническую подготовку с каждым экипажем и летчиков в отдельности, в соответствии с уровнем их специальных познаний, подготовленности, индивидуальными и специфическими их способностями и качествами;

д) все еще неудовлетворительного знания личным составом материальной части, как следствие этого, плохой ее эксплуатации, и

е) самое главное, недопустимого ослабления воинской дисциплины в частях Военно-Воздушных Сил и расхлябанности, к сожалению, даже среди лучших летчиков, не исключая и некоторых Героев Советского Союза.

Подтверждением всего сказанного служит буквально всякая катастрофа и происшествие, так как при самом беглом ознакомлении с ними, как правило, причиной является или недисциплинированность, или разболтанность, или невнимательное и недопустимо-халатное отношение к своим обязанностям летно-подъемного и технического состава»[48].

При чем тут, спрашивается, Сталин и его «гробы»?

И примеры, конечно, в приказе приводятся, среди которых – гибель «аса номер один» Советского Союза Валерия Чкалова. Вот тут, действительно, все дело оказалось в машине. Но при каких обстоятельствах!

Чкалов должен был испытывать новый истребитель, еще не доведенный до ума, с кучей дефектов, о чем летчик прекрасно знал. Имел ли он возможность отказаться от испытаний, или звери-начальники силком загоняли комбрига в неисправную машину? Не просто имел возможность, а сам Сталин, которому НКВД доложил о происходящем, лично запретил испытания. И как, вы думаете, поступил товарищ Чкалов? В полном соответствии с субординацией и здравым смыслом, он вылетел на испытания недоделанного самолета, да еще за пределы аэродрома. Самолет сломался, ровного места поблизости не оказалось, и при вынужденной посадке черт знает куда летчик погиб. То есть «гроб»-то в данном случае присутствовал, но обстановка вокруг него была прямо противоположная тому, о чем говорил Рычагов.

Вот еще история, прекрасно характеризующая обстановку в советских ВВС. 4 октября 1938 года в приамурской тайге потерпел катастрофу самолет «Родина», на котором женский экипаж во главе со знаменитой Валентиной Гризодубовой совершал рекордный перелет Москва – Дальний Восток. Сам перелет, кстати, тоже происходил в обстановке всепоглощающего бардака. Первая модель самолета развалилась в воздухе, вторая едва не развалилась, а на третьей радостно ломанулись через всю страну. Впрочем, долететь-то долетели, но во время полета из кабины в открытый штурманом люк «выдуло» карты, так что дальше пришлось идти по компасу; бензина до конечного пункта не хватило; летчицы не смогли вызвать помощь по радио, поскольку им забыли положить запасные батареи и дали позывные прошлого месяца. Но все же почти долетели и, когда кончилось горючее, сумели сесть в каком-то болоте.

Место вынужденной посадки искали девять дней. Нашел его командир гидросамолета, излетавший эти места во всех направлениях. Ну а дальше началось…

Командующий воздушными силами 2-й Отдельной краснознаменной армии Сорокин отправился на тяжелом бомбардировщике ТБ-3 к месту посадки «Родины», как предположили в приказе, «очевидно, с единственной целью, чтобы потом можно было сказать, что он, Сорокин, также принимал участие в спасении экипажа «Родина». Одновременно на «дугласе» командующего армией Конева (кстати, взятом без спроса) вылетел знаменитый летчик-испытатель комбриг Бряндинский, которого также никто туда не посылал.

Вспоминает командир гидросамолета Михаил Сахаров (который, собственно, и нашел девушек):

«Решив лететь к месту посадки «Родины», комдив Сорокин приказал было мне лететь на его ТБ-3 за штурмана. Но я всегда сторонился крикливых и шалых начальников и объяснил комдиву, что уже имею задание от своего начальства…

…Запомнилась странная подробность перед вылетом. Флаг-штурман ВВС А.Бряндинский, которому я хотел показать, как лучше и с большей точностью выйти к месту вынужденной посадки самолета «Родина», в довольно резкой форме отмахнулся от меня. Красным карандашом он обвел на своей карте круг и поставил на нем крест. Кто-то из тех, кто наблюдал эту сцену, мрачно пошутил, что как бы этот крест не оказался дубовым…»[49]

Так оно и получилось. Как самоуверенный испытатель, так и комдив не смогли выйти точно к месту посадки «Родины». Занятые поисками, они кружили над лесом, пока не столкнулись. Результат – 15 трупов.

Кстати, одна из девушек, Полина Осипенко, тоже вскоре погибла, вместе с начальником главной летной инспекции ВВС РККА. Причина – грубое нарушение правил проведения слепых полетов.

Со стороны Рычагова было беспардонной наглостью заявлять, что командование ВВС смогло за каких-то два года привести в чувство личный состав до такой степени, что причиной аварийности стало качество самолетов.

Для того чтобы сия впечатляющая картина обрела полноту, надо еще посмотреть, в каком состоянии находится, по выражению маршала Шапошникова, «мозг армии». Данный орган тоже выказывал симптомы многих болезней, из которых «синдром дефицита внимания» еще самый мягкий…

Из приказа об улучшении работы штабов. 19 июля 1939 г.

«Подготовка и работа войсковых и оперативных штабов продолжают оставаться на исключительно низком уровне.

Командование, как правило, само штабной службы не знает, подготовкой своих штабов не занимается, работой их не руководит и контролировать ее не может.

Начальники штабов по-настоящему организовать работу штаба и руководить ею, и особенно в условиях, приближенных к боевым, не умеют.

Штабы как органы управления не подготовлены, организовать бой не умеют, с работой по управлению войсками в ходе боя не справляются.

Исполнители своих обязанностей не знают, необходимых штабных навыков не имеют, в работе в усложненных условиях не натренированы…

Непосредственным контролем за действиями войск, проверкой и изучением получаемых донесений штабы не занимаются, в результате – неосведомленность их об истинном положении и состоянии войск, и нередко ложная информация командования и вышестоящих штабов…

Организовать и обеспечить управление войсками в бою надежной, прочной связью штабы не умеют. Радио – надежнейшее средство связи – не используется в бою даже при отказе остальных средств связи и, как правило, бездействует…

Донесения и сводки неправдоподобны, противоречивы, а иногда и лживы…

Представление сводок, донесений и ответов на запросы несвоевременное, и требуется немало повторных напоминаний и приказаний, чтобы получить их. Документы после изготовления исполнителем и лицами, подписывающими их, не проверяются, отсюда постоянные неточности и искажения.

Контролем за своевременной и правильной передачей документов и за получением их адресатами штабы не занимаются…»[50]

В приказе еще много всякого говорится, однако все приводить не обязательно. Уже сказанного достаточно, чтобы объяснить причины разгрома сорок первого года.

Впрочем, небезопасным оказалось и мирное время. В августе 1939 года одна из армий усилиями своих штабных чуть было не начала собственную войну.

Начальник штаба армии АОН-2 комбриг Котельников решил разнообразить проведение штабных игр, и вместо условных наименований (вроде «синие» и «зеленые») применил названия реальных государств, населенных пунктов и пр., а также дал во вводных современную политическую обстановку. Так сказать, решил потренироваться в условиях, максимально приближенных к реальности.

Начальник 1-го (оперативного) отдела тоже решил потренироваться – проверяя директиву, он дополнил ее конкретными указаниями частям и поставил подписи членов Военного совета армии, чтобы уж совсем похоже было.

Начальник шифровального отдела решил потренировать связистов. С этой целью он, не предупредив командование, разослал директиву частям. При этом гриф «учебная» из текста куда-то потерялся. Штаб одной из авиабригад уже приступил было к выполнению задания, и лишь случайно летчики узнали, что это все-таки игра, а не война.

Ну и что с ними, такими, делать? Арестовать за халатность? Так ведь не начали же войну, повезло… Оставить на своих местах? Они такого наворотят, что и война не понадобится. Выгнать из армии? Но ведь они непременно устроятся куда-нибудь на работу, причем на руководящую, и наворотят уже там…

Что же будет, если и в самом деле «завтра война»? А вот что…

Большая война началась лишь в 1941 году, однако мелкие, «тренировочные» конфликты случались и раньше. Много говорят о действиях наших летчиков в Испании – но там шла, в основном, проверка боевой техники и тренировка командного состава. А что касается «войнушек», то одной из самых известных разборок такого рода стали бои у озера Хасан.

В 1932 году японцы окончательно оккупировали Маньчжурию – граничащую с Советским Союзом область Китая. Там было создано марионеточное государство Маньчжоу-го, которое «охраняла» японская императорская армия. Таким образом, если не де-юре, то де-факто у СССР и Японии появилась протяженная сухопутная граница[51], на которой сразу начались инциденты – мелкие, но много. С 1936 года до июля 1938-го имело место 231 нарушение границы, из них 35 сопровождались серьезными боями. Причем на первую половину 1938-го пришлось 124 случая нарушения на суше и 40 – по воздуху. Ясно было: японцы что-то готовят.

В июле 1938 года правительство Маньчжоу-го выдвинуло территориальные претензии к СССР. 29 июля началась вооруженная разборка, которая продолжалась до 11 августа и кончилась победой советской стороны, так что несколько спорных сопок остались за нами. Затем прогремел праздник, радостные газетные статьи, фильм «Трактористы» и пр. Страна громко торжествовала, тем более что у половины населения в памяти была позорная русско-японская война, а вторая половина ее не застала, но о ней слышала.

В наркомате обороны обстановка была куда менее праздничной. И неудивительно: к этому небольшому инциденту вполне применимы слова Сталина, сказанные им по другому поводу в 1923 году: «Если бы Бог нам не помог и нам пришлось бы впутаться в войну, нас распушили бы в пух и прах». Японцам ведь уже приходилось бить русскую армию, так отчего бы и не повторить?

В апреле 1939 года состоялся суд над членами Военного совета 1-й Приморской армии. На скамье подсудимых находились командующий армией комдив Подлас, член Военного совета бригадный комиссар Шуликов и начальник штаба полковник Помощников. Никакой «политики» им и близко не шили – судили исключительно за запредельное раздолбайство. Текст приговора читается как фельетон.

Например, вот как командование армии приводило в боевую готовность вверенные ему части. Отдав приказ, Военный совет забыл оповестить о нем начальников отделов армии, которые узнавали о тревоге (если узнавали) уже после начала движения. Можете себе представить, если начальник, скажем, отдела связи узнает о том, что армия вышла на марш, от начсвязи корпуса – как это сказывается на связи. А снабженцы или медики?

Потом военные сумели «потерять» пограничников с приданными им двумя стрелковыми батальонами – те сражались сами по себе, их действиями никто не интересовался. Но это были только цветочки, ягодки же начались, когда армия двинулась к границе.

Из приговора Военной коллегии Верховного суда. 22 апреля 1939 г.

«…Направляемые в район боевых действий части и подразделения не были укомплектованы до их штатной численности, и стрелковые роты шли в бой с большим некомплектом бойцов, в то время как значительное число красноармейцев находилось на разного рода хозяйственных маловажных работах…»

Кстати, еще в мае, видя, к чему дело идет, командование запретило отвлекать красноармейцев на посторонние работы. Как вы думаете, был выполнен этот приказ? Неправильно думаете. Вот еще баловаться, выполнять приказы командования. Теперь пришлось, уже фактически в бою, из имеющихся обрывков кое-как сшивать новые части. Они и сами по себе не блистали организованностью, а уж что получилось в итоге…

«Направляемые в район боевых действий части не были обеспечены всеми необходимыми средствами вооружения, и в ряде случаев артиллерийские батареи оказались на фронте без снарядов, запасные стволы к пулеметам заранее не были подогнаны, винтовки выдавались непристрелянными, а некоторые бойцы прибыли в район боевых действий вовсе без винтовок и противогазов.

Располагая достаточным временем, средствами и силами, Подлас и Помощников не приняли всех необходимых мер к приведению в проезжее состояние основной дороги и не обеспечили организации нормального движения войск по дорогам. Соответствующее указание Воендору было дано лишь спустя шесть дней после того, как войска двинулись в район боевых действий. В результате этого на дорогах создавались огромные заторы, люди и материальная часть застревали в болоте, части выбивались из графика марша, что резко снижало боевую подвижность и маневренность частей армии.

Развертывание тыловых учреждение происходило беспланово и неорганизованно, а управление полевого снабжения приступило к работе только 10 августа, т. е. к концу операции. Несмотря на громадные запасы вещевого имущества, многие бойцы были посланы в бой в совершенно изношенной обуви и без шинелей. В ряде частей не оказалось ранцевых запасов консервов… Санитарные тылы не были также своевременно подготовлены, и сотни раненых эвакуировались в Посьет, где до 7 августа не было ни армейского госпиталя, ни достаточного количества врачей…Помощниковым не были приняты должные меры к своевременному обеспечению частей годными картами…»[52]

Вот так собирались воевать – без карт, без оружия, без сапог, без врачей и без продовольствия. Не это ли произошло 22 июня 1941-го в Белоруссии?

В итоге, имея абсолютное превосходство в силах – 23 тысячи человек, 285 танков и 250 самолетов, против 7 тысяч японцев без танков и самолетов, наши потеряли вдвое больше: 960 убитыми и около 2750 ранеными, против 500 убитых и 900 раненых у противника. Спорные же сопки Безымянную и Заозерную так до конца и не взяли, японцы ушли оттуда уже после прекращения огня.

Отделались, впрочем, горе-командующие на удивление легко, не как их коллеги в сорок первом году. Шуликов и Помощников получили два и три года условно, Подлас – пять лет. Хрущев упомянул его в своем докладе в списке репрессированных военачальников – однако до реабилитации дело не дошло. Постеснялись, надо полагать: слишком много еще оставалось людей, помнивших эти события.

Впрочем, сидеть бывшему командующему не пришлось – не то было время, чтобы бросаться кадрами, пусть даже и такими. Сразу же по вынесении приговора он был амнистирован, в августе 1940 года восстановлен в армии и назначен заместителем командующего Киевского Особого военного округа. Судя по тому, что уже во время войны Подлас был повышен в звании, скандал на него подействовал, воевал он достойно и погиб в мае 1942 года.

А как же самый главный ответственный за положение дел в округе, а стало быть, и за бардак – великий и могучий маршал Блюхер? Его судьба сложилась совсем иначе. Судя по смешным срокам его подчиненных, дело было не в том, что НКВД «искал врагов» – иначе бы шили политику и Подласу сотоварищи. И не в личной неприязни Сталина, хотя бы потому, что маршал Блюхер (по крайней мере, до Хасана) ходил у Сталина в любимцах. В 1935 году ему, единственному из командующих округами, было присвоено звание маршала, да еще по личному предложению Сталина. Вождь защищал его и на знаменитом Военном совете 2 июня 1937 года. «…И вот начинается кампания, очень серьезная кампания. Хотят Блюхера снять… Агитацию ведет Гамарник, ведет Аронштам… Почему, спрашивается, объясните, в чем дело? Вот он выпивает. Ну, хорошо. Ну, еще что? Вот он рано утром не встает, не ходит по войскам. Еще что? Устарел, новых методов работы не понимает. Ну, сегодня не понимает, завтра поймет, опыт старого бойца не пропадает… Когда он приезжает, видимся с ним. Мужик, как мужик, неплохой…»

Неужели же Сталин не знал, что великий и незабвенный товарищ Блюхер пьет, на вверенном ему посту ничего не делает[53], но донесения в центр посылает самые радужные? Знал наверняка. Однако в Красной Армии в то время так обстояло практически везде – какие основания выделять для наведения порядка именно Дальний Восток? Гайки начинали закручивать после какого-нибудь ЧП, неудачной военной кампании и т. п. – вот и начали после Хасана. Причем на примере комдива Подласа мы видели, как это делалось, если НКВД не находил измены: дать пять лет, амнистировать, и пусть работает. Слишком дорого стоил профессиональный военный с опытом двух войн, чтобы отправлять его на лесоповал. И если командующего округом арестовали и приговорили к расстрелу, то явно не за пьянку и разгильдяйство.

Что же учудил товарищ Блюхер, что допек даже вождя?

Когда начались боевые действия, маршал повел себя не просто раздолбайски, как подчиненные, а еще и более чем странно. Так, что в знаменитой альтернативе «глупость или измена» стрелка весов отчетливо склоняется ко второму. Военный совет определил его поведение как «сочетание двуличия, недисциплинированности и саботирования вооруженного отпора японским войскам». С первыми двумя эпитетами все понятно: ничего не делал, врал и выкручивался. А вот в чем заключался саботаж? Ведь командование 1-й армии ни в чем подобном не обвиняли.

Едва обстановка накалилась, Блюхер начал чудить, да еще как! Вместо того чтобы поднимать войска, он… подверг сомнению законность действий пограничников у озера Хасан. Никто его об этом не спрашивал, это вообще было не его дело. Погранвойска относились к НКВД, наркомвнудел подчинялся председателю Совнаркома, а вовсе не армейскому командованию. Тем не менее вообразивший себя «владыкой края» маршал потихоньку от представителей наркомата, находившихся в это время в Хабаровске, и даже от собственного начальника штаба, послал комиссию… расследовать действия пограничников. Комиссия пришла к выводу, что граница с нашей стороны была нарушена аж на целых три метра и, следовательно, в конфликте виноваты советские пограничники. Так же, потихоньку от всех, Блюхер шлет наркому телеграмму, в которой требует ареста начальника погранучастка. Нарком, естественно, посылает его по известному адресу, предложив «прекратить возню со всякими комиссиями и точно выполнять решения советского правительства и приказы наркома». И кто скажет, что он был неправ?

Дальнейшее поведение командующего можно объяснить:

а) изменой;

б) тем, что последний из оставшихся «великих стратегов» обиделся на «некомпетентного наркома» и решил не делать вообще ничего;

в) тяжелым запоем.

Поклонники маршала могут выбрать любые из предложенных вариантов в любых сочетаниях, а факты таковы. Блюхер послал своего начальника штаба на фронт, правда, забыв дать ему конкретные приказы и полномочия, а сам от руководства боевыми действиями вообще устранился. Лишь когда его буквально вышибли на фронт, он взялся за оперативное руководство. Лучше бы и не брался, наверное…

Из приказа о результатах рассмотрения главным Военным советом вопроса о событиях на озере Хасан. 4 сентября 1938 г.

«При этом более чем странном руководстве он не ставит войскам ясных задач на уничтожение противника, мешает боевой работе подчиненных ему командиров, в частности, командование 1-й армии фактически отстраняется от руководства своими войсками без всяких к тому оснований; дезорганизует работу фронтового управления и тормозит разгром находящихся на нашей территории японских войск… Выехав к месту событий, всячески уклоняется от установления непрерывной связи с Москвой, несмотря на бесконечные вызовы его по прямому проводу Народным комиссаром обороны. Целых трое суток при нормально работающей телеграфной связи нельзя было добиться разговора с т. Блюхером.

Вся эта оперативная «деятельность» маршала Блюхера была завершена отдачей им 10.08 приказа о призыве в 1-ю армию 12 возрастов… Этот приказ т. Блюхера провоцировал японцев на объявление ими своей отмобилизации и мог втянуть нас в большую войну с Японией»[54].

(Вы поняли, что произошло? Блюхер объявил в ДВО мобилизацию!!! Это автоматом могло начать войну с Японией, просто по факту. Не говоря уже о том, что делать это своей властью он не имел права в принципе! – О.Козинкин.)

Хасана не выдержал даже Сталин. По результатам боевых действий маршала Блюхера сняли с должности. 22 октября он был арестован и 9 ноября 1938 года умер во внутренней тюрьме НКВД от тромбоза. По одним данным, он не признался ни в чем, по другим – признался во всем и «заложил» даже своих первых жен и детей. Но дело там было серьезное, потому что 10 марта 1939 года уже мертвого, его лишили звания маршала и приговорили к смертной казни «за шпионаж в пользу Японии, участие в антисоветской организации правых и в военном заговоре» – а в Советском Союзе, в общем-то, не было в обычае судить мертвецов.

Если бы чекисты «лепили» дело о заговоре, то наверняка притянули бы к ответу и командование 1-й армии – они прямо-таки напрашивались на обвинение в саботаже. Однако те отделались не самым сильным испугом.

Вот такая была у нас армия за два года до войны. И что со всем этим должен был делать Сталин?

Несмотря на годичную работу по закручиванию гаек, финская война тоже могла лишь укрепить Гитлера в том убеждении, что Красную Армию достаточно вывести на передовые рубежи, а дальше она сама развалится. Впрочем, советское правительство также сделало выводы. После окончания войны в РККА произошли крупные кадровые перестановки. Вроде бы нарком обороны Ворошилов сам попросил снять его, посчитав себя виновным в плохом состоянии армии. С этим можно спорить – слишком мало времени прошло после падения «великих» – но, возможно, ему и впрямь не хватало командного голоса и генеральского кулака.

Однако расставание с должностью не повлекло за собой уменьшения власти, наоборот: 7 мая 1940 года Ворошилов был назначен заместителем председателя Совнаркома, и ясно, что на новой должности он курировал отнюдь не сев зерновых. Место же наркома занял «маршал победы» в финской войне Тимошенко. То, что наркомом стал боевой генерал, а другой боевой генерал в феврале 1941-го занял пост начальника Генерального штаба, тоже говорит о том, что никакого «доверия» Гитлеру не было: армия готовилась к войне. Другое дело, что времени оставалось безнадежно мало.

На следующий день Политбюро и Совнарком приняли решение назначить сдачу и приемку дел РККА. Завершилась она лишь через семь (!) месяцев – ничего себе сдача-приемка! По сути, это была всеобъемлющая ревизия состояния войск, увенчавшаяся соответствующим актом. По сравнению с приказами 1938–1939 годов виден изрядный прогресс – по крайней мере, что солдаты и командиры не умеют стрелять и окапываться, в акте не говорится. Но все же радости мало.

Из Акта о приеме наркомата обороны Союза ССР С.К. Тимошенко от К.Е.Ворошилова. 7 декабря 1940 г.

«Организация и структура центрального аппарата

…2. Основные уставы – полевой службы, внутренней службы, дисциплинарный и некоторые боевые уставы родов войск устарели и требуют коренной переработки. Отсутствуют наставление по вождению крупных войсковых соединений (армий), наставление по атаке и обороне укрепленных районов, наставление для действий войск в горах…

…5. Контроль за исполнением отданных приказов и решений правительства был организован недостаточно. Не было живого действенного руководства обучением войск. Поверка на местах как система не проводилась и заменялась получением бумажных отчетов.

Оперативная подготовка

1. К моменту приема и сдачи Наркомата обороны оперативного плана войны не было, не разработаны и отсутствуют оперативные планы, как общий, так и частные.

Генштаб не имеет данных о состоянии прикрытия границ. Решения военных советов округов, армий и фронта по этому вопросу Генштабу неизвестны.

2. Руководство оперативной подготовкой высшего начсостава и штабов выражалось лишь в планировании ее и даче директив. С1938 г. народный комиссар обороны и Генеральный штаб занятий с высшим начсоставом и штабами не проводили (может быть, они все силы отдавали организации обучения красноармейцев стрельбе и «работе с лопатой»? – Е.П.) Контроль за оперативной подготовкой в округах почти отсутствовал. Наркомат обороны отстает в разработке вопросов оперативного использования войск в современной войне.

3. Подготовка театров военных действий к войне во всех отношениях крайне слаба…

а) ВОСО не проявило должной маневренности в деле использования наличных железнодорожных средств для войсковых перевозок.

Положения об управлении железными дорогами на театре войны, четко определяющего функции органов НКПС и органов ВОСО, а также порядок перевозок, нет…[55]

в) строительство связи по линии НКС сильно отстает, а по линии НКО в 1940 г. сорвано совершенно…

д) ясного и четкого плана подготовки театров в инженерном отношении, вытекающего из оперативного плана, нет. Основные рубежи и вся система инженерной подготовки не определены…

ж) в топографическом отношении театры военных действий подготовлены далеко не достаточно и потребность войск в картах не обеспечена.

Укомплектование и устройство войск

1. Точно установленной фактической численности Красной Армии в момент приема Наркомат не имеет. Учет личного состава по вине Главного управления Красной Армии находится в исключительно запущенном состоянии…

4. По устройству войск – нет положений об управлении частями (полками), соединениями (дивизиями и бригадами)… Не разработано положение о полевом управлении войсками.

Мобилизационная подготовка

1. В связи с войной и значительным передислоцированием войск мобилизационный план нарушен. Нового мобилизационного плана Наркомат обороны не имеет. Мероприятия по отмобилизованию распорядительным порядком не закончены разработкой…

Состояние кадров

К моменту приема Наркомата обороны армия имела значительный некомплект начсостава, особенно в пехоте, достигающий 21 % к штатной численности на 1 мая 1940 г…

Качество подготовки командного состава низкое, особенно в звене взвод – рота, в котором до 68 % имеют лишь кратковременную 6-месячную подготовку курса младшего лейтенанта.

Подготовка комсостава в военных училищах поставлена неудовлетворительно… Недостатками программ подготовки командиров в военно-учебных заведениях являются: проведение занятий преимущественно в классах, недостаточность полевых занятий, насыщение программ общими предметами в ущерб военным…

Учет начсостава поставлен неудовлетворительно и не отражает командного состава, имеющего боевой опыт. Кандидатские списки отсутствуют…

Нормы пополнения начсостава на военное время не разработаны…

Плана подготовки и пополнения комсостава запаса для полного отмобилизования армии по военному времени не было.

Боевая подготовка войск

Главнейшими недостатками в подготовке войск являются:

1) низкая подготовка среднего командного состава в звене рота – взвод и особенно слабая подготовка младшего начальствующего состава;

2) слабая тактическая подготовка во всех видах боя и разведки, особенно мелких подразделений;

3) неудовлетворительная практическая полевая выучка в и неумение выполнять то, что требуется в условиях боевой обстановки.

4) крайне слабая выучка родов войск по взаимодействию на поле боя…

5) войска не обучены лыжному делу;

6) применение маскировки отработано слабо;

7) в войсках не отработано управление огнем;

8) войска не обучены атаке укрепленных районов, устройству и преодолению заграждений и форсированию рек…»[56]

Дальше идут такие же разгромные отчеты по родам войск. Единственный оазис здесь – конница, только ее подготовка признана удовлетворительной. Как говорится, честь и слава Семену Михайловичу Буденному! А остальные?

Что получилось в итоге, можно проиллюстрировать на примере Киевского Особого военного округа. Для этого мы используем книгу военного историка Руслана Иринархова «Киевский Особый», где состояние этого округа тщательно разбирается.

Возьмем для примера род войск, о котором так громко кричал Виктор Суворов, доказывая, что это Сталин хочет напасть на Гитлера. А иначе зачем-де нам двадцать тысяч танков (а на самом деле и все двадцать пять)? Ни у одной страны мира, даже самой воинственной, и близко ничего подобного не было. У гитлеровской Германии в армии вторжения насчитывалось 3712 танков – а это, между прочим, самая сильная армия тогдашнего мира. У нас же только в одном лишь Киевском Особом – 5894 единицы бронетехники[57] (и ведь нисколько не помогло!).

Зачем Советскому Союзу понадобилось двадцать пять тысяч танков – вопрос скорее не военный, а философский. Танковая программа – детище маршала Тухачевского, ставшего в 1931 году начальником вооружений РККА, именно он ее старательно «разогревал». Какие мысли бродили в голове «великого стратега» – нам, простым смертным, не понять, но законы здравого смысла ему были явно не писаны. По крайней мере, не из них он исходил, когда облагодетельствовал родную армию английским танком «Виккерс Mk.E», он же «Виккерс 6-тонный», на основе которого был изготовлен Т-26. Британская армия это чудо отвергла, а чтобы добро не пропадало, англичане усиленно предлагали его на экспорт. Сочетание противопульной брони и малой скорости делали его малоподходящим для боевого использования, зато очень удобным для истребления вместе с экипажем.

Всего две страны начали производить у себя этот танк: Польша и СССР. Поляки, по силе своей промышленности, выпустили 150 штук, наши наклепали 10 тысяч. Примерно столько же было произведено танков БТ, достаточно приличных, но к началу войны порядком устаревших. Победы Красной Армии эти танки не принесли – почти весь парк так и остался на полях сражений в первые два месяца войны, из находившихся в приграничных округах выжило 15–20 % машин. Зато танкостроение, как паук, высасывало силы из советского машиностроения. В результате, имея 25 тысяч танков, Красная Армия испытывала жесточайшую нехватку грузовиков и еще более жестокую – артиллерийских тягачей. Вот и пойми: глупостью была советская танковая программа или же хитро замаскированным саботажем?

Среди без малого шести тысяч танков округа новых, пригодных для современной войны машин КВ и Т-34 насчитывалось 278 и 496 штук соответственно (почти столько же, сколько противостоящих КОВО танков противника). Основу парка, как нетрудно догадаться, составляли БТ (1819 шт.) и Т-26 (1698 шт.). Остальные полторы тысячи отражали непростой путь советского танкостроения. Например, там были 394 танкетки Т-27 с 10-мм броней и одним пулеметом. Гонять по полям не успевших добежать до леса бандитов она была хороша, но к чему сие чудо могло пригодиться на современной войне? Далее, на вооружении округа состояли 652 плавающих Т-37, Т-38 и Т-40 – те же танкетки, только на воде держатся. Довершали картину 215 трехбашенных Т-28 и 51 пятибашенный монстр Т-35 (еще один привет от товарища Тухачевского). Ну, и некоторое количество бронеединиц спецназначения (самоходки, саперные танки и пр.) Одним словом, железо было разное и не всегда хорошее, но его было много.

Впрочем, нельзя сказать, что на Красную Армию наступали суперсовременные армады, оснащенные «тиграми». У немцев тоже в строю ползало всякое. Среди примерно 900 танков, которые они имели против войск КОВО, было: 115 Pz.I – по сути, танкеток, с броней до 13 мм, вооруженных двумя пулеметами; 211 легких Pz.II, 355 Pz. III, 100 Pz.IV, 84 самоходки StugIII (все средние) и 30 трофейных французских В-1, которые могли с некоторой натяжкой считаться тяжелыми[58].

Тем не менее шестикратное превосходство в танках войскам Киевского Особого нисколько не помогло (равно как и превосходство в количестве самолетов и примерный паритет по численности артиллерийских стволов). Почему же лето 1941 года закончилось для нашей армии столь бесславно?

Руслан Иринархов отвечает на этот вопрос, не задавая его: «Бронетанковые войска КОВО имели значительное количество боевой техники… и при условии ее грамотного использования во взаимодействии с другими родами и видами войск округа могли оказать врагу серьезное сопротивление».

Вот именно: «при условии»! А как это условие соблюдалось? И позволяли ли его соблюсти органические пороки Красной Армии?

Начнем с кадров, которые, как известно, «решают все» или почти все… А с кадрами была просто беда – как по количеству, так и по качеству.

Даже спустя двадцать пять лет после революции Советский Союз, несмотря на невиданные темпы развития, оставался преимущественно аграрной страной. Причем еще за десять лет до войны он был страной тупо аграрной – мужик-пахарь, сивка, соха, коса, телега… В таком хозяйстве не востребована не то что техническая грамотность – даже простая грамотность здесь не нужна. По-настоящему обучением селян занялись лишь в ходе коллективизации.

Стоит ли удивляться, что средний уровень образования предвоенных призывников – 4 класса (а в старших возрастах еще хуже). Для страны, где каких-нибудь двадцать лет назад половина населения не умела ни читать, ни писать, это, конечно, роскошный показатель – но для высокотехнологичной современной войны все выходило по поговорке: «Мы и часы можем починить, да только лопатой в них не развернешься». И если механик-водитель, в недавнем прошлом прошедший ускоренные курсы сельский тракторист Вася, еще худо-бедно умел дергать за рычаги – впрочем, именно худо-бедно, поскольку у него катастрофически не хватало практики – то чинить своего «железного коня» без помощи механика из МТС он не умел на «гражданке» и не научился в армии. Поэтому во время отступления экипаж часто бросал машину из-за пустячной поломки. А уж что касается ремонтников… но не будем об очень грустном, у нас и просто грустного хватает.

С командным составом дело обстояло если и лучше, то очень ненамного. Начиная с 1939 года, армия бурно росла и одновременно реформировалась. Наложившиеся друг на друга трудности роста и трудности реформы привели к тому, что в ней катастрофически не хватало офицеров, а те, которые были, не имели не только боевого опыта – откуда его взять в армии мирного времени? – но и опыта службы, что уже совсем плохо. Соответственно, некому оказалось и обучать солдат.

На июнь 1941 года в войсках округа не хватало около 30 тысяч человек командного и технического состава. В танковых войсках это выглядело следующим образом:

«9-й, 19-й и 22-й мехкорпуса имели некомплект начальствующего и сержантского состава около 40–50 %… 35-я танковая дивизия имела только 3 командиров танковых батальонов (по штату 8), 13 командиров танковых рот (по штату 24). В 215-й моторизованной дивизии недоставало 5 командиров батальонов, 13 командиров рот. Танковый полк и разведывательный батальон этой дивизии были укомплектованы младшим начальствующим составом только на 31 %… В 37-й танковой дивизии укомплектованность личным составом составляла: командным начальствующим составом – на 41,2 %, младшим командным составом – на 48,3 %.

Рядовой состав 37-й танковой дивизии на 60 % представлял собой новобранцев призыва мая 1941 г., совершенно не обученных и не прошедших полностью курса подготовки молодого бойца. Такое же положение было и в мотоциклетном полку 15-го механизированного корпуса. Особенно плохо обстояло дело с подготовкой механиков-водителей…

Многие штабы мехкорпусов, соединений и полков полностью не были укомплектованы командным составом. Так, в 15-м, 16-м, 19-м и 22-м механизированных корпусах не укомплектованы оперативные и разведывательные отделы. В 19-й танковой дивизии штабы полков состояли только из начальников штабов и начальников третьих частей…»[59]

Нехватка командиров гармонично дополнялась нехваткой техники и вооружения. Танковые войска – это не только танки. Что толку в самоновейших Т-34, если нет заправщиков и грузовиков, чтобы подвозить боезапас?

Возьмем для примера 32-ю танковую дивизию. Ее укомплектованность боевой материальной частью, т. е. танками, составляла 83 % – очень даже хорошо по тем временам. Однако если говорить о грустном, то колесным транспортом она была укомплектована всего на 22 %. А если об очень грустном, то ремонтными средствами она была обеспечена на 13 %, а запчастями – всего на 2 % от необходимого. Чудовищная танковая промышленность Советского Союза съела, по-видимому, не только машиностроение, но и себя самое.

И тут мы подходим к такому фундаментальному и практически не отраженному в популярной литературе понятию, как моторесурс – т. е. количество часов, которые танковый двигатель может проработать без капитального ремонта. Все мировое танкостроение до сих пор ищет то лезвие бритвы, по которому следует пройти между весом танка и возможностями его мотора. Когда появился знаменитый «тигр», немецкие солдаты грустно шутили: «Очень хороший танк, если сумеет доползти до передовой».

Среди наших танков максимальный моторесурс был у Т-26 выпуска середины 30-х годов – около 250 часов (правда, во всем остальном машина оказалась на редкость бестолковой). У остальных – меньше.

Именно поэтому, а не из вредительства Генеральный штаб не разрешал проводить на новых машинах боевую учебу экипажей[60]. У первых «тридцатьчетверок» моторесурс составлял всего 50 часов, после чего двигатели нуждались в капитальном ремонте, а ремонтная база – 13 % от необходимой, запчастей же и вовсе, считай, нет…

Да и механики-водители были те еще. Известно, что в 3-м мехкорпусе (ПрибВО) в мае 1941 года треть Т-34 вышла из строя по причине неправильной эксплуатации или из-за того, что их по незнанию вместо дизтоплива привычно заправляли бензином[61]. И что прикажете делать? Учить танкистов – останешься без танков, не учить танкистов – окажешься без танковых войск…

С вооружением тоже было далеко не все в порядке. В танковых частях 9-го, 19-го, 22-го мехкорпусов не хватало около 50 % ручных пулеметов, 40 % автоматов. В мотострелковом полку 37-й танковой дивизии 600 человек не имели оружия вообще. Не хватало зенитных орудий и снарядов к ним, машин для подвозки снарядов, тракторов для перевозки пушек. Танки имели малый моторесурс и были сильно изношены. На ремонтных базах округа дожидались своей очереди около 300 машин.

Как вы думаете, сколько продержатся такие танковые войска даже и не против самой сильной армии мира? В лучшем случае до выработки моторесурса…

С артиллерией дело обстояло примерно так же: большое количество пушек, минометов, достаточно снарядов, но «слабым местом артиллерии… было обеспечение ее частей средствами механической тяги… Войскам округа недоставало 2500 тракторов, 8750 автомобилей, 4800 мотоциклов, 3600 прицепов…»[62]

Что касается авиации – здесь картина была печальной по-своему. Можно долго рассказывать про самолеты – по их количеству наша авиация во много раз превосходила немецкую, да и летчики были подготовлены. Однако когда речь зашла о господстве в небе, сыграли свою роль совсем иные факторы.

«Связь штаба ВВС округа с авиадивизиями и дивизий с аэродромами поддерживалась, в основном, проводными средствами, радиостанций в частях было очень мало (а как же связь машин с аэродромом и между собой? – Е.П.). Не были разрешены вопросы маскировки аэродромов и находящихся там самолетов. Эти мероприятия в округе начались только 21 июня 1941 г. и свелись к рассредоточению самолетов поэскадрильно в разных местах аэродромов.

Организация противовоздушной обороны аэродромов находилась в запущенном состоянии, что объяснялось не только отсутствием необходимых маскировочных средств и нехваткой средств ПВО, но и недостаточным вниманием со стороны командования полков, дивизий, ВВС округа…

К этому можно добавить, что к 22 июня 1941 г. 43 % командиров всех степеней ВВС КОВО находились на занимаемых должностях менее полугода, 55 % – менее года, свыше 91 % командиров авиационных соединений находились на своих должностях менее 6 месяцев, что, несомненно, сказалось на руководстве авиационными частями в ходе начавшихся вскоре боевых действий»[63].

И вот еще повесть из печальнейших на свете – о связи.

Наркомату связи в СССР вообще не везло. Последнее предвоенное десятилетие смело можно назвать «временем бывших», ибо людей на пост наркома связи не выдвигали, а «задвигали». С 1932 года по 1936-й там трудился бывший предсовнаркома Рыков, юрист по образованию и революционер по биографии, но не связист. Затем в наркомовском кабинете отметилась череда смещенных со своих постов «силовиков» – бывший наркомвнудел Ягода, бывший начальник вооружений РККА Халепский (кстати, именно он порекомендовал купить для производства в СССР «Виккерс шеститонный»), бывший начальник ГУЛАГа Берман. И лишь в 1939 году в главном кресле наркомата появился специалист – военный связист Пересыпкин, но время было уже безнадежно упущено.

Результатом стало общее отставание связного дела в Советском Союзе и, как следствие, отставание армейской связи. А как это выглядело «на местности», описано у Иринархова:

«Связь штаба округа, армий, соединений и частей КОВО базировалась, в основном, на постоянных телефонных и телеграфных линиях Наркомата связи СССР, что не обеспечивало полной секретности переговоров»[64].

Это во-первых. А во-вторых, накануне войны через границу отправились сотни немецких диверсантов – резать провода, так что советские войска довольно быстро оказались почти без проводной связи. Оставалось полагаться лишь на рации. Но части округа были укомплектованы ими, в лучшем случае, на 50–60 %.

«Так, в штабе 15-го механизированного корпуса имелись только две радиостанции вместо положенных по штату восьми.

Небольшое количество радиостанций… находившихся на вооружении механизированных корпусов, были маломощными, коротковолновыми. Например, дальность действия 5АК не превышала 25 км, и то при работе на месте. В мехкорпусах имелось небольшое количество радиофицированных танков (! – Е.П.), но они были распределены неравномерно между частями…»[65]

Естественно, все прочие недостатки, отмеченные в «Акте приема – передачи», тоже никуда не делись.

Наконец, РККА была армией мирного времени. Не зря руководители государств стараются обкатать свое войско во всех возможных конфликтах. У СССР, при его масштабах, конфликтов было явно недостаточно. А если у армии нет боевого опыта – значит, его нет.

Противостояла же нам на западных границах лучшая армия мира – и не потому, что имела много танков и самолетов. У немецкой армии была высочайшая культура ведения боевых действий, возглавлялась она потомственным прусским офицерством и воевала к тому времени уже два года. Немцы брали не грубой силой, а в первую очередь феноменальной организацией, взаимодействием войск, тактическими находками. Против любой силы они выставляли мастерство – и побеждали, в точном соответствии со словами Суворова: «Бить не числом, а умением». Поэтому, несмотря на количество танков, самолетов и пр., в комплексе немецкая армия намного превосходила нашу.

Гитлер, кстати, об этом прекрасно знал. Как и об усилиях привести РККА в должный порядок. По-видимому, эти усилия приносили плоды, потому что, выступая на секретном военном совещании 9 января 1940 года, он сказал: «Хотя русские вооруженные силы и глиняный колосс без головы, однако предвидеть их дальнейшее развитие невозможно. Поскольку Россию в любом случае необходимо разгромить, то лучше это сделать сейчас, когда русская армия лишена руководителей и плохо подготовлена…» Тогда же, кстати, он сказал: «Тем не менее и сейчас нельзя недооценивать русских…»

А стало быть, следовало принять, кроме общих, и специальные меры. Впрочем, специальные меры следует принимать в любом случае, поскольку они всегда резко повышают шансы на победу.

Мы говорим о немецких агентах.

В ноябре 1941 года бывший посол США в Советском Союзе Д.Э. Дэвис опубликовал статью в британской газете «Санди экспресс», в которой рассказал следующее. Через несколько дней после нападения Гитлера на СССР его спросили: «А что вы скажете относительно членов пятой колонны в России?» Он ответил: «У них таких нет, они их расстреляли». Дэвис имел в виду процессы 1936–1938 годов, в том числе и «заговор генералов».

Но откуда, собственно, следует, что «пятая колонна» была уничтожена полностью? В конце концов, мотив-то был мощнейший. Неужели ни один генерал, прекрасно понимавший, чем закончится столкновение Красной Армии и вермахта, не задумывался над возможностью купить себе жизнь и определенный уровень благосостояния в будущем германском протекторате? А почему, собственно, нет?

Военная контрразведка, плотно занимавшаяся в июле 1941 года причинами разгрома Красной Армии на западных границах, придерживалась противоположного мнения – там считали, что заговор как раз таки есть. Конечно, от этих документов историки небрежно отмахиваются – ну мы ведь все знаем, что это за контора, как там лепят дела и какие методы применяют. Все это еще в конце 80-х в журнале «Огонек» нагляднейшим образом объяснили, да…

Впрочем, если посмотреть, кого хватали в 1941 году чекисты, ясной картины все равно не получится. С одной стороны, генерала могли расстрелять не только за измену, но и за трусость, халатность, дезертирство. В случае с тем же бывшим командующим ЗапОВО Павловым суд не стал заморачиваться возней с заговором – дело муторное и несвоевременное, а приговор-то все равно один. С другой стороны, многие возможные предатели находились в то время вне зоны досягаемости особистов – кто в плену, а кто и гораздо дальше. С первыми разбирались уже после войны, со вторыми – никогда, ибо какой спрос с мертвых?

Однако Павлова и еще некоторых военных в высоких чинах в заговоре все-таки обвиняли. История это давняя, тянется еще с 20-х годов, со времен советско-германской «дружбы армиями», проходит через войну в Испании, через сорок первый год, послевоенные армейские репрессии и не заканчивается, а обрывается хрущевскими реабилитациями[66]. Впрочем, то, что было после войны – это уже другая история и другой противник. Предвоенные заговорщики контактировали, большей частью, с немцами и японцами, да еще с поляками – но поляки после 1939 года были не в счет.

Как они могли действовать? Тухачевский, находясь под арестом, дал подробные показания, в том числе собственноручно написал так называемый «План поражения». Документ этот состоит из двух частей. Первая часть, «стратегическая», опубликована – в ней маршал подробно и не слишком сложно, применяясь к уровню следователей, рассказывает о сценарии будущей войны, как выглядит предполагаемый театр военных действий и почему при данном расположении наших войск СССР обречен на поражение. В 1941 году такая подстава на стратегическом уровне едва ли была возможна – в Кремле очень внимательно следили за действиями военных. Но вот что касается второй части, то описанная там деятельность не отслеживаема в принципе (пока не сработает, конечно – но когда сработает, поздно предохраняться).

Опубликованный «План поражения» заканчивается следующей фразой: «Показания о вредительской работе будут изложены мною дополнительно». «Вредительская работа» – это, говоря современным языком, саботаж. Мелочь вроде железного болта, но если этот болтик сунуть в шестеренки огромной машины… И вот эту, вторую часть показаний, не видел никто и никогда. А очень жаль – возможно, там нашлось бы много знакомого по сорок первому году.

Наряду с обычным раздолбайством, в хронике июня сорок первого иной раз попадаются примеры поведения командующих разных уровней, выходящие за рамки обычного советского бардака – за который, если он не выходил за разумные пределы, в Советском Союзе не арестовывали и уж тем более не расстреливали.

Пример образцового бардака дает нам Прибалтийский военный округ.

Командующий округом генерал-полковник Кузнецов еще 18 июня уехал в армии: сначала в 8-ю, потом в 11-ю, где и находился к 22 июня. За него в Паневежисе (штабе фронта) остался начштаба Кленов, а в Риге (штабе округа) – первый зам Софронов. В ночь на 22 июня сработал «эффект заместителя»: когда в Паневежис пришла «Директива № 1», начштаба стал искать командующего, чтоб получить от него указания – что дальше делать. Почему-то не нашел, хотя в 11-ю армию звонил. Директиву в войска все же передали, но когда в штаб начали звонить малость обалдевшие командиры частей с просьбами объяснить, что происходит, как отличить провокацию от войны, стрелять в немцев или не стрелять – то никто из находившихся в штабе ничего толком не мог сказать. Командующего тоже почти сутки не удавалось сыскать – в принципе было известно, где он находится, вот только выловить его никак не получалось[67].

Вот в такой обстановке встретил войну Прибалтийский фронт. Однако генерала Кузнецова никто и не думал арестовывать, он прошел всю войну, то снижаясь до начальника штаба армии, то поднимаясь до заместителя комфронта. Всю дорогу его ругали за отсутствие организаторских способностей, пока в 1948 году не отправили, наконец, в отставку. Ну… так «не каждый в армии Глазенап».

В КОВО был свой бардак. Когда штаб округа накануне войны перебирался на полевой КП, в Тернополь, начштаба догадался оставить в Киеве оперативный отдел. В результате в предвоенную ночь написать и разослать по армиям директивы было некому, и начальник штаба около 4 часов утра лично обзванивал командармов. Это еще бардак, а вот то, что пишет в воспоминаниях о предвоенных днях маршал Рокоссовский, уже наводит на размышления.

«Последовавшие… из штаба округа распоряжение войскам о высылке артиллерии на артполигоны, находившиеся в приграничной зоне, и другие нелепые в той обстановке распоряжения вызывали полное недоумение.

Нашему корпусу удалось отстоять свою артиллерию, доказав возможность отработки артиллерийских упражнений в расположении корпуса, и это спасло нас в будущем»[68].

Какие полигоны? Как вообще можно изымать из частей артиллерию, когда войска уже приведены в повышенную боевую готовность и выдвигаются к границе?

Но на самые большие размышления наводит происходившее в Западном Особом военном округе, где рулил печальной памяти генерал Павлов. Тот самый, который, как он говорил на суде, «директиву Генерального штаба РККА понял по-своему и не ввел ее в действие заранее, то есть до наступления противника. Я знал, что противник вот-вот выступит, но из Москвы меня уверили, что все в порядке, и мне приказано быть спокойным и не паниковать».

Ну да, нарком действительно приказал ему не паниковать. А что, приведение войск в боевую готовность – это паника? Но какое «все в порядке» может быть, если в директиве написано предельно конкретно: в течение 22–23 июня возможно внезапное нападение немцев. А предвоенные директивы, а выдвижение войск? Их командующий округом тоже понимал «по-своему»? И вообще – о какой, собственно, директиве идет речь? «Номер один»? А из чего это следует?

Начальник связи Западного фронта Григорьев на том же процессе показал:

«Война… застала Западный Особый военный округ врасплох. Мирное настроение, царившее все время в штабе, безусловно, передавалось и в войска. Только этим «благодушием» можно объяснить тот факт, что авиация была немецким налетом застигнута на земле. Штабы армий находились на зимних квартирах и были разгромлены, и, наконец, часть войск (Брестский гарнизон) подвергалась бомбардировке на своих зимних квартирах.

Чл. Суда тов. Орлов. Чувствовалось ли в штабе округа приближение войны?

Подсудимый. Нет. Начальник штаба округа Климовских считал, что все наши мероприятия по передвижению войск к границе есть мера предупредительная».

Двадцать пять лет назад, когда были впервые опубликованы эти протоколы, казалось, что они еще больше оттеняют жестокую расправу над командующим, которого Сталин назначил виновным за неудачное начало войны, взвалив на него все свои просчеты. Но подлинная информация просачивалась, просачивалась… Сейчас мы знаем, что все необходимые приказы из Москвы были отданы вовремя, а те командиры, которые к 22 июня привели свои войска в боевую готовность, не героически проявляли инициативу вопреки правительственной политике, а просто выполняли директивы Генштаба. Помните, как 18 июня сорвался с места 12-й мехкорпус? А вот что происходило в тот же день в соседнем ЗапОВО. Рассказывает генерал Григорьев.

«Выезжая из Минска, мне командир полка связи доложил, что отдел химвойск не разрешил ему взять боевые противогазы из НЗ. Артотдел округа не разрешил ему взять патроны из НЗ, и полк имеет только караульную норму по 15 патронов на бойца, а обозно-вещевой отдел не разрешил взять из НЗ полевые кухни. Таким образом, даже днем 18 июня довольствующие отделы штаба не были ориентированы, что война близка… И после телеграммы начальника Генерального штаба от 18 июня войска не были приведены в боевую готовность»[69].

Ну, и что перед нами – исключительное раздолбайство или негромкий такой саботаж?

Военная контрразведка, разбираясь с делом Павлова, собрала данные о его прошлой службе и выяснила, что у него довольно любопытная биография. В 1914–1915 годах он баловался анархизмом. Впрочем, многие тогдашние анархисты потом честно служили революции – Котовский, например… А вот уже серьезнее: с 1916 по 1919 год находился в германском плену. Плен – удачный момент для вербовки, не зря в конце Великой Отечественной войны бывших пленных почти поголовно пропускали через фильтрационные лагеря. С 1928 года Павлов в должности командира полка, а затем механизированной бригады служит в Белорусском военном округе, под началом Уборевича.

«Имеющимися материалами… характеризуется как проводивший в практике своей работы очковтирательство… когда, пользуясь информацией вышестоящих начальников о предстоящих учениях и смотрах, «подготавливал» и «решал» поставленные задачи».

Знакомо? Это как раз когда окопы «противника» обозначали белым цветом: то же время и тот же округ.

«В боевой обстановке командовал неумело, в связи с чем были ненужные жертвы…

В бою и на учениях недооценивал разведку.

Привлекался к партийной ответственности за разглашение военной тайны.

Павлов неоднократно восхищался обучением германской армии и ее офицерством…»[70]

Кстати, о разведке. Маршал авиации Голованов в своих мемуарах вспоминает прелюбопытнейшие вещи. Незадолго до войны он был назначен командиром авиаполка, базировавшегося в ЗапОВО, и отправился представляться командующему округом. По ходу беседы тот решил позвонить в Москву, Сталину.

«Через несколько минут он уже разговаривал со Сталиным… По его ответам я понял, что Сталин задает встречные вопросы.

– Нет, товарищ Сталин, это неправда! Я только что вернулся с оборонительных рубежей. Никакого сосредоточения немецких войск на границе нет, а моя разведка работает хорошо. Я еще раз проверю, но считаю это просто провокацией…

Он положил трубку.

– Не в духе хозяин. Какая-то сволочь пытается ему доказать, что немцы сосредоточивают войска на нашей границе.

…Кто из нас мог тогда подумать, что не пройдет и двух недель, как Гитлер обрушит свои главные силы как раз на тот участок, где во главе руководства войсками стоит Павлов? К этому времени и у нас в полку появились разведывательные данные, в которых прямо указывалось на сосредоточение немецких дивизий близ нашей границы. Но упоминалось, что немецкий Генштаб объясняет это переброской войск на отдых в более спокойные места…

Как мог Павлов, имея в своих руках разведку и предупреждения из Москвы, находиться в приятном заблуждении, остается тайной…»[71]

Тут надо пояснить, что полк Голованова стоял в глубоком тылу, под Смоленском. И если уж там имелись соответствующие разведданные, то сколько же их должно было накопиться в штабе округа? Две недели до войны, а у товарища Павлова «нет сосредоточения». Опять исключительное раздолбайство? Нет, раздолбай не стал бы спорить со Сталиным, он взял бы под козырек и ничего потом не выполнил. А это что было?

Отвечая в 1952 году на вопросы Военно-научного управления Генштаба, то же самое отмечал бывший начальник штаба 10-й армии генерал-майор Ляпин. «Все распоряжения штаба ЗапОВО были направлены на то, чтобы создать благодушную обстановку в умах подчиненных. «Волынка» с утверждением разработанного нами плана обороны госграницы, с одной стороны, явная подготовка противника к решительным действиям, о чем мы были подробно осведомлены через разведорганы, – с другой, совершенно дезориентировали нас и настраивали на то, чтобы не придавать серьезного значения складывавшейся обстановке…

Судя по тому, что за несколько дней до начала войны штаб округа начал организовывать командный пункт, командующий войсками ЗапОВО был ориентирован о сроках возможного начала войны. Однако от нас никаких действий почему-то не потребовал…»[72]

Обстановка в округе была настолько мирной, что Голованов, получив сообщение о начавшейся войне, ему… не поверил. Директиву в последнюю предвоенную ночь их полку не присылали, она касалась приграничных частей. Накануне, в три часа утра 21 июня, полк провел учебную тревогу. На следующий день был объявлен выходной, субботним вечером в клубе устроили танцы. Голованов ушел домой, взял книгу и читал до рассвета. Собрался уже было лечь спать, но тут зазвонил телефон.

«…Я поднял трубку и услышал из Минска взволнованный голос дежурного по округу:

– Боевая тревога, немцы бомбят Лиду!

Такие звонки в связи с учебными тревогами были в то время не редкостью.

– Товарищ дежурный, – ответил я, – дайте хоть один день отдохнуть личному составу. Только вчера я поднимал полк по своему плану. Нельзя ли отложить?!

– Немцы бомбят Лиду, времени у меня больше нет, – ответил дежурный и выключился.

Я вызвал дежурного по полку, передал условный пароль тревоги; не торопясь, натянул сапоги и вышел из дому… На улице я увидел, как бежали на аэродром летчики, штурманы, стрелки-радисты, стрелки, инженеры, техники, на ходу надевая поясные ремни и застегивая пуговицы гимнастерок.

– Взрыватели выдавать? – спросил меня подбежавший инженер полка по вооружению.

Вопрос застал меня врасплох, взрыватели находились в запаянных ящиках, а тревогу проводил не я.

– Доставьте ящики с взрывателями к стоянкам самолетов поэскадрильно, без моих указаний не вскрывать!

Все были в сборе. Летный состав ждал заданий.

Я дал распоряжение начальнику штаба доложить в Минск о готовности и просить дальнейших указаний.

Пять минут спустя пришел начальник штаба и сказал, что связь с Минском не работает. Что ж, на учениях и так бывает. Проверяют, что будет делать командир при отсутствии связи… Решил позвонить командиру корпуса полковнику Скрипко и спросить, как у него идут дела…»

Тут надо пояснить: полк Голованова был центрального подчинения, а корпус полковника Скрипко – авиасоединение ЗапОВО. По логике вещей, ему должны были сообщить больше, чем «москвичу» Голованову. Тем не менее…

«По голосу Скрипко я понял, что разбудил его и ни о каких тревогах он ничего не знает. И только в этот момент у меня мелькнула мысль, что дежурный из Минска мне говорил правду!

Я сказал Скрипко о разговоре с дежурным по округу, о том, что привел полк в боевую готовность, и что связи с Минском у меня нет. Скрипко по корпусным каналам связи обещал связаться с Минском или Москвой. Шли томительные минуты ожидания… Лишь во второй половине дня мы узнали о войне, и то по радио, из обращения В.М. Молотова к населению».

Да, конечно, повесть о связи в Красной Армии – печальная повесть. Да, конечно, немцы накануне войны послали диверсантов резать провода. Но почему не было связи между Минском и Смоленском? И тем более между Смоленском и Москвой?

…А вот какая интригующая разборка произошла на суде между Павловым и командующим 4-й армией Коробковым. Расквартированные в Бресте, то есть на самой границе, три дивизии 4-й армии, несмотря на все директивы Генштаба, так и не были выведены из города, где их и застало начало войны. Павлов утверждал, что отдавал приказ о выводе, но не проверил исполнение, Коробков – что никаких приказов он не получал. Кто-то из них явно врал – но кто?

Лишь спустя много лет нашелся свидетель – генерал-майор авиации, а тогда полковник Белов, командир 10-й смешанной авиадивизии.

«20 июня я получил телеграмму начальника штаба ВВС округа полковника С.А. Худякова с приказом командующего ВВС округа: «Привести части в боевую готовность. Отпуск командному составу запретить. Находящихся в отпусках отозвать».

Сразу же приказ командующего был передан в части. Командиры полков получили и мой приказ: «Самолеты рассредоточить за границей аэродрома, там же вырыть щели для укрытия личного состава. Личный состав из расположения лагеря не отпускать».

О приказе командующего ВВС округа я доложил командующему 4-й армией генералу Коробкову, который мне ответил:

– Я такого приказа не имею.

В этот же день я зашел к члену Военного совета дивизионному комиссару Шлыкову.

– Товарищ комиссар, получен приказ от командующего ВВС округа – привести части в боевую готовность. Я прошу вас настоять перед округом отправить семьи комсостава.

– Мы писали в округ, чтобы разрешили вывести из Бреста одну дивизию, некоторые склады и госпиталь. Нам ответили: «Разрешаем перевести лишь часть госпиталя». Так что ставить этот вопрос бесполезно»[73].

Получается, врал на суде все же Павлов. Есть тому и еще подтверждения. Вот одно из них. 7 октября 1941 года состоялся суд над начальником оперативного отдела штаба Западного фронта генерал-майором Семеновым и его заместителем, полковником Фоминым. Их обвиняли в том, что они проявили преступную халатность и беспечность в деле подготовки и приведения войск округа в боевую готовность, не приняли должных мер к обеспечению оперативного развертывания воинских частей. Об измене и участии в заговоре речи не шло[74].

Так вот: на суде Семенов утверждал, что еще до начала войны неоднократно предлагал вывести части и соединения округа из мест постоянной дислокации и отвести их на 10 км от границы. Командование округа предложение не приняло. Боялись, что эти действия сочтут провокационными? Но ведь оно не выполнило и директиву Генштаба, данную за несколько дней до войны – вывести приграничные части на их рубежи по плану прикрытия!

Что у нас получается? Не менее недели Павлову шли из Москвы приказы – вывести воинские части из мест постоянной дислокации, а командующий округом «понимал их по-своему», не только не доводя до частей, но и прямо запрещая выводить войска. Ладно, «не доводя» – спишем на разгильдяйство. А запреты чем объясним?

Странных деяний, очень напоминающих саботаж, в предвоенные дни было больше чем достаточно.

Что может помешать немцам проломить войска прикрытия и выйти на оперативный простор? В первую очередь артиллерия и авиация. По нашим планам прикрытия именно они, вкупе с мехкорпусами, помогали приграничным дивизиям держать первые удары, давая время остальной армии на развертывание и отмобилизование.

И вот что происходило перед самой войной с этими двумя родами войск в приграничных округах – по многочисленным книгам и мемуарам рассыпаны совершенно потрясающие факты, причем касаются они всех округов.

О том, как в КОВО вывозили артиллерию для стрельб на полигоны, мы уже говорили. А вот другой случай. В ходе подготовки к войне в 28-й стрелковый корпус ЗапОВО с окружных складов привезли артиллерийские снаряды, не приведенные в боевую готовность. Дело в том, что снаряды и взрыватели к ним хранятся отдельно, и лишь перед стрельбой их снаряжают – то есть привинчивают взрыватели. Так вот, взрыватели оказались недовернуты (отчего снаряды при стрельбе не взрывались). Обратите внимание: не привезли снаряды отдельно, а взрыватели отдельно – в этом случае артиллеристы снарядили бы их сами – а именно недовернули. Большинство минометных мин, кстати, были привезены вообще без взрывателей.

А вот что учудили в Прибалтийском округе. В полк тяжелой артиллерии 16-го стрелкового корпуса 11-й армии то ли 19, то ли 20 июня прибыла комиссия штаба округа. Возглавлявший ее генерал приказал снять с пушек прицелы и сдать их для проверки в окружную мастерскую в Риге, за 300 километров от расположения части. Правда, командир полка после отъезда комиссии и не подумал выполнять данное распоряжение. А вот в гаубичном артполку 75-й дивизии 4-й армии (ЗапОВО) прокатило – 19 июня были увезены в Минск на поверку все оптические приборы, вплоть до стереотруб. Естественно, к 22 июня их назад не вернули. И стреляли артиллеристы, целясь через ствол.

(Примечание Олега Козинкина. Оптику в артиллерии вообще ни на какие «поверки» не возят. Это просто запрещено делать. Прицелы, как и всю оптику, не «поверяют» – это вам не манометры в котельной, которые надо в лабораториях поверять ежегодно – а «выверяют». Делается это в самих полках – штатными спецами, командирами расчетов или батарей. В мастерские артиллерийскую оптику могут отвезти только в одном случае – для ремонта, причем наводчику тут же выдадут новый прицел. Т.е артполк нельзя оставлять без оптики, категорически!)

Генерал, приехавший к артиллеристам ПрибОВО, сообщил еще много интересного. Например, что пехота будет отведена от границы в тыл на 50 километров. По-видимому, речь шла о той самой директиве, о которой, отвечая на вопросы генерала Покровского, упоминал бывший командир 72-й горнострелковой дивизии 26-й армии, генерал-майор Абрамидзе.

«20 июня 1941 года я получил такую шифровку Генерального штаба: «Все подразделения и части Вашего соединения, расположенные на самой границе, отвести назад на несколько километров, то есть на рубеж подготовленных позиций. Ни на какие провокации со стороны немецких частей не отвечать, пока таковые не нарушат государственную границу. Все части дивизии должны быть приведены в боевую готовность. Исполнение донести к 24 часам 21 июня 1941 года»[75].

Страна у нас, конечно, большая – но едва ли позиции для войск прикрытия готовили на расстоянии в 50 километров от границы. Жирно будет так территориями разбрасываться.

А еще генерал разрешил комсоставу частей в выходные съездить в Каунас, к семьям.

Такое ни на ошибку, ни на разгильдяйство уже не спишешь, это честный и откровенный саботаж. Начштаба ПрибОВО генерал Клёнов был арестован в начале июля и расстрелян в феврале 1942 года, начштаба ЗапОВО осужден одновременно с командующим округом. Но самое интересное – то, что один и тот же прием использовался в разных округах, так что это, возможно, и не местная инициатива.

Интереснейшая история случилась с ПВО все того же Западного округа. Исследователь Д. Егоров в своей книге «Разгром Западного фронта» приводит свидетельство генерал-лейтенанта Стрельбицкого, который в 1941 году был командиром 8-й противотанковой бригады. Немецкие летчики в небе над Лидой вели себя странно. Они бомбили, как на учебе, совершенно не опасаясь зенитного огня – а зенитки молчали. Полковнику Стрельбицкому командир дивизиона ответил, что накануне ему пришел приказ: «На провокацию не поддаваться, огонь по самолетам не открывать». Зенитчики начали стрелять, лишь когда полковник явился к ним с пистолетом в руке. Тут же были подбиты четыре машины, и вот теперь самое интересное. Три пленных немецких летчика заявили: они знали о запрете для ПВО открывать огонь.

Можно, конечно, объяснить данный приказ тем, что в Кремле перестраховывались, предпочитая снег студить, лишь бы не поддаться на провокацию. А частям «люфтваффе» эту информацию тоже из Кремля сливали? Или все же кто запретил, тот и немцев известил? А?

Обратимся теперь к многострадальным нашим ВВС. Полк Голованова был расквартирован далеко от границы, так что незнание о начале войны сказалось только на отсутствии боевых вылетов – но хотя бы сами самолеты остались целы. В приграничных авиачастях, к сожалению, так удачно не обошлось.

Любопытные вещи рассказывал уже в наше время генерал-лейтенант Долгушин, бывший во время войны летчиком-истребителем. Их полк стоял в ЗапОВО, аэродром находился, считай, на самой границе – в пяти километрах от нее. В пятницу, 20 июня, к ним прилетели Павлов, командующий авиацией округа Копец и их собственный комдив. Летчики доложили о результатах разведки – они заметили, что аэродромы на немецкой стороне буквально забиты бомбардировщиками. Вы думаете, им приказали срочно приводить полк в полную боевую готовность?

Известный на военно-исторических форумах Василий Бардов на сайте «Авиафорум» выложил записи собственных бесед с Долгушиным[76], где тот рассказывает:

«Закончили мы полёты примерно в 18 часов. Часов в 19 нас разоружили – поступила команда «снять с самолетов оружие и боеприпасы и разместить их в каптерках» – дощатых и фанерных сарайчиках за хвостом самолётов…

И мы спросили: «Почему сняли оружие?! Кто такой идиотский приказ издал»?! Даже к командиру полка Емельяненко обратился и говорит: «Ну почему?!» А командир полка разъяснил командирам эскадрилий: «Приказ командующего», а командиры эскадрилий нам»[77].

Василий Бардов считает, что речь тут идет о Павлове, но это вовсе не факт. Приказы авиаполкам должен был отдавать командующий ВВС округа, генерал-майор с символической фамилией Копец. Вообще ситуация в округе складывалась интересная. Продолжим слушать Долгушина:

«Многое и до этого дня делалось будто «по заказу»: – начат ремонт базового аэродрома в г. Лида, не были подготовлены запасные площадки, было уменьшено число мотористов и оружейников до одного на звено…

Бардов. А как было до этого?

Долгушин. А раньше было: техник (это был офицер, как правило техник-лейтенант), механик, моторист и оружейник. А тут посчитали, что артиллерист свою пушку драит, пехота свою винтовку драит – а почему летчикам не драить?! И отняли у нас! А потом, сразу же в первые месяцы войны все ввели! Сразу же ввели: почувствовали, что идиотство натворили!

И летчики таскали пушки. А пушку вставить в крыло… Оно же не широкое! И вот туда пушку вставить… А там центроплан прикрыт дюралью и люк, куда пушку совать – он тоже дюралевый и все на шпильках – все руки обдерёшь!»

Тревогу в полку объявили в 2.30, еще до нападения немцев. Но летчики, вместо того чтобы разбежаться по самолетам, принялись таскать ящики с боеприпасами и вставлять обратно пушки. В результате полк начал подниматься в воздух примерно в 6.30-7 часов, до того беспрепятственно пропуская через себя немецкие самолеты.

Есть и еще свидетельства подобного рода. Тот же Василий Бардов, когда выложил интервью с Долгушиным на одном из форумов, получил отклик из Канады, от сына одного из летчиков 16-го бомбардировочного полка той же 11-й дивизии, где служил и Долгушин.

«Мой отец находился на лагерном аэродроме Черляны в момент штурмовки немцами в 4 утра 22 июня 1941 г. Где то в 52–53 годах он мне, мальчишке, рассказал трагическую историю начала войны. Рассказал, как за сутки до начала войны с бомбардировщиков было снято пулеметно-пушечное вооружение, как проснулся от грохота и стрельбы. На его глазах взлетел его комэск Протасов, и как он шел на таран… Затем, через час появились немецкие мотоциклисты, с которыми они вступили в бой, но вскоре появились немецкие бронетранспортеры с пехотой и пришлось отступать. Где-то в 10–11 утра нашли брошенную полуторку, отец вытер мокрый трамблер и завел ее…»[78]

Самолетов, следовательно, к тому времени у летчиков уже не было – иначе к чему возиться с полуторкой? Почему не было? Тут возможны варианты. Их могли сжечь немцы при бомбежке. Или, например, не завезли на аэродром горючее – случалось и такое.

Еще одно свидетельство привел в своем интервью летчик Анатолий Король. Перед войной его полк был перебазирован на аэродром Высоко-Мазовецк в Западной Белоруссии, в 30 километрах от границы.

«На 21 или 22 июня командир полка назначил учения и приказал снять с самолетов вооружение. На учениях должен был присутствовать командующий Белорусским военным округом. В субботу, 21-го, он не смог приехать, учений не было. А 22-го рано утром, в начале пятого, прозвучала боевая тревога. В воздух поднялись два или три наших звена. А минут через пятнадцать подходит «Мессершмит 110-й». Думали, разведчик. А он дает пушечную очередь. Длинную такую! Поняли, что это война.

Я первый вылет сделал в шесть утра – на разведку границы. Вся она была в огне.

В этот день мы сбили два немецких самолета. Отличились младший лейтенант Кокарев и капитан Круглов, заместитель командира полка.

Круглов вылетал позже, ему успели пулемет поставить. А Дима Кокарев взлетел в 4.30 – безоружный. «Месса» 110-го он сбил, применив таран. Это был первый в истории Великой Отечественной войны воздушный таран»[79].

Методы были разными, цель одна – не дать авиачастям воевать. В одних полках снимали вооружение, в других объявляли выходной, как было в 13-м скоростном бомбардировочном авиаполку.

«…На воскресенье 22 июня в 13-м авиаполку объявили выходной. Все обрадовались: три месяца не отдыхали! Особенно напряженными были последние два дня, когда по приказу из авиадивизии полк занимался двухсотчасовыми регламентными работами, то есть, проще говоря, летчики и техники разбирали самолеты на составные части, чистили, регулировали их, смазывали и снова собирали. Трудились от зари до зари.

Вечером в субботу, оставив за старшего начальника оператора штаба капитана Власова, командование авиаполка, многие летчики и техники уехали к семьям в Россь, а оставшиеся в лагере с наступлением темноты отправились на площадку импровизированного клуба смотреть новый звуковой художественный фильм «Музыкальная история». Весь авиагарнизон остался на попечении внутренней службы, которую возглавил дежурный по лагерному сбору младший лейтенант Усенко»[80].

Видите, тут несколько иначе сделано. Сперва вымотать летчиков регламентными работами (число техников-то сокращено!), потом отправить на отдых. После прихода «Директивы № 1» никаких приказов передано не было, несмотря на то что в ней прямо предписывалось: срочно перебазировать авиацию на полевые аэродромы. О войне летчики узнали, когда им на головы стали падать бомбы. Правда, младший лейтенант Усенко не растерялся. Выяснив, что нет связи, он своей властью объявил боевую тревогу. Но что можно сделать, если в полку почти нет личного состава?

В 10-й сад 21 июня во второй половине дня получили приказ округа об отмене боевой готовности и разрешении отпусков. Правда, там командование, чуть-чуть подумав, все же решило перестраховаться и приказ выполнять не стало.

Что касается авиации, можно найти еще много замечательных мелочей. Например, незадолго до войны стали завозить на приграничные аэродромы новые самолеты. Летчиков для них не было, инструкторов тоже. На местах пытались организовать обучение своими силами, «по инструкциям» – однако ничего, кроме запредельной аварийности, не получилось. Большинство этих новеньких современных самолетов либо были уничтожены, либо достались немцам, поскольку летчики даже перегнать их не сумели.

Или, например, предсмертное деяние командующего ВВС ЗапОВО Копеца. В 9.30 утра 22 июня он передал 9-ю, 10-ю и 11-ю смешанные авиадивизии в оперативное подчинение командующим 3-й, 4-й и 10-й армиями. В результате летчики провалились в управленческую дыру: штаб округа ими не управлял, командармам же было не до них (а командующему погибающей в Бресте 4-й армией Коробкову вообще ни до чего). Летчики оказались фактически предоставлены самим себе – без информации, без управления.

Вот как погиб полк, в котором служил Долгушин.

«Смеркается, и нам команда – «перелететь в Лиду». Наш полк первым взлетает. А в Лиде от аэродрома лишь половина осталась[81]… Прилетели, сели. Горючего нет, боеприпасов нет… Летчики по 3–4 вылета сделали, не жравши, температура высокая, все грязные, потные… Горючее в цистерне, под землей. Чем доставать? Даже ведер нет – а у нас баки почти пустые. Техсостав нас еще догоняет. В общем, перелетели. Поужинали и легли спать. Устроились в гостинице, в подвале. Это трехэтажное здание было. Только заснули, – тревога… Поднялись и к самолетам, – а баки пустые. Что делать? Никто ничего не знает. Чем заправлять машины? Нечем… Только мы в подвал зашли: одна за другой пошли шестёрки, восьмерки Ме-110 – и оба полка разбомбили совершенно. А мы ничего сделать не можем! Исправных самолетов было очень много, но без горючего, без оружия… Никто не стал этим интересоваться… Просто поступила команда – уезжать»[82].

Помните, штаб ПрибОВО особо беспокоился о воронках и ведрах? В данном случае отсутствие ведер послужило причиной гибели двух авиаполков. А всего, согласно «Википедии», 22 июня было потеряно 738 самолетов, в том числе 528 самолетов уничтожены на аэродромах или брошены при отступлении.

Можно все списать на Павлова, но такое происходило не в одном ЗапОВО.

Из годового отчета о боевой деятельности ВВС Северо-Западного фронта за период с 22.6.41 г. по 1.7.42 г.

«Не считаясь с тем, что 19.6.41 г. в связи с создавшейся неблагоприятной обстановкой частям был отдан приказ о переходе в боевую готовность и рассредоточении материальной части с базовых аэродромов на оперативные, о выходе штабов ПрибВО на КП в район Паневежис, командованию и авиационным частям конкретных указаний не давалось, а наоборот, в ночь с 20 на 21 и с 21 на 22.6.41 г. авиационным частям было приказано производить ночные тренировочные полёты. Вследствие чего большинство бомбардировочных полков подверглись бомбардировочным налётам противника в момент послеполётного осмотра материальной части и дозаправки её горючим. Лётный состав был только что распущен на отдых после ночной работы…»[83]

Как видим, похожие вещи происходили в разных округах. Причем если штаб округа мог своей властью отменить боевую готовность или, скажем, распустить личный состав в увольнение, то обкорнать технический состав он не имел полномочий. Летчики обвиняют в этом «дурака» Тимошенко – но едва ли нарком-кавалерист стал бы по своей инициативе лезть в летные дела. А если бы и полез, то летуны из ВВС в два счета доказали бы ему, что так делать нельзя, до Сталина бы дошли, если надо… Нет, не стал бы Тимошенко сам по себе продавливать такую меру. А вот если она исходила от командования ВВС – то это уже совсем иной расклад получается.

В журнале «Военно-исторический архив» в 2010 году (№ 10) вышла статья журналиста Н. Качука, посвященная генералу Копецу. Статья выдержана в духе плача о невинно репрессированных военачальниках: «Страшно. Вермахт рвется к Москве, а кремлевская-лубянская опричнина открывает «второй фронт». Против своих, против заслуженных, против преданных. Так кто же был в итоге настоящими, а не придуманными «врагами народа»?»

И вдруг…

«В записках Нины Павловны Копец меня буквально обжигают слова, сказанные ей лётчиком-инспектором майором Ф. Олейниковым, давним другом и помощником её мужа: «В самый канун войны из Москвы пришёл приказ подготовить самолёты к какому-то парадному смотру, то есть снять временно вооружение, и поэтому в момент фашистского нападения они оказались разоружёнными. Возможно, это одна из причин гибели Ивана». Что за дьявольский сценарий разыгрывался в ВВС накануне войны и кто им дирижировал из Москвы?»[84]

Кто дирижировал? А кто мог дирижировать? Только и исключительно командование ВВС. Ни Сталин, ни нарком, ни кто-либо еще не имел возможности отдавать приказы летчикам, минуя летное начальство.

Вот и сходятся, наконец, концы с концами в так называемом «деле авиаторов» – беспрецедентном погроме, учиненном Особым отделом среди летной верхушки. Вот лишь один, самый известный, так называемый «список 25-ти» – в нем имена тех, кто был расстрелян 28 октября 1941 года в Куйбышеве. Считается, что все эти люди были казнены без суда, на основании предписания Берии, но на самом деле это Хрущев так заявил, и пошла сказочка наравне с другими гулять по белу свету. В тексте же самого предписания черным по белому написано, что сотруднику особых поручений спецгруппы НКВД (проще говоря, расстрельщику) «предлагается выехать в г. Куйбышев и привести в исполнение приговор – высшую меру наказания (расстрелять) в отношении следующих заключенных…»[85].

Бывало и при Берии, что заключенных расстреливали без суда – но такое происходило при отступлении в прифронтовой полосе, а не в глубоко тыловом Куйбышеве. Да и слово «приговор» в тексте документа означает, что был какой-то суд. Но дело не в этом, а в персоналиях. Из 25 членов данного списка не меньше трети так или иначе имеет отношение к ВВС.

Генерал-полковник Штерн – начальник Главного управления ПВО наркомата обороны. Летчики вспоминают о том, что средств ПВО на аэродромах было очень мало или они отсутствовали напрочь. Да и других странностей в поведении ПВО хватало с избытком.

Генерал-полковник Локтионов – с ноября 1937-го по ноябрь 1939-го начальник ВВС РККА, затем, до июля 1940 года – заместитель наркома по авиации.

Генерал-лейтенант Смушкевич – сменил Локтионова на посту начальника ВВС РККА, в августе 1940-го стал генерал-инспектором ВВС, а в декабре – помощником начальника Генштаба РККА по авиации.

Генерал-лейтенант Рычагов (тот самый, что на совещании говорил про «гробы») – преемник Смушкевича на посту начальника ВВС РККА, а с февраля по апрель еще и заместитель наркома по авиации.

Дивинженер Сакриер – заместитель начальника вооружения и снабжения Главного управления ВВС РККА.

Генерал-майор Володин – начальник штаба ВВС РККА.

Генерал-лейтенант Проскуров – у этого вообще карьера извилистая. Лихой ас испанской войны, по возвращении он с какого-то перепугу был назначен начальником Разведывательного управления РККА. Как и следовало ожидать, не справился, после чего в сентябре 1940 года назначен командующим ВВС Дальневосточного фронта, а в октябре – помощником начальника ГУ ВВС РККА по дальнебомбардировочной авиации.

Генерал-лейтенант Арженухин – в 1938–1940 годах был начальником штаба ВВС РККА, затем стал начальников Военной академии командного и штурманского состава ВВС.

Майор Нестеренко – заместитель командира полка особого назначения и жена Рычагова. Несмотря на жесткий УК РСФСР, женщин все же расстреливали крайне редко, и высшая мера, примененная к женщине, говорит о том, что дело было очень серьезным.

Итак, из 25 казненных по этому списку девять человек имели отношение к авиации, причем восемь из них находились на высших постах. К ним можно прибавить генерал-лейтенанта Птухина, командующего ВВС КОВО, генерал-майона Ионова, командующего ВВС ПрибОВО, генерал-майора Таюрского, заместителя командующего ВВС ЗапОВО и, несомненно, командующего ВВС этого округа, генерал-майора Копеца, если бы тот не застрелился. Были и еще арестованные и расстрелянные генералы авиации – погром в верхушке ВВС устроили жесточайший. Все эти люди обвинялись в антисоветском заговоре и, естественно, давно реабилитированы. Но перед тем как верить реабилитации, давайте все же вспомним снятые с истребителей пушки и внезапно подаренные личному составу выходные. Никто, кроме этих людей, не мог составить и воплотить «дьявольский сценарий из Москвы» – просто потому, что все эти приказы никак не прошли бы мимо их глаз.

А то, что их всех потом реабилитировали, – так это совсем другая история…

«…Вследствие игнорирования со стороны Сталина явной угрозы нападения фашистской Германии на Советский Союз, наши Вооруженные Силы не были своевременно приведены в боевую готовность, к моменту удара противника не были развернуты, и им не ставилась задача быть готовыми отразить готовящийся удар противника, чтобы, как говорил Сталин, «не спровоцировать немцев на войну».

Знал ли Сталин и Председатель Совнаркома В.М.Молотов о концентрации гитлеровских войск у наших границ? – Да, знали. Kpoме данных, о которых на XX съезде доложил тов. Н.С.Хрущев, Генеральный штаб систематически докладывал Правительству о сосредоточениях немецких войск вблизи наших границ, об их усиленной авиационной разведке на ряде участков нашей приграничной территории с проникновением ее вглубь нашей страны до 200 километров. За период январь-май 1941 г. было зафиксировано 157 разведывательных полетов немецкой авиации.

Никаких реальных мер… не последовало и должных выводов не было сделано.

Примером полного игнорирования Сталиным сложившейся военно-политической обстановки и беспрецедентной в истории дезориентации нашего народа и армии является сообщение ТАСС, опубликованное в печати 14 июня 1941 г., т. е. за неделю до нападения фашистской Германии на Советский Союз… Это заявление дезориентировало советский народ, партию и армию и притупляло их бдительность.

Неудачи первого периода войны Сталин объяснял тем, что фашистская Германия напала на Советский Союз внезапно. Это исторически неверно. Никакой внезапности нападения гитлеровских войск не было. О готовящемся нападении было известно, а внезапность была придумана Сталиным, чтобы оправдать свои просчеты в подготовке страны к обороне.

22 июня в 3 ч. 15 мин. немцы начали боевые действия на всех фронтах, нанеся авиационные удары по аэродромам с целью уничтожения нашей авиации, по военно-морским базам и по ряду крупных городов в приграничной зоне. В 3 ч.25 м. Сталин был мною разбужен и ему было доложено о том, что немцы начали войну, бомбят наши аэродромы, города и открыли огонь по нашим войскам.

Мы с тов. С.К. Тимошенко просили разрешения дать войскам приказ о соответствующих ответных действиях. Сталин, тяжело дыша в телефонную трубку, в течение нескольких минут ничего не мог сказать, а на повторные вопросы ответил: «Это провокация немецких военных. Огня не открывать, чтобы не развязать более широких действий. Передайте Поскребышеву, чтобы он вызвал к 5 часам Берия, Молотова, Маленкова, на совещание прибыть вам и Тимошенко».

Свою мысль о провокации немцев Сталин вновь подтвердил, когда он прибыл в ЦК. Сообщение о том, что немецкие войска на ряде участков уже ворвались на нашу территорию, не убедило его в том, что противник начал настоящую и заранее подготовленную войну. До 6 часов 30 мин. он не давал разрешения на ответные действия и на открытие огня, а фашистские войска тем временем, уничтожая героически сражавшиеся части пограничной охраны, вклинились в нашу территорию, ввели в дело свои танковые войска и начали стремительно развивать удары своих группировок.

Как видите, кроме просчетов в оценке обстановки, неподготовленности к войне, с первых минут возникновения войны в Верховном руководстве страной в лице Сталина проявилась полная растерянность в управлении обороной страны, использовав которую, противник прочно захватил инициативу в свои руки и диктовал свою волю на всех стратегических направлениях.

Я не сомневаюсь в том, что если бы наши войска в западной приграничной зоне были приведены в полную боевую готовность, имели бы правильное построение и четкие задачи по отражению удара противника немедленно с началом его нападения, – характер борьбы в первые часы и дни войны был бы иным и это сказалось бы на всем ее последующем ходе. Соотношение сил на театре военных действий, при надлежащей организации действий наших войск, позволяло по меньшей мере надежно сдерживать наступление противника…

…Положение осложнялось тем, что с первых дней наша авиация, ввиду своей отсталости в техническом отношении, была подавлена авиацией противника и не могла успешно взаимодействовать с сухопутными войсками. Фронты, не имея хорошей разведывательной авиации, не знали истинного положения войск противника и своих войск, что имело решающее значение в деле управления войсками.

Войска, не имея артиллерийских тягачей и автотранспорта, сразу же оказывались без запасов горючего и боеприпасов, без должной артиллерийской поддержки. В последующем, будучи значительно ослаблены в вооружении, без поддержки авиации не имея танков и артиллерии, часто оказывались в тяжелом положении.

Все это привело наши войска к тяжелым жертвам и неудачам в первый период войны и оставлению врагу громаднейшей территории нашей страны».

Все ж таки этот доклад так и не рискнули прочитать с высокой трибуны. Слишком много оставалось еще свидетелей, помнивших, как все было на самом деле, и даже хрущевская команда, по наглости переплюнувшая самого доктора Геббельса, не посмела озвучить эти измышления. Да и на репутации маршала такая речь поставила бы жирный и окончательный крест, а Жуков новым правителям СССР был еще нужен.

После того как они отблагодарили маршала внезапной отставкой, вопросы репутации больше не стояли – почетный пенсионер был уже никому не интересен. И все же открыто озвучить положения доклада рискнули лишь тринадцать лет спустя, уже совсем в другую эпоху, когда в заживо гниющей стране всем и все стало по барабану (кроме денег, конечно). Они были введены в книгу «Воспоминания и размышления», которая считается мемуарами маршала, хотя на самом деле является программным документом и директивным руководством для военных историков, своего рода «генеральной линией» Министерства обороны в этом вопросе. И если в политической истории пресловутое «об этом все знают», или «известно, что» приводят к Хрущеву, то в военной истории – к Жукову.

Рассмотрение вопроса, зачем прославленный маршал залез в эту грязь, в задачу данной книги не входит. Раз залез, значит, были причины. Например, умолчать о состоянии армии перед войной – вроде бы даже как бы благородные побуждения, уберечь от позора защитников Отечества… А сделать это можно было, либо приняв вину за поражение 1941 года на свои генеральские плечи, либо взвалив ее на главу государства. Свои плечи жалко, а второе вполне совпадает с новой линией партии – ну как тут устоять? Да и риска не было никакого, поскольку при наличии цензуры ни одни мемуары, противоречащие «генеральной линии», не увидят света…

Не все генералы, конечно, в этом участвовали – большинство обходили скользкий вопрос десятой дорогой. Даже и не меньшая часть, наверное. Можно сказать, единицы. Но для создания исторической картины хватило бы и мемуаров «маршала Победы» – они были распиарены столь широко, что картина начала войны писалась главным образом с них.

Когда речь идет об армейских документах, надо учитывать еще один момент. Возможна очень простая вещь: мы видим в приказе одно, а военные – совсем другое. Армия – это машина, она работает по уставам, наставлениям, у нее свои правила и свой язык. В армии приказы не уточняются и не обсуждаются, а для этого они должны быть отданы так, чтобы не возникало двойного толкования. Это как с юриспруденцией: сколько неюридического народа смотрело «дело Берии», анализировали и ломали головы на тем, что все это значит, а пришел юрист – и сразу от дела полетели ошметки во все стороны. Поэтому-то я, когда речь заходит о военных делах, и стараюсь иметь дело с бывшими военными. Причем офицерами, у которых уставы не то что в головном мозгу обосновались накрепко, а уже и в костный проникли.

Первая непонятка директивы связана с ее слишком общим, неконкретным характером. Привести войска округа в полную боевую готовность – понятно. Но ведь в этом случае у каждой части свое расписание. Какие именно войска держать рассредоточенно и замаскированно? Части прикрытия у границы – да. А кадрированные части, находящиеся в глубоком тылу – зачем? Да и кого, если там нет личного состава?

Олег Козинкин, бывший майор-артиллерист, двадцать лет «в рядах», в одной из своих работ «прочитал» «Директиву № 1» глазами офицера. Вот что он пишет[99]:

«Попробую, для «штатских», немного проанализировать текст этой Директивы № 1, показать что увидит любой достаточно грамотный советский военный, офицер, в данном тексте.

Пункт «третий» преамбулы, не имеющий номера и значит один из важнейших, говорит о том, что войскам этих округов предписано «быть (находиться) в полной боевой готовности», т. е. продолжать находиться в объявленной ранее полной боевой готовности.

Пункт в) в котором говорится, что – «все части привести в боевую готовность. Войска держать рассредоточенно и замаскированно», находится как раз в «приказной» части.

Таким образом, сначала в «преамбуле» Директивы говорится – «быть в полной боевой готовности», а потом в «приказной» части – «все части привести в боевую готовность».

Для человека не очень военного, эти повторяющиеся пункты вроде бы и говорят о том, что войска вот так вот и поднимаются по тревоге. Этот повтор и дал основание… заявлять о «несуразности» Директивы № 1, представить её как «на редкость безграмотную, непрофессиональную и практически невыполнимую». И она действительно выглядит достаточно «несуразной» и «безграмотной» для директивы, «приводящей войска в полную боевую готовность». Но только до тех пор, пока не примешь во внимание, что писалась она как продолжение неких предыдущих директив и распоряжений. Ведь согласно орфографии и штабной культуры, и если б не было предыдущих распоряжений о приведении частей в «полную боевую готовность», то стояло бы в этом тексте, и именно в «приказной» части, примерно так: «все части(округов) привести в полную боевую готовность. Войска рассредоточить и замаскировать». Так, по крайней мере, будет просто грамотней (по-русски) звучать и понятней для командиров частей.

Этот пункт в) в Директиве № 1 говорит о том, что войска уже должны быть к этому моменту, к 21 июня, рассредоточены и замаскированы, т. е. выведены с мест постоянной дислокации, из гарнизонов и ангаров. Поэтому и написано – «Войска держать рассредоточенно и замаскированно». Это же предписывала и сохранившаяся директива ГШ № 0042 для авиации западных округов от 19 июня. А фраза «все части привести в боевую готовность» без указания степени готовности – лишь напоминание, мол, привести в боевую готовность те части, что не оговаривались отдельно в предыдущем распоряжении и не должны были подниматься по тревоге ранее.

Пункт г) «ПВО привести в боевую готовность без дополнительного подъема приписного состава»… пример того, что в предыдущих распоряжениях также оговаривались ограничения каким-либо частям, родам войск…

Если бы Директива № 1 от 21.06.41 была единственным документом, приводящим войска западных округов в боевую готовность, то фраза «привести войска в полную боевую готовность» действительно и только стояла бы в «приказной» части, но никак не в преамбуле. И в любом случае «степень» боевой готовности обязательно бы указывалась, а не просто «привести в боевую готовность». Штабная грамотность не зависит от степени волнения начальника Генерального штаба и наркома обороны, которые от волнения могли «запятые перепутать». В пункте г) оговорить действия приписного состава для ПВО округов впопыхах почему-то смогли, а остальные пункты сочиняли в страшном волнении? От точности формулировок, особенно в армии, особенно в боевой обстановке, зависят жизни сотен тысяч, а в политике – вопросы жизни и смерти страны…»

Вот за что люблю военных – так это за обстоятельность. Там, где штатский ограничится однократным упоминанием, человек в погонах будет крутить вопрос до тех пор, пока не рассмотрит все его возможные закавыки. Так что прошу простить за длинную цитату – но ведь интересно-то как!

«Далее текст Директивы № 1 требует (рассмотрим более подробно):

а) в течение ночи на 22 июня 1941 года скрытно занять огневые точки укрепленных районов на государственной границе;

Для штатских поясню: занять «в течение ночи огневые точки укрепленных районов на государственной границе», находясь до этой минуты, после полуночи 22 июня, в казармах, вообще-то невозможно. Казармы с личным составом дивизий и корпусов несколько далековато находятся от «укрепленных районов на государственной границе». Т. е. дается данное распоряжение для частей, уже убывших какое-то время назад (несколько дней назад) ближе к границе, к местам оборонительных рубежей, а не для спящих в казармах по милости Д.Г. Павлова, командующего ЗапОВО… И ведь на самом деле, многие части не только встретили лихо немецкие войска, но и умудрились выбить их обратно уже 22 июня на той же Украине. А это возможно только в том случае, если войска уже выведены из своих казарм военных городков, рассредоточены, заняли боевые порядки и изготовились к обороне и возможному контрудару заранее.

б) перед рассветом 22 июня 1941 года рассредоточить по полевым аэродромам всю авиацию, в том числе и войсковую, тщательно ее замаскировать;

Подобные приказы уже посылались в войска на границе и до этого, но они просто просаботировались авиационным командованием округов – за что, в итоге, все авианачальники западных округов, где потери истребительной и прочей авиации были наиболее огромны (кроме Одесского округа) и были расстреляны.

в) все части привести в боевую готовность. Войска держать рассредоточенно и замаскированно;

Дается распоряжение привести все оставшиеся части, которые ранее не поднимались по тревоге и не выводились к границе после 18 июня, в полную боевую готовность. Приведенные же ранее в боевую готовность «войска» надлежит продолжать «держать рассредоточенно и замаскированно». Т. е. получивший такое распоряжение командир должен это понять так: «все (оставшиеся) части привести в боевую готовность, (продолжить) держать (уже приведенные в состояние полной боевой готовности) войска рассредоточенно и замаскированно».

г) противовоздушную оборону привести в боевую готовность без дополнительного подъема приписного состава. Подготовить все мероприятия по затемнению городов и объектов;

Для пэвэошников дается распоряжение пока обходиться своими силами, без приписного состава из военкоматов. Т. е. читаться это должно примерно так: «ПВО (также) привести в боевую готовность (но) без дополнительного подъёма приписного состава», (т. е. пока обходиться теми, кто есть), «подготовить все мероприятия по затемнению городов» (но пока не затемнять).

И самое главное, пункт д): «никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить». Видимо, директивы или распоряжения от 18 июня были очень подробными, с массой ограничений. Ведь степень боевой готовности может и понижаться в войсках, если снизится степень угрозы. Поэтому в Директиве № 1 и идут оговорки – а вдруг обойдется. Т. е. Директивой № 1 от 21.06.41 округа также ещё не приводятся в «полную боевую готовность» на 100 %, чтобы была возможность остановить процесс, отыграть назад войну. Вдруг Гитлер еще раз передумает? Хотя у Гитлера времени на лето 41-го больше не оставалось, и Сталин это понимал[100].

(Вообще-то насчет того, что отдельные части не только лихо отразили первый удар, но и смогли сами перейти в контрнаступление и выйти на немецкую территорию, всё просто. Это возможно только в том случае, если войска уже заняли боевые порядки и изготовились к обороне и возможному контрудару заранее, за несколько дней до нападения противника. А это возможно не по личной «инициативе» отдельных командиров, «смелых» до безобразия и «не побоявшихся» назло Сталину-«перестраховщику», поднять «свои части по тревоге»)»…

(Примечание Олега Козинкина. Итак, на вечер 21 июня все войска, ВВС, ПВО и флота должны были находится в повышенной б.г. Это на сегодня точно установленный документами факт – спасибо, например, Марку Солонину, который по тем же ВВС все это подробно и показал. Директива б/н (т. н. «№ 1») – переводит все эти войска и флота в полную б.г. Смотрите, как это делал адмирал Кузнецов! Он именно что перевел в готовность № 1 флота, а не привел их в полную б.г.

А вот последний пункт – это те самые «ограничения», которые или могут быть, или не будут указываться в директиве на ввод=перевод войск в полную б.г. Дело в том что если вы приводите или переводите в полную б.г. войска и не дадите ограничений – то командиры вскроют пакеты и рванут воевать, а также начнется мобилизация. А вот этого на 22 часа 21 июня делать было нельзя. Рано. Нужны были факты нападения Германии или, как минимум, провокации на границе – о которых округа и предупреждались! И на вскрытие пакетов команда пошла около 2.30…)

Ну, так уже понятнее. Хотя вопрос с подлинностью директивы все равно остается открытым.

И, наконец, есть в мемуарах совершенно замечательный пассаж о том, как Жуков звонил Сталину на дачу.

«В 3 часа 30 минут начальник штаба Западного округа генерал В.Е. Климовских доложил о налете немецкой авиации на города Белоруссии. Минуты через три начальник штаба Киевского округа генерал М.А. Пуркаев доложил о налете авиации на города Украины. В 3 часа 40 минут позвонил командующий Прибалтийским военным округом генерал Ф.И. Кузнецов, который доложил о налетах вражеской авиации на Каунас и другие города.

Нарком приказал мне звонить И.В. Сталину. Звоню. К телефону никто не подходит. Звоню непрерывно. Наконец слышу сонный голос генерала Власика (начальника управления охраны).

– Кто говорит?

– Начальник Генштаба Жуков. Прошу срочно соединить меня с товарищем Сталиным.

– Что? Сейчас?! – изумился начальник охраны. – Товарищ Сталин спит.

– Будите немедля: немцы бомбят наши города, началась война.

Несколько мгновений длится молчание. Наконец в трубке глухо ответили:

– Подождите.

Минуты через три к аппарату подошел И.В. Сталин».

Это просто дивно по историческим соответствиям. Особенно хорош начальник правительственной охраны генерал Власик, ночующий на сталинской даче и самолично бегающий по ночам к телефону вместо дежурного на узле связи. Но читаем дальше:

«Я доложил обстановку и просил разрешения начать ответные боевые действия. И.В. Сталин молчит. Слышу лишь его тяжелое дыхание.

– Вы меня поняли?

Опять молчание.

– Будут ли указания? – настаиваю я.

Наконец, как будто очнувшись, И.В. Сталин спросил:

– Где нарком?

– Говорит по ВЧ с Киевским округом.

– Приезжайте с Тимошенко в Кремль. Скажите Поскребышеву, чтобы он вызвал всех членов Политбюро…»

Интересно, с какой стати Жуков должен был давать указания сталинскому помощнику Поскребышеву, который ему не подчинялся? Почему этого не мог сделать сам Сталин или, на худой конец, все равно уже проснувшийся Власик? Но это мелочи.

«В 4 часа 30 минут утра мы с С.К. Тимошенко приехали в Кремль. Все вызванные члены Политбюро были уже в сборе. Меня и наркома пригласили в кабинет».

Если предыдущий день весь по времени приблизительный, ни одно событие не указано точно, то здесь вдруг точность невероятная. Спустя столько лет помнить дату начала совещания! Впрочем, все равно пальцем в небо: согласно журналу, Тимошенко и Жуков приехали к Сталину в 5.45, кроме них тогда же у Сталина появились Мехлис, один член Политбюро и один кандидат – Молотов и Берия (а Маленкова, упомянутого в проекте доклада, не было). Зачем понадобилось сдвигать время? О, это важно для сюжета!

«И.В. Сталин был бледен и сидел за столом, держа в руках не набитую табаком трубку.

Мы доложили обстановку. И.В. Сталин недоумевающе сказал:

– Не провокация ли это немецких генералов? (Это после директивы-то! – Е.П.)

– Немцы бомбят наши города на Украине, в Белоруссии и Прибалтике. Какая же это провокация… – ответил С.К. Тимошенко.

– Если нужно организовать провокацию, – сказал И.В. Сталин, – то немецкие генералы бомбят и свои города… – И, подумав немного, продолжал: – Гитлер наверняка не знает об этом. (Какая прелесть! – Е.П.)

– Надо срочно позвонить в германское посольство, – обратился он к В.М. Молотову.

В посольстве ответили, что посол граф фон Шуленбург просит принять его для срочного сообщения.

Принять посла было поручено В.М. Молотову.

Тем временем первый заместитель начальника Генерального штаба генерал Н.Ф. Ватутин передал, что сухопутные войска немцев после сильного артиллерийского огня на ряде участков северо-западного и западного направлений перешли в наступление.

Мы тут же просили И.В. Сталина дать войскам приказ немедля организовать ответные действия и нанести контрудары по противнику.

– Подождем возвращения Молотова, – ответил он. Через некоторое время в кабинет быстро вошел В.М. Молотов:

– Германское правительство объявило нам войну».

Теперь понятно, зачем потребовался перенос совещания на 4.30? Журнал посетителей сталинского кабинета во время опубликования мемуаров был засекречен, но тот факт, что германский посол передал заявление об объявлении войны в 5.30 (то есть за 15 минут до начала реального заседания в сталинском кабинете), был широко известен. И если так, то пропадает весь драматизм образа Сталина, упорно, вопреки фактам, не верящего в немецкое нападение. А каков образ-то!

Перейдем теперь от сказок к реальности. Что на самом деле происходило вечером 21 июня и в ночь на 22?

21 июня нарком иностранных дел Молотов виделся с послом Германии в СССР Шуленбургом. Формально – чтобы обсудить вопрос о нарушениях границы германскими самолетами, фактически – попытаться выяснить что-нибудь относительно начала войны.

Из отчета о беседе наркома иностранных дел Молотова с послом Германии в СССР Шуленбургом. 21 июня 1941 г.[101]

«…Затем тов. Молотов говорит Шуленбургу, что хотел бы спросить его об общей обстановке в советско-германских отношениях. Тов. Молотов спрашивает Шуленбурга, в чем дело, что за последнее время произошел отъезд из Москвы нескольких сотрудников германского посольства и их жен, усиленно распространяются в острой форме слухи о близкой войне между СССР и Германией, что миролюбивое сообщение ТАСС от 13 июня в Германии опубликовано не было, в чем заключается недовольство Германии в отношении СССР, если таковое имеется? Тов. Молотов спрашивает Шуленбурга, не может ли он дать объяснения этим явлениям.

Шуленбург отвечает, что все эти вопросы имеют основание, но он на них не в состоянии ответить, так как Берлин его совершенно не информирует… О слухах ему, Шуленбургу, известно, но им также не может дать никакого объяснения».

Впрочем, на самом деле господин Шуленбург все прекрасно знал. Посольство готовилось к войне уже давно: германские дипломаты отправляли семьи на родину, вывозили имущество. А в посольстве сидел агент советской военной разведки, торговый советник Герхард Кёгель, исправно информировавший своего куратора обо всем, что происходило вокруг него. 21 июня Кёгель вызвал его на встречу и сообщил, что война начнется в течение 48 часов. Вечером, в 19 часов, вызвал еще раз. Было получено новое указание из Берлина – уничтожить все секретные документы. Все сотрудники должны были до 22 июня прибыть с вещами в здание посольства.

Так что встреча проводилась явно не для того, чтобы что-то разузнать, а чтобы еще раз обозначить: советское правительство ни сном ни духом об агрессивных намерениях гитлеровской Германии. Если что – вот протокол официальной встречи дипломатов, там мы тоже недоумеваем…

Несмотря на все дипломатические недоумения и реверансы, 21 июня фактически стало для советского правительства первым днем войны. По крайней мере, именно этой датой отмечены решения о преобразовании округов во фронты и первые военные назначения.

Тем вечером у Сталина в Кремле собралось совещание – точнее, несколько совещаний. По журналу посетителей легко определить их темы. Итак, в 18.27 к Сталину пришел Молотов. Затем, в 19.05, подошли остальные – Берия, председатель Госплана Вознесенский, Маленков, Ворошилов, нарком обороны Тимошенко, начальник мобилизационно-планового отдела Комитета обороны при Совнаркоме Сафонов и Кузнецов. Какой именно – не совсем понятно, поскольку в журнале записаны только фамилии. Логичней всего предположить, что это был адмирал Кузнецов, но, судя по его воспоминаниям, нарком ВМФ в тот день у Сталина не был. Существуют еще две версии: Ф.Ф. Кузнецов, заместитель начальника управления политической пропаганды РККА, и А.А. Кузнецов («ленинградский»), замещавший Жданова на время его отпуска. Последнему у вождя точно делать нечего, присутствовать на столь представительном совещании ему не по рангу, а первому зачем там быть, если к тому времени уже определилась кандидатура начальника ГлавПУРа? Более того, есть данные, что Мехлис еще с середины июня негласно занимал этот пост. Существовал еще В.В. Кузнецов, зам. председателя Госплана – может быть, именно он пришел к Сталину вместе со своим начальником?

В 20.15 ушли Вознесенский и Сафонов – стало быть, часть совещания, посвященная мобилизации промышленности, закончилась. Тогда же удалились Тимошенко и непроясненный Кузнецов – впрочем, первый через полчаса вернулся вместе с начальником Генштаба Жуковым. Одновременно пришли Буденный и Мехлис. Началась вторая, военная часть совещания. Военные округа были преобразованы во фронты, Буденный назначен командующим армиями второй линии (резервным фронтом), Мехлис получил должность начальника политуправления РККА[102], Жукову поручили общее руководство Юго-Западным и Южным фронтами. Все четверо и Маленков, в то время начальник управления кадров ЦК и секретарь ЦК, покинули сталинский кабинет в 22.20. Куда они отправились – догадаться нетрудно. Естественно, в наркомат обороны, отправлять директиву и ждать сообщений с западной границы. В кабинете остались Сталин, Молотов, Берия и Ворошилов. В одиннадцать часов кабинет опустел. Что они делали потом?

Молотов вроде бы вспоминает, что они разошлись, и его снова вызвали в Кремль около двух часов. Однако его рассказ о той ночи вообще не согласуется с записями в журнале. (Например, он говорит, что вечер 21 июня они провели на сталинской даче и вроде бы даже смотрели кино.) Сталинский соратник то ли забыл ее хронику, то ли подредактировал в соответствии с «генеральной линией». (Последнее вернее – трудно поверить, что такое можно забыть.) Однако, читая мемуары Жукова, он все время возражал: «Раньше, раньше нас собрали».

А вот что Сталин едва ли мог сделать – так это, как «вспоминает» маршал Жуков, уехать на дачу спать. Подумайте сами – кто в таких обстоятельствах сможет уснуть? Это ж какие нервы иметь надо! Да и смысл какой ехать на дачу, если через два-три часа все равно поднимут? Есть комната отдыха прямо за кабинетом, есть кремлевская квартира, наконец. Кроме того, для Сталина час ночи – время не позднее, самый разгар работы. Кстати, и поесть бы надо…

А поесть бы надо, и не только вождю. Разъезжаться по дачам, несмотря на субботний вечер, смысла не имело. Разве что съездить, семью предупредить? И даже этого нельзя. Скажешь жене, жена позвонит подруге – и пошел звон по всей Белокаменной.

Куда они могли отправиться? Скорее всего, к Сталину на квартиру, находившуюся тут же, в Кремле. Сталинские обеды были, по сути, рабочими совещаниями – так почему бы и не переместиться? Возможно, там к ним присоединился кто-нибудь еще – тот же Маленков, например, если он успел закончить свои дела, может быть, Мехлис, который был еще большим полуночником, чем Сталин. Это уже область чистых предположений. Но, вне всякого сомнения, им мгновенно докладывали все новости.

В 3 часа 10 минут УНКГБ по Львовской области передало по телефону в НКГБ УССР сообщение.

Из телефонограммы УНГБ по Львовской области. 22 июня 1941 г. 3 часа 10 минут.

«Перешедший границу в районе Сокаля немецкий ефрейтор показал следующее: фамилия его Лисков Альфред Германович, 30 лет, рабочий, столяр мебельной фабрики в г. Кольберг (Бавария), где оставил жену, ребенка, мать и отца. Ефрейтор служил в 221-м саперном полку 15-й дивизии. Полк расположен в селе Целенжа, что в 5 км севернее Сокаля. В армию призван из запаса в 1939 г. Считает себя коммунистом, является членом Союза красных фронтовиков…

Перед вечером его командир роты лейтенант Шульц отдал приказ и заявил, что сегодня ночью после артиллерийской подготовки их часть начнет переход Буга на плотах, лодках и понтонах…»

Судя по времени, эту телефонограмму принесли Сталину вместе с сообщением о начале войны. В 3 часа 30 минут начались бомбежки наших городов – само собой, вождю и тем, кто был с ним в эту ночь, доложили мгновенно.

Какое самое естественное движение главы государства – если он по темпераменту не глухой флегматик? Самое естественное – тут же отправиться в наркомат обороны, куда стекалась вся военная информация. Скорее всего, туда они и поехали. Косвенно это подтверждается тем, что Молотов, Берия, Тимошенко, Жуков и Мехлис пришли в сталинский кабинет одновременно – в 5 часов 45 минут, по всей видимости, вместе со Сталиным, присутствие которого в журнале посетителей не фиксировалось. Разве что Молотов вернулся со встречи с Шуленбургом, состоявшейся в 5.30 утра, принес известие, что это действительно война и отыграть назад не получится.

А что в это время происходило на границе?

Маршал Баграмян, перед войной служивший в должности начальника оперативного отдела штаба КОВО, пишет: «В 0 часов 25 минут 22 июня окружной узел связи в Тернополе начал прием телеграммы из Москвы… Только в половине третьего ночи закончился прием этой очень важной, но, к сожалению, весьма пространной директивы. До начала фашистского нападения оставалось не более полутора часов. Читатель может спросить, а не проще было бы в целях экономии времени подать из генерального штаба короткий обусловленный сигнал, приняв который командование округа могло бы ввести в действие «КОВО-41» (так назывался у нас план прикрытия государственной границы). Все это заняло бы не более 15–20 минут. По-видимому, в Москве на это не решились».

Что же творилось в Красной Армии со связью, если на то, чтобы принять такой на самом-то деле небольшой текст, потребовалось два часа? Да и как это технически-то возможно – два часа насиловать телеграфный аппарат ради трех листков блокнота?

(Примечание Олега Козинкина. Тут все просто – могли иметь место сбои на линии. Текст шел в Тернополь, на полевой КП, через штаб округа, т. е. через Киев. Павлову тоже подали расшифрованный текст со сбоями, хотя он получал директиву прямо из ГШ. Но на самом деле Баграмян хитрит – все было немножечко не так. Дежурный связист в Тернополе имелся – подчиненный начсвязи КОВО. Но какая разница, сколько времени принимал он телеграмму, если расшифровать текст все равно не могли. Кодовые таблицы находились в оперотделе у Баграмяна, а тот приехал в Тернополь аж к 7 часам утра. И на входящей директиве б/н для КОВО пометили: принята в 7.45 шифровальщиками, а расшифрована – аж в 12.45.

Впрочем, все нужные указания из ГШ в Тернополе получили еще ночью, до 2 часов – скорее всего, по ВЧ связи. Пуркаев успел дать команду на «выполнение плана», т. е. на вскрытие пакетов – по телефону еще до нападения).

Командующий Западным округом генерал Павлов на допросе рассказывал следователю армейской контрразведки несколько иное. В час ночи его вызвали по приказу наркома обороны в штаб фронта. Тимошенко спросил по телефону: «Ну, как у вас, спокойно?» Павлов доложил обстановку. Тимошенко сказал: «Вы будьте поспокойнее и не паникуйте, штаб же соберите на всякий случай сегодня утром, может, что-нибудь случится неприятное, но смотрите, ни на какую провокацию не идите. Если будут отдельные провокации – позвоните». Несколько странный разговор, вы не находите? Предложение собрать штаб утром совершенно не сочетается с директивой, получив которую штаб следует собрать немедленно, по тревоге. И если Павлов не врет, то в чем тут дело? Тимошенко предполагал, что телефон может прослушиваться немцами? Кто его знает, линии связи-то не защищены!

Поговорив с наркомом, командующий округом приказал всем командующим армиями прибыть в свои штабы, привести войска в полную боевую готовность и занять все укрепления – стало быть, либо условный сигнал все-таки существовал, либо за это время уже успели получить и расшифровать директиву, и «будьте поспокойнее» Тимошенко относилось именно к ней. В 3.30 – время начала войны – снова позвонил нарком и спросил: что нового? Ничего нового. Первые донесения о боевых действиях получили в Минске примерно в 4 часа 20 минут.

Не факт, что в Белоруссии на самом деле все обстояло так, как изложил Павлов, но наверняка он рассказывает, как все должно было быть. Так что мы имеем схему той ночи и видим, что все приказы были отданы в срок. Да и не только приказы. Вот вы – как бы вы поступили на месте наркома и начальника ГШ, отправив в войска такую директиву? Да ясно как: не слезали бы с телефона. «Получили?» «Все понятно?» «Стрелять – да, разрешаем!» И потом, каждый час: «Как дела? Как выполнение приказа?» А то получается, что отправили директиву в мировое пространство – и на боковую? Прокукарекали, мол, – а там хоть и не рассветай…

…И наконец, маршал Захаров, до войны бывший начальником штаба Одесского военного округа, со скрупулезностью штабного работника рассказывает интереснейшие мелочи – совершенно другие. Никто его в штаб не «вызывал», вечером 21 июня он находился в Тирасполе, на полевом командном пункте, полностью оборудованном на случай войны, и никуда оттуда не уходил…

«Около 22 часов 21 июня по аппарату БОДО меня вызвал на переговоры из Одессы командующий войсками округа. Он спрашивал, смогу ли я расшифровать телеграмму, если получу ее из Москвы. Командующему был дан ответ, что я любую шифровку из Москвы расшифровать смогу. Последовал опять вопрос: «Вторично спрашивают, подтвердите свой ответ, можете ли расшифровать шифровку из Москвы?» Меня крайне удивило повторение запроса. Я ответил: «Вторично докладываю, что любую шифровку из Москвы могу расшифровать». Последовало указание: «Ожидайте поступления из Москвы шифровки особой важности. Военный совет уполномочивает вас шифровку немедленно расшифровать и отдать соответствующие распоряжения…»

А вот это уже очень интересно – если, конечно, маршала не подводит память. Около 22 часов и Жуков, и Тимошенко находились еще в сталинском кабинете, в наркомат они прибыли ближе к одиннадцати. То есть, что получается? Либо Жуков, либо Тимошенко еще из сталинского кабинета дали в Генштаб команду обзванивать округа. Возможно, этим как раз занялся упомянутый в мемуарах, но не присутствующий у Сталина Ватутин. (Оперативному дежурному по ГШ мог дать команду обзванивать округа и предупреждать о важной шифровке только начальник Генштаба. Которому оперативный по ГШ только и подчиняется… – О. Козинкин.) Что именно говорилось, тоже догадаться нетрудно: «Не спите, ждите директиву!» А вот реакция начштаба ОдВО весьма показательна.

«После получения такого распоряжения мною было немедленно дано указание начальнику шифровального отдела выделить опытного шифровальщика, способного быстро и точно расшифровать телеграмму, как только последует вызов из Москвы к аппарату БОДО и начнется передача. Спустившись в помещение узла связи, я вызвал к аппарату БОДО оперативного дежурного по Генеральному штабу и спросил его, когда можно ожидать передачу шифровки особой важности. Дежурный ответил, что пока не знает. Оценив создавшееся положение, около 23 часов 21 июня я решил вызвать к аппаратам командиров 14-го, 35-го и 48-го стрелковых корпусов и начальника штаба 2-го кавалерийского корпуса, командир которого генерал П.А. Белов был в то время в очередном отпуске и отдыхал в окружном санатории в Одессе… Всем им были даны следующие указания: 1. Штабы и войска поднять по боевой тревоге и вывести из населенных пунктов. 2. Частям прикрытия занять свои районы. 3. Установить связь с пограничными частями…»

Обратите внимание: начальник штаба Одесского округа начинает действовать за два часа до получения директивы. Он, по сути, и не нуждается в приказе – порядок действий ему диктуют предшествующие мероприятия и план прикрытия государственной границы. Поэтому странный двойной запрос из штаба округа (явно последовавший за запросом из Москвы) он воспринял как сигнал к действию.

«Возвратившись в штаб, где к этому времени были собраны начальники отделов и родов войск, а также командующий ВВС округа, я информировал их о том, что ожидается телеграмма особой важности из Москвы и что мною отданы соответствующие приказания командирам корпусов. Тут же присутствовал командир 2-го механизированного корпуса генерал-майор Ю.В. Новосельский, штаб которого размещался в Тирасполе. Последнему также было дано указание о приведении дивизий корпуса в боевую готовность и выводе их в намеченные районы ожидания. Таким образом, непосредственно в приграничной полосе ОдВО по боевой тревоге были подняты семь стрелковых, две кавалерийские, две танковые и моторизованная дивизии и два укрепленных района…

Командующему ВВС округа было предложено к рассвету рассредоточить авиацию по оперативным аэродромам. Последний высказал возражения, мотивируя их тем, что при посадке на оперативные аэродромы будет повреждено много самолетов. Только после отдачи ему письменного приказания командующий ВВС приступил к его исполнению».

Еще раз обращаю внимание: все это было сделано до получения директивы из Москвы.

«Примерно во втором часу ночи 22 июня дежурный по узлу связи штаба доложил, что меня вызывает оперативный дежурный Генерального штаба к аппарату БОДО. Произошел следующий разговор: «У аппарата ответственный дежурный Генштаба, примите телеграмму особой важности и немедленно доложите ее Военному совету». Я ответил: «У аппарата генерал Захаров. Предупреждение понял. Прошу передавать». В телеграмме за подписью наркома обороны С.К. Тимошенко и начальника Генерального штаба Г.К. Жукова Военным советам приграничных военных округов и наркому ВМФ сообщалось, что в течение 22–23.6.41 г. возможно нападение немцев в полосах Ленинградского, Прибалтийского, Западного, Киевского и Одесского военных округов.

В телеграмме подчеркивалось, что нападение немцев может начаться с провокационных действий. Поэтому войскам ставилась задача не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения. Одновременно предписывалось быть в полной боевой готовности встретить возможный внезапный удар немцев или их союзников. С этой целью приказывалось: все войска привести в боевую готовность; в ночь на 22 июня скрытно занять огневые точки укрепленных районов на государственной границе; перед рассветом 22 июня рассредоточить по полевым аэродромам и тщательно замаскировать всю авиацию; подготовить все мероприятия по затемнению городов и объектов. Округа предупреждались, чтобы никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить, и т. д.

…Получив директиву народного комиссара обороны, я был очень взволнован, так как отданное приказание о выводе войск округа в районы прикрытия на государственную границу находилось в противоречии с полученными из Москвы указаниями. Мною было принято решение – передать от имени командующего войсками округа содержание приказа народного комиссара обороны командирам корпусов для неуклонного исполнения и руководства, что и было немедленно сделано. Однако прежнее распоряжение не только о приведении войск округа в боевую готовность, но и о выводе их в районы ожиданий тоже не отменялось. Более того, объявлялась боевая тревога во всех гарнизонах округа».

(Комментарий О. Козинкина. Произошло вот что: Захаров ждет важную шифровку из Москвы. У него уже с 18 июня приграничные войска приведены в б.г. и находятся в своих районах по плану прикрытия. Какую команду он мог ожидать? Только одну: «Приступить к выполнению плана прикрытия 1941 года», то есть вскрывать «красные пакеты»! Он не выдержал и в 23 часа начал поднимать округ, так что в полночь уже и пакеты начали вскрывать. А вот когда он прочел сам текст директивы, то и струхнул порядком: в ней было серьезное ограничение – пункт д): «никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить». Что означает – пакеты не вскрывать!!! Захаров проявил инициативу, поторопился, и если бы немцы не напали, а пакеты вскрыты и началась стрельба – то ему бы башку снесли за самоуправство… Вот отчего он и «взволновался».)

«Беспокойство о том, как бы выходящие в районы прикрытия войска не поддались на возможную провокацию, не покидало меня. В 3 часа 45 минут 22 июня в комнату, где мы находились, вбежал дежурный по телеграфу и передал принятое из Одессы от заместителя начальника штаба округа по организационно-мобилизационной работе полковника А.М. Кашкина сообщение, в котором говорилось, что, по данным командира Одесской военно-морской базы контр-адмирала Жукова, неизвестная авиация в 3 часа 15 минут бомбила Очаков и Севастополь. Стало ясно, что это война, начавшаяся с нападения воздушных сил противника!»

(Вот тут генерала и отпустило, наконец… Поторопился не поторопился – война началась, и это уже не имеет значения. – О. Козинкин.)

Дальше Захаров подробно рассказывает, на каких участках и когда армия противника перешла границу. Да, вот еще важный момент:

«На рассвете командующий ВВС округа генерал-майор авиации Ф.Г. Мичугин доложил, что основная часть, подчиненной ему авиации перебазирована на оперативные аэродромы и выведена из-под ударов авиации противника, которые наносились по стационарным аэродромам в период с 3 часов 30 минут до 4 часов 30 минут 22 июня. На кишиневском аэродроме попали под удар семь самолетов СБ, три Р-зет и два У-2, поскольку командир авиационной бригады А.С. Осипенко не полностью выполнил указание о перебазировании самолетов на оперативный аэродром».

По всей видимости, это и есть нормальная хроника той ночи. Самое любопытное здесь – двойное предупреждение о том, что вскоре будет передана телеграмма особой важности. Генерал-майор Захаров ни в коей мере не относился к воякам авантюрного склада, тем не менее он воспринял это сообщение как сигнал к действию и отреагировал соответственно – вывел войска по плану прикрытия границы. А директива сыграла роль очередного предупреждения: на провокации не поддаваться.

…Вернемся теперь в Москву и продолжим прерванную хронику первой военной ночи в изложении маршала Жукова.

«И.В. Сталин молча опустился на стул и глубоко задумался.

Наступила длительная, тягостная пауза.

Я рискнул нарушить затянувшееся молчание и предложил немедленно обрушиться всеми имеющимися в Приграничных округах силами на прорвавшиеся части противника и задержать их дальнейшее продвижение.

– Не задержать, а уничтожить, – уточнил С.К. Тимошенко.

– Давайте директиву, – сказал И.В. Сталин. – Но чтобы наши войска, за исключением авиации, нигде пока не нарушали немецкую границу.

Трудно было понять И.В. Сталина. Видимо, он все еще надеялся как-то избежать войны. Но она уже стала фактом. Вторжение развивалось на всех стратегических направлениях…

В 7 часов 15 минут 22 июня директива № 2 наркома обороны была передана в округа. Но по соотношению сил и сложившейся обстановке она оказалась нереальной, а потому и не была проведена в жизнь».

И снова сказка сказывается. Про то, как несчастные наши войска, доведенные сталинским низкопоклонством перед Гитлером до состояния зомби, без специального, отдельного приказа не могли начать бить немцев. По-видимому, до того они тупо стояли под огнем, изображая некую «боевую готовность». И даже теперь Сталин, непонятно на что надеявшийся, все еще продолжал осторожничать.

На самом деле приказ задержать и уничтожить агрессора уже был отдан несколькими часами ранее. Как еще можно понять фразу из «Директивы № 1»: «Быть в полной боевой готовности встретить возможный внезапный удар немцев или их союзников»? Хлебом-солью, что ли, приветствовать на границе?

Тем более что по всем приграничным округам командиры, уточняя полученный приказ по телефону, задавали один и тот же вопрос: «Огонь открывать можно?» И получали ответ: «Можно!» Адмирал Кузнецов вспоминает об этом так:

«Первый звонок на Балтику – В.Ф.Трибуцу…

– …Переводите флот на оперативную готовность номер один – боевую. Повторяю еще раз – боевую.

Он, видно, ждал моего звонка. Только задал вопрос:

– Разрешается ли открывать огонь в случае явного нападения на корабли или базы?

Сколько раз моряков одергивали за» излишнюю ретивость», и вот оно: можно ли стрелять по врагу? Можно и нужно!»

Если ответ был «нельзя» – такими деятелями вскоре начинал заниматься Особый отдел. Но правительство тут совершенно ни при чем.

…Итак, еще одна загадка. Что там на самом деле вышло с этой утренней директивой, зачем понадобилось маслить масло? Чтобы ответить на этот вопрос, обратимся к самому тексту документа.

«Военным советам ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдВО, ВМФ о внезапном нападении Германии и боевых задачах войск. 22 июня 1941 г. 7.15 утра.

«22 июня 1941 года в 04 часа утра немецкая авиация без всякого повода совершила налеты на наши аэродромы и города вдоль Западной границы и подвергла их бомбардировке.

Одновременно в разных местах германские войска открыли артиллерийский огонь и перешли нашу границу.

В связи с неслыханным по наглости нападением со стороны Германии на Советский Союз,

ПРИКАЗЫВАЮ:

1. Войскам всеми силами и средствами обрушиться на вражеские силы и уничтожить их в районах, где они нарушили советскую границу.

Впредь, до особого распоряжения, наземными войсками границу не переходить.

2. Разведывательной и боевой авиацией установить места сосредоточения авиации противника и группировку его наземных войск.

Мощными ударами бомбардировочной и штурмовой авиации уничтожить авиацию на аэродромах противника и разбомбить основные группировки его наземных войск.

Удары авиацией наносить на глубину германской территории до 100–150 км.

Разбомбить Кенигсберг и Мемель.

На территорию Финляндии и Румынии до особых указаний налетов не делать.

Тимошенко, Маленков, Жуков».

Вот именно! То, о чем говорит маршал – это лишь первый пункт документа. А о втором в его мемуарах скромненько так сказано: «кроме авиации». На самом же деле речь идет о полноценной и обстоятельной бомбежке немецкой территории. Какая тут «надежда как-то избежать войны»? После такого шага никакой надежды нет и не может быть. А значит, отправить эту директиву в войска могли только по достижении полной ясности: это не провокация, это война и ничто другое.

И тут на первое место вылезает фактор времени. На самом деле документ этот никак не мог быть составлен в сталинском кабинете. По одной очень простой причине: кроме Тимошенко и Жукова, его подписал еще и Маленков – а Маленкова не было в то время у Сталина. (Кстати, подпись члена Военного совета Маленкова, чьей обязанностью было контролировать действия военных, как раз и показывает, что Сталина в тот момент рядом не было – иначе зачем она нужна? А вот отсутствие подписи ЧВС на «Директиве № 1» показывает обратное – составлялась она в сталинском кабинете, так что надзор не требуется.)

Маленков появился у Сталина в 7.30, а директива ушла в войска в 7.15 утра, и до того ее надо было еще зашифровать. То есть сперва переписать в шифрблокнот для радиограмм, потом отдать на собственно зашифровку. «Директива № 1» была раза в два больше по объему, и если пройтись с хронометром по документам и воспоминаниям, то получится, что ее переписывали от 45 минут до часа и сорок пять минут шифровали. Допустим, возня с «Директивой № 2» заняла около часа с копейками. Значит, команда «добро» посылать ее была дана где-то около 6 утра. А что произошло непосредственно перед этим? Правильно: состоялась встреча Молотова и Шуленбурга, на которой последний передал ноту об объявлении войны. Вот она – полная ясность, и сразу же за ее обретением для военных последовала команда «Фас!».

Получается, что директива была подписана в наркомате обороны не раньше (раньше опасно – нет определенности) и не позднее 5 часов 30 минут утра – в 5.45 Жуков и Тимошенко вошли к Сталину без третьего подписанта, Маленкова.

Итак, когда подписывали, мы разобрались – но когда ее писали? Текст хоть и простой, однако его нужно составить, а на это времени уже не остается. Получается, что директиву заготовили заранее. Без одобрения Сталина она обойтись не могла, так что либо ее авторы сидели в сталинской квартире, либо Сталин – в наркомате обороны. Если, конечно, перед нами не след довоенного планирования, той войны, что была в головах у генералов и согласована с главой государства заранее. И как только начало войны сделало ненужным «ручное» управление войсками (поскольку тема «провокаций» стала неактуальна), из ящика стола достали заготовленные тексты приказов и начали действовать по писаному.

Имея перед глазами только «Директиву № 2», на этот вопрос ответить сложно. Но вечером 22 июня в войска была послана «Директива № 3».

«Военным советам Северо-Западного, Западного, Юго-Западного и Южного фронтов. 22 июня 1941 г.

«1. Противник, нанося главные удары из Сувалковского выступа на Олита и из района Замостье на фронт Владимир-Волынский, Радзехов, вспомогательные удары в направлениях Тильзит, Шяуляй и Седлец, Волковыск в течение 22.6, понеся большие потери, достиг небольших успехов на указанных направлениях.

На остальных участках госграницы с Германией и на всей госгранице с Румынией атаки противника отбиты с большими для него потерями.

2. Ближайшей задачей войск на 23–24.6 ставлю:

а) Концентрическими сосредоточенными ударами войск Сев. – Зап. и Западного фронтов окружить и уничтожить сувалкскую группировку противника и к исходу 24.6 овладеть районом Сувалки;

б) Мощными концентрическими ударами механизированных корпусов, всей авиации Юго-Западного фронта и других войск 5 и 6 А окружить и уничтожить группировку противника, наступающего в направлении Владимир-Волынск, Броды. К исходу 24.6 овладеть районом Люблин.

3. ПРИКАЗЫВАЮ:

а) Армиям Северного фронта продолжать прочное прикрытие госграницы. Граница слева – прежняя.

б) Армиям Северо-Западного фронта, прочно удерживая побережье Балтийского моря, нанести мощный контрудар из района Каунас во фланг и тыл сувалкской группировки противника, уничтожить ее во взаимодействии с Западным фронтом и к исходу 24.6 овладеть районом Сувалки. Граница слева – прежняя.

в) Армиям Западного фронта, сдерживая противника на варшавском направлении, нанести мощный контрудар силами не менее двух мехкорпусов и авиации фронта во фланг и тыл сувалкской группировки противника, уничтожить ее совместно с Северо-Западным фронтом и к исходу 24.6 овладеть районом Сувалки. Граница слева – прежняя.

г) Армиям Юго-Западного фронта, прочно удерживая госграницу с Венгрией, концентрическими ударами в общем направлении на Люблин силами 5 и 6 А, не менее пяти мехкорпусов и всей авиации фронта, окружить и уничтожить группировку противника, наступающую на фронте Владимир-Волынский, Крыстынополь, к исходу 26.6 овладеть районом Люблин. Прочно обеспечить себя с краковского направления.

д) Армиям Южного фронта не допустить вторжения противника на нашу территорию. При попытке противника нанести удар в черновицком направлении или форсировать pp.Прут и Дунай мощными фланговыми ударами наземных войск во взаимодействии с авиацией уничтожить его; двумя мехкорпусами в ночь на 23.6 сосредоточиться в районе Кишинев и лесов северо-западнее Кишинева.

4. На фронте от Балтийского моря до госграницы с Венгрией разрешаю переход госграницы и действия, не считаясь с границей…»[103]

Дальше идут задачи для авиации. Подписи прежние: Тимошенко, Маленков, Жуков.

Давайте возьмем карту. О каких районах идет речь? Сувалковский выступ – это юг Литвы, такой вкусненький в военном отношении изгиб государственной границы. Замостье, Владимир-Волынский – Украина. Там противник «достиг небольших успехов» – а каких, спрашивается, «больших успехов» можно достичь за несколько часов, при том, что советская армия все-таки сопротивляется? Сувалки и Люблин – это уже территория бывшей Польши, а нынешней Германии. Приказ «наземными войсками границу не переходить» – аннулирован.

П.2 – это фланговые удары в основание наступающих немецких группировок: вцепиться в зад противнику, оседлать коммуникации и заставить его вместо того, чтобы рваться вперед, оборонять собственное седалище. Такие удары – совершенно нормальная вещь, ничего ни особо выдающегося, ни особо крамольного они собой не представляют. Жуков назвал директиву «нереальной» – но исключительно потому, что из этой затеи ничего не вышло. Могло выйти – но не вышло. И мы не будем вдаваться в подробности, почему – кажется, из предыдущей главы все ясно, не так ли?

Но тут в чем фишка: чтобы наступать и в течение двух ближайших дней захватить весьма приличную территорию, надо сосредоточить войска. За один день этого не сделаешь – если, конечно, наступление не планировалось заранее, и нужные силы не находятся в пределах шаговой доступности. Стало быть, перед нами – следы довоенного планирования, и нужные для наступления силы собирались еще до нападения немцев.

Тут бы самое время вспомнить Виктора Суворова – но мы его вспоминать не станем. «Подрезать» наступающего противника и начать агрессивную войну против другого государства – все же несколько разные вещи.

Несколько лет назад появилась еще одна версия: Жуков и Тимошенко попросту обманули Сталина. Вместо того чтобы выставить самую сильную нашу группировку против главных сил немцев, они собрали войска на Украине, чтобы в самом начале войны провести наступательную операцию (раз уж не дали нанести упреждающий удар). Поэтому-то Жуков и рванул на второй день войны в родной округ, на Юго-Западный фронт – бить немцев и стяжать лавры.

Все очень мило, да, и в голове этих двух военачальников такие планы, наверное, могли зародиться. Но, во-первых, Сувалки – это сильно не Украина. Во-вторых, на Юго-Западный фронт отправился всего лишь один генерал – Жуков, а на Западный, «резать» Сувалковский выступ – аж целых два маршала, Шапошников и Кулик.

А в-третьих, обмануть Сталина таким образом было нереально. Он очень плотно курировал силовые ведомства, особенно после «дела Тухачевского», который задумал именно стратегическую подставу, связанную с расположением войск. Сталин сам неплохо разбирался в военном деле, да еще имел по правую руку Ворошилова, по левую – Шапошникова, а за спиной – Буденного. И коль скоро планы контрударов в первые дни войны действительно существовали, то они были доложены Сталину и подписаны им – иначе после провала наступления число «жертв тирана» увеличилось бы еще на двух человек, наркома обороны и начальника Генерального штаба.

Наконец, еще одна версия: «Директива № 3» являлась реализацией советской военной доктрины.

Военная доктрина государства – это комплекс политических и стратегических воззрений на будущую войну. В современной России она – вполне официальный документ, подписанный президентом. Да, но вовсе не факт, что так же было в 1941 году. Сталинская военная доктрина больше всего напоминает фамильное привидение, которое, несомненно, существует, и которое даже кое-кто видел – но вот, к сожалению, никто из присутствующих не удостоился… Короче говоря, какая-то доктрина, наверное, была – но то ли она на бумаге не оформлялась, то ли ее так засекретили, что до сих пор раскопать не могут…

Говорят о ней разное. Например, что во взглядах на будущую войну долгое время боролись стратегия «сокрушения» (или, как говорили немцы, блицкриг) и стратегия «измора» (собственно, именно так мы и выиграли). В конце концов, к сожалению, победила первая – а то бы лучше к войне подготовились.

Еще говорят, что воевать собирались малой кровью и на чужой территории, лелея, таким образом, исключительно наступательные планы. Впрочем, кто-нибудь слышал о предвоенных планах, в которых говорится о намерении воевать большой кровью и на своей земле?

Военный историк Алексей Исаев, который знакомился не только с советским военным планированием, но и с иностранным, на вопрос о наступательных планах ответил кратко: «А у кого они были оборонительными?» И несколько далее: «Вы будете смеяться, но у Финляндии в 30-е годы тоже был наступательный план: предусматривалось наступление в глубь территории СССР»[104]. Правда, финны благоразумно не пытались реализовать эти планы – но, согласитесь, в июне 1941 года соотношение сил у сторон было все же не таким, как в декабре 1939-го…

Очень долго считалось, что военная доктрина СССР образца 1941 года была следующей: после нападения Германии разгромить вермахт в приграничных сражениях, перенести войну на территорию рейха – и победить! Идея, конечно, с учетом состояния РККА, даже не авантюрная, а откровенно сказочная, но кто же станет накануне войны кричать на всех углах, что Красная Армия слабее вермахта? Однако кто решится утверждать, что наши генералы этого не понимали?

А тут и новая сенсация подоспела: вроде бы даже существовала идея нанести упреждающий удар.

Только не надо путать это с агрессией. К вопросу об агрессоре, «превентивной войне» и вообще о том, кто на кого хотел напасть… Намерения Гитлера четко зафиксированы планом «Барбаросса», планами освоения и «германизации» советской территории и множеством сопутствующих документов. Как только будет найден и опубликован аналогичный план политического руководства Советского Союза, можно будет говорить: да, строился «ледокол» или там асфальтовый каток, не знаю уж… Но поскольку не существует ни одного документа с архивным номером, хотя бы косвенно подтверждающего это, ни даже косвенных доказательств, а только смутные «соображения» и «аналитические разработки»… Ну да, есть такая виртуальная гипотеза – а есть и еще гипотезы, например, что это все мировой жидо-масонский заговор, или что мы все снимся большой черепахе…

Теперь о собственно упреждающем ударе. Еще в 90-е годы был найден в архивах и опубликован документ под названием «Соображения по плану стратегического развертывания сил Советского Союза на случай войны с Германией и ее союзниками», датируемый 15 мая, где содержится план такого удара. Документ сей, вроде бы составленный заместителем начальника Оперативного управления Генштаба Василевским, носит все признаки черновика. Где находится чистовик и существовал ли он вообще – неизвестно. Может, Василевский этот план для тренировки оперативного мышления составлял, а может, писал книгу наподобие «Первого удара». А может, это было поручение Жукова, а потом стратеги из армейской верхушки, услышав сталинское: «Вы что, с ума сошли, немцев хотите спровоцировать?», больше к этому плану не возвращались. А может, этот план – очередной экземпляр из несметной стаи фальшаков, наштампованных в 90-е годы. Что это было, мы не знаем, но бумажка такая все же существует. Впрочем, никакого «криминала», ни по чьим нормам морали, кроме разработанной специально для России морали американских советологов, она не несет.

В чем разница между упреждающим ударом и превентивной войной? Война, даже превентивная, есть все-таки деяние политическое, поскольку предполагает хотя бы какую-то политическую инициативу. Вот, Гитлер хочет на нас напасть, у него уже разрабатываются планы, а давайте-ка мы нападем на него сами. И в случае удачи победа все списывает, а в случае неудачи начинается долгий гнилой базар на тему, хотел на самом деле или не хотел напасть Гитлер (в нашем варианте гнилой базар идет на тему – хотел или не хотел напасть Сталин).

А упреждающий удар – понятие чисто военное. Гитлер уже сосредоточил войска на границе, он совершенно точно нападет в 20-х числах июня, так давайте числа пятнадцатого врежем по его почти уже готовым к нападению войскам (кстати, удар по чуть-чуть недоизготовленной к наступлению армии – вещь чрезвычайно болезненная и часто даже фатальная). В таком духе и был составлен план от 15 мая, где предусматривалось нанесение упреждающего удара по немецким войскам.

В июне сорок первого года делать это было нельзя по причинам чисто политическим: в этом случае юридические крючкотворы из «мирового сообщества» тут же объявили бы СССР «агрессором» со всеми вытекающими последствиями. Но то в частности, а вообще-то ничего агрессивного здесь нет. Используя эту тактику, и мышь иной раз бросается на кошку и таким образом ухитряется спастись, что же, мышь тоже – агрессор?

Так что сам факт разработки пресловутого плана от 15 мая абсолютно ничего не доказывает, будь он даже подписан Тимошенко и Жуковым – кстати, опубликование черновика совершенно не означает, что не существовало оформленного начисто и подписанного плана. Но даже если он и существовал, то принят не был, поскольку, при точном знании даты нападения, Красная Армия никакого упреждающего удара не нанесла. И в этом, кстати, нам повезло – боюсь, при том состоянии РККА это было бы что-то вроде столкновения полуторки с железобетонным забором.

А что военная доктрина-то? Да с ней по-прежнему все неясно, ибо ее никто не видел. На совещаниях в наркомате обороны не произносилось никаких громких формул типа «могучим ударом» и так далее, более того, в армии открытым текстом говорили, что это все лозунги для домохозяек, а на самом деле война будет долгой и жестокой.

Уже в 80-е годы писатель Феликс Чуев в беседе с Молотовым коснулся этого вопроса:

«Ф.Ч…Тогдашняя официальная доктрина была: воевать будем на чужой территории, малой кровью.

В.М. Кто же может готовить такую доктрину, что, пожалуйста, приходите на нашу территорию и, пожалуйста, у нас воюйте? Военный министр скажет: «Приходите к нам!» Конечно, он будет говорить: «Малой кровью и на чужой территории!» Это уже агитационный прием. Так что агитация преобладала над натуральной политикой, а это тоже необходимо, тоже нельзя без этого»[105].

Современная военная доктрина Российской Федерации, даже при беглом прочтении, тоже является агитационным роликом, призванным убедить читателя, что в какую бы войну ни ввязалась Россия – она, конечно же, борется на стороне правого дела. А вы бы как хотели?

Как бы то ни было, воюют не по доктринам. По крайней мере, в штабной реальности РККА ее не существовало. Как привидения на званом обеде: то есть оно может, конечно, летать по столовой и брякать цепями, но прибор для него не ставят и лишнюю отбивную не зажаривают. Равно как не существует в штабной реальности «планов обороны» и «планов нападения». Есть оперативный план, в соответствии с которым проводится стратегическое развертывание Вооруженных сил и первые операции войны, как ее мыслят умные головы в Генеральном штабе.

Вот основные понятия, как они определяются в достаточно серьезном труде: «1941 год – уроки и выводы».

«Для непосредственного вступления Вооруженных Сил в войну предусматривалось их стратегическое развертывание. Стратегическое развертывание Вооруженных Сил осуществлялось в соответствии с замыслом войны и заключалось в переводе их с мирного на военное положение (приведение в полную боевую готовность с проведением отмобилизования), оперативном развертывании группировок войск на ТВД[106], стратегических перегруппировках войск из глубины страны и между ТВД и развертывании стратегических резервов.

Одним из условий своевременного и планового развертывания Вооруженных Сил являлось их надежное оперативное прикрытие. Планирование всех этих мероприятий составляло основу разработки оперативного плана…

Оперативный план, как главный документ плана войны, представлял собой совокупность документов, обеспечивающих при их выполнении организованное развертывание и вступление в боевые действия армии и флота в соответствии с целями и задачами первых стратегических операций. Он включал: директиву правительства об основах стратегического развертывания Вооруженных Сил; записку, разработанную начальником Генерального штаба и утвержденную наркомом обороны СССР, о порядке стратегического развертывания Вооруженных Сил (задачах фронтов и флотов) с приложением карты и сводной таблицы распределения войсковых соединений, авиации и частей РККА по фронтам и армиям; план стратегических перевозок для сосредоточения Вооруженных Сил на театрах военных действий; планы прикрытия стратегического развертывания; план устройства тыла и материального обеспечения действующей армии; планы по связи, военным сообщениям, ПВО и др. В отличие от оперативного плана, в плане стратегического развертывания не определялись замысел первых операций и задачи фронтам[107]».

Считается, что в основу советского военного планирования был положен документ под названием «Соображения об основах стратегического развертывания Вооруженных Сил СССР на Западе и на Востоке на 1940 и 1941 годы». По крайней мере, документ такой существует и имеет архивный номер. Его составил еще в августе 1940 года начальник Генштаба маршал Шапошников. 18 сентября новый начальник Генштаба, генерал армии Мерецков, разработал свои «Соображения», которые практически повторяли сделанное его предшественником. Это совершенно официальный документ, утвержденный и подписанный Сталиным и Молотовым. И в нем в общем-то все сказано. Названы основные противники – Германия на Западе и Япония на востоке (на этом вопрос о «доверии» Гитлеру можно закрывать). И что Гитлер вполне может напасть на СССР еще до окончания войны с Англией (а тем, кто читал «Майн кампф», ясно, что Гитлер воевать по-настоящему с Англией и не собирался). И предполагаемые варианты оперативных планов германской армии.

Что любопытно, Шапошников, а вслед за ним и Мерецков угадали направление главного удара, впоследствии, как считается, «потерянное» не то Жуковым, не то Сталиным.

«Германия, вероятнее всего, развернет свои главные силы к северу от устья р. Сан с тем, чтобы из Восточной Пруссии через Литовскую ССР нанести и развить главный удар в направлениях на Ригу, на Ковно и далее на Двинск – Полоцк, или на Ковно – Вильно и далее на Минск.

Одновременно необходимо ожидать вспомогательных концентрических ударов со стороны Ломжи и Бреста, с последующим развитием их в направлении Барановичи, Минск».

Если мы найдем на карте место впадения реки Сан в Вислу и проведем линию строго на восток, то выйдем на территорию Украины примерно в 80 километрах от границы ее с Белоруссией. То есть «севернее устья реки Сан» означает территории, расположенные против Западного и Прибалтийского округов, с небольшим захватом КОВО.

«При изложенном предположительном варианте действий Германии можно ожидать следующих развертывания и группировки ее сил:

– к северу от устья р. Сан немцы могут иметь на фронте Мемель – Седлец до 123 пехотных и до 10 танковых дивизий и большую часть своей авиации;

– к югу от устья р. Сан – до 50 пехотных и 5 танковых дивизий, с основной группировкой их в районе Холм, Томашев, Люблин».

То есть соотношение войск против северных округов и войск против южных по пехотным дивизиям – 2,5: 1, по танковым – 2: 1.

Впрочем, предусмотрен и второй возможный вариант:

«Не исключена возможность, что немцы с целью захвата Украины сосредоточат свои главные силы на юге, в районе Седлец, Люблин, для нанесения главного удара в общем направлении на Киев.

Этот удар, по-видимому, будет сопровождаться вспомогательным ударом на севере из Восточной Пруссии, как указывалось выше.

При этом варианте действий Германии надо ожидать, что немцы выделят для действий на юге 110–120 пехотных дивизий, основную массу своих танков и самолетов, оставив для действий на севере 50–60 пехотных дивизий, часть танков и самолетов».

Судя уже по самому тону и приблизительности данных, южный вариант наши штабисты всерьез не рассматривали и просчитывали куда менее въедливо. И действительно:

«Основным, наиболее политически выгодным для Германии, а, следовательно, и наиболее вероятным является 1-й вариант ее действий, т. е. с развертыванием главных сил немецкой армии к северу от устья р. Сан»[108].

И ведь как в воду смотрели – именно там и наступали главные силы вермахта. Что же собирался противопоставить немцам наш Генеральный штаб?

«Главные силы Красной Армии на Западе, в зависимости от обстановки, могут быть развернуты или к югу от Брест-Литовска с тем, чтобы мощным ударом в направлениях Люблин и Краков и далее на Бреслау (Братислав) в первый же этап войны отрезать Германию от Балканских стран, лишить ее важнейших экономических баз и решительно воздействовать на Балканские страны в вопросах участия их в войне; или к северу от Брест-Литовска, с задачей нанести поражение главным силам германской армии в пределах Восточной Пруссии и овладеть последней».

Да, в Генштабе воздушные крепости строят с размахом. Особенно если учесть, сколько за несколько месяцев до того телепались с Финляндией, которая сильно не Германия – тот же Мерецков, кстати, и телепался.

Дальше идет детализация великих планов.

«Окончательное решение на развертывание будет зависеть от той политической обстановки, которая сложится к началу войны, в условиях же мирного времени считаю необходимым иметь разработанными оба варианта.

Первый вариант – развертывание к югу от Брест-Литовска. Основами этого развертывания должны быть:

1. Активной обороной прочно прикрывать наши границы в период сосредоточения войск.

2. Во взаимодействии с левофланговой армией Западного фронта силами Юго-Западного фронта нанести решительное поражение Люблин-Сандомирской группировке противника и выйти на р. Висла. В дальнейшем нанести удар в общем направлении на Кельце, Краков и выйти на р. Тилица и верхнее течение р. Одер.

3. В процессе операции прочно прикрывать границы Северной Буковины и Бессарабии.

4. Активными действиями Северо-Западного и Западного фронтов сковать большую часть сил немцев к северу от Брест-Литовска и в Восточной Пруссии, прочно прикрывая при этом Минское и Псковское направления.

Удар наших сил в направлении Краков, Братислав, отрезая Германию от Балканских стран, приобретает исключительное политическое значение.

Кроме того, удар в этом направлении будет проходить по слабо еще подготовленной в оборонном отношении территории бывшей Польши».

Главным недостатком плана считалось то, что пропускная способность железных дорог позволяла сосредоточить силы, достаточные для нанесения удара, лишь через 30 дней. По поводу выполнимости в течение этого срока пунктов 1, 3 и 4 никто не сомневается. Однако в реальности кто-то, видимо, все же усомнился, поскольку в «Директиве № 3» ни о каких тридцати днях речи нет. Стало быть, войска подвели заранее. Впрочем, результат от этого не изменился.

Дальше идет разговор о группировке наших войск. Не будем вдаваться в подробности, просто немного посчитаем основные рода войск – стрелковые, моторизованные и танковые дивизии. Чтобы увидеть, в чем на самом деле главный недостаток этого плана.

В составе Северо-Западного фронта предполагается иметь 17 стрелковых дивизий, 2 мотострелковые и 4 танковые; Западного – 35 стрелковых, 3 кавалерийские, 1 мотострелковую и 3 танковые дивизии. То есть в сумме севернее устья реки Сан будет 42 стрелковые, 3 кавалерийские, 3 мотострелковые и 7 танковых дивизий – против 50–60 пехотных дивизий и какого-то количества танковых. Юго-Западный фронт будет иметь 70 стрелковых, 7 кавалерийских 4 мотострелковые и 9 танковых дивизий плюс 5 стрелковых в резерве главного командования – против 100–120 пехотных дивизий, основной массы немецких танков и самолетов.

Итак, начальники советского Генштаба, даже если вынести за скобки состояние РККА, совершенно спокойно пишут планы разгрома противника, в полтора раза превосходящего наши силы.

Они это всерьез? Или опять пропаганда? Но кого тут хотят распропагандировать – Сталина, что ли?

«Второй вариант – развертывание к северу от Брест-Литовска.

Основами этого развертывания должны быть:

1. Прочное прикрытие направлений на Минск и Псков в период сосредоточения войск.

2. Нанесение решительного поражения главным силам германской армии, сосредоточивающимся в Восточной Пруссии, и захват последней.

3. Вспомогательным ударом от Львова не только прочно прикрыть Западную Украину, Северную Буковину и Бессарабию, но и нанести поражение группировке противника в районе Люблин, Грубешов, Томашев…

Разгром немцев в Восточной Пруссии и захват последней имеют исключительное экономическое и прежде всего политическое значение для Германии, которое неизбежно скажется на всем дальнейшем ходе борьбы с Германией.

При решении этой задачи необходимо учитывать:

1. Сильное сопротивление, с вводом значительных сил, которое во всех случаях безусловно будет оказано Германией в борьбе за Восточную Пруссию.

2. Сложные природные условия Восточной Пруссии, крайне затрудняющие ведение наступательных операций.

3. Исключительную подготовленность этого театра для обороны и особенно в инженерном и дорожном отношениях.

Как вывод – возникают опасения, что борьба на этом фронте может привести к затяжным боям, свяжет наши главные силы и не даст нужного и быстрого эффекта, что в свою очередь сделает неизбежным и ускорит вступление Балканских стран в войну против нас».

При таком раскладе предполагалось на Северо-Западном фронте иметь 30 стрелковых дивизий, 4 танковые и две моторизованные; на Западном – 41 стрелковую и 3 кавалерийские, 5 танковых и 2 моторизованные дивизии, и еще 14 стрелковых дивизий в резерве за этими двумя фронтами. В сумме это составляло 85 стрелковых и 4 моторизованные дивизии против 120–123 стрелковых и моторизованных немецких дивизий и 7 танковых против десяти у немцев. К югу от Брест-Литовска предполагалось иметь 44 стрелковые и 7 кавалерийских, 7 танковых и 3 моторизованные дивизии против 50 немецких, 30 румынских и 15 венгерских пехотных дивизий. Танковые почему-то не упомянуты – но они наверняка там были. Как видим, здесь на севере все то же полуторакратное превосходство немцев, а на юге что-то вообще запредельное. И все то же самое – перейти в наступление, разгромить врага, а до кучи еще и захватить Восточную Пруссию.

И как это все прикажете понимать? Как иллюстрацию к высказыванию Алексея Исаева: «А у кого они были оборонительными?»

Ну как-то так, наверное… А вот насколько серьезно относился к данному планированию Сталин?

5 октября 1940 года «Соображения» обсуждались в правительстве, и Генштабу было поручено разработать два варианта плана развертывания – «южный» и «северный».

В ноябре Генштаб должен был отработать новые планы прикрытия границы для округов по обоим вариантам, к 15 февраля – новый оперативный план «по основному варианту действий» и план прикрытия мобилизации и развертывания. Полностью же завершить разработку «южного» и «северного» плана в округах планировалось к 1 мая 1941 года.

Что там вышло с выполнением – не совсем понятно, поскольку одновременно по данным разведки все эти планы еще уточняли и корректировали. В работе «1941 год – уроки и выводы» говорится:

«…Только с лета 1940 г. и до начала войны не менее пяти раз (июль, сентябрь, октябрь 1940 г., март, май 1941 г.) перерабатывались «Соображения об основах стратегического развертывания Вооруженных Сил Советского Союза на Западе и Востоке на 1940–1941 гг.», составлявшие главное звено в оперативных планах войны».

Оставим на совести авторов доверие майскому черновику, а также утверждение, что эти сверхобщие рассуждения являются «главным звеном» – но мартовские планы вполне себе существуют, и их весьма любопытно почитать. Большую часть этого документа занимает анализ наших сил и сил противника, а кроме того, существенно одно изменение и одно умолчание. Изменение касается направления главного удара противника.

Из плана Генштаба РККА о стратегическом развертывании вооруженных сил Советского Союза на западе и востоке. 11 марта 1941 г.

«Германия, вероятнее всего, развернет свои главные силы на юго-востоке от Седлец до Венгрии, с тем чтобы ударом на Бердичев, Киев захватить Украину.

Этот удар, по-видимому, будет сопровождаться вспомогательным ударом на севере – из Восточной Пруссии на Двинск и Ригу или концентрическими ударами со стороны Сувалки и Бреста на Волковыск, Барановичи…

Не исключена возможность, что немцы сосредоточат свои главные силы в Восточной Пруссии и на Варшавском направлении, с тем чтобы через Литовскую ССР нанести и развить главный удар в направлении на Ригу или на Ковно, Двинск.

Одновременно необходимо ожидать вспомогательных концентрических ударов со стороны Ломжи и Бреста с последующим развитием их в направлении Барановичи, Минск»[109].

То есть, как видим, направление наиболее вероятного главного удара незаметненько так переместилось с севера на юг. Но, что еще интересней, никаких «могучим ударом, на чужой территории» в этом плане просто нет[110]. Скромно отмечается лишь, что «развертывание главных сил Красной Армии на Западе с группировкой главных сил против Восточной Пруссии и на Варшавском направлении вызывает серьезные опасения в том, что борьба на этом фронте может привести к затяжным боям». А развертывание главных сил на Украине, надо понимать, к таковым не приведет? И к чему приведет развертывание неглавных сил по «северному» варианту?

Но куда же делись великие наступательные планы? И чему соответствует «Директива № 3» – варианту от 18 сентября? От 11 марта? Или вообще какому-нибудь третьему, неупоминаемому и неопубликованному? Или это вообще не наступательная, а оборонительная операция – вцепившись в зад, остановить продвижение врага?

Одно ясно: военная доктрина здесь, по-видимому, ни при чем.

Какова же основная интрига прошедшего полугодия? Вот она: каким образом главный удар на севере превратился в главный удар на юге?

«…К 18 сентября был подготовлен новый вариант плана, который учитывал возможность использования главных сил Красной Армии, в зависимости от обстановки, на Северо-Западном или Юго-Западном направлениях. Именно эти варианты развертывания советских войск именуются в историографии соответственно «северным» и «южным». Подобная особенность планирования была своеобразной традицией советского Генштаба, поскольку в 1921–1939 гг. Западный театр военных действий (ТВД) разделялся почти точно посредине бассейном реки Припять…

5 октября 1940 г. этот вариант плана был доложен Сталину и Молотову. В ходе обсуждения Генштабу было поручено доработать план с учетом развертывания еще более сильной главной группировки в составе Юго-Западного фронта. В результате было предусмотрено увеличить численность войск Юго-Западного фронта на 31,25 % по дивизиям, на 300 % по танковым бригадам и на 59 % по авиаполкам. 14 октября доработанный «южный» вариант плана был утвержден в качестве основного, но при этом было решено «иметь разработанным» и «северный» вариант. Разработку обоих вариантов на местах планировалось закончить к 1 мая 1941 г…

Однако разработка военных планов на этом не завершилась. Военное руководство стремилось всесторонне оценить оба варианта действий Красной Армии, заложенных в оперативный план. Для проверки «северного» варианта оперативного плана на 17–19 ноября 1940 г. в Генштабе была запланирована оперативно-стратегическая игра на картах под руководством наркома обороны по теме «Наступательная операция фронта с прорывом УР», в ходе которой, наряду с проработкой основ современной операции, планировалось «изучить Прибалтийский театр военных действий и Восточную Пруссию». Позднее срок игры был увязан с окончанием декабрьского (1940 г.) совещания высшего комсостава РККА, и в ходе ее было решено отработать оба варианта плана войны. Для отработки «северного» и «южного» вариантов соответственно 2–6 и 8-11 января 1941 г. в Генштабе проводились две оперативно-стратегические игры… В первой игре разыгрывались наступательные действия Красной Армии на Северо-Западном направлении (Восточная Пруссия), а во второй – на Юго-Западном (Южная Польша, Венгрия и Румыния).

Хотя в заданиях к играм отмечалось, что «западные» напали, «никаких задач, связанных с действиями «восточных» по отражению агрессии не решалось». Стороны были поставлены в известность, что «западные» были отброшены к границе, а на Юго-Западном направлении даже к линии рек Висла и Дунаец на оккупированной немцами территории Польши, и с этих рубежей уже шла игра… В ходе игры наступление «восточных» на территории Восточной Пруссии захлебнулось, а на Юго-Западе они добились значительных успехов, что и привело к отказу от «северного» варианта действий Красной Армии. Тем самым главным направлением советского наступления была определена Южная Польша.

Переработку документов оперативного плана с учетом опыта январских игр возглавил новый начальник Генштаба генерал армии Г.К. Жуков. Согласно «Плану разработки оперативных планов» требовалось уточнить документы по «южному» варианту к 22 марта, а по «северному» варианту- к 8 марта 1941 г. К сожалению, неясно, была ли выполнена эта задача, ибо подготовленный к 11 марта 1941 г. новый вариант плана окончательно закрепил отказ от «северного» варианта и переориентировал основные усилия войск на Юго-Западное направление… Работа над уточнением оперативного плана продолжалась, и к 15 мая 1941 г. был разработан еще один вариант…»

«Еще один» – это вариант от 15 мая. К нему можно относиться как угодно, но реализовать его, даже если бы он был принят, попросту не успевали – военная машина так быстро не крутилась.

«…Теперь следует обратиться непосредственно к анализу содержания доступных материалов (имеются в виду «Соображения разного времени». – Е.П.).

Первые части документов были посвящены оценке вооруженных сил и возможных действий вероятных противников… Разработчики документов предполагали, что против западных границ Советского Союза Германия, Финляндия, Венгрия и Румыния смогут развернуть от 236 до 270 дивизий, более 10 тыс. танков и от 12 до 15 тыс. самолетов. В документе от 15 мая 1941 г. эта часть содержит сведения только по Германии, которая могла развернуть для войны с СССР до 180 дивизий. Вероятно, подобное сокращение связано с тем, что этот документ содержит план боевых действий в основном только против Германии. Для подготовки этой части документов использовались оценочные данные Разведуправления Генштаба, которые были значительно завышенными, поскольку в действительности к 22 июня 1941 г. для войны с СССР были выделены намного меньшие силы…

Намерения Германии оценивались в июльском плане 1940 г. следующим образом. Развернув основные силы к северу от устья реки Сан, она из Восточной Пруссии нанесет «главный удар на Ригу, на Ковно [Каунас], Вильно [Вильнюс] и далее на Минск». Одновременно в Белоруссии наносятся удары на Барановичи и Минск, а также на Дубно и Броды с целью овладения Западной Украиной… Однако не исключался и обратный вариант, когда главный удар будет наноситься на Украине, а севернее развернутся вспомогательные действия. В этом случае вермахт будет развернут в обратной пропорции. Предполагались наступательные действия с территории Румынии на Жмеринку и из Финляндии на Карельском перешейке, а позднее на Кандалакшу и Петрозаводск.

Изложив оба варианта действий Германии, авторы документа делали следующий вывод: «Основным наиболее политически выгодным для Германии, а следовательно, и наиболее вероятным является 1-й вариант ее действий, т. е. с развертыванием главных сил немецкой армии к северу от устья р. Сан.

В ходе дальнейшей переработки этой части документа в текст вносились лишь частные изменения относительно направлений развития германских наступательных операций и развертываемых сил. Гораздо более важным являются изменения в оценке основного варианта действий вооруженных сил Германии. Если в плане от 18 сентября 1940 г. он оставался без изменений, то в плане от 11 марта 1941 г. считалось, что главный удар вермахта будет нанесен по Украине, а на севере будут наноситься вспомогательные удары на Ригу, Двинск [Даугавпилс], Волковыск и Барановичи, правда, и северный вариант полностью не исключался. Документ от 15 мая 1941 г. исходит уже из вероятности только южного направления главного удара вермахта.

Таким образом, оценка намерений противника, за исключением возможного направления главного удара, не претерпела существенных изменений. Вместе с тем нельзя не отметить, что в условиях отсутствия конкретных данных о действительных планах Германии подобные оценки исходили лишь из конфигурации советско-германской границы. Неясно также, почему авторы документов полностью исключили вариант нанесения главного удара вермахта в Белоруссии, и на каком основании ими делался вывод о северном или южном направлениях главных ударов противника. При анализе этих разделов документов постоянно возникает ощущение, что их авторы занимаются простым гаданием…»

Страшная штука – профессиональное мышление. На примере рассуждений о военном планировании это видно особенно отчетливо. Зачем определять направление главного удара? Ну как – зачем? Затем, чтобы расположить на этом направлении наши главные силы. А зачем располагать на этом направлении наши главные силы? Смешной вопрос, право. Затем, чтобы наилучшим образом отразить нападение. Но кто сказал, что его вообще можно отразить?

А вот об этом военным думать запрещено. Если военные допустят даже мысль о том, что все их усилия тщетны, война будет проиграна еще до ее начала. Однако глава государства об этом подумать обязан: что делать, если окажется, что армия не способна отразить натиск врага.

Поэтому военные того времени (и современные военные историки вслед за ними) рассматривают два варианта – «северный» и «южный». А Сталин должен был – иначе он не был бы Сталиным – рассматривать три: «северный», «южный» и «нулевой». Что делать, если Красная Армия, как ее ни располагай, заведомо не способна противостоять вермахту?

Как оно в итоге и оказалось.

Но войну мы все-таки выиграли. А значит, либо Гитлер, начиная ее, был безумен (хотя до сих пор он неизменно оказывался на редкость трезвым политиком), либо существовал и третий план ведения войны – сталинский. О котором военные, кстати, могли и не знать. Даже должны были не знать – чтобы не расхолаживались. И в этом случае странности стратегического планирования могли иметь неожиданное объяснение – если они входили составной частью в сталинский план, а военных при этом использовали втемную.

Но перед тем как начать разбираться, на что рассчитывал Сталин, надо ответить на другой вопрос из вынесенных в начало этой книги…

Это так общеизвестно, что неприлично даже вспоминать – не вступать в войну с Россией завещал еще Бисмарк. Ему принадлежит знаменитая фраза: «На Востоке врага у Германии нет!»

Пресловутый «Дранг нах Остен» был магнитом, вектором германской политики, частью их менталитета уже не менее тысячи лет. Понять немцев нетрудно. Германия чем дальше, тем более остро нуждалась в земле, хлебе, ресурсах. Собственно, это была общая проблема европейских государств – но не у всех под боком маячили такие колоссальные и столь дурно обрабатываемые пространства, которые словно бы просили хозяйской руки. К началу ХХ века идея колонизации Украины, судя по всему, стала в определенных кругах Германии настоящей шизой. Иначе зачем предупреждение Бисмарка? Ну кто нормальный, скажите, сюда сунется?

Нет, теоретически выиграть войну по европейским стандартам – то есть взять столицу и даже заключить какой-то мир – было возможно. Но проблема в том, что настоящие трудности у победителя начались бы только потом, после внезапного осознания того факта, что здесь, оказывается, другие правила ведения войны. Совсем.

…Вскоре после подписания пресловутого пакта 1939 года германский Генштаб заказал эмигранту генералу Краснову аналитический обзор: «Поход Наполеона на Москву в 1812 году. Теоретический разбор вопроса о возможности такого похода в ХХ в. и возможные последствия подобной акции».

Естественно, изучая вопрос, просто невозможно было пройти мимо мемуаров графа Армана де Коленкура, приближенного Наполеона. Тот приводит короткую, но выразительную сценку: разговор Александра I с послом Наполеона де Нарбонном о войне и мире, которая завершилась следующим образом: раскрыв перед французом карту России, русский царь указал на самые далекие окраины и сказал:

– Если император Наполеон решится на войну и судьба не будет благосклонной к нашему справедливому делу, то ему придется идти до самого конца, чтобы добиваться мира.

В разговоре уже с самим Коленкуром Александр более детально раскрыл русскую стратегию ведения войны на своей территории.

– Мы не пойдем на риск. За нас – необъятное пространство, и мы сохраним хорошо организованную армию. Когда обладаешь этим, то, по словам императора Наполеона, несмотря на понесенные вами потери, никто не сможет диктовать вам свою волю… Я не обнажу шпагу первым, но я вложу ее в ножны не иначе, как последним. Пример испанцев доказывает, что именно недостаток упорства погубил все государства, с которыми воевал ваш повелитель… Если жребий оружия решит дело против меня, то я скорее отступлю на Камчатку, чем уступлю свои губернии и подпишу в своей столице договоры, которые являются только передышкой. Француз храбр, но долгие лишения и плохой климат утомляют и обескураживают его. За нас будут воевать наш климат и наша зима.

Александр не открыл никаких потрясающих секретов – он всего лишь изложил французу обычный русский способ ведения войны, с опорой на главное оборонительное сооружение России – ее самое.

До середины ХХ века Россия сама по себе являлась неприступной крепостью. Ее колоссальные пространства были непреодолимым препятствием для армии, идущей со скоростью лошадиного шага, осенняя распутица активизировала главные оборонные сооружения страны – чудовищные грунтовые дороги, а потом приходила зима и добивала все, что еще шевелилось на месте армии вторжения, как это было с Наполеоном. Или же просыпались, наконец, русские люди, осознавали, что пришли какие-то…… и вышибали их вон, как это было в 1812 году. Лейтмотив всегда был один и тот же: «Как бы мы ни жили, но вас сюда не звали!»

Нет, Гитлер мог полагать, будто бы русский народ воспримет немцев как освободителей от большевистского ига. Однако странно думать, что он способен был сделать серьезную ставку на предположение. В конце концов, в рейхе имелось полно репатриантов из СССР, из них выкачивали всю информацию, которой они хоть как-то располагали, и те наверняка рассказывали о характере народа, среди которого жили. В числе прочего поведав и о том, что русские, выбирая из двух зол, никогда не выберут чужаков, и что предстоит война не только с армией, но и с народом. Да и то, что большевизм является злом лишь для нескольких процентов населения, а для остальных он – хлеб, работа и мощнейшие массовые социальные лифты, тоже наверняка рассказывали.

По всей видимости, Гитлер это все же знал, потому что еще в самом начале войны отдал глубоко ошибочное решение о максимальной жесткости обращения с населением оккупированных территорий[111] – по-видимому, исходя опять же из европейского менталитета. Если бы он знал, что русские, когда им нечего терять, не впадают в ступор, а звереют…

Гитлер мог разгромить Красную Армию, но все равно это стало бы всего лишь передышкой, поскольку в мире нет силы, способной пройти всю Россию, от Украины до Камчатки. Завоевателю неизбежно придется устанавливать какую-то границу, а за этой границей тут же начнет собираться новая армия, недвусмысленно готовясь к реваншу. А уж если что и погубит эту страну, так никоим образом не недостаток упорства. Только очень упертый народ может растянуть свое государство на десять тысяч километров. И где бы Гитлер ни провел новую границу, за ней осталось бы достаточно России, чтобы вскоре дать ему бой – особенно если во главе этой России оставался бы Сталин. (И когда немцы подходили к Москве, советское правительство действительно переехало в другой город – Куйбышев, никоим образом не собираясь прекращать войну.)

Еще раз вспомним характеристику, данную немецким производственником: «Вы, русские, непредсказуемы и способны к не укладывающейся ни в какие рамки аккордной мобилизации. Безжалостны к себе (что говорить о врагах), угрюмы, патологически любите аккордную работу на пределе сил и надсадно упорны… Пепел Ивана стучит у вас в груди, вы никогда не смиритесь с гибелью своей страны…»[112]

Мог ли Гитлер этого не знать? Мог ли он не понимать, что для того, чтобы победить Советский Союз, его необходимо полностью уничтожить – уничтожить так, чтобы даже слово «Россия» больше никогда не было написано на географической карте?

Как, интересно, собирался он это сделать?

…В плане «Барбаросса», в разделе «Общие задачи» записано: «Основные силы русских сухопутных войск, находящиеся в западной России, должны быть уничтожены в смелых операциях посредством глубокого, быстрого выдвижения танковых клиньев. Отступление боеспособных войск противника на широкие просторы русской территории должно быть предотвращено».

Допустим. Если Гитлер судил о предстоящем противнике, исходя из предшествующего опыта, когда он одним рывком прошел не только Польшу, но и куда более сильную Францию – да, он мог рассчитывать на что-то подобное. Особенно если переоценить нашу организованность и полагать, что ко времени начала войны «основные силы русских сухопутных войск» окажутся именно там, где они должны быть согласно оперативным планам, а не на железнодорожной станции в Урюпинске в ожидании эшелона или вообще черт знает где…[113] И если он не слышал о знаменитом высказывании Фридриха Великого, что русского солдата нужно два раза застрелить, а потом еще толкнуть, чтобы он, наконец, упал. Можно было считать это лирикой, и считали – до тех пор, пока не столкнулись с этим солдатом в реальности, и оказалось, что на самом деле «запад есть запад, восток есть восток» и сравнивать их не стоит…

Но все же допустим, что Гитлеру удалось выполнить эту задачу. А что, интересно, собирался он делать с войсками, не находящимися в западной России?[114] В приграничных округах наших военных в то время было 2,9 миллиона человек, но каждый такой округ сам по себе размером с хорошее европейское государство, и далеко не все части стоят вблизи границы – до расположения многих из них не каждый самолет долетит. Численность всей армии – около 5 миллионов. А в случае мобилизации, согласно обычным расчетам, страна может поставить под ружье около 10 % населения – для Советского Союза это было 15–17 миллионов человек (в реальности же число мобилизованных с 1941 по 1945 год составило 34 миллиона). По всей видимости, двухмесячный срок, отведенный Гитлером на восточную кампанию, был связан именно с мобилизацией: чтобы призвать пополнение, хотя бы кое-как обучить, сформировать в воинские части и отправить на фронт, как раз и требуется два с половиной – три месяца, и он хотел разгромить существующую армию до того, как на фронт начнут поступать новые части, собранные из мобилизованных.

Но даже если вермахту и удастся за предписанный срок выполнить задачи, изложенные в плане «Барбаросса» – то что Гитлер собирался делать потом? Быстрее ли или медленнее, миллионом больше или миллионом меньше, но мобилизация все равно когда-то и как-то произойдет. Не говоря уже о том, что Красная Армия ведь и воевать постепенно подучится – а учатся русские быстро?!

И когда немецкая армия, пусть даже очень хорошая, но уставшая и поредевшая от боев, оторванная от Германии, снабжаемая по нескольким железнодорожным веткам, страдающим от горячего внимания диверсантов, окажется в настоящей (а не по Днепру) глубине России лицом к лицу с такой махиной – что она будет делать? Особенно если это произойдет зимой – а что такого, мы здесь живем круглый год, не только летом (финская война, например, изначально была зимней). При наших размерах и темпах как раз к декабрю и раскачаемся… В первый год войны немцы не имели даже зимнего обмундирования, да и антифриза тоже, что еще неприятнее – а морозы стояли под сорок градусов…

Мог ли Гитлер не понимать, что даже если он возьмет Москву, на него все равно неизбежно обрушится отмобилизовавшаяся, наконец, остальная советская армия – и, рано или поздно, но все равно наступит Сталинград. И что тогда?

Так что даже блицкриг решал какие-то частные задачи, но не решал общих. Нелепо думать, что Гитлер этого не понимал. Вот и вопрос: на что он рассчитывал?

И, кстати, почему мы все-таки не ответили на нападение немцев традиционным образом – отступая в глубь России, чтобы спасти армию, как это сделали в 1812 году и повторили в 1942-м? Почему наши, не считая потерь, цеплялись за каждый камень и каждый куст, почему правительство бросало в эту мясорубку все, что было под рукой, вплоть до курсантов офицерских школ – лишь бы затормозить продвижение немцев?

Да, неотвратимо наступала осень или зима – но это лишь часть ответа. Тут явно должно быть что-то еще, что понимали оба вождя.

…Генерал Ганс фон Сект, командовавший рейхсвером[115] в 20-х годах, слыл русофилом, хотя таковым и не являлся. Его стремление наладить контакт с Советским Союзом было вынужденным следствием Версальского мира. А вообще-то он был патриотом Германии и, как и положено патриоту, прокручивал разные варианты войн, в том числе проводил и оперативно-стратегические игры, моделируя войну с СССР. То же самое делал несколько позднее командующий вермахтом фельдмаршал фон Бломберг. В 1937 году данные об этих играх добыла наша разведка и положила на стол Сталину.

Вот что пишет по этому поводу Павел Судоплатов:

«После оперативно-стратегических игр, проводившихся фон Сектом, а затем Бломбергом, появилось «завещание Секта», в котором говорилось, что Германия не сможет выиграть войну с Россией, если боевые действия затянутся на срок более двух месяцев и если в течение первого месяца войны не удастся захватить Ленинград, Киев, Москву и разгромить основные силы Красной Армии, оккупировав одновременно главные центры военной промышленности и добычи сырья в европейской части СССР».

Как отреагировал на эту информацию Сталин? Продолжим цитировать Судоплатова:

«Хотя Сталин с раздражением относился к разведывательным материалам, вместе с тем он стремился использовать их… для доведения до германских военных кругов информации о неизбежности для Германии длительной войны с Россией. Акцент делался на то, что мы создали на Урале военно-промышленную базу, неуязвимую для немецкого нападения».

Москва, Ленинград и Киев нужны были немцам не только как крупные города, центры промышленности и железнодорожные узлы. План «Барбаросса» предусматривал создание на оккупированной территории нескольких государств, с которыми Германия собиралась заключить мирные договоры, создав таким образом некое подобие буферной зоны между собой и остатком СССР. (Что забавно, среди многочисленных германских планов есть и такие, которые предполагали сделать эти государства… социалистическими. Это еще раз доказывает, что «крестовый поход против большевизма» к целям войны отношения не имеет.)

Но на самом деле даже выполнение и этих планов ничего не решало – с конкурирующими правительствами Сталин мог без труда разобраться в рабочем порядке. Русские – народ с очень хорошей памятью, и если выбирать не между жизнью и смертью, а между тем, за кого умирать – за великую империю или за каких-то немецких холуев… Как вы полагаете, долго ли продержится против РККА армия буферного государства с русским населением?

Сталин не увлекался игрой в солдатики, так что он сразу ухватил суть, вычленив в завещании Секта единственную настоящую угрозу – на нее и ответил. «Военно-промышленная база на Урале» была блефом – но именно этот блеф показывает, что на самом деле работало козырной мастью в игре.

Действительно, если отрешиться от логики дивизий и корпусов и применить к делу обычные житейские соображения, сразу видно, что Гитлер мог выиграть эту войну, и даже без особого труда. У Советского Союза, в целом непобедимого, имелась одна роковая особенность. Большая часть его индустриальной базы и, в частности, военной промышленности была сосредоточена в европейской части страны. И если Гитлер сумеет быстрым ударом захватить эту промышленную базу (или, на худой конец, уничтожить – лишь бы не работала на СССР) – то после этого Советский Союз может выставить не что пятнадцати-, а хоть стомиллионную армию – что она сможет без оружия, без техники?

«Цель операции должна состоять в уничтожении русских вооруженных сил, в захвате важнейших экономических центров и разрушении остальных промышленных центров, прежде всего в районе Екатеринбурга; кроме того, необходимо овладеть районом Баку». Это Гитлер писал в заметках к плану «Барбаросса» еще на начальной стадии его разработки. В этом, а вовсе не в патриотизме или идеологии, был смысл выражения «Советский Союз – колосс на глиняных ногах». Захватив в ходе блицкрига расположенную недалеко от границ промышленную базу, немецкая армия подсекала эти самые ноги и выигрывала войну. Дальнейшее было уже вопросом времени.

Как видим, стратегия победы Гитлера чрезвычайно проста: захватить промышленные районы Советского Союза, затем разделить оккупированную территорию на несколько протекторатов, а остальную страну отрезать от морей, ввести жесткие ограничения на поставки, чтобы невозможно было провести вторую индустриализацию – и предоставить Россию ее собственной судьбе: реванша в обозримом будущем уже не будет.

Так что разгром армии – далеко не самое худшее, что ожидало Советский Союз в случае, если гитлеровские планы сбудутся. Перспективы оказывались куда более мрачными. Странно было бы думать, что Сталин их не понимал.

…Ни для кого не было секретом, где находятся важнейшие промышленные центры Советского Союза. Это Москва, Ленинград и Украина. Соответственно разрабатывалась и грядущая кампания. В подписанном Гитлером 18 декабря 1940 года плане «Барбаросса» говорится:

«Направление главного удара должно быть подготовлено севернее Припятских болот. Здесь следует сосредоточить две группы армий.

Южная из этих групп, являющаяся центром общего фронта, имеет задачу наступать особо сильными танковыми и моторизованными соединениями из района Варшавы и севернее ее и раздробить силы противника в Белоруссии… с тем, чтобы во взаимодействии с северной группой армий, наступающей из Восточной Пруссии в общем направлении на Ленинград, уничтожить силы противника, действующие в Прибалтике. Лишь после выполнения этой неотложной задачи, за которой должен последовать захват Ленинграда и Кронштадта, следует приступить к операции по взятию Москвы – важного центра коммуникаций и военной промышленности.

Только неожиданно быстрый развал русского сопротивления мог бы оправдать постановку и выполнение этих обеих задач одновременно.

…Группе армий, действующей южнее Припятских болот, надлежит посредством концентрических ударов, имея основные силы на флангах, уничтожить русские войска, находящиеся на Украине, еще до выхода последних к Днепру.

…По окончании сражений южнее и севернее Припятских болот в ходе преследования следует обеспечить выполнение следующих задач:

на юге – своевременно занять важный в военном и экономическом отношении Донецкий бассейн;

на севере – быстро выйти к Москве. Захват этого города означает как в политическом, так и в экономическом отношении решающий успех, не говоря уже о том, что русские лишатся важнейшего железнодорожного узла»[116].

Можно спорить о том, действительно ли план «Барбаросса» уже спустя две недели лежал на столе у Сталина или же нет – но 11 марта на том же столе лежал очередной план Генштаба Красной Армии о стратегическом развертывании, а 20 марта – доклад начальника Разведуправления Красной Армии.

Из доклада начальника Разведуправления Генштаба Красной Армии генерал-лейтенанта Голикова. 20 марта 1941 г.

«…Из наиболее вероятных вариантов действий, намечаемых против СССР, заслуживают внимания следующие:

1. Вариант № 1 по данным анонимного письма, полученного нашим полпредом в Берлине от 15 декабря 1940 года (приложение № 1):

«…основное направление удара: а) от Люблина по Припяти до Киева; б) из Румынии между Яссы и Буковиной в направлении Тетерев, и в) из Восточной Пруссии на Мемель, Виллинг, р[ека] Березина и далее вдоль Днепра на Киев»;

2. Вариант № 2 по данным КОВО от декабря 1940 года (приложение № 2):

«…Три главных направления удара: а) из Восточной Пруссии в направлении Литвы, Латвии и Эстонии. Этот удар имеет те преимущества, что Литва, Латвия и Эстония сразу же становятся союзниками Германии. Кроме того, Финляндия сразу же присоединяется к Германии, чтобы отнять забранную территорию; б) через Галицию и Волынь. Эта группа войск будет иметь поддержку украинцев и в[ойск] из Румынии, которая будет стремиться захватить отобранную у нее территорию.

Группа войск 2-го и 3-го направлений окружает войска противника в Мало-Польше. На остальном участке наносятся вспомогательные удары на фронтальном направлении с целью очищения всей остальной территории.

На Востоке СССР будет связан с Японией, что является для Германии плюсом, так как противник должен создать сразу два фронта, а поэтому концентрация его сил против Германии невозможна».

3. Вариант № 3 по данным нашего агентурного донесения на февраль 1941 года:

«… Для наступления на СССР создаются три армейские группы: 1-я группа под командованием генерал-фельдмаршала Бок наносит удар в направлении Петрограда, 2-я группа под командованием генерал-фельдмаршала Рунштудт – в направлении Москвы, и 3-я группа под командованием генерал-фельдмаршала Лееб – в направлении Киева…»

Как показали события, верным являлся третий вариант.

С точки зрения военной науки план Гитлера был жутко авантюрным – удар на фронте огромной протяженности по трем расходящимся направлениям. Даже притом, что противостояла ему рыхлая и плохо организованная, хотя и многочисленная армия. Но это если не учитывать специфики данной конкретной ситуации. А если учитывать, то план сразу становится надежным и единственно верным.

Итак, как уже говорилось, основной расчет Гитлера был на то, чтобы захватить или уничтожить основные центры советской военной промышленности, а потом спокойно ждать, когда у Красной Армии кончатся оружие, боеприпасы и техника. Как показала война, ожидание продлилось бы примерно до Нового года.

Планируя разгром, авторы плана «Барбаросса» наверняка были осведомлены обо всех уязвимых местах противника – даже после «тридцать седьмого года» в РККА у немцев было достаточно «друзей», в том числе и на самом верху. Не знали они только об одном ее свойстве – о боевых качествах советского солдата. Возможно, о них не были осведомлены и советские генералы – за последние двадцать лет Красной Армии почти не приходилось воевать, а немногочисленные военные кампании проходили на чужой территории. При разработке плана «Барбаросса» его авторы судили о солдате противника по Первой мировой войне, не сообразив, что у противостоящих им общества и армии совершенно другая социальная структура, породившая и другого бойца. Почему – долгий разговор, примем это как факт, который в конечном итоге стал для немцев роковым.

Украина, расположенная у самой границы, была у Гитлера, что называется, в кармане. Войска нашего Юго-Западного фронта не могли использовать основной козырь российских войн – отойти вглубь своей территории, поскольку должны были прикрывать промышленные районы. Они оказались между молотом и наковальней, были обречены схватиться с немцами в приграничных сражениях, в которых не имели шансов.

Украину Гитлеру даже не обязательно было захватывать всю сразу – на первом этапе достаточно было взять часть ее, а на остальной территории бомбежками дезорганизовать работу заводов и транспорта, нарушив тем самым связность советского оборонного комплекса. Простой пример: в то время дизеля для танков выпускал один на всю страну завод в Харькове. Разбомбить его – и танковая промышленность СССР парализована на много месяцев.

Ленинград тоже не обязательно брать – он расположен в углу, образованном Финским заливом и границей, так что его легко блокировать. Блокады в общем-то вполне достаточно – главное, чтобы город не мог отправлять оборонную продукцию на Большую землю. (Даже в блокаду по Дороге жизни везли не только эвакуированных ленинградцев, но и гнали продукцию военных заводов – например, капсюли.)

Основную проблему для Гитлера представлял московский промышленный район, расположенный в глубине советской территории. Суть проблемы предельно проста – до него дольше всего идти, солдаты устанут, да и погода испортится. Вместе с тем брать его надо, причем желательно в первый год войны. При любом нормальном правительстве вывод из строя предприятий Украины и блокада Ленинграда уже означали бы победу – но советское правительство и советское общество никто и никогда не назвал бы нормальными. Кто их знает, что они придумают за год, имея в своем распоряжении Москву и Урал? Лучше было перестраховаться. И Гитлер – возможно, получив известие, что вермахту откроют фронт в Белоруссии, – ставит на это направление побольше танковых дивизий, чтобы скорее покончить и с Москвой тоже. Получится – хорошо, нет – надо подойти к советской столице на расстояние бомбежки, определяемое дальностью действий истребителей, чтобы спокойно и со вкусом долбить ее с воздуха, приближая момент, когда противнику будет нечем стрелять.

Что мог противопоставить этому плану Сталин? При том, что он наверняка понимал: Красная Армия неспособна отразить немецкий удар у границы, а значит, как минимум Украину он потеряет? По всем расчетам – практически ничего. Любое сопротивление лишь приближало агонию.

Впрочем, в жизни всегда есть место чуду, и был какой-то минимальный шанс, один из десяти или из ста, что Красная Армия все же сумеет отбить врага. Такой шанс всегда существует. Но Сталин и его использовал плохо, промахнувшись, как мы знаем, с оценкой направления главного удара немцев, который в советских планах каким-то непонятным образом переместился с севера на Украину. Если это было на самом деле так…

Вот как выглядел расклад сил первого эшелона немецких и наших войск на 22 июня[117].

* Кроме дивизий существовали еще бригады (две бригады приравнивались к дивизии). Но их было мало, так что их можно вывести за скобки без существенного изменения общей картины.

** Без учета войск в Финляндии и Северной Норвегии.

Как видим, немцы определенно намерены нанести главный удар по «северному» варианту. Там у них сосредоточено 79 только немецких дивизий, а на юге – всего 66, из которых немецких – всего 35, венгерские же, румынские и словацкие войска явно не первого сорта. Большая часть танковых и моторизованных дивизий (12 и 9) – тоже на севере, а по их количеству направление главного удара вычислить легко. Это, конечно, не 2: 1 из «Соображений» сентября 1940 года, но, условно приравняв две союзные дивизии к одной немецкой, 1,5: 1 мы получим. Явно «северный» вариант.

Что же у нас?

Как видим, на Украине сосредоточено больше войск, чем на севере – но не в полтора раза, как предлагалось «Соображениями», а всего процентов на 15. Однако если мы посмотрим соотношение сил, то увидим, что на севере у нас на 10 дивизий меньше, чем у немцев, а на Украине – на 14 дивизий больше (войска Южного фронта воевали, в основном, против румын). Значит, хотя и стертый, но все же «южный» вариант.

Тем самым наше командование совершило роковую ошибку, в результате которой немцы на направлении главного удара продвигались очень успешно. На пятый день войны они уже взяли Минск – впрочем, ладно, в Белоруссии им фактически открыли фронт (а может, и просто открыли). Однако Северо-Западный фронт им не открывали, но все равно уже 19 июля немцы вышли к Луге. На Украине дело обстояло лучше. Там нашим войскам удалось задержать немцев. Киев они взяли только 19 сентября.

Но все равно к середине октября, несмотря на сопротивление наших частей, вермахт дошел уже до Москвы.

И снова мы возвращаемся все к тому же вопросу: каким образом «северный» вариант превратился в «южный»? Историк Мельтюхов пишет, что это произошло еще осенью 1940 года.

Как вспоминает маршал Жуков, именно сталинской волей.

«Еще осенью 1940 года ранее существовавший оперативный план был основательно переработан в связи с новыми политическими и военными задачами… Но при решении этих важнейших задач были допущены серьезные стратегические ошибки.

В чем суть этих ошибок?

Наиболее опасным стратегическим направлением считалось юго-западное направление – Украина, а не западное – Белоруссия, на котором гитлеровское верховное командование в июне 1941 года сосредоточило и ввело в действие самые мощные сухопутную и воздушную группировки…

При переработке оперативного плана весной 1941 года (февраль-апрель) мы этот просчет полностью не исправили и не запланировали на западное направление большее количество сил.

И.В. Сталин был убежден, что гитлеровцы в войне с Советским Союзом будут стремиться в первую очередь овладеть Украиной, Донецким бассейном, чтобы лишить нашу страну важнейших экономических районов и захватить украинский хлеб, донецкий уголь, а затем и кавказскую нефть. При рассмотрении оперативного плана весной 1941 года И.В. Сталин говорил: «Без этих важнейших жизненных ресурсов фашистская Германия не сможет вести длительную и большую войну».

И.В. Сталин для всех нас был величайшим авторитетом, никто тогда и не думал сомневаться в его суждениях и оценках обстановки. Однако в прогнозе направления главного удара противника он допустил ошибку».

Некоторые историки, впрочем, считают, что все было наоборот – это маршал Жуков продавил свое ни на чем не основанное убеждение в том, что направлением главного удара станет именно Украина.

Данные тезисы стали уже общим местом.

Но, с другой стороны, ведь на Украине даже увеличенное количество наших войск все равно не смогло сдержать немцев! И что толку, если бы их расположили «правильно»? Ну, может быть, Западный фронт рухнул бы немного позже, а Киев Гитлер бы взял немного раньше. В чем разница-то?

Так зачем было, вопреки мнению Генштаба и здравому смыслу, выбирать «южный» вариант? Здесь существует два ответа. Первый мы знаем – не то ошибка, не то преступление тех, кто планировал войну. Но есть и другой ответ. Кто сказал, что расположение наших войск было связано именно с гитлеровскими планами? А если не с ними, а со сталинскими?

Да, можно понять Гитлера, который был полностью уверен в победе. В каком страшном сне ему могло присниться, что русские окажутся способны на такое?!

Давайте повернемся на 180 градусов и посмотрим на ситуацию со стороны Кремля. Что бы ни вещала военная доктрина, какие бы наполеоновские планы ни строили военные, руководство страны обязано смотреть на вещи трезво.

Войсковые операции – это не выход. Полагаться на армию не приходилось, даже если бы она была на порядок приличнее того, что имелось в наличии, – мало ли какая неожиданность может произойти? Военные разрабатывали два варианта – как сдержать и разгромить немцев, если главный удар будет нанесен на юге и на севере. Правительство же не могло не учитывать третий, для военных запретный – если немцев, где бы они ни нанесли удар, сдержать не удастся. Нам-то, с высоты нашего послезнания, отлично известно, что именно он и реализовался. Они, в своем сорок первом, точно знать этого не могли, но боевой путь вермахта и состояние Красной Армии не оставляли места надеждам на «Соображения» товарища Мерецкова.

Что же делать?

Оставалось найти какой-то «левый» вариант, который сработал бы даже в случае военного поражения Красной Армии, при внешнем успехе немцев на полях сражений, разрушив стратегические планы Гитлера. Планы эти заключались в ликвидации советской оборонной базы. Это был единственный способ победить СССР – в любом другом случае, какую бы территорию ни захватили немцы, Германия неизбежно ввязывалась в войну ресурсов, в которой она не имела шансов.

О войне ресурсов у нас говорят много, но крайне редко поясняют, что это такое. Гитлер ведь ставил на блицкриг не от хорошей жизни, а по необходимости. Как раз ресурсов-то у Германии было мало. Да, на нее работала промышленность всей Европы, но что толку, когда недостает сырья и горючего? Население Германии было в три раза меньше, чем в СССР, а население оккупированных территорий можно было заставить работать, но не воевать.

В Советском Союзе все обстояло с точностью до наоборот. У нас было практически все свое: сырье, нефть, уголь в количествах, превышающих всякое разумение, плюс к тому двести миллионов абсолютно неприхотливого населения, готового терпеть любые лишения и работать столько, сколько нужно (хотя и не столько, сколько работали в Кремле – это лежало уже за гранью возможного). Единственной проблемой СССР было то, что его оборонная промышленность еще не реализовала свой потенциал – просто не успела. Возможности были колоссальными. Если Сталин сумеет их осуществить хотя бы частично, то никакое великолепие вермахта не спасет Германию – ее просто задавят. Ну не может даже олимпийский чемпион по борьбе побороть слона![118] И отсюда с помощью простой логики приходим к выводу: спасение оборонной промышленности и является главной операцией Великой Отечественной войны.

Итак, немцы в любом случае захватили бы основные промышленные районы СССР, лишив Красную Армию оружия и боеприпасов. Но ведь заводы – не деревья, они не пустили корни в землю, на которой стоят. И если нельзя отстоять территорию, на которой они расположены, то почему бы не увезти сами заводы?

Совершенно безумная идея. Наверное, поэтому Гитлер ее и не учел.

Но вышла я на эту тему с другой стороны. Задумавшись: а в чем заключалась стратегия Сталина как главы государства? – я рассуждала следующим образом. Что делает хороший руководитель, если у него ограниченные ресурсы? Правильно: лучшее, что имеет, он не станет размазывать по всей территории, а бросит на выполнение самой важной задачи.

А у Сталина был колоссальный дефицит умелых организаторов. Значит, если удастся в хаосе первых недель войны найти операцию, которая была выполнена хорошо, – она-то и является главной. Такая операция нашлась: летом сорок первого года только одно дело было сделано не то что хорошо, а блестяще – это эвакуация промышленных предприятий. Стало быть, сюда и был кинут главный организационный ресурс страны, а значит, в ней и заключалась сталинская стратегия победы.

Итак, основными промышленными районами СССР в угрожаемой зоне были, как мы уже знаем, Украина, Ленинград и Московская область. Но до Москвы и Ленинграда еще надо дойти, а расположенный возле границы украинский промышленный район предстояло спасать с первых же дней войны. Значит, нашей главной задачей в первые недели и месяцы являлось: подготовить эвакуацию военных предприятий и запасов, расположенных на Украине.

Сказать, что это сложная задача – значит ничего не сказать. Она была заведомо невыполнима в полном объеме, и надо было постараться выполнить ее хотя бы частично. То есть, до последнего сдерживая немцев войсками Юго-Западного фронта, успеть вывезти как можно больше. Соответственно, там была и самая большая группировка наших войск – чтобы прикрыть эту операцию, всячески тормозя продвижение немцев.

Логично, и получается, что никакой ошибки не было! Просто сталинский расчет не имел отношения к плану «Барбаросса» и его ударам, а лишь к тому, что надо было дать время вывезти в глубокий тыл как можно больше заводов и запасов, а также постараться перекрыть немцам дорогу на Северный Кавказ, к нефти, если они станут туда прорываться.

И знаете, что выходит? А то, что направление главного удара на Москву Советскому Союзу, как это ни парадоксально, было даже выгодно. В Белоруссии особой промышленности не было – вот пусть Гитлер и бросит самые крупные свои силы перемерять ее поля, леса да болота. Арифметика предельно простая: чем больше танковых дивизий идет на Москву, тем меньше их остается на долю Киева. Россия – страна большая, до Москвы еще надо дойти, и пока вермахт станет туда прорываться (а ведь никто не мог предугадать, что Западный фронт рухнет практически мгновенно), наши на Украине будут делать свое дело.

Был ли риск потерять столицу? Был, конечно. Однако еще пример Наполеона говорил, что взятие Москвы, кроме чисто морального эффекта… ну, может быть, решало какие-то частные задачи, но никоим образом не решало общей и не означало победу. (И Гитлер, если помните, говорил довольно сдержанно: «Захват этого города означает как в политическом, так и в экономическом отношении решающий успех». В контексте плана «Барбаросса» это означало, что вместе с захватом Украины и Ленинграда взятие Москвы будет означать победу. А то, что сие деяние означает победу само по себе – это еще не есть факт.) По крайней мере, наше правительство считало именно так, поскольку велело подготовить запасную ставку в Куйбышеве, явно собираясь даже в случае сдачи столицы продолжать войну.

Есть одно совершенно замечательное высказывание Сталина, которое приводит в своей книге авиаконструктор Яковлев:

«Мне очень хотелось задать ему один самый важный для меня вопрос. Но я все не решался, однако, уже прощаясь, все-таки не вытерпел:

– Товарищ Сталин, а удастся удержать Москву?

Он ответил не сразу. Прошелся молча по комнате, остановился у стола, набил трубку свежим табаком.

– Думаю, что сейчас не это главное. Важно побыстрее накопить резервы. Вот мы с ними побарахтаемся еще немного и погоним обратно…»

То есть Сталин не связывал с потерей Москвы поражение в войне, отнюдь. И даже разгром советской армии не означал победу Гитлера. И даже мирный договор ее не означал. Если у СССР будут заводы, рано или поздно он, с его чудовищными ресурсами, все равно победит. А вот если заводов не будет, то не будет ничего – ни столицы, ни армии, ни страны. В немецких воспоминаниях иной раз прорывается некоторое удивление: русские предпочитали положить полк ради того, чтобы успеть вывезти завод. В этом и была стратегия победы Сталина как главы государства, которую он и реализовал: любой ценой, любыми жертвами сохранить оборонный комплекс.

А ведь у нас выстраивается совсем другая война!

На попытку совершить чудо военным дали неделю. Однако чуда не произошло. И тогда заработал сталинский план. Но сперва надо было решить проблему власти.

Вопрос: почему Государственный комитет обороны был образован лишь 30 июня, а не сразу же после начала войны?

Ответ: потому что в этом не было острой необходимости. Страной управляла команда, и в какие организационные формы она выльется – будет ли это Политбюро, Совнарком или что-то еще, значения не имело. Острая необходимость появлялась в тех случаях, когда возникал кризис власти. А подобные кризисы в СССР имели в то время одну причину – упорное сопротивление Сталина увеличению объема своей власти. Отчаянно упираясь, вождь время от времени доводил ситуацию до такого состояния, когда тянуть дольше становилось нельзя. В этом, кстати, он был прямой противоположностью своему немецкому противнику. Гитлер еще в самом начале, став главой государства, скромненько объявил себя заодно и фюрером (вождем) нации. Сталин был озабочен совершенно обратным – он все время старался спихнуть с себя лишние полномочия.

Еще со школьной скамьи мы помним, какой пост взял себе в 1917 году Ленин – председателя Совнаркома, то есть главы исполнительной, сиречь реальной власти. А что творилось с этим постом после него? В 1930 году, когда отстранили от власти Рыкова и место Предсовнаркома стало вакантным, Молотов считал, что этот пост должен занять Сталин. Тот отказался, предпочитая неявное руководство, хотя уже тогда отсутствие формальных полномочий у реального главы государства создавало для СССР проблему. Тем не менее руководство Советского Союза еще десять лет оставалось коллегиальным, установленным лишь на такой зыбкой платформе, как моральный авторитет вождя. В 1939 году, после окончания репрессий и с началом новых преобразований государства, снова настал удобный момент получить власть – и опять Сталин им не воспользовался. Председателем Совнаркома он стал лишь 6 мая 1941 года, когда уже ясно было, что война начнется прямо сейчас, и неявная власть вождя становится попросту опасной. Строго говоря, именно от этой даты мы должны отсчитывать официальные полномочия Сталина, а до тех пор он все еще оставался неформальным лидером Советского Союза.

Бредовая система управления СССР щелкнула колесиками и уселась в некую более удобоваримую позицию. По крайней мере, власть хотя бы перестала быть коллегиальной. Сталин наконец-то получил рычаги воздействия на того же Молотова, который был чудовищно упрям и если уж имел о чем-либо свое мнение, так имел… Даже вождь иной раз не мог ничего с ним поделать. Об их взаимоотношениях существуют разнообразные свидетельства, например, такое: иной раз в спорах у них доходило до того, что Сталин, потеряв терпение, выскакивал из комнаты, а улыбающийся Молотов оставался сидеть за столом при своем мнении. А ведь председателем Совнаркома был он.

Теперь Сталин, по крайней мере, мог Молотову приказывать. И то хлеб…

Единоличного главы государства в СССР по-прежнему не было – однако хоть какой-то сдвиг. Но если кто думает, что вождь сделал из этого факта какие-либо выводы… И очередной кризис власти не замедлил разразиться.

…Среди многочисленных рассуждений о расположении войск как-то совершенно потерялся один крохотный вопросик – а кто, собственно, в первые дни войны был главнокомандующим РККА? Считается, что вождь руководил всем – так оно, в общем-то, и происходило в нормальной обстановке. А формально Сталин был председателем Совнаркома, то есть премьер-министром – но не главой государства. По советской конституции, главой государства являлся председатель президиума Верховного Совета товарищ Калинин (смех). Да, все, конечно, очень весело, не спорю – но кто все-таки обладал в СССР всей полнотой военной власти? У нас сейчас главнокомандующий – президент, а никоим образом не премьер-министр. Тогда президента не было, Совнарком – власть исполнительная, а военные устроены так, что должны точно знать, кто им может приказывать, а кто не может. Так что вопрос о формальной власти далеко не праздный, и приведенный в качестве эпиграфа диалог замечательно это иллюстрирует. В нем показана разборка двоих генералов в критической ситуации: один ссылается на явную власть, другой – на неявную. Как вы думаете, кто из них сейчас отправится под арест, и на кого в итоге будет возложена вина за беспорядки?

Именно в вопрос подчиненности упирается и другой вопрос: имел ли Сталин право вмешиваться в распоряжения чисто военного характера? Например, оперативные? Допустим, приказать изменить расстановку войск на границе? Или начальник Генштаба мог ответить ему что-то вроде: «Товарищ Сталин, это вопросы не вашей компетенции»?

Говорите, невозможно? Между тем широко известна история, как начальник Генштаба Шапошников попытался через голову командующего фронтом генерала Жукова отвести войска Рокоссовского не туда, куда приказывал Жуков[119]. На это Жуков отреагировал коротко: «Фронтом командую я!» (и был, кстати, абсолютно прав). В переводе на средневековые понятия это означает: мой вассал – не ваш вассал.

Пример совершенно аналогичной разборки приведен в воспоминаниях бывшего командира пулеметного взвода Валентины Чудаковой. Командир роты приказал выделить в разведку боем пулемет и сам выбрал расчет, который пойдет с разведчиками. Однако бравая восемнадцатилетняя взводная с его выбором не согласилась. Результатом стал нижеприведенный обмен любезностями между младшим лейтенантом и капитаном – разница в званиях весьма ощутимая.

«Почему именно Непочатов, а не кто-нибудь другой? – возмутилась я. – И кто это, интересно, решил?

– Я так решил, – вызывающе ответил ротный.

– Но почему?

– А потому что тебя не спросил.

– Не мешало бы и спросить! У себя во взводе я хозяйка. Пойдет сержант Бахвалов. Я так решаю.

– Довольно! Что тебе командир роты – тряпка?

– А я тряпка? Приказано выделить пулемет с людьми – получайте! Но кого – это уж мое дело»[120].

В армии на всех уровнях очень четко оговорено, кто, кому, при каких обстоятельствах и в каких пределах подчиняется. А если какой-либо начальник выйдет за рамки своих полномочий, то его приказ могут, конечно, выполнить, если связываться неохота, а могут и проигнорировать.

И до тех пор, пока наши замечательные историки не разберутся хотя бы в разграничении полномочий, надо вообще очень осторожно соотносить Сталина и военные вопросы. Его ведь и послать могли, причем конкретно и далеко. По слухам, именно туда послал Сталина Жуков 29 июня 1941 года. Они тогда крупно поругались, и начальник Генштаба в непечатной форме предложил председателю Совнаркома идти на… (вариант: идти к…) и не мешать работать.

Рыбин, многолетний телохранитель Сталина, приводит историю и похлеще.

«4 декабря в штабе фронта шло совещание командующих армиями. Позвонил Сталин. Слушая его, Жуков нахмурил брови, побелел, Наконец, отрезал:

– Передо мной две армии противника, свой фронт. Мне лучше знать и решать, как поступить. Вы можете там расставлять оловянных солдатиков, устраивать сражения, если у вас есть время.

Сталин, видно, тоже вспылил. В ответ Жуков со всего маху послал его подальше!»

И как, вы думаете, поступил вождь?

«Сталин… протерпел целый день пятого и только ровно в полночь по ВЧ осторожно спросил:

– Товарищ Жуков, как Москва?

– Товарищ Сталин, Москву мы не сдадим…

– Тогда я пойду часа два отдохну.

– Можно…»[121]

А ведь он, повторяю, тогда был уже Верховным Главнокомандующим и имел над генералами формальную власть, в отличие от первых дней войны.

А вы говорите – диктатор…

…На второй день войны, 23 июня, генерал Жуков, маршалы Шапошников и Кулик отправились на фронты: первый – на Юго-Западный, на Украину, второй и третий – на Западный, в Белоруссию. И к этому времени на фронте произошло то, что неизбежно должно было случиться. А именно – окончательно пропала связь.

В Красной Армии связь, как мы помним, в основном шла по проводам. Это, конечно, неудобно, особенно когда армия движется – но страна у нас большая, а дальность действия тогдашних средств радиосвязи была не так уж велика. Плюс к тому техническая отсталость РККА, ненадежность самих раций, которые то и дело выходили из строя, низкое качество связи, помехи в эфире, возможности радиоперехвата… Вспомните фильмы о войне – там сплошь и рядом фигурируют не рации, а полевые телефоны. Но то, что связь шла по проводам – это еще полбеды. В начале 1941 года даже близ границы провода военной связи не были проложены под землей, а висели на столбах! Немцы, конечно, не дураки – накануне войны отправили диверсантов их рубить. Да и на фронте творилось черт знает что, с соответствующими последствиями для связи.

Но весь парадокс в том, что в случае наступления должно было произойти то же самое! Ведь на территории Польши наших линий не проложено. В общем, там, где войска вроде бы наступают, связи нет, там, где вроде бы обороняются, ее тоже нет, командование фронтов ничего толком не знает, а по поводу того, о чем докладывает, возникает неизбежный вопрос – говорят ли они правду или врут? И вообще: наступает наша армия или отступает, в конце-то концов?

Впрочем, прояснить этот вопрос, сидя в Киеве и Минске, где находились штабы округов, тоже было не самой легкой задачей. Тем более что Шапошников, прибыв на фронт, почти сразу заболел, а Кулик оказался в окружении. Жуков вернулся в Москву 27 июня. К тому времени была потеряна связь не только с войсками, но и со штабом Западного фронта. И почти сразу, 29 июня, произошло то самое непонятное по лексике объяснение в наркомате обороны, результатом которого и стало создание ГКО.

Мы уже обсуждали такую замечательную тему, как подчиненность армии. Вещь, в большинстве государств предельно ясная, в СССР была очередной проблемой. До войны армия подчинялась наркому обороны Тимошенко, а тот, в свою очередь, Сталину как председателю Совнаркома, так что все было в порядке. Но в первый день войны, 22 июня, было принято положенное в этом случае решение о создании Ставки Главного командования. В нее вошли Сталин, Молотов, Ворошилов, Буденный, Жуков, Кузнецов. Председателем Ставки стал нарком обороны, который ставил под своими приказами совершенно замечательную подпись: «От Ставки Главного командования Народный комиссар обороны С. Тимошенко». Это был уже бред, и бред опасный. Мало того, что в армии во время войны устанавливалось очередное коллегиальное руководство, так еще и сразу же возникает вопрос: а кому теперь подчинялся Тимошенко в качестве председателя Ставки? Ответ: вообще-то говоря, никому. Получалось эдакое семейное распределение власти: армия воюет, а страна во главе с товарищем Сталиным создает ей все возможные условия.

Идиллия продержалась неделю, и причиной ее краха стало все то же отсутствие связи. В Генштабе не знали обстановки на фронтах. Но это не значит, что положение на них вообще не было известно. Докладывали ведь не только военные – информация шла из партийных и советских органов, от НКВД и НКГБ, из наркоматов. Говорят, например, что о взятии Минска у нас узнали из сводок новостей иностранного радио: НКГБ, естественно, доложил, это его функции – следить за мировой прессой.

Или, например, узнавали так… Рассказывает бывший нарком связи И.Т. Пересыпкин.

«В последние дни июня в наркомат связи СССР позвонила дежурная телефонистка междугородной станции белорусского города Пинска. Сквозь сильные помехи, срывающимся от волнения голосом она торопливо сообщала:

– Товарищи! Наши войска оставили город. На улицах появились немецкие танки с белыми крестами… Вижу их в окно… Никого из наших начальников нет… Что мне делать?…

Это был не единичный случай. В управление связи Ленинградского фронта позвонила дежурная телефонистка станции Вьерица, куда уже ворвались вражеские войска. Она успела сообщить некоторые важные сведения и тоже спрашивала, что ей делать. Ей ответили, чтобы она поскорее уходила со станции, по возможности приведя в негодность аппаратуру…»[122]

…Сталин, сколько мог, выдерживал разделение власти на гражданскую и военную – не стоило раньше времени деморализовывать военных, надо было дать им шанс выправить положение.

Гроза разразилась 29 июня. Микоян оставил об этом инциденте широко известные воспоминания: «29 июня, вечером, у Сталина в Кремле собрались Молотов, Маленков, я и Берия. Подробных данных о положении в Белоруссии тогда еще не поступило. Известно было только, что связи с войсками Белорусского фронта нет. Сталин позвонил в Наркомат обороны Тимошенко, но тот ничего путного о положении на западном направлении сказать не мог. Встревоженный таким ходом дела, Сталин предложил всем нам поехать в Наркомат обороны и на месте разобраться в обстановке. В Наркомате были Тимошенко, Жуков и Ватутин. Жуков докладывал, что связь потеряна, сказал, что послали людей, но сколько времени потребуется для установления связи – никто не знает. Около получаса говорили довольно спокойно. Потом Сталин взорвался: «Что за Генеральный штаб? Что за начальник штаба, который в первый же день войны растерялся, не имеет связи с войсками, никого не представляет и никем не командует?»

Жуков, конечно, не меньше Сталина переживал состояние дел, и такой окрик Сталина был для него оскорбительным. И этот мужественный человек буквально разрыдался и выбежал в другую комнату. Молотов пошел за ним. Мы все были в удрученном состоянии. Минут через 5-10 Молотов привел внешне спокойного Жукова, но глаза у него были мокрые…»

Микояну верить можно с очень большими оговорками, и лишь когда речь не идет о людях, с которыми у него или его команды личные счеты. С Жуковым такие счеты были, поэтому Анастас Иванович вполне мог и слегка «опустить» неприятного ему человека. А вот что рассказывал Молотов писателю Ивану Стаднюку: «Ссора вспыхнула тяжелейшая, с матерщиной и угрозами. Сталин материл Тимошенко, Жукова и Ватутина, обзывал их бездарями, ничтожествами, ротными писаришками, портяночниками. Нервное напряжение сказалось и на военных. Тимошенко с Жуковым тоже наговорили сгоряча немало оскорбительного в адрес вождя. Кончилось тем, что побелевший Жуков послал Сталина по матушке и потребовал немедленно покинуть кабинет… Изумлённый такой наглостью военных, Берия пытался вступиться за вождя, но Сталин, ни с кем не попрощавшись, направился к выходу. Затем он тут же поехал на дачу».

Вторая версия больше похожа на правду. Во-первых, она соответствует характерам и лексике как товарища Сталина, так и товарища Жукова. А во-вторых, в первом случае совершенно непонятно, почему в тот же вечер было принято решение о создании ГКО. А вот если военные послали наоравшего на них штатского председателя Совнаркома известно куда, и тот внезапно осознал, что ему следует туда пойти, потому что власти над ними он не имеет…

В тот же вечер и было принято озвученное на следующий день решение о создании Государственного Комитета Обороны, к которому отныне переходила вся полнота власти в стране. А Сталин, как председатель ГКО, становился единоличным правителем СССР. И все это наверняка происходило под аплодисменты членов Политбюро, которым не могла нравиться практикуемая товарищем Сталиным «размазанность» власти в Советском Союзе[123].

Впрочем, есть еще одна версия событий того замечательного дня. Ее по крупицам собрал, проверил и перепроверил московский историк Юрий Жуков. Основывался он на воспоминаниях Микояна – но не тех, которые написаны, а на тех, что Анастас Иванович поведал ему лично, – и проверял по журналам передвижений членов Политбюро. Картинка, может быть, в этой книге и излишняя, но по части психологии совершенно очаровательная. По Жукову, дело было так…

После инцидента в наркомате обороны Сталин уехал на дачу. Вообще-то ничего странного тут нет. Он был человеком очень эмоциональным (кто-то даже назвал его «кипящим»), но скованным железной самодисциплиной, и лишь время от времени, очень редко, его прорывало. Подобные люди переживают такие моменты очень тяжело, и нет ничего удивительного, что Сталин отправился на дачу, возможно, бросив в сердцах что-то вроде той самой знаменитой фразы о наследии Ленина, которое они прос…ли. Зачем поехал? Да просто успокоиться. Все равно в таком состоянии он едва ли смог бы работать – и уж всяко ему самому виднее, как быстрее всего привести себя в порядок.

Но в его окружении имелся опытнейший аппаратчик, которого еще в 20-е годы за это качество прозвали «каменной задницей» – Молотов, сделавший из происшедшего свои выводы. И, как рассказывал Юрий Жуков, именно Молотов придумал ГКО. Когда у него появилась эта идея, он позвонил Берии и Маленкову, они трое встретились в кабинете Берии в Кремле, окончательно обсудили новый орган, затем позвали Микояна и все вместе отправились на Ближнюю дачу, к Сталину. По-видимому, там же договорились о распределении ролей – но об этом позже.

Кстати, к вопросу о Микояне… По поводу его присутствия там у меня возникают серьезные сомнения – не преувеличивает ли он свою значимость? Например, в воспоминаниях о начале войны он пишет: «В субботу, 21 июня 1941 года, вечером мы, члены Политбюро, были у Сталина на квартире. Обменивались мнениями. Обстановка была напряженной. Сталин по-прежнему думал, что Гитлер не начнет войны. Затем приехали Тимошенко, Жуков и Ватутин. Они сообщили о том, что только что получены сведения от перебежчика, что 22 июня в 4 часа утра немецкие войска перейдут нашу границу…» – ну и так далее. Но дело в том, что сообщение о перебежчике было передано только в 3.10, и то по линии НКГБ. Пока оно дойдет до военных, пока те соберутся и приедут к Сталину… В общем, появиться в сталинской квартире они должны были уже с двумя известиями: о перебежчике и о начале войны – и услышать от вождя, что, вообще-то говоря, он уже все это знает от Берии. Микоян явно что-то путает, да и никакими документами его присутствие возле Сталина вечером 21 июня не подтверждается. Ценно разве что замечание, что они находились в кремлевской квартире Сталина – как я и предполагала выше.

То же самое и с 29 июня – почему те, кто принимал решение о создании ГКО, позвали именно Микояна, который даже не вошел в его состав? При том, что Ворошилов, например, остался «за бортом» этого блиц-совещания? Похоже, Анастас Иванович несколько преувеличивает свою реальную роль в государстве. Никакого особого криминала в этом нет, так делают многие, и это не дает оснований отметать его рассказ (он мог узнать обо всем от того же Маленкова или Берии).

Юрий Жуков пишет: «Задуманное выглядело как переворот, и, по сути, являлось таковым. Ведь предстояло отстранить от власти либо весьма значительно ограничить в полномочиях не только Вознесенского, Жданова, но и Сталина»[124].Со второй фразой согласиться сложно – ничего себе ограничение! А вот с первой… Да, это и вправду был переворот – вождя буквально впихнули во власть, заставив стать, наконец, и формально тем, кем он все эти годы являлся фактически – верховным правителем СССР.

…И все равно с военной властью творилось черт знает что. Достаточно быстро выяснилось, что Тимошенко не справляется с обязанностями главкома. Но другой кандидатуры не было – точнее, была, однако данный товарищ, судя по его действиям, очень сильно этого назначения не хотел. Для начала он попытался снова спустить вопрос о власти «на тормозах». 10 июля Ставку Главного командования преобразовали в Ставку Верховного командования. От предыдущего этот орган отличался тем, что председателя у него не было вообще, а первым в списке упоминался Сталин. Однако Тимошенко оставался наркомом обороны, то есть формально руководил армией, и как такая властная структура могла функционировать, вообще непонятно.

19 июля Сталин сменил Тимошенко на посту наркома, так что армия получила хотя бы призрак единого командования. Оставался последний шаг, на преодоление которого ушло, тем не менее, три недели. В качестве промежуточной меры 29 июля начальником Генштаба был вновь назначен маршал Шапошников. А 8 августа в СССР появилась должность Верховного Главнокомандующего.

На этом посту Сталин еще раз показал, что может справиться с любым делом. Но нам интересно другое. Для него всегда была абсолютным приоритетом экономика, и в первую очередь он был именно руководителем экономики: стратегом, хозяйственником, кадровиком… Однако став Верховным Главнокомандующим во время тяжелейшей войны, он уже физически не мог совмещать эти две функции – скорее всего, именно в этом причина того, что он до последнего не хотел брать на себя управление армией. Вынудила его только смертельная опасность, нависшая над страной.

Да, но на чьи плечи он перегрузил экономику? Война не терпит коллегиальности, и, чтобы стать главнокомандующим на фронте, Сталин должен был опереться на «главнокомандующего» в тылу. Пусть это будет не абсолютный руководитель, а хотя бы «первый среди равных» – но такого человека он должен был иметь.

Однако в истории войны его существование никак не отмечено.

«Ты чувствуешь сквозняк оттого, что это место свободно?»[125]

«Товарищи! Граждане!

Братья и сестры!

Бойцы нашей армии и флота!

К вам обращаюсь я, друзья мои!

Вероломное военное нападение гитлеровской Германии на нашу родину, начатое 22 июня, – продолжается. Несмотря на героическое сопротивление Красной Армии, несмотря на то, что лучшие дивизии врага и лучшие части его авиации уже разбиты и нашли себе могилу на полях сражения, враг продолжает лезть вперёд, бросая на фронт новые силы. Гитлеровским войскам удалось захватить Литву, значительную часть Латвии, западную часть Белоруссии, часть Западной Украины. Фашистская авиация расширяет районы действия своих бомбардировщиков, подвергая бомбардировкам Мурманск, Оршу, Могилев, Смоленск, Киев, Одессу, Севастополь. Над нашей родиной нависла серьёзная опасность.

Как могло случиться, что наша славная Красная Армия сдала фашистским войскам ряд наших городов и районов? Неужели немецко-фашистские войска в самом деле являются непобедимыми войсками, как об этом трубят неустанно фашистские хвастливые пропагандисты?

Конечно, нет! История показывает, что непобедимых армий нет и не бывало. Армию Наполеона считали непобедимой, но она была разбита попеременно русскими, английскими, немецкими войсками. Немецкую армию Вильгельма в период первой империалистической войны тоже считали непобедимой армией, но она несколько раз терпела поражения от русских и англо-французских войск и, наконец, была разбита англо-французскими войсками. То же самое нужно сказать о нынешней немецко-фашистской армии Гитлера. Эта армия не встречала ещё серьёзного сопротивления на континенте Европы. Только на нашей территории встретила она серьёзное сопротивление. И если в результате этого сопротивления лучшие дивизии немецко-фашистской армии оказались разбитыми нашей Красной Армией, то это значит, что гитлеровская фашистская армия так же может быть разбита и будет разбита, как были разбиты армии Наполеона и Вильгельма.

Что касается того, что часть нашей территории оказалась всё же захваченной немецко-фашистскими войсками, то это объясняется главным образом тем, что война фашистской Германии против СССР началась при выгодных условиях для немецких войск и невыгодных для советских войск. Дело в том, что войска Германии, как страны, ведущей войну, были уже целиком отмобилизованы, и 170 дивизий, брошенных Германией против СССР и придвинутых к границам СССР, находились в состоянии полной готовности, ожидая лишь сигнала для выступления, тогда как советским войскам нужно было ещё отмобилизоваться и придвинуться к границам. Немалое значение имело здесь и то обстоятельство, что фашистская Германия неожиданно и вероломно нарушила пакт о ненападении, заключённый в 1939 г. между ней и СССР, не считаясь с тем, что она будет признана всем миром стороной нападающей. Понятно, что наша миролюбивая страна, не желая брать на себя инициативу нарушения пакта, не могла стать на путь вероломства.

Могут спросить: как могло случиться, что Советское Правительство пошло на заключение пакта о ненападении с такими вероломными людьми и извергами, как Гитлер и Риббентроп? Не была ли здесь допущена со стороны Советского Правительства ошибка? Конечно, нет! Пакт о ненападении есть пакт о мире между двумя государствами. Именно такой пакт предложила нам Германия в 1939 году. Могло ли советское правительство отказаться от такого предложения? Я думаю, что ни одно миролюбивое государство не может отказаться от мирного соглашения с соседней державой, если во главе этой державы стоят даже такие изверги и людоеды, как Гитлер и Риббентроп. И это, конечно, при одном непременном условии – если мирное соглашение не задевает ни прямо, ни косвенно территориальной целостности, независимости и чести миролюбивого государства. Как известно, пакт о ненападении между Германией и СССР является именно таким пактом.

Что выиграли мы, заключив с Германией пакт о ненападении? Мы обеспечили нашей стране мир в течение полутора годов и возможность подготовки своих сил для отпора, если фашистская Германия рискнула бы напасть на нашу страну вопреки пакту. Это определённый выигрыш для нас и проигрыш для фашистской Германии.

Что выиграла и что проиграла фашистская Германия, вероломно разорвав пакт и совершив нападение на СССР? Она добилась этим некоторого выигрышного положения для своих войск в течение короткого срока, но она проиграла политически, разоблачив себя в глазах всего мира, как кровавого агрессора. Не может быть сомнения, что этот непродолжительный военный выигрыш для Германии является лишь эпизодом, а громадный политический выигрыш для СССР является серьёзным и длительным фактором, на основе которого должны развернуться решительные военные успехи Красной Армии в войне с фашистской Германией.

Вот почему вся наша доблестная армия, весь наш доблестный военно-морской флот, все наши лётчики-соколы, все народы нашей страны, все лучшие люди Европы, Америки и Азии, наконец, все лучшие люди Германии – клеймят вероломные действия германских фашистов и сочувственно относятся к советскому правительству, одобряют поведение советского правительства и видят, что наше дело правое, что враг будет разбит, что мы должны победить.

В силу навязанной нам войны наша страна вступила в смертельную схватку со своим злейшим и коварным врагом – германским фашизмом. Наши войска героически сражаются с врагом, вооружённым до зубов танками и авиацией. Красная Армия и Красный Флот, преодолевая многочисленные трудности, самоотверженно бьются за каждую пядь Советской земли. В бой вступают главные силы Красной Армии, вооружённые тысячами танков и самолётов. Храбрость воинов Красной Армии – беспримерна. Наш отпор врагу крепнет и растёт. Вместе с Красной Армией на защиту Родины подымается весь советский народ.

Что требуется для того, чтобы ликвидировать опасность, нависшую над нашей Родиной, и какие меры нужно принять для того, чтобы разгромить врага?

Прежде всего необходимо, чтобы наши люди, советские люди поняли всю глубину опасности, которая угрожает нашей стране, и отрешились от благодушия, от беспечности, от настроений мирного строительства, вполне понятных в довоенное время, но пагубных в настоящее время, когда война коренным образом изменила положение. Враг жесток и неумолим. Он ставит своей целью захват наших земель, политых нашим потом, захват нашего хлеба и нашей нефти, добытых нашим трудом. Он ставит своей целью восстановление власти помещиков, восстановление царизма, разрушение национальной культуры и национальной государственности русских, украинцев, белорусов, литовцев, латышей, эстонцев, узбеков, татар, молдаван, грузин, армян, азербайджанцев и других свободных народов Советского Союза, их онемечение, их превращение в рабов немецких князей и баронов. Дело идёт, таким образом, о жизни и смерти Советского государства, о жизни и смерти народов СССР, о том – быть народам Советского Союза свободными, или впасть в порабощение. Нужно, чтобы советские люди поняли это и перестали быть беззаботными, чтобы они мобилизовали себя и перестроили всю свою работу на новый, военный лад, не знающий пощады врагу.

Необходимо, далее, чтобы в наших рядах не было места нытикам и трусам, паникёрам и дезертирам, чтобы наши люди не знали страха в борьбе и самоотверженно шли на нашу отечественную освободительную войну против фашистских поработителей. Великий Ленин, создавший наше государство, говорил, что основным качеством советских людей должны быть храбрость, отвага, незнание страха в борьбе, готовность биться вместе с народом против врагов нашей родины. Необходимо, чтобы это великолепное качество большевика стало достоянием миллионов и миллионов Красной Армии, нашего Красного Флота и всех народов Советского Союза.

Мы должны немедленно перестроить всю нашу работу на военный лад, всё подчинив интересам фронта и задачам организации разгрома врага. Народы Советского Союза видят теперь, что германский фашизм неукротим в своей бешеной злобе и ненависти к нашей Родине, обеспечившей всем трудящимся свободный труд и благосостояние. Народы Советского Союза должны подняться на защиту своих прав, своей земли против врага.

Красная Армия, Красный Флот и все граждане Советского Союза должны отстаивать каждую пядь советской земли, драться до последней капли крови за наши города и сёла, проявлять смелость, инициативу и смётку, свойственные нашему народу.

Мы должны организовать всестороннюю помощь Красной Армии, обеспечить усиленное пополнение её рядов, обеспечить её снабжение всем необходимым, организовать быстрое продвижение транспортов с войсками и военными грузами, широкую помощь раненым.

Мы должны укрепить тыл Красной Армии, подчинив интересам этого дела всю свою работу, обеспечить усиленную работу всех предприятий, производить больше винтовок, пулемётов, орудий, патронов, снарядов, самолётов, организовать охрану заводов, электростанций, телефонной и телеграфной связи, наладить местную противовоздушную оборону.

Мы должны организовать беспощадную борьбу со всякими дезорганизаторами тыла, дезертирами, паникёрами, распространителями слухов, уничтожать шпионов, диверсантов, вражеских парашютистов, оказывая во всём этом быстрое содействие нашим истребительным батальонам. Нужно иметь в виду, что враг коварен, хитёр, опытен в обмане и распространении ложных слухов. Нужно учитывать всё это и не поддаваться на провокации. Нужно немедленно предавать суду Военного Трибунала всех тех, кто своим паникёрством и трусостью мешают делу обороны, невзирая на лица.

При вынужденном отходе частей Красной Армии нужно угонять весь подвижной железнодорожный состав, не оставлять врагу ни одного паровоза, ни одного вагона, не оставлять противнику ни килограмма хлеба, ни литра горючего. Колхозники должны угонять весь скот, хлеб сдавать под сохранность государственным органам для вывозки его в тыловые районы. Всё ценное имущество, в том числе цветные металлы, хлеб и горючее, которое не может быть вывезено, должно безусловно уничтожаться.

В занятых врагом районах нужно создавать партизанские отряды, конные и пешие, создавать диверсионные группы для борьбы с частями вражеской армии, для разжигания партизанской войны всюду и везде, для взрыва мостов, дорог, порчи телефонной и телеграфной связи, поджога лесов, складов, обозов. В захваченных районах создавать невыносимые условия для врага и всех его пособников, преследовать и уничтожать их на каждом шагу, срывать все их мероприятия.

Войну с фашистской Германией нельзя считать войной обычной. Она является не только войной между двумя армиями. Она является вместе с тем великой войной всего советского народа против немецко-фашистских войск. Целью этой всенародной отечественной войны против фашистских угнетателей является не только ликвидация опасности, нависшей над нашей страной, но и помощь всем народам Европы, стонущим под игом германского фашизма. В этой освободительной войне мы не будем одинокими. В этой великой войне мы будем иметь верных союзников в лице народов Европы и Америки, в том числе в лице германского народа, порабощённого гитлеровскими заправилами. Наша война за свободу нашего отечества сольётся с борьбой народов Европы и Америки за их независимость, за демократические свободы. Это будет единый фронт народов, стоящих за свободу против порабощения и угрозы порабощения со стороны фашистских армий Гитлера. В этой связи историческое выступление премьера Великобритании г. Черчилля о помощи Советскому Союзу и декларация правительства США о готовности оказать помощь нашей стране, которые могут вызвать лишь чувство благодарности в сердцах народов Советского Союза, – являются вполне понятными и показательными.

Товарищи! Наши силы неисчислимы. Зазнавшийся враг должен будет скоро убедиться в этом. Вместе с Красной Армией поднимаются многие тысячи рабочих, колхозников, интеллигенции на войну с напавшим врагом. Поднимутся миллионные массы нашего народа. Трудящиеся Москвы и Ленинграда уже приступили к созданию многотысячного народного ополчения на поддержку Красной Армии. В каждом городе, которому угрожает опасность нашествия врага, мы должны создать такое народное ополчение, поднять на борьбу всех трудящихся, чтобы своей грудью защищать свою свободу, свою честь, свою родину – в нашей отечественной войне с германским фашизмом.

В целях быстрой мобилизации всех сил народов СССР, для проведения отпора врагу, вероломно напавшему на нашу родину, – создан Государственный Комитет Обороны, в руках которого теперь сосредоточена вся полнота власти в государстве. Государственный Комитет Обороны приступил к своей работе и призывает весь народ сплотиться вокруг партии Ленина – Сталина, вокруг Советского Правительства для самоотверженной поддержки Красной Армии и Красного Флота, для разгрома врага, для победы.

Все наши силы – на поддержку нашей героической Красной Армии, нашего славного Красного Флота!

Все силы народа – на разгром врага!

Вперёд, за нашу победу!»

Независимо ни от каких стратегических раскладок, ни от каких теорий, эвакуация советской промышленности в первые месяцы войны признана во всем мире деянием грандиозным, беспримерным, уникальным и пр. У нас тоже, впрочем, она признается таковой – но как-то между делом. Едва ли можно найти книгу по истории войны, где бы не уделялось несколько абзацев этой беспрецедентной операции. Едва ли можно найти работу по истории войны, где этой операции уделялось бы более, чем несколько абзацев. Исключением стала книга Г.Е. Куманева «Проблемы военной истории отечества» – там данной теме уделена целая глава из 18 страниц! Кое о чем повествуется в собранных им же рассказах сталинских наркомов. И на этом – все! Если и есть еще какие-нибудь работы, то уж в таких недрах, куда без отбойного молотка не попадешь.

Странное, очень странное пренебрежение, вы не находите? Создается такое впечатление, что кто-то в свое время направил поток исторических работ в обход этой темы, а потом, когда протопталась колея, про нее и вовсе забыли. Кстати, и работ по экономическому развитию СССР после 1941 года тоже практически не существует.

И что любопытно – на той тоненькой тропиночке, которую протоптала в этой теме официальная история, тоже больше вопросов, чем ответов…

Самая первая странность не заставляет себя долго ждать. Она появляется сразу же, за порогом. По официальной версии, не имеющее аналогов в мировой истории перемещение миллионов (!) людей и колоссальных материальных ценностей… производилось экспромтом. Планы эвакуации заранее не составлялись, а разрабатывались в рекордные сроки уже после 22 июня.

Историк Юрий Горьков пишет, излагая общепринятую версию: «Незадолго до начала войны, в апреле – мае 1941 г. делались попытки предусмотреть, какие предприятия и в какой последовательности должны быть эвакуированы в глубь страны… Были поставлены задачи по разработке планов эвакуации, планов минирования и подрыва объектов, которые не могли быть вывезены на восток»[126].

И сразу возникает вопрос: кто и перед кем ставил такие задачи? Какое ведомство и что именно пыталось предусмотреть? Автор ссылается на Косыгина, и даже не заглядывая в Косыгина, можно сказать, что тот также не конкретизирует: были поставлены, и все! Товарищ Косыгин в 1941 году был зампредом Совнаркома, а стало быть, речь идет о каких-то совнаркомовских структурах. Даже в 1980 году ему очень неудобно ссылаться на Сталина – однако между строк прочитывается, что задачи ставил Сталин. Но это совершенно не есть факт. Мало ли кто в советской верхушке мог накануне войны озаботиться этой темой?

Не будем верить в тотальную осведомленность всех и обо всем. К 1941 году режим секретности в СССР соблюдался должным образом, и даже иной раз сверхдолжным. Так что просто отметим для себя: человек, бывший зампредом Совнаркома по легкой промышленности, утверждает, что ничего о предварительных планах эвакуации не слышал.

Дальше Юрий Горьков пишет:

«То, что в самом начале войны пришлось создавать специальные органы по эвакуации и решать эти вопросы, которые должны быть заранее спланированы, говорит о том, что таких разработок в Совнаркоме не было».

О каких специальных органах идет речь – известно. 24 июня совместным постановлением СНК и ЦК ВКП(б) был создан Совет по эвакуации. Его состав: Л.М. Каганович (председатель), А.Н. Косыгин (зам. председателя), Н.М. Шверник (зам. председателя), Б.М. Шапошников, С.Н. Круглов, П.С. Попков, Н.Ф. Дубровин и А.И. Кирпичников.

Вам ничего тут не кажется странным? А именно – подбор персоналий? Почему в органе, ведавшем такой сверхважной вещью, как эвакуация, нет ни одного человека из тех, кто впоследствии вошел в ГКО? Во главе всех более или менее важных начинаний всегда оказывался кто-нибудь из «руководящей пятерки», а здесь начальствовал Каганович, не справившийся толком даже с руководством одними лишь железными дорогами[127]. Микоян впоследствии пытался объяснить это назначение следующим образом: мол, тогда считалось, будто главным в этих вопросах должен быть Наркомат путей сообщения. Но эвакуационными перевозками ведал не НКПС, а Управление военных сообщений, абсолютно не подчинявшееся штатскому наркому. А из высокопоставленных военных в Совет входит один лишь маршал Шапошников, который перед войной отвечал за строительство укрепрайонов, а в первые дни войны занимался и вовсе непонятно чем – но уж никак не руководством перевозками[128].

Ладно, примем за версию: возил грузы УВОСО, а общее руководство возложили на НКПС. Г.А. Куманев в своей работе «Война и эвакуация в СССР» приводит свидетельство о том, как готовились к эвакуации в ведомстве товарища Кагановича. В частности, бывший заместитель наркома путей сообщения и начальник Грузового управления НКПС Н.Ф. Дубровин вспоминал: «Конкретными, заблаговременно разработанными эвакуационными планами на случай неблагоприятного хода военных действий мы не располагали. Положение осложнялось тем, что многие предприятия прифронтовых районов до последней возможности должны были давать продукцию для обеспечения нужд обороны. Наряду с этим нужно было своевременно подготовить оборудование промышленных объектов к демонтажу и эвакуации, которую приходилось часто осуществлять под артиллерийским обстрелом и вражескими бомбардировками.

Между тем необходимого опыта планирования и проведения столь экстренного перемещения производительных сил из западных районов страны на восток у нас не было. Помню, как по заданию директивных органов мы специально разыскивали в архивах и библиотеках Москвы, в том числе в Государственной библиотеке им. В.И. Ленина, хотя бы отрывочные сведения об эвакуации во время первой мировой войны, но найти почти ничего не удалось. Опыт приобретался в ходе военных действий».

Ну, если эвакуация на самом деле проводилась так… чу, колокольчик! Бросайте книжку, немецкий барон зовет русских холопов пятки ему чесать! Не зовет? Ну, стало быть, не так все это было… И либо лукавит товарищ Дубровин, либо говорит лукавую же правду: не было в НКПС этих планов. Но не более того.

…Продержался Лазарь Моисеевич в качестве председателя данного органа недолго. 26, 27 июня и 1 июля в Совет по эвакуации были введены Микоян, в качестве первого заместителя председателя, Берия и Первухин, тоже в качестве зампреда, то есть в нем появились, наконец, серьезные люди. 3 июля 1941 года председателем Совета по эвакуации был назначен кандидат в члены Политбюро ЦК, секретарь ВЦСПС Шверник – с какого перепугу на эту должность поставили профсоюзника, вообще непонятно. 16 июля Совет переименовали в Комитет по эвакуации. Теперь в него входили Шверник (председатель), Косыгин (зам. председателя), Первухин (зам. председателя), Микоян, Каганович, Сабуров и Абакумов (НКВД). Берия, как видим, из данной структуры уже испарился, так что снова в ней не оказалось ни одного члена ГКО. Исчез и Шапошников, вскоре назначенный, как мы помним, начальником Генерального штаба.

Ну, и что мы имеем в итоге? А в итоге мы имеем не комитет, а форменный карнавал. Председатель – многолетний профсоюзник, в заместителях два зампреда Совнаркома, но каких! Косыгин – в недавнем прошлом нарком текстильной промышленности, Первухин – нарком электростанций. По этой логике, могли бы назначить и председателя Союза писателей… Далее: Микоян – нарком внешней торговли, о Кагановиче мы уже говорили, Сабуров – зампредседателя Госплана, самое время, конечно, планы размещения заводов составлять, до войны не успеть было… А в целом ощущение такое, словно бы мобилизовали людей из советской верхушки, кто меньше других загружен, и отправили командовать эвакуацией. Разве что Абакумов – но сами понимаете, до каких «параллельных» поручений было руководителю особых отделов в начале войны. Нет, может статься, он и приходил на заседания – поспать немного…

Тщетно пыталась я выловить и какую-то конкретную информацию о том, чем занимался Совет. Нашлась, правда, парочка «боковых» поручений. С 5 июля, например, на железных дорогах начали работать эвакопункты, которые организовывали питание и медицинское обслуживание эвакуируемых, к 22 августа их насчитывалось 128 штук. Дело, конечно, хорошее, но перед тем как обеспечивать питанием, всех этих людей надо было собрать, посадить в вагоны, привезти эти вагоны на данные станции… Или, скажем, 11 июля Косыгин возглавил группу инспекторов при комитете, которые контролировали проведение эвакуации предприятий. Контроль – дело опять же хорошее – но кто проводил саму эвакуацию?

Молчат господа историки, молчат насмерть…

…Так, согласно официальной версии, выглядела организация той операции, которая во всем мире признана беспрецедентной. Без предварительных планов, в пожарном порядке, во главе с председателем советских профсоюзов, которому помогали люди, никаким боком не соприкасавшиеся с тем делом, коим были призваны руководить. А вот начальник Управления военных сообщений, которое реально занималось эвакоперевозками, в их число не вошел.

В общем, трудно найти структуру, которая бы так откровенно кричала о своей декоративности, как Комитет по эвакуации.

А теперь посмотрим, как выглядела эта никем заранее не подготовленная эвакуация. 27 июня было подписано постановление ЦК и Совнаркома «О порядке вывоза и размещения людских контингентов» и определены приоритеты: кого и что вывозить в первую очередь.

Постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР «О порядке вывоза и размещения людских контингентов и ценного имущества». 27 июня 1941 г.

Строго секретно

Центральный Комитет ВКП(б) и Совет Народных Комиссаров Союза ССР постановляют.

1. Объекты и время эвакуации как населения, так и материальных ценностей устанавливаются Советом по эвакуации или Военными Советами фронтов, которым предоставить право, в силу сложившейся обстановки, устанавливать самостоятельно порядок и время эвакуации.

2. В первую очередь эвакуации подлежат:

а) важнейшие промышленные ценности (оборудование – важнейшие станки и машины), ценные сырьевые ресурсы и продовольствие (цветные металлы, горючее, хлеб) и другие ценности, имеющие государственное значение;

6) квалифицированные рабочие, инженеры и служащие вместе с эвакуируемыми с фронта предприятиями, население, в первую очередь молодежь, годная для военной службы, ответственные советские и партийные работники.

3. Все ценное имущество, сырьевые и продовольственные запасы, хлеба на корню, которые, при невозможности вывоза и оставлении на месте, могут быть использованы противником, в целях предотвращения этого использования, – распоряжением Военных Советов фронтов должны быть немедленно приведены в полную негодность, т. е. должны быть разрушены, уничтожены и сожжены.

4. Осуществление вывоза по заданиям Совета по эвакуации и Военных Советов фронтов возлагается на местные органы Советской власти.

Размещение вывозимого населения и ценного имущества производится по указаниям Совета по эвакуации – Совнаркомами союзных республик.

5. Организация питания вывозимого населения в пути следования возлагается на органы НКВнуторга СССР и Центросоюз, а в пунктах размещения – на СНК союзных республик и облисполкомы.

6. Прием, размещение, трудовое устройство эвакуируемого населения возлагается на СНК союзных республик и облисполкомы, под ответственность председателей.

7. Предоставление железнодорожных транспортных средств и осуществление перевозки до пунктов размещения эвакуируемого населения, промобъектов и государственных ценностей, – возлагается на НКПС СССР»[129].

В тот же день приняты решения о вывозе из Ленинграда ценностей и картин ленинградских музеев, из Москвы – государственных запасов драгоценных металлов, драгоценных камней, Алмазного фонда СССР и ценностей Оружейной палаты Кремля.

Но это еще что! Тем же числом помечено постановление Политбюро, скромно именуемое «Вопрос НКАП» (наркомата авиационной промышленности), которым предписывалось оному наркомату начать эвакуацию предприятий авиапрома из Ленинграда и Москвы! Якобы в «целях сохранения от воздушной бомбардировки» – но куда какой-то там бомбардировке по разрушительному воздействию до переброски завода, особенно экспромтом…

Немцы еще до Минска не дошли!

29 июля принято решение о «переброске» (читай: эвакуации) из Москвы «с целью разгрузки столицы» 23 наркоматов, союзных комитетов и пр. полностью и столько же частично, причем в разные города. Еще одним постановлением от 11 июля определяется порядок эвакуации предприятий из Ленинграда и Москвы!

Едва ли стоит лишний раз называть имена людей, которые одни только могли принимать такие решения (и товарищ Шверник в их число не только не входил, но даже и права совещательного голоса там не имел). Ну, и по какому варианту все это проделывалось? Какие, спрашивается, планы были у советского правительства на грядущую войну? Малой кровью на чужой территории?

А теперь кое-что о порядке эвакуации. Прочитаем то самое постановление Политбюро, о котором уже шла речь.

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «Вопрос НКАП. 27 июля 1941 г.

«В целях сохранения авиационных заводов от воздушной бомбардировки, обязать тт. Шахурина и Кагановича Л.М. немедленно приступить к переброске оборудования и кадров следующих предприятий:

1) Завод № 24 (Москва) в Куйбышев, на новостройку.

2) Завод № 1 (Москва) тоже;

3) Завод № 39 (Москва) в Казань, на 124 завод;

4) Завод № 82 (Москва) в Казань, на 27 завод;

5) Завод № 218 (Ленинград) в Казань, на фабрику кинопленки;

6) Заводы № 234 и № 451 (Ленинград) в Уфу, на Моторный завод № 384;

7) Завод № 213 (Москва) в Энгельс, на мясокомбинат;

8) Заводы № 23 и № 47 (Ленинград) в Новосибирск, на завод № 153;

9) Заводы № 380 и № 381 (ленинградские) в Тагил на вагоностроительный завод;

10) завод № 81 на автосборочный и новостроящийся моторный в г. Омске;

11) Завод № 28 (Москва) в г. Павлов* Горьковской области.

Поручить тт. Кагановичу Л.М. (созыв). Вознесенскому, Микояну и Шахурину разработать сроки и порядок эвакуации, а также определить ответственных лиц за проведение указанной работы»[130].

Оно конечно, сроки и порядок эвакуации поручено разработать комитету, однако пункты назначения указаны в самом Постановлении, а значит, планы эвакуации к тому времени уже были разработаны. Согласитесь, мясокомбинат не слишком подходит для размещения авиазавода – хотя бы потому, что последний требует во много раз больше электроэнергии, да и инженерные сети, и пути сообщения… Вот чего-чего, а строительства новых электростанций после начала войны только и не хватало!

То же самое продолжается и дальше. Планы разработаны детальнейшим образом. «Из Ленинграда завод № 7 – в Куйбышев, № 349 – в Казань, № 350 – в Новосибирск, № 354 – на ст. Ночка Пензенской области, № 357 – в Омск.

Из Москвы: завод № 46 – в Свердловскую область, завод № 4 – в Красноярск, завод № 232 – в Сталинград, завод № 5 (боеприпасов) – в Муром, завод № 77 – в Новосибирск, завод № 6 – в Молотов, завод № 522 – в Нижний Тагил и так далее. В постановлении указывался срок погрузки – не более 5–7 суток»[131].

Или, скажем, 13 июля 1941 года ГКО постановил организовать в глубоком тылу производство бронебойных и зенитных снарядов. Для этого надо было вывезти из Ленинграда и Москвы 2800 станков. Срок выполнения – 10 дней. Из Москвы, Ленинграда, Киева и Одессы следовало перебросить 5 тысяч рабочих и специалистов. Сроки исполнения – два дня.

Еще пример – уже упоминавшийся нами Харьковский дизельный завод. Его сумели перебазировать в Челябинск, практически не прерывая производства. В тот день, когда из Харькова ушел последний эшелон, в Челябинске выпустили первые дизеля. А значит, электростанции уже построены, ток подведен и даже разведен по цехам, подъездные пути готовы – осталось лишь установить станки и распаковать ящики с заготовками.

Уже не в книге, а в интервью Г.А. Куманев говорит: «Знаете, часто показывают в кино: эшелон с оборудованием, станками, рабочими выгружают где-то за Уралом в чистом поле, в снег… Но я ведь историк, работаю с документами. И просто обомлел, получив в архиве огромную схему – гигантскую «простынь» – эвакуации предприятий: с поразительной точностью было учтено оборудование, эвакуируемые кадры, расписание – день в день. Размещено – не в степи (за редчайшим исключением), а на площадках смежных предприятий! Пущено в ход – по плану, в необычайно сжатые сроки – в среднем за 1,5 месяца!»[132]

И все без предварительных планов! Все экспромтом! За какую-то неделю была составлена та самая «простынь», которую видел господин Куманев, детальнейший план перемещения промышленной базы в восточные районы страны! При этом надо было учитывать множество самых разнообразных вещей: наличие площадок для производства, удобство путей сообщения, близость смежников и поставщиков, чтобы не гонять поезда за тысячи километров, и многое другое. В общем, если Госплан за полгода справится с такой задачей, то ему можно давать премию за ударную работу, а в целом такие схемы создаются и отлаживаются десятилетиями, в крайних обстоятельствах – годами, корректируясь и увязываясь с народнохозяйственными планами…

Кстати, насчет народнохозяйственных планов. В январе 1939 года, на XVIII съезде ВКП(б), была принята третья пятилетка, в соответствии с которой в ближайшие годы надлежало построить в восточных, далеких от границы районах страны 2900 так называемых предприятий-дублеров – крупных оборонных заводов, выпускающих ту же продукцию, что и предприятия в угрожаемой зоне – то есть продублировать, большей частью на Урале и в Поволжье и отчасти в Сибири, советский оборонный комплекс. Насколько реально было, при общем колоссальном напряжении сил, построить к началу войны, то есть максимум за три года, еще три тысячи крупных заводов, целую сеть новых железнодорожных путей к ним, новые электростанции, рабочие городки со всей инфраструктурой? В общем-то, можно – строить у нас за десять лет научились.

А вот насколько реально было обеспечить их оборудованием, (что означало еще и повышение мощностей станкостроительных предприятий, а у нас «группа А» и так была перегружена)? Насколько реально в кратчайшие сроки обучить рабочих? Да и где взять несколько миллионов новых рабочих (старые-то заняты на действующих предприятиях)? И ради чего? Чтобы в итоге получить удвоение оборонных заводов, которых и так, судя по числу танков и самолетов, выше меры…

К началу войны были построены фундаменты и корпуса цехов, инженерные сети, подъездные пути, решены вопросы электро- и прочего снабжения новых предприятий. Что же касается второго «букета» задач, то решать его не пришлось. В Постановлении от 27 июня, помните? «1) Завод № 24 (Москва) в Куйбышев, на новостройку.2) Завод № 1 (Москва) тоже»…

На подготовленные площадки точно, как по мерке, «легли» эвакуированные заводы, вывезенные подчистую – со станками, запасами, рабочими и их семьями.

Надо же, как угадали в тридцать девятом году развитие событий в сорок первом!

…Еще один совершенно дивный документ, и даже с архивной ссылкой, приводит Г.А. Куманев. 18 июля 1941 года в письме, направленном в Совет по эвакуации, Генеральный штаб Красной Армии отмечал: «Эвакуация населения и промпредприятий с западной границы СССР происходила без заранее составленного в мирное время эвакоплана, что, несомненно, отражается и на ее осуществлении». И вы знаете, что предложил в связи с этим Генштаб Совету по эвакуации? «Дать указания соответствующим наркоматам на проработку плана вывоза подведомственных им предприятий, определив для них заранее эвакобазы».

Особенное очарование данному документу придает дата – через неделю после того, как постановлением правительства каждому эвакуируемому московскому и ленинградскому заводу была выделена конкретная площадка для размещения.

Впрочем: а если взглянуть на документ под другим углом? Как там у нас с «переводом с военного»? Эвакуация проходит в обстановке бардака, потому что нет составленного в мирное время эвакоплана – в отличие от остальной страны, где он есть. Для западной границы и в самом деле его могло не быть – данная территория вошла в состав СССР лишь в 1939 году, да и оборонных предприятий там было не густо. Но если эвакопланов нет по всей стране, с какой стати Генштаб РККА станет ссылаться на отсутствие того, о чем никто в государстве ни сном ни духом?

Инициативных людей в СССР было много, планы они составляли и предложения присылали активнейшим образом. Сталин регулярно их осаживал, как осадил кого-то из работников московского обкома при попытке составить план эвакуации Москвы. Мол, придет время, вам скажут. Пришло время – и сказали, и организовали в считаные дни.

О чем говорят все вышеприведенные свидетельства? О том, что об эвакопланах не имели понятия НКПС, Совнарком, московский обком (чуть не сказала – Совет по эвакуации, ха-ха!) и т. д. Однако это не значит, что их не было. И в этом вопросе я более чем тенденциозна. Почему?

Представим себе, как выглядит выполнение постановления об эвакуации на конкретном заводе. Любая работа состоит из мелочей, вот и давайте попытаемся себе эти мелочи уяснить. Даже самые элементарные вещи – сколько времени в условиях войны займет процесс добывания нужного количества досок, брезента, веревок для упаковки грузов и оборудования? Между тем очевидцы вспоминают, что на Ижорском заводе, например, станки грузили не просто так, а сколачивали ящики. А составление расписания работы автотранспорта? А режим погрузки, чтобы грузы не забивали станции? А очередность вывоза станков, запасов, оборудования, рабочих, чтобы по мере их прибытия можно было сразу налаживать производство?

Кстати, вторая очередь для Ижорского и Кировского заводов наступила осенью, 4 октября, когда уже было замкнуто кольцо блокады. При этом пять тысяч рабочих и служащих вывезли самолетами! Оборудование и остальной заводской персонал везли по железной дороге и затем через Ладогу. Эвакуация должна была начаться в тот же день и завершиться к 1 ноября, но уже в октябре на новом месте следовало развернуть производство танков с производительностью 1–2 штуки в сутки, а в декабре выпустить 210 танков КВ, то есть по семь штук в сутки. Что это значит? А значит это, что порядок вывоза заводов был продуман до последнего ящика болтов и набора инструментов, чтобы на новом месте, ничего не добывая, тут же разворачивать производство. Сколько времени нужно на один лишь расчет графика вывоза танкового завода?

Однако ведь это была далеко не вся эвакуация. На восток вывозили не только «оборонку», но и другие важные заводы, оборудование электростанций, запасы сырья и готовой продукции, трактора и комбайны с МТС, продовольствие, зерно, угоняли скот. Представьте себе движение гуртов в десятки и сотни тысяч голов, которые надо кормить, а главное, поить, доить вовремя, не допустить инфекционных заболеваний. Уезжали на восток сотни вузов и научно-исследовательских институтов, вместе с сотрудниками, документацией и оборудованием, уезжали театры и киностудии.

Совершенно потрясающая вещь – эвакуация Москвы. Около семидесяти наркоматов, комитетов, главков, банков и прочих общегосударственных учреждений за один день, 15 октября, выехали в 28 городов. Если бы дело происходило в Российской империи, на этом в истории государства можно было бы ставить точку. (Это, кстати, объясняет, почему Сталин до последнего оставался в Москве – даже если в Куйбышеве к тому времени была подготовлена новая, запасная столица, все равно на отладку связи потребовалось бы некоторое время, а тогда дорог был каждый день.) То, что при данном перебазировании руководства удалось сохранить управление страной – само по себе вещь фантастическая.

И вот, наконец, итоги эвакуации, которые приводит Юрий Горьков:

«С июля по декабрь 1941 г. было эвакуировано 2593 предприятия, в том числе 1523 крупных предприятия, из которых 1360 были военные, эвакуированные в первые три месяца войны. Из общего числа эвакуированных крупных предприятий было направлено: 226 – в Полволжье, 667 – на Урал, 244 – в Западную Сибирь, 78 – в Восточную Сибирь, 308 – в Казахстан и Среднюю Азию.

В предельно сжатые сроки было вывезено железнодорожным транспортом более 10 млн человек и водным путем – 2 млн человек.

За 1941–1942 гг. всего было эвакуировано 2,4 млн голов крупного рогатого скота, 5,1 млн овец и коз, 200 тыс. свиней, 800 тыс. лошадей.

За время войны из районов, которым угрожал захват противника, по железным дорогам проследовали около 1,5 млн вагонов, или 30 тыс. поездов с эвакуированными грузами.

Сроки эвакуации были предельно сжаты. На новых местах в среднем через 1,5–2 месяца предприятия начинали давать продукцию»[133].

Знаете… у меня, слава богу, не гуманитарное, а техническое образование и определенный опыт работы на заводе, и я представляю себе, как функционирует промышленность. Вывезти промышленную базу из-под носа у немцев было невозможно, поэтому Гитлер и не учел этот вариант. А вот вывезти ее без предварительного плана – невероятно. В качестве примера «спонтанной» эвакуации можно привести отрывок из воспоминаний авиаконструктора Яковлева, где он приводит диалог с другим конструктором, Поликарповым, как раз на эту тему.

«– Что же будет дальше? – прервал молчание Поликарпов.

– Будем эвакуировать заводы в Сибирь и увеличивать выпуск самолетов, – чересчур бодро ответил я.

– Знаю я эти эвакуации, – угрюмо буркнул Николай Николаевич. – В первую мировую войну мы эвакуировали Русско-Балтийский завод из Риги в Петроград… Всего 500 километров, и то ничего не получилось. Создалась страшная пробка! Чтобы пропустить воинские эшелоны, пришлось в пути сбросить все станки вместе с платформами под откос. Так они и ржавели вдоль всего полотна железной дороги, по обеим сторонам. А тут Сибирь… Тысячи километров. Вы идеалист, Александр Сергеевич».

А что же Совет по эвакуации? Насчет этого органа у меня есть одна забавная версия, в которую хорошо вписывается и лихорадочная активность руководства НКПС по подготовке эвакуации, и «неосведомленность» Генштаба, и персональный состав Совета. Если Сталин и вправду делал ставку на вывоз из-под носа у гитлеровцев промышленной базы, то ему жизненно необходимо было сохранить эти планы в секрете от гитлеровской агентуры, которой в СССР, несмотря на все репрессии, оставалось еще достаточно на всех уровнях. А значит, следовало позаботиться о прикрытии. И в этом качестве было бы очень удобно в первые недели войны начать судорожные движения по подготовке эвакуации. Неплохо было бы и создать какую-нибудь структуру, посадить в нее людей известных и в немалых чинах, и пусть поднимают шум и развивают бурную деятельность. Задача всего этого действа – убедить Гитлера, что разговоры о вывозе заводов – не более чем болтовня. Пусть вермахт наступает главными силами на Москву, в полной уверенности, что Украина никуда не денется – а между тем под прикрытием всей этой катавасии некие люди, спокойно и без лишнего шума, станут делать дело. Пока Гитлер спохватится, поймет, что происходит, можно будет отыграть на Украине несколько сотен, а то и тысяч эшелонов.

А что тут, собственно, невероятного? Операция-то простенькая – всего-навсего небольшое количество грубо упакованной дезы. Разве наши спецслужбы такие игры закручивали?

…И это в общем-то все, что можно рассказать про эвакуацию в ее базовом варианте. Механизм этой беспримерной операции не изучал никто и никогда. Сказано же – гениальный экспромт, чудо, возникшее из ниоткуда, само собой, по мановению длани Кагановича и Шверника…

Впервые об эвакуации военных заводов заговорили в 1915 году, когда неудачно действовавшая на германском фронте русская армия отступала из Польши. Тогда это действо на самом деле проводилось без предварительного плана – и давайте посмотрим, как оно выглядело[134].

…Первый блин, как водится, вышел комом: на железных дорогах схлестнулись два грузопотока – воинские и эвакуационные перевозки – и успешнейшим образом дезорганизовали и без того не блестяще организованное движение. В итоге и армии помешали воевать, и большинство заводов досталось немцам. Руководили эвакуацией начальники снабжения войск – и, естественно, все грузы, идущие в тыл, были у них на положении падчерицы. Потом дело на железных дорогах более-менее наладилось – например, из одной только Риги было вывезено около 30 тысяч вагонов различных грузов. Зато сработал другой элемент хаоса – систему демонтажа и вывоза производства придумывали на ходу, а в реальности просто кидали в вагоны, что придется.

Во второй половине года об эвакуации задумались всерьез. Выглядело это… нет, такое надо цитировать дословно: «Осенью 1915 г. был создан авторитетный орган, который должен был взять в свои руки работу по эвакуации предприятий и учреждений из прифронтовых районов – Эвакуационная комиссия при особом совещании по обороне. Ее возглавил председатель Государственной думы М.В. Родзянко (похоже, с этого органа и скопировали Совет по эвакуации. – Е.П.). Одновременно стала формироваться законодательная база (! – Е.П.), обеспечивающая проведение мероприятий по эвакуации. При штабах фронтов организовывались районные эвакуационные комиссии… Началась предварительная (!! – Е.П.) разработка планов эвакуации отдельных районов и промышленных центров. Размещение и запуск эвакуируемых предприятий на новых местах были самыми слабыми звеньями в эвакуационной работе…»[135]

Да уж, если описанная законотворческая деятельность была сильным звеном… Слабое выглядело так: кое-как погруженные и с трудом пропихнутые по железной дороге заводы везли куда попало. Часть предприятий из Риги вывезли в Петроград, притом что из-за нехватки угля другие предприятия из Петрограда вывозились. Через год после эвакуации в строй вступило 20–25 % вывезенных заводов.

В Гражданскую войну этот подвиг попытались повторить большевики. В феврале 1918 года, когда немцы подошли к Петрограду, было принято решение о перебазировании из столицы 126 крупных предприятий. Полностью или частично удалось вывезти 75 из них. Говорят, какие-то вроде бы смогли где-то восстановить. Но в целом результаты оказались таковы, что председатель чрезвычайной комиссии по снабжению Красной Армии Л.Б. Красин в декабре 1918 года на II съезде Совета народного хозяйства говорил: «…Еще больший удар промышленности был нанесен эвакуацией Петрограда, которая была решена внезапно… и которая фактически свелась почти к полному разрушению петроградской промышленности. В настоящее время нет почти ни одного эвакуированного завода, который сколько-нибудь полно восстановил свою деятельность. В результате этой эвакуации значительное количество станков, машин и материалов очутилось на Неве, на Ладоге, и до сих пор десятки барж стоят у нас неразгруженными по водным системам»[136]. Это не говоря о тех грузах, которые были украдены в пути, вывалены на неустановленных станциях или просто сброшены под откос. А самое пикантное в этой ситуации то, что Петроград так и не был взят.

Алексей Мелия приводит в своей работе историю злоключений Петроградского подковного завода, судьба которого, в общем-то, может считаться благополучной. В 1918 году часть подковного завода вывезли из Петрограда. Оборудование погрузили на баржу и отправили водой на Урал. В Череповце баржа дала течь. Ее разгрузили, оборудование спустили на берег, где местные власти тут же дали добро на «усиление» им собственных заводов. То, что осталось после этой операции, перегрузили в вагоны и все-таки довезли до Урала, где все это попало на Юрюзанский завод. Конец первой серии.

К тому времени запас подков в армии закончился. Половина завода странствовала по российским просторам, но ту часть, что осталась в Петрограде, удалось как-то запустить. После чего заводчане отрядили людей на поиски эвакуированной половины. В конце 1923 года представители основной площадки добрались до Юрюзани и обнаружили, что эвакуированные станки около года простояли в вагонах, затем их свалили на заводском дворе и лишь в 1922 году начали затаскивать в цеха. На этом закончилась серия вторая.

В третьей, продолжительностью около двух лет, шел долгий гнилой базар между предприятиями и ведомствами: возвращать ли станки обратно в Питер или же пытаться производить подковы на Урале. Наконец, в ВСНХ взглянули на карту страны, прикинули, что если везти завод обратно, то в случае войны придется всю бодягу начинать заново, и решили все же производить подковы и в Юрюзани тоже. Много ли к тому времени осталось от станков – история умалчивает.

Как видим, эвакуация на деле обернулась дезорганизацией промышленности в чистом виде. Так бывает в тех случаях, когда Комитет по эвакуации создается после начала войны, причем бывает неотвратимо.

Но в 1941 году все происходило совсем по-другому.

А.И. Шахурин был в войну наркомом авиационной промышленности. Авиапром – это колоссальная система: огромные заводы, сложнейшая продукция, множество обеспечивающих производств. Прямо скажем – не подковный завод. Между тем все это было аккуратно перенесено в восточные районы страны и к лету 1942 года заработало на полную мощность.

Уже в 90-х годах он рассказывал:

«Крупный авиационный завод – это 15–30 тыс. работающих, а с членами семей 30–60 тыс. человек, от 5 до 10 тыс. единиц оборудования, для которого нужно не менее 150–200 тыс. кв. м производственной площади и хотя бы 100 тыс. кв. м жилья. Все это тронулось на восток, действующими остались очень немногие заводы. В движении находились и заводы-поставщики.

В соответствии с решениями ГКО об эвакуации главные инженеры или директора заводов выезжали ранее с группой работников, подготавливали планировку размещения цехов, их границы, намечали, что и где будет размещаться. На новое место ежедневно прибывали эшелоны с людьми и оборудованием».

Напомним, что «новое место» – это не чистое поле. Это готовая площадка с подведенными инженерными сетями, с энергоснабжением. Для авиапрома, заводы которого были огромны, так что где попало их не приткнешь, это зачастую оказывались предприятия-«дублеры», та самая, заложенная согласно решению 1939 года, великолепная незавершенка. Но о ней чуть позже.

«…Созданный 23 июня при СНК СССР Совет по эвакуации и НКПС обеспечивали заводы авиационной промышленности подвижным составом бесперебойно (ха-ха-ха! Каганович как раз не сумел обеспечить нужды фронта, за что у него сначала забрали фронтовые перевозки, а в конце концов, весной 1942 года, сняли и с поста наркома. А уж Совет по эвакуации подвижным составом и вовсе не располагал. – Е.П.). Погрузки проводились днем и ночью. Большегрузные штамповочные молоты, крупногабаритные детали гидропрессов устанавливались по одной штуке на толстый лист котельного железа и по подложенным на всем протяжении, до места погрузки, стальным пруткам двумя-четырьмя мощными тракторами продвигались к эстакаде.

Все оборудование крупнейших в стране заводов, все заделы, все силовые кабели, материальные склады – все было демонтировано в течение десяти дней… На заводах, казавшихся вымершими, остались небольшие группы рабочих и десятка три-четыре станков в качестве ремонтной мастерской для нужд фронта».

При подходе немцев эти небольшие группы уничтожали оставшееся оборудование и уходили вместе с последними частями Красной Армии.

Запорожский моторостроительный завод эвакуировался, не прекращая работы.

«Враг подошел к Запорожью. Наркомат дал указание об эвакуации. Директор завода приказал: «Помните, товарищи, к демонтажу оборудования следует подходить вдумчиво. В первую очередь снимайте станки и агрегаты, где есть необходимый задел, остальные пусть еще работают. Мы должны так спланировать, чтобы на новом месте скорее начать выпуск двигателей».

На завод прибыли для помощи и более оперативного решения вопросов заместители наркома М.В. Хруничев и А.И. Кузнецов, начальник моторного главка Я.В. Жуков. Секретарь обкома А.П. Кириленко с частью аппарата переехал на моторостроительный завод, помогая решать вопросы по его эвакуации. Под огнем противника станки грузились в эшелоны, и к 29 сентября завод был эвакуирован».

15 октября очередь дошла до Москвы. В этот день ГКО принял постановление об эвакуации города. В 11 часов утра все наркомы были вызваны в Кремль, где Молотов приказал им в тот же день вылететь из Москвы. Однако Шахурин пробился к Сталину и получил позволение остаться руководить эвакуацией предприятий.

«Остаток этого дня ушел на то, чтобы получить побольше вагонов для эвакуации, согласовать в наркомате неотложные вопросы и побывать на заводе. Проверил, как идет погрузка в вагоны оборудования, работающих вместе с их семьями. И нужно прямо сказать: нигде не заметил никакого паникерства или бестолковщины. Можно было просто удивляться, насколько организованно, без суматохи и со знанием дела проводилась эта невиданная в истории нашей страны и промышленности, грандиозная по своим масштабам работа. Сколько было вложено выдумки и таланта в это невиданное до сих пор дело! Так, на заводе, где директором был А.Т. Третьяков, вдоль зданий цехов были проложены временные железнодорожные пути, выстроены платформы. Некоторые окна превращены в открытые проемы, позволяющие по наклонным помостам вкатывать оборудование на платформу и оттуда в вагоны или на железнодорожные платформы.

С завода возвращаемся ночью. Едем по темной Москве в Кремль, в Совет по эвакуации, к Н.М. Швернику и А.Н. Косыгину добывать вагоны под погрузку. Докладываем, сколько погрузили за сутки и сколько нужно на завтра. Совет очень строго проверяет, все ли погрузили, что нужно и насколько обоснована заявка»[137].

Точнее, совет верит на слово Шахурину, поскольку Шверник был профсоюзным деятелем, а Косыгин специализировался по легкой промышленности. В общем, нарком едет «выбивать» вагоны, так точнее.

Затем Шахурин отправился в Куйбышев – именно там, в Поволжье, закладывались «дублеры» авиапрома, и туда эвакуировалась целая группа заводов. Там был создан главк, задачей которого стало обеспечение многочисленных нужд эвакуированных предприятий, увязка работы со строительством. Туда же предусмотрительно вывезли и проектный институт, который мог тут же выдать нужную документацию. Какой, однако, предусмотрительный экспромт получается!

«Новая площадка, куда я приехал с аэродрома, представляла зрелище не совсем обычное. Группа новых, недостроенных корпусов заводов. Огромная масса людей снует на первый взгляд беспорядочно, грязь и неустроенность самой территории. Некоторые корпуса еще не начали строить. Железнодорожные пути были проложены внутри ряда цехов, что облегчало разгрузку оборудования…

А эшелоны все прибывали и прибывали. Днем, пока светло, ходили по территориям заводов, решали, что в первую очередь надо сделать, а вечером собирались директора заводов и строители и намечали планы строительных и монтажных работ на ближайшее время. Споры и взаимные претензии директоров к строителям и монтажникам, строителей к проектировщикам – все решалось без промедления. Обсуждались вопросы обеспечения рабочих мест материалами и людьми с каждым директором в отдельности. И часам к 12 ночи еду в Куйбышев для того, чтобы из помещения, где разместился Совнарком (и нам отвели там две комнаты), звонить в Москву и другие города Союза, давать необходимые телеграммы заводам-поставщикам и разговаривать с ними по телефону. Связь работала неважно. Была плохая слышимость. Чаще всего приходилось, дозвонившись в Москву, в наркомат, поручать работникам все последующие звонки по заводам»[138].

Остро стояла жилищная проблема. О комфорте люди не думали – счастье уже, что от немцев ушли! – но хотя бы крышу над головой и отопление надо было обеспечить. Несмотря на предельное «уплотнение», города оказались переполненными. В заводских корпусах устраивали импровизированные общежития, сидя друг у друга «на голове» – и это в лучшем случае. Иногда приходилось селить людей в палатках и землянках – а надвигалась зима. Тогда их стали расселять по деревням. С одной стороны, это было неплохо в смысле питания, с другой – на работу-то как добираться?

Шахурин ходил не только по директорским кабинетам – не принято тогда было у руководства изображать из себя небожителей. Он вспоминает о встречах с коллективами.

«Рабочие и мастера Московского авиазавода спрашивали, как в Москве, давно ли я оттуда. Я рассказал, что сейчас в Москве остались те, кто должен остаться. Москва обеспечена всеми видами оружия, и враг не пройдет.

Состоялась беседа и с рабочими Воронежского завода. «Не сумели, – говорю я им, – закончить строительство завода до вашего приезда. Очень трудно вам будет и с жильем, и с питанием, особенно в первое время». Они меня успокаивают: «Это ничего, главное – завод хороший, скорее бы выпускать самолеты».

Впрочем, по сравнению с тем, что творили немцы на оккупированных территориях – а к тому времени сведения об ужасах оккупации стали потихоньку появляться в газетах, – все это казалось не таким уж страшным.

«Поздно вечером Сенин, начальник транспортного цеха, а теперь уполномоченный наркома, вошел к директору и передал ему распоряжение остановить и демонтировать завод. Дубенко это показалось невероятным.

– Ты не в своем уме, – спокойно сказал он. – Об остановке завода нарком позвонит лично…

Нарком звонил вам, но связаться с заводом не смог, – объяснил Сенин. – Нашел меня в Сталино, приказал немедленно выехать сюда и передать вам его приказание.

– Завода останавливать я не буду, – сказал Дубенко.

Сенин встал и посмотрел на директора испытующе сурово. Потом резко повернулся к Макарову, сидевшему за столом рядом с Нечаевым.

– Товарищ главный инженер, если директор не в состоянии понять сложившуюся обстановку, я возлагаю на вас обязанность выполнить приказ наркома.

Дубенко побледнел и встал, с грохотом отодвинув стул.

– Сядьте, товарищ Дубенко, – приказал Сенин, не спуская глаз с директора.

Под этим упорным взглядом широко расставленных немигающих глаз директор пришел в себя и потянулся за спичками, чтобы зажечь потухшую папиросу.

– Ответственность за промедление несете вы, – сказал Сенин, убедившись, что к директору вернулась способность рассуждать, и крупными шагами пошел к двери; у порога он остановился: – Через два часа я вернусь.

Ночью Сенин снова появился в кабинете директора. Вместе с ним пришел Гаевой[139]. Они знали, что завод продолжал работать. По-прежнему мерно дышала воздуходувка, над доменным цехом по-прежнему вспыхивало зарево.

– Что будем делать? – спросил Дубенко.

– Тебе уже было сказано, что делать, – сурово ответил Гаевой.

– Завода я не остановлю, – упрямо заявил директор.

Гаевой повернул голову и молча взглянул на Макарова. Тот понял этот безмолвный приказ.

– Тогда я остановлю завод, – сказал главный инженер.

Наступило тяжелое молчание.

Сенин медленно, как бы раздумывая, направился к аппарату, но его опередил продолжительный телефонный звонок, резко прозвучавший в тишине.

– Будете говорить с Москвой, – торопливо сказала телефонистка, и Сенин услышал голос наркома.

– Кто? – коротко спросил нарком.

– Сенин.

– Остановили завод?

– Нет.

– Почему?

– Директор завода не выполняет приказа, товарищ нарком.

И впервые за свою долгую работу Сенин услышал, как нарком выругался коротко и зло.

– Немедленно остановить завод. Не-мед-ле-нно! – приказал он.

– Передать трубку директору? – спросил Сенин.

– Некогда, – ответил нарком и положил трубку.

Дубенко, стоявший рядом, опустил глаза. Лицо его посерело.

– Ясно? – спросил уполномоченный, не отходя от телефона.

Директор круто повернулся к Макарову:

– Идите в мартен и лично руководите остановкой печей – лично! – подчеркнул он. – А я займусь остальным, – и он приказал телефонистке вызвать к нему начальников цехов.

Макаров ушел. Сенин сидел и курил, а директор долго ходил по кабинету, не говоря ни слова.

– Не укладывалось это у меня в голове, – наконец сказал он.

– А теперь уложилось? – спросил Сенин, и в голосе его послышалось сочувствие.

– Нет, – откровенно признался Дубенко, – и теперь не укладывается.

В затихшем здании, у остывающих печей все говорило о внезапно остановленной кипучей работе: и большие ковши, словно ожидающие у желобов выпуска стали, и неподвижные краны, опустившие свои услужливые крюки, и ложка, принесенная к печи для взятия пробы, и лом, стоящий у выпускного отверстия…

Матвиенко побывал в рапортной, в красном уголке, в ожидалке. Всюду он встречал мрачные, понурые лица…

– Ну что, товарищ секретарь, отработались, значит? – спросили его в ожидалке.

– Да, выходит, в Донбассе пока отработались, – ответил он. – Через две-три недели мы уже станем к другим печам.

– Это где же? – спросил кто-то из угла.

– На востоке…

Как только был выдан инструмент, закипела работа. Это была страшная работа разрушения того, что созидалось и отлаживалось десятилетиями.

Сталевары, кошевые, разливщики, мастера, каменщики превратились в слесарей, такелажников, грузчиков. Они снимали с кранов моторы и тележки, приборы и пусковую аппаратуру, выкатывали станки из мастерской, молоты из кузницы и грузили, грузили, грузили.

Комендант цеха, хозяйственный и аккуратный, ярый поборник чистоты и порядка, переключил свою бригаду на отгрузку. Он заполнял все промежутки в вагонах с оборудованием кислородными баллонами, тачками, носилками, кайлами – всем, что попадалось ему под руку. Даже лопаты, приготовленные на зиму для уборки снега, уютно разместились между ящиками с контрольно-измерительными приборами. Комендант всерьез и надолго собрался хозяйничать на востоке.

– И куда ты все это грузишь? – спрашивали его любопытные. – Все равно растеряешь по дороге.

– А найдет кто? – огрызнулся он. – Немцы, что ли? Все равно у своих останется…

…Почти все бригады работали… не по восемь часов, а до выполнения задания, до окончания демонтажа своего объекта. Люди не покидали рабочего места по суткам, уходили вздремнуть на часок-другой и являлись за новым заданием… Никто не отменял работы по сменам, никто не обязывал работать до окончания демонтажа, но к концу первого дня такой порядок установился сам собой и строго поддерживался. Люди приходили на кран и уходили тогда, когда от самого крана оставался только скелет железных конструкций.

Это ускоряло дело и упрощало расчеты. Цеховой тарификатор определял стоимость работы, а Крайнев[140] по ее окончании тотчас же выплачивал полагавшуюся сумму.

С этого дня Дубенко редко появлялся в своем кабинете. Управление заводов перешло к штабу по эвакуации, а директор, не удовлетворяясь телефонными разговорами, целыми сутками находился в цехах…

Обходя цехи, Дубенко придирчивым глазом хозяина проверял, все ли вывезено.

В прокатном он подозвал к себе помощника начальника и молча указал ему на мосты кранов, оставшиеся неснятыми.

А зачем их снимать? – равнодушно спросил тот. – Они вряд ли подойдут по размерам какому-либо заводу на Урале.

– Снимать их надо затем, что они подойдут нашему заводу, когда мы вернемся, – горячо сказал Дубенко. – Это во-первых; во-вторых – чтобы враг никоим образом не мог восстановить цеха; а в-третьих – легче переделать мост крана, чем изготовлять новый…

Мимо него прошла длинная вереница вагонов с оборудованием. Дубенко внимательно осмотрел ленты транспортеров аглофабрики, раковины мощных насосов цеха водоснабжения, сложные, как огромный часовой механизм, тележки разливочных кранов мартена, клеть броневого стана, подъемники доменного цеха, станки механического цеха.

Все заводские цехи, кроме воздуходувной станции, были как бы представлены этим большим эшелоном. Изменив свой маршрут, директор направился в глубь завода.

В высоком здании, рядом с остовами огромных машин, на полу лежали аккуратно приготовленные к отгрузке детали: золотники и поршни, кривошипы, напоминающие исполинские, согнутые в локте руки, роторы недавно установленных турбовоздуходувок новейшей конструкции… Дойдя до ближайшего телефона, он тут же позвонил в штаб и потребовал подать вагоны под отгрузку.

На электростанции, куда он зашел проверить ход работы, мощный монтажный кран медленно опускал на железнодорожную платформу гигантский ротор главного генератора тока. Наблюдавшие за погрузкой рабочие замерли в ожидании: правильно ли ляжет вал ротора на приготовленные для него стойки? Мастер, руководивший погрузкой, поднял руку – и ротор передвинулся в указанном направлении. Потом, проверив расположение ротора над платформой, мастер решительно показал вниз – ротор плавно опустился на место.

Тотчас же на платформу взобрались рабочие с топорами, молотками, досками и начали обшивать ее со всех сторон, чтобы укрыть ценный груз от непогоды. Рядом лежали рулоны толя. На платформе быстро вырастал дощатый дом со стрельчатой крышей.

Дубенко с облегчением следил за слаженной работой людей. Торопить их не приходилось.

К нему медленно подошел мастер, вытирая платком пот с не остывшего от напряжения лица.

– А этот? – спросил директор, указывая в сторону мерно гудевшего генератора, который был значительно меньше, чем демонтированный.

– Тот смертник, Петр Иванович, – грустно сказал мастер. – Он будет работать до последней минуты: цехам ведь и свет нужен, и напряжение для кранов. Его взрывать будем…

…Эшелоны уходили один за другим. Цехи, закончившие демонтаж и отгрузку, приступили к эвакуации рабочих, задержавшихся для выполнения этих работ. Семьи их были отправлены в первую очередь. Крытых вагонов не хватало. В мартеновском цехе несколько бригад круглые сутки занимались переоборудованием открытых четырехосных вагонов-гондол: делали крыши, вставляли стекла, прикрывали стены войлоком, устанавливали скамьи. Посадка в вагоны производилась здесь же. Странно было видеть, как в разливочном пролете мартеновского цеха толпятся десятки людей с узлами, чемоданами и сундуками…

Вернувшись на завод и узнав о том, что весь командный состав переведен на казарменное положение, Крайнев усмехнулся: он и так сутками не выходил из своего цеха.

Сергей Петрович остановился на площадке лестницы, ведущей из печного в литейный пролет, и долго наблюдал за группой людей, работавших на мосту последнего уборочного крана. Внезапно от крана что-то отделилось и упало вниз с мягким, но тяжелым стуком. Крайнев быстро спустился по лестнице и подбежал к группе людей, собравшихся в кружок. Они расступились. На большой куче опилок лежал мотор с разбитым корпусом.

Бондарев горько улыбнулся.

– Вы, наверное, подумали, что кто-нибудь сорвался с крана? – спросил он. – Нет, это последний мотор. Мы с его помощью грузили все, а его пришлось столкнуть. Ребята опилок наносили: думали, авось уцелеет, но слишком он тяжел…

– Теперь можно и уезжать? – спросил бригадир.

Крайнев ответил утвердительно и стал прощаться…»

Итак, металлургический завод погрузил и вывез семь эшелонов. Это самое малое – 150–200 вагонов. Откуда они, интересно, взялись?

Мог ли завод иметь столько подвижного состава в мирное время? А зачем, спрашивается? Тем более в составах были и теплушки, и даже классные вагоны, заводу уж точно ни для какой надобности не нужные. А уж семь паровозов, способных тащить эшелон по бескрайним российским просторам, он в мирное время точно иметь не мог. Бегала по заводу маневровая «кукушка» – она еще сыграет свою роль по ходу сюжета – и все на этом.

Все это – паровозы, вагоны, платформы – выделил НКПС. Надо понимать, дал экспромтом – пришел нарком Тевосян к наркому Кагановичу: «Дорогой, там у меня заводик бы вывезти надо!» Каганович же не послал коллегу десятой дорогой, не раскричался, что ему от плановых грузов не продохнуть, чтобы еще вне плана заводики возить. С улыбочкой подписал требование: «О чем речь, товарищ?! Мало ли у меня, что ли, паровозов с вагонами? Сколько тебе там надо?». Равно как и доски, толь, тросы, брезент, гвозди… Вот как вышел приказ, так съездили на лесопилку, на склад, заполнили наряды, и…

Смешно, правда? Но ведь утверждают же серьезные историки, что к эвакуации никто загодя не готовился, все делалось экспромтом.

Так где же были планы эвакуации?

Да там они были, где и должны были быть – в мобилизационных планах. Слово «мобилизация» относится ведь не только к армии, но и к народному хозяйству. Перевод промышленности на военные рельсы – это отдельная огромная тема, по которой почти никто и не топтался (самая известная из работ на эту тему принадлежит шведскому историку Леннарту Самуэльсону). До войны за десять лет наша промышленность произвела 25 тысяч танков, а за четыре военных года – сто тысяч. И относятся наши историки к этому факту на удивление спокойно, как будто так и надо – за год поднять производство в десять раз. А танки ведь не в сарае на коленке делали, это сложная машина, один двигатель чего стоит… И опять же – все само собой вышло, без всякого предварительного планирования, хотя вся крупная промышленность СССР работала исключительно по плану…

И это при том, что к новой войне в Советском Союзе начали готовиться, едва окончилась прежняя. Причем отнюдь не собирались лезть с саблями на танки…

…Научно-техническая революция стремительно меняла мир. И первым делом она все больше совершенствовала средства уничтожения людей – те становились все более эффективными, но и неизмеримо более дорогими. Соответственно, должны были измениться и сами войны. Рубежом, точкой перелома стала Первая мировая.

Если Наполеон мог со знанием дела говорить о том, что успех приносят «большие батальоны», то уже с изобретением пулемета на авансцену театра военных действий выступили технические средства уничтожения батальонов, какими бы большими те ни были. А с появлением танка начался новый виток прогресса – разработка средств уничтожения технических средств. А потом разработка методов борьбы со средствами уничтожения технических средств – и так без конца, виток за витком. И уже в конце первой мировой бойни как воюющие, так и невоюющие страны понимали, что судьбы будущих сражений станут решаться не только, и даже не столько на фронте, сколько в тылу, в конструкторских бюро и на заводах. Их наличие и эффективность напрямую зависели от экономического развития страны. А Россия в этом отношении… увы! Что и показала наглядно Первая мировая.

Советское правительство с самого начала озаботилось военно-промышленными вопросами чрезвычайно серьезно. Ленин еще в сентябре 1917 года писал: «Война неумолима, она ставит вопрос с беспощадной резкостью: либо погибнуть, либо догнать передовые страны и перегнать их экономически… Так поставлен вопрос историей»[141].

Этот вопрос и в самом деле ставила история, а не советская власть, поскольку написана данная работа была еще до того, как Ленин напрямую заговорил о взятии власти, и относилась не к грядущей из тумана будущего Советской России, а к России современной автору, вполне себе капиталистической. Потому что, вне зависимости от государственного строя и формы правления, страна, обладающая огромными богатствами и неспособная защитить себя, обречена быть колонией. Именно от колонизации в первую очередь и защищала страну новая власть, ибо чтобы строить социализм, надо сначала удержать в своих руках строительную площадку. Да и интервенты лезли сюда не из ненависти к новому строю, в прочность которого никто в мире не верил, а потому, что отсутствие власти обещало легкую поживу.

«Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать»…

…О том же самом говорил и Сталин, причем говорил неоднократно. Самых известных его высказываний на эту тему два. Первое – 19 ноября 1928 года на пленуме ЦК ВКП(б):

«Мы догнали и перегнали передовые капиталистические страны в смысле установления нового политического строя, советского строя. Это хорошо. Но этого мало. Для того чтобы добиться окончательной победы социализма в нашей стране, нужно ещё догнать и перегнать эти страны также в технико-экономическом отношении. Либо мы этого добьёмся, либо нас затрут.

Это верно не только с точки зрения построения социализма. Это верно также с точки зрения отстаивания независимости нашей страны в обстановке капиталистического окружения. Невозможно отстоять независимость нашей страны, не имея достаточной промышленной базы для обороны…»

Спустя два года, 4 февраля 1931 года, в речи на Первой конференции работников социалистической промышленности, он снова обратился к этой теме:

«Хотите ли, чтобы наше социалистическое отечество было побито и чтобы оно утеряло свою независимость? Но если этого не хотите, вы должны в кратчайший срок ликвидировать его отсталость и развить настоящие большевистские темпы в деле строительства его социалистического хозяйства. Других путей нет. Вот почему Ленин говорил накануне Октября: «Либо смерть, либо догнать и перегнать передовые капиталистические страны».

Мы отстали от передовых стран на 50-100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут».

Ничего потрясающе нового вождь не сказал – разве что назвал конкретный срок начала войны. И, как показала история, назвал его с абсолютной точностью – до начала войны оставалось десять лет и три с половиной месяца.

Уже с начала 20-х годов в Москве знали, что ядром будущей мировой бойни станет война против Советского Союза, и говорили об этом открытым текстом. Во времена приснопамятного журнала «Огонек» это перспективное планирование пустили по разряду паранойи: мол, кому ты нужен, «Неуловимый Джо»? Игнорируя даже тот факт, что как планировали, так на самом деле и получилось. Синдром «сраной Рашки» в самом своем расцвете…

На самом деле причин было несколько, и первую из них мы уже назвали – огромные богатства страны, сочетавшиеся с чрезвычайной экономической отсталостью. Столько добра лежит плохо и без толку – ну как не прибрать к рукам?

Собственно, ведь и начали прибирать, отчего действия большевистского правительства оказались для «мирового сообщества» особенно обидными. Уже с конца XIX века шла «ползучая» колонизация России. Правда, без войны – но кто сказал, что колонизируют обязательно с помощью армии? Зачем посылать на русские равнины солдат, если можно послать капиталы? В начале ХХ века это проделывалось чрезвычайно активно.

Троцкий в «Истории русской революции» писал: «Тяжелая промышленность (металл, уголь, нефть) была почти целиком подконтрольна иностранному финансовому капиталу, который создал для себя вспомогательную и посредническую систему банков в России. Легкая промышленность шла по тому же пути. Если иностранцы владели в общем около 40 % всех акционерных капиталов России, то для ведущих отраслей промышленности этот процент стоял значительно выше».

Уже в конце XIX века заграничными являлись 60 % капиталовложений в российскую тяжелую промышленность и горное дело. Только англо-французский капитал контролировал 72 % производства угля, железа и стали, 50 % производства нефти. Всем читателям старшего и среднего возраста, учившимся в советской школе, известен «Ленский расстрел» – это когда на ленских золотых приисках воинские команды открыли огонь по толпе рабочих, требовавших восьмичасового рабочего дня и увеличения зарплаты. Менее известно, что контрольный пакет акций компании, владевшей этими рудниками, принадлежал британской фирме «Лена Голдфилдс» (в переводе – «Ленские золотые поля»). А всего данная фирма контролировала добычу примерно трети российского золота.

Это лишь один пример деятельности англичан. А кроме них и французов были еще капиталы германские, бельгийские, американские…

В этом и есть разгадка пресловутого «промышленного подъема» Российской империи, о котором так любят кричать господа «патриоты». То же самое сто лет спустя произошло в Юго-Восточной Азии. В начале ХХ века пути сообщения были не те, что сейчас, но механизм тот же: «импорт» заводов в регионы с более дешевым трудом и, отчасти, поближе к местному потребителю.

Отсюда и странный дисбаланс между крупными и мелкими российскими предприятиями. Пока корпорации не начали пожирать мелкий бизнес, промышленность развитых стран имела вид пирамиды: внизу – много-много мелких предприятий, наверху – несколько заводов-гигантов, остальные в обратной пропорции располагаются между ними. Это естественно, понятно и должно было строиться так и в России, поскольку до засилья корпораций Российской империи было, как до Луны.

В 1913 году Россия по объему промышленного производства занимала пятое место в мире, ее доля в мировом производстве составляла 4 %. Казалось бы, немало – но если посмотреть показатели на душу населения, все выглядит уже куда более кисло. На душу населения Англия и США производили продукции больше в 14 раз, а Франция – в 10 раз, чем Россия. И даже если вывести из учета экономически пассивное беднейшее крестьянство (а это около 80 млн человек, или половина населения страны), все равно мы получим отставание в 7 и в 5 раз соответственно. То есть передовые страны нам было на самом деле догонять и догонять!

А вот по концентрации производства (то есть удельной доле крупных и сверхкрупных предприятий), которая является одним из важных показателей экономического развития, Россия находилась на одном из первых мест в мире – если не на первом! По крайней мере, США она обгоняла. Все тот же Троцкий писал:

«Мелкие предприятия, с числом рабочих до 100 человек, охватывали в 1914 году в Соединенных Штатах 35 % общего числа промышленных рабочих, а в России – только 17,8 %. При приблизительно одинаковом удельном весе средних и крупных предприятий, в 100-1000 рабочих, предприятия-гиганты, свыше 1000 рабочих каждое, занимали в Штатах 17,8 % общего числа рабочих, а в России – 41,4 %! Для важнейших промышленных районов последний процент еще выше: для Петроградского – 44,4 %, для московского – даже 57,3 %. Подобные же результаты получаются, если сравним русскую промышленность с британской или германской»[142].

Как такое могло быть?

Объяснение простое: значительная часть крупных предприятий России была «импортирована» из-за границы, примерно так, как это сейчас происходит в Азии. Формально они входили в российскую экономику, а фактически иностранцы использовали страну как экономическую колонию, производя нужные им товары и качая прибыли.

«Можно сказать без всякого преувеличения, что контрольный пакет акций русских банков, заводов и фабрик находился за границей, причем доля капиталов Англии, Франции и Бельгии была почти вдвое выше доли Германии»[143].

Казалось бы, какая разница, кто получает прибыли – его степенство Савва Толстопузов или столь же упитанный мистер Джон Панч? Экономически, может быть, и никакой, но вот стратегически… Господа капиталисты ведь не ограничивались качанием прибылей, они активно лезли в политику, формировали свои лобби во властных верхах и великосветских салонах, и в конечном итоге влияли на политику правительства, заставляя Россию защищать не собственные интересы, а интересы тех стран, где сидели головные офисы хозяев русской промышленности.

Зная это, стоит ли обсуждать, почему Россия вступила в Первую мировую войну, в которой у нее не было абсолютно никаких интересов? А что ей оставалось, если хозяева решили воевать?

Кстати, кроме того, что страна была поставлена под ружье во имя защиты интересов метрополии, хозяева российской оборонки сделали на ней еще и совершенно роскошный гешефт. Казенные заводы не справлялись с военными поставками, и, естественно, владельцы частных заводов тут же втрое и вчетверо взвинтили цены на свою продукцию, а промышленное лобби во властных кругах эти цены продавило. Чтобы расплатиться за поставки, российское правительство брало заем за займом у тех же Англии и Франции, все более загоняя державу в безвылазную долговую кабалу. Каждый снаряд, вышедший из ворот частного завода, мало того, что стоил в два, три, а то и четыре раза больше, чем на казенном заводе, так еще и оплачивался дважды: в настоящем и в будущем, когда придет пора отдавать долги. Красиво, правда? А кому принадлежала львиная доля частных заводов – угадайте-ка с трех раз!

Ну, а после войны перспективы открывались еще более радужные. Троцкий по этому поводу писал:

«Думская делегация, нанесшая дружественные визиты французам и англичанам, могла без труда убедиться в Париже и Лондоне, что дорогие союзники намерены во время войны выжать из России все жизненные соки, чтобы после победы сделать отсталую страну полем своей экономической эксплуатации. Разбитая Россия на буксире победоносной Антанты означала бы колониальную Россию»[144].

Причем Россия даже в случае победы не получала никаких особенных выгод, поскольку война шла за передел рынков между англо-французскими и германскими промышленниками, а нам что там было ловить? Мы оказывались «разбитыми» в любом случае – и в любом случае вынуждены были бы выставить на продажу за долги все, что имели. Россия гарантированно становилась колонией – неплохой довесок к победе над Германией, не так ли?

…Когда к власти пришли большевики, никто сначала ничего не понял. Выскочила кучка каких-то чертиков из бутылки… Впрочем, понять не поняли, однако отреагировали мгновенно. После того как стало ясно, что новое правительство не намерено продолжать войну, Россия как государство союзникам стала не нужна. И уже 23 декабря 1917 года, на следующий день после начала переговоров в Брест-Литовске, представители Англии и Франции встретились в Париже и договорились о разделе России на «зоны влияния». Англия получала Кавказ и Прибалтику, Франция – Украину и Крым. «Зоны» впоследствии менялись в зависимости от того, с каким из «верховных правителей» России и на каких условиях договаривались те или иные страны. А они финансировали всех «полевых командиров», имевших шансы усесться хоть на какой-нибудь тронишко – в расчете на будущие преференции.

Вот и пример. 26 октября 1917 года заправлявший на Дону казачий атаман генерал Каледин заявил о поддержке Временного правительства, а ввиду отсутствия такового «временно» объявил себя правителем Донской области. 2 декабря 1917 года американский посол Фрэнсис сообщил в Вашингтон, что Каледин командует частями общей численностью в 200 тысяч человек, что он провозгласил независимость Донской области и готовится идти на Москву. Госсекретарь США Лансинг в ответной телеграмме дал указание через посредство англичан или французов предоставить Каледину заем. Ну а представители Антанты обходились в этих делах без посредников. Никакой благотворительности: займы после войны будут взысканы, а нет денег – пусть расплачиваются натурой. Дон – это хлеб, Кавказ – нефть, север – лес и рыба, почти везде есть какие-нибудь полезные ископаемые, а Сибирь – вовсе золотое дно. Наконец, дешевые остарбайтеры тоже пригодятся. Дело в проекте казалось чрезвычайно выгодным, но с реализацией возникли проблемы – большевики не желали проигрывать.

Вскоре, почувствовав, что ставленники не справляются, спонсоры перешли к прямой интервенции. О том, как «благодетели» Белого движения намеревались колонизировать Россию, говорит один очень любопытный документ. 30 августа 1920 года английская газета «Дейли геральд» опубликовала текст тайного соглашения французского правительства с бароном Врангелем. После одержанной победы в уплату за помощь барон обязался признать все финансовые обязательства России по отношению к Франции, вместе с процентами. Эти обязательства конвертировались в новый заем под 6,5 % годовых (притом что до войны средняя ставка была 4,25 %). Уплата долгов гарантировалась:

«а) передачей Франции права эксплуатации всех железных дорог Европейской России на известный срок; б) передачей Франции права взимания таможенных и портовых пошлин во всех портах Чёрного и Азовского морей; в) предоставлением в распоряжение Франции излишка хлеба на Украине и в Кубанской области в течение известного количества лет, причём за исходную точку берётся довоенный экспорт; г) предоставлением в распоряжение Франции трёх четвертей добычи нефти и бензина на известный срок, причём в основание кладётся добыча довоенного времени; д) передачей четвёртой части добытого угля в Донецком районе в течение известного количества лет»[145].

А ведь кроме французов, были еще и британцы с не меньшими аппетитами, и американцы с аппетитами куда большими, и японцы, скромненько претендовавшие на всю Сибирь. После войны российскую экономику попросту разделили бы на сферы влияния, а там, глядишь, подуванили и саму Россию. Впрочем, последнее не обязательно, вариантов можно придумать много – от новой мировой войны за «русское наследство» до совместного существования на землях новой колонии.

Если бы в Лондоне, Париже и Нью-Йорке могли заглянуть в будущее, то плюнули бы на все текущие проблемы, залили бы страну кровью по нижние ветви берез, но большевиков раздавили. Однако видеть непрогнозируемое будущее – удел святых, но никак не капиталистов, поэтому бывшие союзники повертелись, покрутились, да и отступились. Зачем напрягаться – рано или поздно русские сами приползут. Завалят окончательно экономику, начнут умирать с голоду миллионами – и приползут.

Но гадкие большевики опять все испортили, каким-то непостижимым образом удержавшись у власти. Они с самого начала принялись планомерно вышибать из российской экономики капиталистов, не слишком интересуясь их национальной принадлежностью. Первой жертвой стала финансовая система. Декретом ВЦИК от 14 (27) декабря 1917 года были национализированы частные коммерческие банки и установлена государственная монополия на банковское дело. Декретом СНК от 23 января (5 февраля) 1918 года их капиталы полностью и безвозмездно передавались Государственному банку. К 1920 году процесс был завершен, и кровь по жилам экономики гоняли исключительно государственные банки.

За то же время под разными предлогами были национализированы все хотя бы относительно крупные предприятия. Предлоги сплошь и рядом предоставляли сами владельцы, активно выступавшие против нового правительства, – но кто же знал, что за это в РСФСР лишают собственности? Привыкли к тому, что их интересы защищает мощное лобби в коридорах власти – а лобби-то вылетело из власти вместе с правившими классами!

В 1921 году, с введением нэпа, у столпившихся возле наших границ «эффективных менеджеров» появилась надежда – однако нэп ограничился в основном торговлей, дальше дело не пошло. Промышленность и банковское дело остались государственными, вкладываться же в российский аграрный сектор – дураков не было.

А большевистское правительство продолжало чудить. Оно нагло отказалось платить царские долги, а вместо долгой гнилой разборки, является ли советская Россия правопреемницей царской, попросту выкатило встречный иск за интервенцию и Гражданскую войну. Но это так, мелочи. Хуже то, что большевики и не думали раскупоривать каналы, по которым в советскую экономику мог проникнуть иностранный капитал.

В какой-то момент советскому правительству даже попытались поставить ультиматум, сделав условием международного признания СССР отнюдь не изменение существующего строя, а всего-то отмену монополии внешней торговли. Оное правительство показало известную комбинацию из трех пальцев, но его все равно признали, никуда не делись. Тем более открывалась неплохая перспектива – концессии, расчет на то, что, не в силах поднять экономику, власти начнут сдавать ее в аренду. И действительно начали, причем выглядело это колоритно и поучительно.

Деятельность структуры под названием Главконцесском – Главный концессионный комитет – еще ждет своего вдумчивого исследователя. Однако некоторые примеры имеют место быть…

Вот наша старая знакомая – «Лена Голдфилдс», историю которой рассказал петербургский историк Николай Стариков в работе «Кризис: как это делается». Оказывается, несмотря на все «преступления против трудового народа», 14 ноября 1925 года было подписано соглашение, согласно которому британский банковский консорциум, владевший «Лена Голдфилдс», получил право добычи золота на тридцать лет.

«Площадь полученной концессии, – пишет Николай Стариков, – охватывала огромную территорию от Якутии до восточных склонов Уральского хребта, а экономические интересы этой компании теперь выходили далеко за пределы золотодобычи. Теперь это серебро, медь, свинец, железо. По договору с советским правительством в распоряжение «Лены Голдфилдс» был передан целый комплекс горнодобывающих и металлургических предприятий: Ревдинский, Бисертский, Северский металлургические заводы, Дегтярское и Зюзельское месторождения меди, Ревдинские железные рудники, Егоршинские угольные копи…»

Тогда же был подписан и контракт о разделе продукции, согласно которому доля государства в добыче золота оказалась 7 %. Остальное принадлежало «Лене Голдфилдс». Хорошо ребята устроились, ничего не скажешь!

Как такое могло быть? Очень просто: во главе Главного концессионного комитета в то время находился Лев Давидович Троцкий, фигура темная и смутная, непонятно на кого работавшая и непонятно кем финансируемая. Так, известно, что, еще находясь на посту наркомвоенмора, он не гнушался продавать германской разведке вверенные ему военные тайны, чтобы получить деньги на свою работу. Так почему бы ему брезговать откатами?

Однако продолжим читать Николая Старикова.

«Эта зарубежная компания во главе с англичанином Гербертом Гуедалом вела себя в первом социалистическом государстве на редкость развязно и нагло. При заключении концессионного соглашения пообещала «инвестиции», но не вложила в развитие приисков и предприятий ни рубля. Наоборот, дело дошло до того, что «Лена Голдфилдс» потребовала для себя государственных субсидий и всячески уклонялась от платежей всех сборов и налогов». Мало того что они забирали 93 % добытого золота, так вознамерились еще и делать это за наши деньги!

Но Советский Союз – не Российская империя, таких фокусов в нем не любили, так что резвились англичане недолго. Что забавно, косвенным виновником краха концессионной политики оказался сам Троцкий, неуемная натура которого требовала действий. Во время октябрьских праздников 1927 года возглавляемая им оппозиция продемонстрировала, что не намерена подчиняться партийным решениям насчет перестать митинговать и начать, наконец, работать. Получилась большая буза, одним из последствий которой стало то, что 17 ноября 1927 года Троцкого убрали из Главконцесскома.

Вскоре пошли проблемы и у «Лены Голдфилдс». В 1929 году на приисках начались забастовки, которые правительство, как нетрудно догадаться, совершенно не собиралось подавлять. Кроме того, фирмой заинтересовалось ОГПУ, и после ряда обысков «Лена» была лишена лицензии и выдворена из СССР. Подробности не совсем понятны, но найти чекисты могли все, что угодно. Как минимум свидетельства уклонения от уплаты налогов, а как максимум шпионаж – британские фирмы в то время почти поголовно совмещали предпринимательство с разведкой.

На этом, кстати, история с «Леной» не закончилась. Англичане, потерпев поражение в СССР, перенесли игру на свое поле. Они обратились в Международный арбитраж, который обязал Советский Союз уплатить «Лене Голдфилдс» 12 млн 965 тысяч фунтов стерлингов. Из них 3,5 млн составляли вложенные в дело капиталы, а остальные 9,5 млн фунтов – неполученная прибыль, взятая, естественно, с потолка.

Базар растянулся на несколько десятилетий, был очень муторный и гнилой. В 1935 году СССР заявил о готовности выплатить «Лене Голдфилдс» компенсацию и даже что-то заплатил. В 1940 году, воспользовавшись тем, что по причине войны англичане стали менее настырными, СССР соглашение аннулировал. И лишь в 1968 году эта бодяга закончилась. С 1940 года в британских банках хранилось золото, принадлежавшее трем прибалтийским государствам. Когда последние вошли в состав СССР, золото так и осталось лежать в сейфах, несмотря на все требования. В 1968 году было подписано соглашение, по которому этими деньгами покрывались претензии «Лены Голдфилдс» – все равно ведь ясно было, что не отдадут!

…В общем, так или эдак, но к началу 30-х годов с концессиями в СССР разделались. «Цивилизованный мир», естественно, обиделся. Результатом стали санкции. В 1930–1931 годах США и Франция ввели у себя ограничения на ввоз наших товаров, а французы даже стали задумываться, не начать ли войну. Однако война не началась, а запретить агонизирующим фирмам продавать советским представителям все, что те хотели получить, никакие правительства были не в силах. Уменьшились доходы от экспорта – стали покупать в кредит, только и всего.

Великобритания в 1933 году ввела эмбарго практически на все продукты советского экспорта. Что любопытно: в начале того же самого 1933 года на весь мир прогремело дело британской фирмы «Метро-Виккерс», оказавшейся при ближайшем рассмотрении настоящим шпионским гнездом. Может, обиделись за соотечественников?

С другой стороны, и большевики умело банкротили иностранные предприятия, получая в наследство их материальную часть и встраивая ее в свой народно-хозяйственный комплекс. А с началом Великой депрессии и вовсе начали по дешевке скупать оборудование, технологии и специалистов, цинично используя трудности западного мира во благо своей индустриализации.

Ну вот скажите честно – что еще остается делать? Только воевать, причем воевать срочно: при таких темпах развития через двадцать лет СССР будет уже не взять никакой силой. А проблемы с ним были связаны куда более серьезные, чем желание «кушать».

Новые власти России покусились на святая святых западного мира. Нет, не на религию – к вопросам религии капитализм так же индифферентен, как и социализм. На подлинную святыню – священное право частной собственности. Мало того, что советский экономический эксперимент уверенно входил в категорию чудес, успешным оказался и эксперимент социальный. Он встретил колоссальную поддержку «низов» во всем мире, вынудив хозяев жизни пойти на серьезные социальные уступки. Но это, в конце концов, не так существенно – все равно проблему конечного спроса пришлось бы как-то решать – а вот смена священных категорий… Даже сегодня господа реформаторы, признав уже и пятиконечную звезду, и чекистский щит с мечом, и гимн СССР, как черти от ладана шарахаются от серпа с молотом. Действительно, частная собственность и труд не могут быть священными категориями одновременно: либо то, либо другое.

Конфликт сакрального – это вам не скучная разборка за рынки сбыта. На горизонте замаячила тень «священной войны». Причем воевать требовалось быстро: еще чуть-чуть, и Советский Союз станет сверхдержавой. Страна-суперкорпорация, развитие которой, казалось, вообще не знает нормальных экономических законов, с невероятно популярной идеологией, открыто противопоставившая себя капиталистическому миру, – на глазах у рвущегося к глобальной власти капитала формировался второй мировой центр силы.

Со всем этим надо было срочно что-то делать.

Это, естественно, прекрасно понимали в СССР и не обольщались насчет перспектив. Тем более и звоночки звенели почти непрерывно…

Итак, едва покончив с Гражданской войной, советское правительство тут же принялось готовиться к новой драке. К счастью, «мировое сообщество» воевать пока не рвалось – надо было разобраться с проблемами, порожденными Первой мировой, перед тем как плодить новые. Да и очень долго казалось, что советская власть вот-вот рухнет сама собой.

Все же на протяжении 20-х и начала 30-х годов «военные тревоги» следовали одна за другой. Но какие из них представляли собой политическое шоу, а какие действительно могли обернуться войной, с ходу не разберешься.

…Первой после окончания Гражданской войны тревогой облагодетельствовал Коминтерн. Это гнездо буревестников приносило Советскому Союзу немало пользы, пугая буржуев, а также занимаясь пропагандой и разведкой. Но иногда лидерам срывало башню, и Коминтерн влезал в какую-нибудь безумную историю. Так и вышло с «германским красным октябрем».

Российским революционерам нелегко было смириться с тем, что победоносная социалистическая революция произошла не в Германии, как следовало бы по Марксу. С тех пор их самым страстным желанием было осуществить мечту о союзе двух государств: Советской Германии и Советской России. И когда в 1923 году вялотекущий немецкий экономический кризис сорвался в штопор и, как следствие, «резко возросли нужда и бедствия трудящихся масс», орлы товарища Зиновьева решили: пора! И попытались соорудить из кризиса социалистическую революцию. По замыслу авторов этой авантюры, если в Германии начнется, Красная Армия должна прийти на помощь «немецким братьям» и завершить начатое германскими коммунистами. Товарищей интернационалистов не смущало даже отсутствие у этих двух стран общей границы: какие, право, пошлые мелочи!

По воспоминаниям советского разведчика Бориса Лаго, которого судьба занесла в сентябре 1923 года в советское посольство в Германии, наводненное представителями Коминтерна, речи там велись примерно следующие: «Не позже как через месяц во всей Германии вспыхнет революция… Есть полное основание думать, что Франция отправит свои войска для подавления революции. При первом же появлении хотя бы одного французского солдата в Германии – будут ли они отправлены по собственному почину Франции или же по приглашению одной из реакционных групп – Красная Армия, в частности, красная кавалерия, прорвется в Германию. Уже заключено соглашение с Литвой о пропуске советских войск. В случае, если Польша заколеблется, она будет раздавлена…»

Замечательные планы, особенно если вспомнить о сокрушительном разгроме, в который вылилось наступление Красной Армии на Варшаву. Они могли обернуться реальной войной с непредсказуемым исходом – но, к счастью, «германский красный октябрь» отменился сам собой, по типичной для Коминтерна причине – из-за отвратительной организации.

…Знаменитая «военная тревога» 1927 года исходила уже не от Советского Союза – наши к тому времени стали умней и осторожней. Европу они более-менее оставили в покое, зато очень активно действовали в Китае, что не могло понравиться англичанам, считавшим этот регион чем-то вроде малинника за огородом: вроде бы и не свое, но соседям с корзинками лучше не появляться.

Со своей стороны, очередной британский кабинет использовал в предвыборной кампании явно подложное «письмо Коминтерна», расписывавшее планы революции в Англии, вроде как в «Протоколах сионских мудрецов» расписывались планы захвата мирового господства – очень стр-р-рашные общие задачи при минимуме конкретики. (Данная контора революцию-то замутить и вправду могла, а вот привычки писать подобную галиматью в директивных письмах сроду не имела.) А когда наступила пора отвечать «за базар», в поисках доказательств британцы организовали несколько провокаций против наших дипломатических и торговых представительств, сперва в Китае, а потом и в Лондоне. В британских газетах были даже опубликованы какие-то «шпионские» документы – впрочем, их могли и сочинить, как сочинили незадолго до того «письмо Коминтерна».

Советское правительство, впрочем, не стало отбиваться и «опровергать инсинуации», а перешло в наступление, устроив роскошное шоу. Стержнем представления являлся очень громкий крик, что Англия собирается начать войну против СССР.

Как именно, если Великобритания – морская держава, а СССР – сухопутная? «Если кит нападет на слона – кто кого сборет?» Да нет проблем: англичане станут подталкивать и финансировать, а воевать – государства «лимитрофы»: Польша, Румыния, Прибалтийские страны, Финляндия. (Кстати, в совокупности армии этих стран даже немного превосходили РККА.) Тот факт, что сбить вместе в единый кулак эту компанию еще никому не удавалось (забегая вперед, скажем, что не удалось даже Гитлеру), а также что они не имели ни малейшего желания воевать с таким опасным и непредсказуемым соседом (черт их знает, этих красных, в Гражданскую они вообще не могли победить, но ведь победили же!), наших пропагандистов нисколько не смущал.

Услышав такое, европейские правительства всерьез забеспокоились и потребовали у Лондона ответа. Британцы заявили: мол, ничего подобного, нас не так поняли, никакой войны мы не готовим. Несколько белоэмигрантов все же застрелили советского посла в Польше, однако поскольку никто воевать всерьез не собирался, войны и не получилось.

Но что шуму-то было!

Вслед за тем последовала «военная тревога» 1930-го, а потом 1931 года. Вроде бы причин для напряженности и не прибавилось, но в Советском Союзе полным ходом шла коллективизация, и момент был уж очень удобный. Но – снова не решились.

Сия нерешительность связана, в первую очередь, с «главным противником» СССР – Польшей, во главе которой стоял в то время хитрый и умный литвин Пилсудский. Сам бывший революционер-террорист, он прекрасно понимал, с кем имеет дело, и не собирался повторять прежних ошибок. В 1919 году поляки начали даже не войну, а захват практически беззащитных украинских и белорусских земель – а кончилось тем, что Красная Армия едва не взяла Варшаву. При всей очевидной слабости Советского Союза и сейчас никто не мог гарантировать легкой победы. Тем более что экономика самой Польши находилась в плачевном состоянии, а национальные меньшинства устраивали восстание за восстанием. В такой обстановке только и воевать!

Остальные лимитрофные государства – Румыния, Прибалтийские республики, Финляндия – в военном отношении были еще слабее Польши и уж всяко не рискнули бы выступить самостоятельно. Но интриги плели вовсю, причем интриги кровавые.

Очень опасной была ситуация в конце 1932-го – начале 1933 года. Советская экономика находилась в системном кризисе, связанном с коллективизацией, на страну надвигался голод. И тогда все ставленники «милых соседей» объединились в попытке вызвать в СССР голодные бунты, чтобы те могли помочь из-за границы «стенающему под большевистским игом» народу. Помешало ОГПУ, переловив организаторов бунта, да и народ хоть и голодал, однако менять советские порядки на польские или румынские почему-то не стремился.

К тому времени уже стало ясно, что пятилетка и колхозы существуют не только на бумаге. И, по странному стечению обстоятельств, одновременно с советской индустриализацией начался резкий рост популярности НСДАП: в мае 1928 года она получила на парламентских выборах в Германии 2,3 % голосов, а в сентябре 1930-го – уже 18,3 %. Нет, конечно, Великая депрессия, «нужда и бедствия трудящихся масс» и все такое прочее… но резкий взлет популярности столь экзотичной политической силы говорит о том, что в эту партию начали качать очень большие деньги. Ставка на Польшу провалилась, Пилсудский оказался слишком хитер, и складывающаяся ситуация требовала нового «терминатора» – мощного, но нерассуждающего, и желательно со сверхценной идеей «движения на Восток».

К концу 1932 года выяснилось, что и аграрная реформа в СССР, похоже, удалась. И тогда, в январе 1933-го, рейхсканцлером Германии стал Адольф Гитлер. Вот какие, однако, интересные совпадения имеют место быть…

После победы нацизма в Германии международная обстановка вокруг СССР не то успокоилась, не то, наоборот, обрела определенность, поскольку стало ясно, с кем именно придется воевать. До 1939 года в качестве основного противника в нашем военном планировании рассматривались выступающие в союзе Германия и Польша. Это было уже по-настоящему опасно, тем более что Красная Армия все еще пребывала в состоянии «полуразобранности».

Еще одним годом «военной тревоги» стал 1937-й – Генеральный штаб в своих прогнозах называл его годом вероятного начала войны. И опять не решились. Возможно, снова помешал НКВД. Чекисты наломали огромное количество дров, но все же выловили немецких пособников в РККА и во властных структурах, и война опять не состоялась. Гитлер сперва умерил антисоветскую риторику, а потом и вовсе заключил пакт о ненападении, занявшись сперва Европой.

Ну а потом пришла уже полная определенность. После французской кампании Гитлер не демобилизовал армию – стало быть, собрался дальше воевать. Против кого ему могла понадобиться такая огромная сила? Ответ не блистал богатством вариантов, поскольку в Европе оставалась лишь одна страна, подходящая для такой войны.

Но к тому времени это была уже совсем другая страна. Ей удалось все же сделать невозможное – за десять лет пробежать полувековой путь.

О мобилизации или, иными словами, милитаризации промышленности заговорил отнюдь не Сталин и не в 1939 году. Военные, нахлебавшиеся войны без патронов и снарядов, активно обсуждали этот вопрос с самого 1921 года. Осенью того года наркомвоенмор Троцкий поручил своим специалистам разработать некую военно-промышленную программу-максимум, исходя «не из наших нынешних возможностей, а из потребностей обороны в самом широком смысле слова».

Что напридумывали спецы товарища Троцкого, неизвестно. Но практика показала, что потребности военных могут быть очень широкими, тем более что соблазн воевать не умением, а числом и железом для них почти неодолим. Особую пикантность ситуации придавало то, что промышленность РСФСР в то время давала 10 % продукции от довоенного уровня, который в свете современной войны и так не блистал.

Впрочем, не один Троцкий в те времена был славен прожектами. Они усиленно обсуждались в кругах как причастных к проблеме, так и непричастных. Уже в 1925 году главный военный журнал СССР «Война и революция» с гордостью писал: «В настоящее время любой курсант нормальной военной школы в Красной Армии дает себе отчет в таких вопросах, как мобилизация промышленности, гораздо более ясно, чем искушенный опытом Генштабист русской армии в 1914 году»[146].

От того, что курсанты «давали отчет», никому было не легче – заводов-то не прибавлялось. В 1925 году, едва став наркомвоенмором, Фрунзе командировал в промышленность группу экономистов. Фрунзе был человеком более разумным, чем «демон революции», да вот беда – скоро умер. Эстафету подхватил ставший в 1925 году начальником Штаба РККА Тухачевский – натура чрезвычайно поэтическая, которую все время заносило в места странные и неудобоходимые. Но вел он себя при этом с таким непробиваемым апломбом, что каким-то образом сумел создать себе репутацию: даже Сталин называл его «способным товарищем» и обращался бережно. Что в конечном итоге обошлось довольно дорого. Мало того что «способный товарищ» ввязался в военный заговор, так еще, будучи начальником вооружений РККА, порывался осчастливить (и частично осчастливил) армию коллекцией оружейных монстров, а нормальные разработки тормозились либо заброшенно прозябали.

…Как бы уже общепринято считать, что 20-е годы прошли в атмосфере ожесточенных споров между сторонниками двух основных стратегических направлений в советской военной науке: стратегии «сокрушения» (то есть блицкрига), основанной на поддержке, которую гипотетически окажут Красной Армии угнетенные классы противника, и стратегии «измора» (название говорит само за себя). Лидером первого направления являлся Тухачевский, а второго – бывший офицер российского Генштаба Свечин. В 30-е годы, когда с подачи Тухачевского Свечин был арестован, конфликт решился сам собой, и в советской военной науке возобладала стратегия «сокрушения», вылившаяся в концепцию войны «малой кровью на чужой территории», которая привела к роковым последствиям в июне 1941 года. Так считается.

В реальности, как оно обычно и бывает, все выглядело несколько сложнее. С одной стороны, Тухачевский, конечно, был сторонником стратегии, связанной с его именем, – а покажите такого генерала, который не мечтает сокрушить врага! С другой, разгром под Варшавой, где угнетенные классы поддержали не «армию мирового пролетариата», а своих угнетателей, а пуще того работа в должности начальника Штаба РККА быстро вылечили «красного Бонапарта» от иллюзий. По крайней мере, он их не имел в 1926 году, когда сделал горький, но честный вывод: «в современном состоянии Красная Армия небоеспособна». Но тут подоспела пятилетка…

К тому времени Тухачевский успел перессориться с большинством крупных военачальников, ушел из Генштаба (точнее, его «ушли») и, сидя в Ленинградском военном округе, бомбардировал начальство проектами. В течение 1929–1931 годов он направил Сталину и Ворошилову письма:

– о реконструкции армии;

– о производстве артиллерийских орудий и снарядов;

– об авиационном транспорте;

– о развитии гражданской авиации;

– о саперных частях;

– о щитовых автомобильных дорогах;

– об ускорении почтовых отправлений с использованием тяжелых самолетов;

– о реконструкции железнодорожного дела;

– о мобилизации промышленности;

– о танках (именно там появилась идея бронетракторов);

– о пополнении военного флота за счет торгового;

– об авиадесантах и парашютных десантах…

Тухачевский всегда с удовольствием клеймил других, в том числе и немцев, за неумение мыслить по-новому. Как же он предлагал строить РККА на новый лад?

Нет, это надо читать – чтобы не иметь иллюзий! Давайте обратимся к самому знаменитому из этих писем, отозвавшемуся серьезным скандалом – о реорганизации армии.

Из письма командующего войсками ЛВО М.Н. Тухачевского на имя наркомвоенмора Ворошилова. 11 января 1930 года

«Успехи нашего социалистического строительства, ускоренный темп индустриализации страны и социалистической перестройки сельского хозяйства, ставят перед нами во весь рост задачу реконструкции вооруженных сил, на основе учета всех новейших факторов техники и возможностей военно-технического производства, а также сдвигов, происходящих в деревне.

В пятилетке строительства наших вооруженных сил, составлявшейся Штабом РККА в 1926 году, на основе пятилетки Госплана того времени, указывалось, что ни в области промышленности, ни в области социальных сдвигов в деревне мы не имеем таких ощутимых данных, которые позволили бы реконструктивно подойти к организации вооруженных сил. В настоящее время такие данные имеются налицо, обстановка складывается совершенно по-новому и потому необходимо широкое оживление нашей организационной мысли».

Если кто думает, что таков был принятый стиль изложения в СССР 20-х годов – таки нет. Большинство документов того времени как раз отличается большой простотой. Сие есть личная лингвистическая гениальность товарища Тухачевского – без редактора. (Что заставляет, кстати, задуматься о глубине редактирования его напечатанных трудов.)

«В силу изложенного я позволяю себе представить на Ваше усмотрение ряд материалов и соображений о реконструкции наших вооруженных сил. Должен доложить, что нижеследующие разработки являются лишь планово-ориентировочными, так как я не мог привлечь к работе окружной аппарат (интересно, почему? – Е.П.) и ограничился самостоятельными наметками. Однако все планово-ориентировочные расчеты построены на наших реальных возможностях, в соответствии с принятым пятилетним планом народного хозяйства и последующими к нему изменениями и добавлениями».

Это да – планы он учел. Правда, голову при этом не использовал… Впрочем, о том речь впереди.

«Наши вероятные противники.

Настоящая записка ориентируется главным образом на наших западных соседей и крупных империалистов Европы, могущих стать за их спиной. Помощь империалистов этим странам может быть и будет очень велика. Однако расстояния, пути сообщения и пр. создают возможность срывов, перебоев в поддержке, и потому в перспективе мы вправе рассчитывать на значительное превосходство наших сил и средств, во всяком случае в определенные периоды войны».

Забавно: противнику расстояния и проблемы с транспортом будут мешать, а нам не будут, при наших-то расстояниях и наших дорогах.

Кто же противники? Что это за загадочные «западные соседи»? В то время считалось, что непосредственно воевать с СССР станут поддержанные «великими державами» страны-«лимитрофы», то есть государства «санитарного кордона». Самыми сильными из них были Польша и Финляндия, кроме них – Румыния и три Прибалтийские республики. Вооруженные силы этих государств более-менее известны, знать их – прямая обязанность начальника Штаба РККА, пусть даже бывшего. «Великие державы», не объявляя войны, могут помочь оружием и снаряжением, но не людьми. Так что хотя бы приблизительно, на уровне десятков дивизий и сотен танков, все это поддается подсчету. Тем не менее Тухачевский пишет:

«Ввиду крайней сложности и трудности учесть возможные комбинации в расстановке капиталистических сил против нас и степень их военно-технического напряжения в борьбе с нами, я не рассматриваю здесь ни размеров, ни структуры выставляемых против нас вооруженных сил и средств».

Очень мило! То есть надо понимать, что соображения «великого стратега» не относятся к реальной будущей войне, а рисуют некую армию и войну «вообще»? Или все затевается для того, чтобы с гарантией победить, наконец, Польшу, в которой ему так невежливо насовали?

Каким же видит будущее РККА Тухачевский?

Для начала он роняет золотое слово о том, что численность и техническая оснащенность вооруженных сил должны соответствовать экономическим возможностям страны. Как говорится, кто бы спорил! Но дальше идет конкретика – и сразу видно, что соответствие является для него не ограничением аппетитов, а совсем наоборот. Романтик-с…

Экономические возможности СССР он видит следующим образом:

«Основные показатели пятилетнего плана СССР.

Основные данные по промышленности, питающей войну, приведены в следующей таблице:

Приведенные цифры взяты из пятилетнего плана, к[онтрольных] ц[ифр] на 1929/30 г., справки, полученной мной в Гипромезе, из данных Комиссии т. Долгова, «Правды» № 4421 и «Экономической жизни» № 3318, 3322 и «К[онтрольных] ц[ифр] пятилетнего плана промышленности ВСНХ СССР» (Гостехиздат, М., 1929) и «Металлопромышленность за 10 лет» (журнал «Металл», 1928 г.)».

И сразу возникает вопрос: а что это за пятилетка такая с двухуровневым заданием? И какое из них настоящее?

…На самом деле все еще веселее, потому что уровней существовало не два, а больше: как минимум три, если не четыре. Собственно пятилетний план был разработан Госпланом в 1926 году. Потом партийно-административным порядком («Мы ведь можем больше, товарищи!») его увеличили до цифр, прямо скажем, малореальных (так называемый «оптимальный» план). Затем еще раз увеличили до совсем уже безумных показателей («уточненный» план). Но вот вопрос: исходя из какого плана давались задания промышленности? Просчитывались ли Госпланом и наркоматами «оптимальный» и «уточненный» варианты, или только в газетах печатались?

В 1932 году было во всеуслышание заявлено, что пятилетка выполнена досрочно. А на самом деле, согласно данным ЦУНХУ[147], в 1933 году было произведено: угля – 64 664 тыс. т; нефти – 22 319 тыс. т; железной руды – 12086; чугуна – 6161; стали (то есть мартена) – 5957; проката – 4288; тракторов – 50 640 шт.; автомобилей – 23 879. Как видим, кроме нефти и тракторов, даже до «оптимального» уровня промышленность и близко не дотягивала. (Нефть и трактора были приоритетом приоритетов, этим отраслям во всем давали «зеленую улицу».) И любой опытный производственник легко мог еще в 1928-м предсказать, что именно так и будет. Вот и вопрос: заявление о выполнении плана являлось ложью или досрочно, за четыре года и три месяца, были выполнены реальные задания, данные промышленности?

Да, но Тухачевский-то берет за основу своих предложений «уточненный», то есть абсолютно нереальный план. Газеты и журналы, на которые он ссылается, не виноваты – они честно озвучивали окружающую их чехарду. Руководство страны к рожденным пропагандой суперидеям относилось благодушно. Его можно понять: если перед промышленностью стоит задача изготовить за год 350 000 автомобилей, то она, конечно, ее не выполнит, и даже 130 тысяч не сделает, но все же машин выпустит больше, чем если записать в план 35 тысяч. Так что результат «громадья планов» окажется все же положительным.

Но как в стране, где «любой курсант» разбирался в экономических вопросах, начальник Штаба РККА (пусть и бывший), мог настолько оторваться от действительности, что принять за чистую монету звучащую с трибун ахинею? В конце концов, он общался с производственниками, и ржущие над «уточненными цифрами» заводчане могли бы командующего округом и просветить. А он пишет свои наметки, исходя из «уточненных» фантазий (и, напомним, не имея даже приблизительного представления о силах противника). Задавим Польшу и Румынию всей мощью социализма – пусть боятся!

Вводную часть своего письма Тухачевский заканчивает так:

«Все вышеизложенное говорит о том, что достигнутый уровень развития РККА более соответствует довоенному экономическому уровню и отстает от настоящих достижений. Пятилетняя перспектива развития нашего народного хозяйства дает нам такие ресурсы, что необходимо пересмотреть структуру построения РККА в самых ее организационных основах».

И снова – кто бы спорил. Но есть нюансы. Например, такой: а какие именно преобразования организационных основ РККА предлагает автор?

«Исходные данные для развития авиационного и бронетанкового дела. Масштаб развития авиационных и танковых сил правильнее всего можно определить, если исходить из производственных возможностей, а не от увеличения существующих авиа- и бронесил РККА на столько-то и столько-то процентов.

Несомненно, производственные возможности авиастроения определяются уровнем развития моторного хозяйства[148] страны и, в первую очередь, автомобильной промышленности. Нижеприводимая таблица наглядно показывает, что между авиа- и автопромышленностью существует определенная зависимость. Цифры в этой таблице приводятся для 1918 г…

Производство в 1918 г.

Можно, в круглых цифрах, отношение к автостроению принять для: самолетов – за 35 %, автомоторов – за 50 %».

Ну, это какие-то уж очень круглые цифры. Так вообще удобно изыскивать закономерности. У одной страны соотношение 10 %, у другой – 90 %, следовательно, «определенная зависимость» составляет 50 %. Что и требовалось доказать.

«Если с этими процентами подойдете к перспективам нашего автомобилестроения (350 тыс. шт. в 1932/33 г.), то для 1932/33 г. соответствующие цифры по авиастроению будут: самолетов – 122,5 тыс. шт., авиамоторов – 175 тыс. шт.[149]…

Соответствующее число самолетов в строю можно получить на основании изучения следующей таблицы:

Итак, среднее число самолетов в строю равняется 20 %, однако правильнее стремиться к германской норме, хотя бы к 30 %, что более соответствует и принятым у нас нормам обеспечения. Это позволит, при производстве в год 122,5 тыс. самолетов, иметь в строю 36,75 тыс., а в круглых цифрах – от 35 до 40 тыс. самолетов. Столь большое число действующих самолетов настоятельно требует широкого внедрения авиации в стране. Наши громадные расстояния для реконструкции дела почтовой и грузовой связи необходимо требуют перехода на авиационный транспорт…»

Самолеты в строю – это те, которые находятся в частях и воюют. Они бьются, им на смену с заводов привозят новые, плюс к тому какое-то количество машин находится в ремонте или используется в качестве учебных. Стало быть, непобедимая Красная Армия, в десятки раз превосходящая по вооружению любого противника, не захватит сразу господство в небе, а будет месяц за месяцем тупо жечь 70 % своих самолетов. Как при таком численном превосходстве удастся этого добиться? Например, так: учитывая, что все это будут фанерные «кукурузники» (других тогда практически не строили), у пехоты противника может появиться фронтовая забава – отстрел советской авиации. Ну не дробью же заряжать зенитные пушки, в самом-то деле!

С танками получилось примерно так же.

«Производство танков более всего связано с тракторостроением. Показателей соответствующей пропорциональности из опыта империалистической войны в моем распоряжении не имеется. По примерному же соотношению, указанному мне инженером Магдесиевым (завод «Большевик»), надо считать эквивалентным два трактора одному танку. Многое, однако, говорит о соответствии одного трактора одному танку».

Это уже личное военно-экономическое творчество «великого стратега», не заимствованное у Германии. Обоснование железное: один инженер с завода «Большевик» сказал, а сам Тухачевский, хоть и не инженер, тоже дело понимает и его поправил.

Этот вопрос обсуждался на военно-историческом форуме ВИФ2ne, где участник Кирилл Ромасёв, который много лет отработал на тракторном заводе, на должностях от слесаря до технолога – то есть производство человек знает! – пишет:

«Что такое «два трактора эквивалентно одному танку»? Машины можно сравнивать с точки зрения производства по трём основным показателям: металлоёмкости, трудоёмкости, себестоимости. Так вот. Магдесиев трудился на «Большевике» (в девичестве Обуховском), на нём делали МС-1. Рядом, на «Красном Путиловце», собирали в 29-м году «Фордзон-Путиловец». Магдесиев мог иметь в виду лишь его, ибо других массовых тракторов в СССР тогда не было. Был гусеничный «Коммунар» – делали в Харькове – но их выпустили за 24–31 гг. всего 2 тыс. штук – танки строить нам было легче… Так вот – как могли два Фордзона массой 1,3 т быть эквивалентны в производстве одному МС-1 массой 5,5 т?

Теперь – трудоёмкость. Фордзон – это примитивнейшая железяка с примитивнейшим двигателем. Он не имел целых систем, которые были у танка – корпуса, башни, механизмов поворота, гусеничного движителя и много ещё чего. У Фордзона даже подвески не было. Для изготовления трактора не было необходимости в выполнении целого ряда трудоёмких операций – клёпка корпуса и башни, расточка погона башни, соосная расточка бортов под бортовую передачу и т. д. Цифр не навязываю, но порядок, я думаю, верный – по трудоёмкости Т-18 был сложнее Фордзона раз в десять, по себестоимости – раз в двадцать»[150].

Впрочем, товарищ комокруга такими мелочами не заморачивался. Сказали – в два раза, значит, в один.

А вот теперь начнем реорганизовывать армию.

«Если взять норму Магдесиева в 50 %, то при нашей программе тракторостроения в 1932/33 г. в 197,1 тыс. шт. годичную программу танков можно считать в 100 тыс. шт. Если считать убыль танков в год войны равной 100 % (цифра условная), то мы сможем иметь в строю 50 тыс. танков».

Это с кем же он так воевать собрался? Неужели в боях с польскими и румынскими войсками «великий стратег» намерен жечь по 100 тысяч танков в год?

«Я не имею возможности произвести подсчетов в денежном выражении постройки и содержания больших масс авиации и танков (и очень зря! – Е.П.), перехода от мирного к военному времени, соответствующих сроков и пр. Приведенные данные характеризуют (по скромным показателям) наши перспективные производственные возможности в области самолето- и танкостроения и соответствующие организационные формы РККА, каковые она неизбежно должна будет воспринимать».

Ах, так это еще и «скромные показатели»? То есть можно было бы и больше запросить? Ну да ладно, не будем придираться к мелочам, когда можно придраться по-крупному. Вы заметили тут хотя бы слово о каких-либо организационных формах? По-моему, речь шла только и исключительно о количестве железа. Причем железа сугубо избирательного, «брендового», новых амбициозных видов вооружения – и ни слова о пушках, тягачах, грузовиках, тракторах. По штату механизированного корпуса образца 1941 года на 1031 танк приходилась 5161 автомашина. Может быть, именно такое соотношение трудно было предусмотреть, но то, что танковым войскам нужны грузовики (впрочем, как и артиллерии, а тяжелой артиллерии нужны еще и трактора), ясно было уже в 1930-м. Автотранспорта должно было производиться уж всяко больше, чем танков, – но где он в планах «великого стратега»?

Но это еще не все…

«Численность стрелковых и кавалерийских дивизий.

Число наших стр[елковых] дивизий было сокращено в 1924 г. ввиду нехватки материальной части. Пятилетка (военная) от 1926 г. намечала лишь очень скромный рост числа дивизий. В настоящее время перспективы нашего индустриального развития позволяют нам подойти к разрешению этого вопроса так, как того требуют интересы предстоящей большой войны. Германия развернула во время империалистической войны 240 пех[отных] дивизий. Развернула бы и больше, но не хватило людских ресурсов. К концу пятилетки мы будем иметь индустриальную базу не меньшую, чем Германия в 1913 г., и даже большую (металл, машиностроение).»Узким» местом для развертывания наших дивизий будет являться не промышленность, а транспорт. Поэтому, подходя к определению числа дивизий (стрелковых и кавалерийских общим числом), я буду исходить из транспортных железнодорожных возможностей развертывания…»

Интересно: то, что напрямую относится к его должностным обязанностям как начальника штаба, товарищ Тухачевский обходит стороной, зато в делах НКПС ориентируется с легкостью необыкновенной. Впрочем, это так, мелкая придирка – а сам подход хорош! Зачем нужна оценка армий противника, какая-то там разведка? Солдат должно быть столько, сколько влезет в эшелоны.

«Общая численность мобилизованной РККА вырастет до 260 стр[елковых] и кав[алерийских] дивизий. Армия будет обеспечена и индустриальными, и транспортными, и людскими ресурсами. Моторизация войсковых частей еще более увеличит маневренную способность армии по грунтово-шоссейным и железным дорогам».

А это, интересно, каким образом, если «великий стратег» не запланировал для армии автомобилей? На танках солдат возить будет?

Дальше идет еще несколько абзацев про военные сообщения, и на этом «реконструктивный подход к организации вооруженных сил» завершается. У читателей могут быть разные мнения – но на мой взгляд, завершается он, даже не начавшись.

«Краткий организационный итог.

В итоге реконструктивных мероприятий РККА должна значительно повысить свою массовость с более широким применением территориально-милиционных формирований, значительно повысить свою техническую насыщенность, создать новые пропорциональные отношения авиации и танков и путем моторизации и реконструкции военных сообщений решительно увеличить свою подвижность.

Основные показатели структуры реконструированной РККА будут следующие[151]: 260 дивизий стр[елковых] и кав[алерийских], 50 дивизий АРГК[152] плюс артиллерия большой мощности и минометы, 225 батальонов ПРГК[153], 40 тыс. самолетов в строю, 50 тыс. танков в строю…»

Итак, все предложения Тухачевского так и свелись к тупому количественному росту. К нему же пришла и его оперативная мысль.

«Оперативно-стратегическое отображение реконструкции РККА.

…Было бы ошибочно думать, что реконструкция армии должна лишь упорядочить прежние виды оперативно-стратегических действий. Новый удельный вес авиации и танков позволит совершенно по-новому построить порядок генерального сражения. Это последнее может быть завязано одновременно ударом не менее как 150 дивизий на громадном фронте – 450 км и больше, – и притом сражение одновременно на всем этом фронте должно распространиться в глубину на 100–200 км, что может повлечь полное уничтожение армий противника, менее сильных технически. Это углубление сражения может быть достигнуто массовой высадкой десантов в тыловой полосе противника путем применения танково-десантных прорывных отрядов и авиационных десантов. Действия десантов должны заключаться в овладении и преграждении в тылу у противника всех дорог: как шоссейно-грунтовых, так и железных. Передвижения резервов противника должны быть парализованы. Мероприятия по разрушению при отходе его военных сообщений должны быть сорваны. Главные фронтовые силы противника, отступая, должны вести бои за каждый шаг отхода. По всей тыловой полосе противника должна быть организована служба заграждения. Главные силы противника должны быть отделены от страны парализованной полосой в 100–200 км глубины. Деятельность десантных отрядов должна поддерживаться массовыми действиями авиации и массовым применением химических средств борьбы. Главные силы армии должны нанести противнику решительное поражение и уничтожить его силы в парализованной за ним полосе. В период первых сражений обычная картина также сильно изменится…»

Вам это батальное полотно ничего не напоминает? «Мой проект гарантирует вашему городу неслыханный расцвет производительных сил. Жители Москвы, стесненные жилищным кризисом, бросятся в ваш великолепный город. Столица автоматически переходит в Васюки. Сюда переезжает правительство. Васюки переименовываются в Нью-Москву, а Москва – в Старые Васюки. Ленинградцы и харьковчане скрежещут зубами, но ничего не могут поделать. Нью-Москва становится элегантнейшим центром Европы, а скоро и всего мира… А там, как знать, может быть, лет через восемь в Васюках состоится первый в истории мироздания междупланетный шахматный турнир!»

Ну, и кто скажет, что великие сатирики творили не с натуры?

…Ворошилов, обалдевший от такого планирования не меньше жителей приснопамятных Васюков (а кто бы устоял, когда подобное пишет бывший начштаба всей армии?), отправил записку Тухачевского в Штаб РККА, тогдашнему его начальнику товарищу Шапошникову. Надо полагать, тот получил немалое удовольствие даже от простого подсчета личного состава. После чего, вместе с заключением штаба, нарком 5 марта 1930 года направил всю литературу Сталину, приписав:

«Тухачевский хочет быть оригинальным и… «радикальным». Плохо, что в К.А. (Красной Армии. – Е.П.) есть порода людей, которые этот «радикализм» принимают за чистую монету. Очень прошу прочесть оба документа и сказать мне твоё мнение».

А что тут, собственно, говорить? И так все ясно. Однако надо понимать, что нарком оказался в трудном положении. Если бы он озвучил это мнение сам, то, учитывая склочную натуру «красного Бонапарта», скандал грохнул бы грандиозный. Тухачевский и так открыто хамил Ворошилову в лицо, попрекая «некомпетентностью». Возможно, тот что-то и недопонимал в уставах и прочей военной специфике – но вот такой галиматьи он не писал никогда. В любом случае, ему удобней было спрятаться за спину вождя.

23 марта Сталин отправил ответ:

«Тов. Ворошилову.

Получил оба документа и объяснительн. записку т. Тух-го и «сообщения» Штаба. Ты знаешь, что я очень уважаю т. Тух-го, как необычайно способного товарища. Но я не ожидал, что марксист, который не должен отрываться от почвы, может отстаивать такой, оторванный от почвы, фантастический «план». В его «плане» нет главного, т. е. нет учёта реальных возможностей хозяйственного, финансового, культурного порядка. Этот «план» нарушает в корне ВСЯКУЮ мыслимую и допустимую пропорцию между армией, как частью страны, и страной, как целым, с её лимитами хозяйственного и культурного порядка. «План» сбивается на точку зрения «чисто военных» людей, нередко забывающих о том, что армия является производным от хозяйственного и культурного состояния страны. Как мог возникнуть такой «план» в голове марксиста, прошедшего школу гражданской войны?

Я думаю, что «план» т. Тух-го, является результатом увлечения «левой» фразой, результатом увлечения бумажным, канцелярским максимализмом. Потому-то анализ заменён в нём в «игрой в цифири», а марксистская перспектива Красной Армии фантастикой. «Осуществить» такой «план» – значит наверняка загубить хозяйство страны и армию. Это было бы хуже всякой контрреволюции.

Отрадно, что штаб РККА при всей опасности искушения, ясно и определённо отмежевался от «плана» т. Тух-го».

Нарком тут же сообщил Тухачевскому об оценке Сталина, добавив: «Я полностью присоединяюсь к мнению т. Сталина, что принятие и выполнение Вашей программы было бы хуже всякой контрреволюции, потому что оно неминуемо повело бы к полной ликвидации социалистического строительства и к замене его какой-то своеобразной и, во всяком случае, враждебной пролетариату системой «красного милитаризма».

И всю эту историю, включая оценку Сталина и свою собственную, он огласил на расширенном заседании Реввоенсовета.

…Михаил Николаевич обиделся всерьез. 19 июня он пишет уже лично Сталину: «Я не собираюсь подозревать т. Шапошникова в каких-либо личных интригах, но должен заявить, что Вы были введены в заблуждение, что мои расчеты от Вас были скрыты, а под ширмой моих предложений Вам были представлены ложные, нелепые, сумасшедшие цифры»…

Это как? Он хочет сказать, что Шапошников подменил его письмо? Но мы ведь только что его прочли. Что можно придумать еще более нелепого и сумасшедшего?

В конце концов, 9 января 1931 года Сталин вызвал Тухачевского в Кремль и выслушал лично. Трудно сказать, какая там крутилась интрига, но вскоре тот был назначен начальником Красной Армии по вооружениям, а Шапошников отправился командовать Приволжским военным округом. Чем закончилась эта история – известно: Красная Армия получила пусть не пятьдесят, но двадцать пять тысяч танков, большую часть которых, в точности по Тухачевскому, угробила в первые военные месяцы. Правда, триумфа все равно не получилось – наломали кучу железа и в октябре оказались под Москвой.

«Роман в письмах» закончился «извинительным письмом Сталина», и это тоже надо читать! Учитывая на редкость склочную натуру «красного Бонапарта», вождь деликатно пытается ему объяснить некие истины уровня младших курсов кадетского корпуса.

«Приложенное письмо на имя т. Ворошилова написано мной в марте 1930 г. Оно имеет в виду 2 документа: а) Вашу «записку» о развёртывании нашей армии с доведением количества дивизий до 246 или 248 (не помню точно); б) «сообщения» нашего штаба с выводом о том, что Ваша «записка» требует по сути доведения численности армии до 11 миллионов душ, что «записка» эта ввиду этого – нереальна, фантастична, непосильна для нашей страны.

В своем письме на имя т. Ворошилова, как известно, я присоединился в основном к выводам нашего штаба и высказался о Вашей «записке» резко отрицательно, признав её плодом «канцелярского максимализма», результатом игры в цифры и т. д.

Так было два года назад.

Ныне, спустя два года, когда некоторые неясные вопросы стали для меня более ясными, я должен признать, что моя оценка была слишком резкой, а выводы моего письма не во всём правильными. Во-первых, ближайшее знакомство с делом показало, что цифра «11 миллионов душ» не вытекает из Вашей «записки», ибо то, чего может требовать Ваша «записка» и чего она, в самом деле, требует – это армии в 8 миллионов душ. Конечно 8-миллионная армия – тоже нереальна, не нужна и непосильна для нашей страны, по крайней мере, в ближайшие три-четыре года (не говоря уже о первой пятилетке). Но 8 миллионов всё же – не 11 миллионов.

Во-вторых, несомненно, что изменившийся за последние годы характер армий, рост техники, рост военного транспорта и развитие авиации, появление механизированных частей и соответствующая реорганизация армии – создают совершенно новую обстановку, лишающую старые споры о большом количестве дивизий их решающего значения. Нет нужды доказывать, что не количество дивизий, а, прежде всего их качество, их насыщенность техникой будет играть отныне решающее значение. Я думаю, что Вы согласитесь со мною, что 6-ти миллионной армии, хорошо снабжённой техникой и по-новому организованной – будет вполне достаточно для того, чтобы отстоять независимость нашей страны на всех без исключения фронтах. А такая армия нам более или менее по силам…»

Как показал сорок первый год, такая армия действительно оказалась стране по силам, но не по силам военному руководству. Впрочем, об этом мы уже говорили…

В одной из солидных монографий, посвященных советскому ВПК, сказано:

«Резкая отповедь вождя свидетельствовала о том, что в то время – в 1930 г., – руководство страны еще не намеревалось проводить курс на радикальную перестройку и перевооружение армии…» Интересно, если человек отказывается заказывать ведро борща – значит ли это, что он не собирается обедать?

«Обедать», конечно же, собирались и без Тухачевского. Потихоньку начали реорганизовывать РККА под новые задачи. В 1931/32 учебном году было создано 10 стрелковых дивизий, приступили к созданию 117 танковых и моторизованных и 58 авиационных частей. Росло и производство вооружений.

В хотя бы относительно заметных размерах производство танков в СССР началось в 1931 году, когда было изготовлено 100 Т-26 и 393 Т-27. На следующий год начали делать средние танки – 36 БТ-315, и даже изготовили два тяжелых. Но поскольку это были те самые пятибашенные монстры Т-35, то о тяжелых мы пока умолчим.

С другой стороны, Комиссия обороны при СНК продолжала прежние развлечения с планированием. В феврале 1931 года было принято решение на случай войны произвести к весне 1932 года 16 000 Т-27, 13 800 Т-26 и 2000 БТ, теперь уже совсем непонятно, против кого, поскольку основным соперником по-прежнему числилась Польша. Восемь лет спустя, в 1939 году, на польско-германском фронте она выставила 475 танков. В том же году французская армия, сильнейшая в Европе, имела их 1275 штук. СССР к тому времени наклепал 18 664 (а потом в дело вступили, цитируя Сталина, «возможности культурного порядка», и всю эту армаду за пару месяцев потеряли).

Так что говорить о том, что «красный милитаризм» получил отпор, не приходится – его несколько придушили, но не ликвидировали. Гонка вооружений раскручивалась и раскручивалась, балансируя между аппетитами военных и возможностями промышленности, чтобы отчаянно, с напряжением всех сил экономики, рвануть в третьей пятилетке (к войне мы не готовились, ага!).

…Еще с 1921 года шла речь о том, чтобы создать отдельный орган, координирующий работу военной промышленности. После нескольких попыток (механизм управления государством еще только отлаживался) в апреле 1938 года такой орган появился. Известно о нем очень мало, но даже то, что известно, заставляет затаить дыхание: вот это монстр!

И ведь молчали о нем историки, до последнего времени молчали!

Кто же в реальности ведал милитаризацией промышленности, ее мобилизацией и прочими военно-экономическими вопросами? Кто принимал решения? Да те же, что и всегда! И пусть нас не обманывает чехарда комитетов и комиссий – они решали чисто оперативные задачи.

Леннарт Самуэльсон в своей книге «Красный колосс» пишет[154]:

«Проблемой, которой не удалось избежать, было смещение функций главных ответственных органов, поэтому делались неоднократные попытки разграничить чисто военные решения (НКВМ или Реввоенсовет), национальное планирование (Госплан), организацию и мобилизацию промышленности (ВСНХ). Но в любом случае, кому бы ни принадлежала постановка вопроса, большинство из них рассматривалось и решалось de facto на Политбюро. В наиболее важных случаях Политбюро, от имени Центрального Комитета партии, принимало собственные постановления по обороне. Поскольку всё, что касалось обороны, имело гриф «совершенно секретно» и выше, считалось неприемлемым знакомить с этими решениями Политбюро даже Центральный Комитет, то есть формально высший выборный орган ВКП(б). Этот факт стоит особо подчеркнуть, так как в существующей литературе часто делаются ссылки на открытые, «подчищенные» постановления ЦК ВКП(б) и Совета Народных Комиссаров (СНК) по вопросам обороны. Реальные же решения в полном объёме остаются вне поля зрения историков до сих пор. Дело в том, что эти решения Политбюро доводились до сведения по частям: каждый руководитель знал лишь свои, стоящие непосредственно перед ним задачи и сведения, необходимые для их выполнения. Строгое соблюдение принципа «need to know» (надо знать – англ.)…»

Короче говоря, когда за дело взялись всерьез, то решения принимала все та же команда, а до прочих они доводились, как говорят военные, «в части, их касающейся». (Ну а поскольку в информировании всего ЦК была заинтересована разве что иностранная разведка, то его и не информировали.) Мозговой центр Советского Союза находился в сталинском кабинете, его решения оформлялись постановлениями различных властных структур, время от времени он выбрасывал протуберанцы в виде комитетов или комиссий, создаваемых под конкретную задачу. Задачи менялись – соответственно менялись и структуры. Какие-то прекращали свое существование буквально через несколько месяцев, какие-то держались годы и годы. Советское правительство искало организационные формы методом проб и ошибок – и кто его осудит? Кто осудит – тот явно никогда не нащупывал дорогу ночью в незнакомом месте, вооружившись лишь карманным фонариком. «Каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны…»

Итак, о бое, то есть о войне. Подлинный противник СССР в грядущей схватке определился в 1933 году – после прихода к власти Гитлера насчет того, с кем придется воевать, никто не обольщался. «Майн кампф» советские лидеры читали.

СССР вышел на финишную прямую в деле подготовки к войне незадолго до окончания «большой чистки» (которую отчасти тоже можно рассматривать как предвоенную меру). Несколько позже началась реформа армии. 2 сентября 1939 года, сразу после начала Второй мировой войны, Совнарком принял постановление, которым увеличивал количество стрелковых дивизий РККА более чем втрое – с 51 до 173. В мае 1940 года постановлением Комитета обороны решено было увеличить численность армии до 3200 тысяч человек, 5 ноября уже до 3750 тысяч. Эту махину требовалось вооружить, а значит, оборонная промышленность должна была работать с опережением, начав проводить мобилизацию уже в мирное время. Начиная с 1939 года наиболее важные предприятия становились военизированными, то есть частичная мобилизация промышленности уже началась.

Ведал всеми оборонными делами Комитет обороны при СНК СССР, а вопросами мобилизации промышленности – созданная в мае 1938 года Постоянная мобилизационная комиссия при этом комитете. Таким образом, подготовка к переводу промышленности на военные рельсы началась почти на год раньше, чем армейская реформа.

Что такое мобилизация промышленности? Допустим, нам надо на базе тракторного завода развернуть танковое производство. Казалось бы, в чем проблема? Обе машины большие, железные, на гусеницах и вообще похожи.

И снова обратимся за помощью к Кириллу Ромасёву с Военно-исторического форума.

«Я работал на одном из крупнейших тракторных заводов СССР – Павлодарском тракторном. Завод собирал до 55 тыс. тракторов ДТ-75М (90 л.с.), но не смог бы собрать и одного танка – даже Т-26 с двигателем той же мощности. Производство тракторов и танков – это две большие разницы. На тракторном заводе нет:

1. Огромного сварочного (клепального) производства бронекорпусов и башен.

2. Карусельных станков – на них растачивают погон башни, на тракторном заводе они не нужны.

3. Больших горизонтальных расточных станков – они нужны для соосной расточки корпусов под бортовую передачу.

4. Огромного термического производства для термообработки корпусов и башен.

Кроме того, крановое хозяйство тракторного завода слабо для танкового производства.

Поэтому на тракторных заводах можно производить танки лишь в двух случаях:

1. Если завод изначально проектируется как танковый и имеет всё необходимое, но в мирное время производит трактора – это, например, ЧТЗ[155] и СТЗ[156]. Это невыгодно, ибо трактора получаются дорогие – амортизация простаивающих участков налагается на цену трактора, поэтому с самого начала и по конец их истории и ЧТЗ, и СТЗ были, скорее, танковыми заводами.

2. Если завод не профильный, а просто завод тяжёлого машиностроения. Это «Красный Путиловец», который делал трактора, танки, краны, прокатные станы, станки и всё на свете.

Собственно тракторные заводы производить танки не могли. Так, ХПЗ[157], хоть и делал множество гусеничных тракторов, танки не производил даже перед и во время войны.

Потом – на базе агрегатов трактора танк не сделаешь. Тракторный двигатель должен иметь наибольший крутящий момент, поэтому тракторные двигатели имеют огромные размеры и ничтожную мощность. Также и трансмиссия – не подходит. Много низких передач – у трактора они рабочие, танку столько не надо…»

Как видим, даже переделка тракторного производства в танковое – дело далеко не легкое. Та же картина – где проще, где сложнее – была и на других гражданских заводах. Их требовалось приспособить под военное производство – найти недостающее оборудование, организовать поставку совсем других материалов и комплектующих. Другим был расход электроэнергии, воды, угля, газа. А преобразовать производство требовалось за считаные недели. По сути, за эти недели предстояло создать другую промышленность – и ведь это произошло в реальности! Представляете, как надо было планировать мобилизацию?

Этим и занималась Военно-промышленная комиссия при комитете обороны (так после 14 июня 1938 года стала называться мобилизационная комиссия). Говорится об этой структуре мало (точнее, почти ничего нигде не говорится). Ну комиссия, ну одна из многих – разве уследишь за всей этой бюрократией?!

Между тем комиссия комиссии рознь. Пресловутая «простыня» эвакоперевозок была лишь малой частью работы ВПК – кстати, в момент создания ее возглавлял Каганович. (Долго ли оставался нарком путей сообщения на этом посту и кто его сменил – неизвестно. Впрочем, есть некоторые догадки…) В июне 1939 года комиссия была ликвидирована, ее функции и аппарат переданы Комитету обороны и там еще как-то названы – но не пропали.

Так вот, в сферу ответственности ВПК входило:

– рассмотрение мобилизационных заявок (а то этим воякам только дай волю! У каждого внутри сидит «красный милитарист»);

– проверка расчетов потребностей и нормы потребления по мобзаявкам;

– распределение мобилизационных заданий между наркоматами Союза и союзных республик и проверка правильности распределения заказов между предприятиями;

– составление сводного мобилизационного плана промышленности;

– согласование мобилизационно-промышленного плана с народно-хозяйственным планом (совместно с мобсектором Госплана СССР);

– обследование производственных мощностей предприятий, определение их мобилизационного предназначения, разработка мер по наращиванию новых производственных мощностей, ассимиляции гражданских производств и их правильной реализации;

– проверка исполнения мобилизационного плана и программы текущих военных заказов предприятиями и наркоматами;

– разработка планов материально-технического обеспечения, мобилизационных заданий по всем основным видам снабжения (оборудование, сырье, инструменты, полуфабрикаты и т. д.);

– установление системы районирования производства для сокращения перевозок и достижения комплектности производства;

– разработка мероприятий по повышению выпуска продукции основными предприятиями путем их кооперирования с предприятиями-смежниками;

– разработка плана и мероприятий, обеспечивающих в военное время мобилизуемую промышленность рабочей силой и инженерно-техническими кадрами;

– разработка норм накопления промышленных мобзапасов, проверка их наличия и качества, установление правил хранения и освежения мобзапасов;

– проведение, по особому решению Комитета обороны, опытных мобилизаций отдельных промышленных предприятий или целых промышленных отраслей;

– разработка вопросов о применении в военной промышленности всяких технических изобретений, в особенности замены остродефицитных материалов в производстве предметов вооружения;

– разработка инструкций о военно-мобилизационной работе в наркоматах, главных управлениях, трестах и предприятиях; контроль за работой военных отделов в вышеперечисленных органах, постановка дела подбора и подготовки кадров моборганов и сохранения военно-промышленной тайны[158].

И ничего себе комиссия! Да это второй Госплан получается!

Если «первый» Госплан был привязан к отраслям народного хозяйства, то «второй» – к видам вооружения. В секретариате ВПК имелись отраслевые сектора, отвечавшие за мобпроизводства: вооружений (стрелкового оружия, матчасти артиллерии, военных приборов), боеприпасов, авиации, автобронетанковый, военно-химический, судостроения, инженерного имущества и связи. Они полностью разрабатывали весь комплекс вопросов, связанный с производством своей продукции в военное время. Оцените объем задач:

– учет и выявление существующих производственных мощностей соответствующей отрасли производства и сопоставление их с объемом мобзаявки по данному виду вооружений;

– дача заключений по мобзаявке на данный вид вооружений (а то как запросят опять 100 тысяч танков в год!);

– изыскание дополнительных производственных мощностей и разработка мероприятий по наращению новых мощностей;

– разработка вопросов производственного кооперирования предприятий;

– размещение мобзаявки и поверка мобготовности предприятий;

– обобщение сводной потребности в оборудовании, сырье, инструментах, рабочей силе и т. п.;

– внедрение в производство новых технических усовершенствований и высокорентабельных технологических процессов, а равно разработка вопросов, связанных с заменой остродефицитных и импортных материалов;

– определение норм мобзапасов и контроль за их созданием и освежением;

– подготовка решений по данной отрасли производства и контроль за своевременностью и качеством их исполнения;

– контроль и обеспечение выполнения программы текущих военных заказов в данной отрасли производства;

– наблюдение за разработкой вопросов разгрузки и эвакуации промышленных предприятий, дислоцированных в угрожаемых зонах[159].

Вот мы и до эвакуации дошли. Великий экспромт, ага…

Конечно, данная работа началась не с момента создания ВПК. 1 декабря 1938 года начальник моботдела завода дорожного машиностроения в Рыбинске написал письмо Молотову. Жалобы были традиционными: на бардак. Дескать, мобилизационная работа не ведется, обращения в главк остаются без ответа. А вот раньше-то…

Как выясняется из дальнейшего, раньше (начиная с 1932 года) наркомат машиностроения, к которому относился завод, имел в каждой области страны мобилизационно-плановые сектора. Под их контролем каждое предприятие, получив мобилизационную программу, самостоятельно проводило все технические расчеты. В результате этой работы директор и начальник моботдела точно знали следующее:

– с каких предприятий им должно поступить недостающее для выполнения мобзадания оборудование;

– куда следует перебросить лишнее оборудование;

– какие недостающие площади и когда следует достроить (заранее, в мирное время или после начала войны);

– кто, когда и как присылает необходимую рабочую силу;

– с каких металлургических заводов поступает металл, количество и сроки поставок;

– откуда брать дополнительную электроэнергию, воду, пар, сжатый воздух;

– план комплектации мобзапасов топлива, материалов, инструментов на первые 1,5–2 месяца войны, пока промышленность не перестроится и не будут налажены поставки[160].

Автор письма жаловался, что когда в 1935–1936 годах сектора были ликвидированы, работа «пошла на самотек», и «нужно ожидать, что в первые дни объявления войны в промышленности может произойти полнейший хаос». Ясно ведь, что нормальный заводчанин в жизни не станет делать того, чего от него не требуют с ножом у горла. Они даже технику безопасности толком не соблюдают, не то что мобилизационные планы.

Но хаоса, как мы знаем, не произошло. А значит, удалось выстроить новую систему. Это была жестко централизованная система военных отделов, принятая в начале 1939 года – и в самом деле «Госплан в петлицах». Первоначально предполагалось, что система коснется только основных промышленных наркоматов, но реально она затронула практически всю промышленность – даже ленинградская артель «Примус», и та с началом войны переключилась на взрыватели.

Согласно соответствующему Положению, следующий в цепочке после комиссии – военный отдел наркомата был обязан (и это еще неполный список):

– на основе заданий, полученных от ВПК, разрабатывать и выдавать мобзадания главкам и предприятиям, составлять сводный план наркомата;

– разрабатывать план кооперации внутри наркомата и представлять заявки в ВПК в части кооперации между наркоматами;

– разрабатывать и выдавать главкам и предприятиям указания по составлению мобплана;

– выявлять наличные и потребные по мобплану производственные мощности, разрабатывать мероприятия по их увеличению и ассимиляции;

– составлять заявки на материально-техническое снабжение;

– составлять заявки НКПС на транспортные перевозки военного времени;

– разрабатывать план накопления мобзапасов, контролировать их закладку и хранение;

– получив указания правительства о границах угрожаемой зоны, составлять перечень предприятий, подлежащих разгрузке и эвакуации, определять объем и базы эвакуации, контролировать составление планов эвакуации и готовность баз к приему производств;

– разрабатывать планы обеспечения предприятия рабочей силой;

– проверять мобилизационную готовность[161];

Кстати, насчет «угрожаемых зон» – к 1941 году эвакопланы были составлены до Москвы включительно! «Малой кровью на чужой территории», да-да, конечно…

Мобилизационный план являлся секретным документом особой важности. Составлялся он в двух экземплярах: один хранился в наркомате, другой в ВПК. В полном объеме кроме членов ВПК с ним были знакомы лишь нарком и начальник военного отдела (с мобпланом предприятия – директор, начальник военного отдела и главный инженер).

…М.Г. Первухин в январе 1939 года был назначен наркомом электростанций и электропромышленности, а в мае 1940-го стал заместителем председателя Совнаркома, так что с мобилизационным планом был знаком. Он вспоминал:

«План этот, в частности, включал в себя оперативный перевод промышленности на военные рельсы, если на нас будет совершено вооруженное нападение. Такая работа проводилась в стране уже в 1937–1938 гг., а затем в 1939 г. и почти до самого начала Великой Отечественной войны…

…На электротехнических заводах было выделено специальное оборудование, часть из которого использовалась в мирной обстановке, а часть находилась в резерве. Предусматривалась продуманная система, как это оборудование переставить с тем, чтобы поточно начать выпускать военную продукцию. Во время войны электротехнические заводы давали фронту снаряды, мины, производили и отдельные детали вооружения…

Все отрасли промышленности в той или иной степени имели план производства продукции, которая будет необходима в случае войны. И, конечно, если бы такого плана у нас не было, то так быстро мы не смогли бы справиться с выпуском в военных условиях столь громадного количества вооружения, боеприпасов, военной техники. Только благодаря мобилизации всей нашей промышленности, заранее продуманной мобилизации, удалось все это так быстро организовать…»

Как видим, мобилизационные планы были продуманы до тонкости во всех пунктах. Особенно досталось железной дороге. Любой, кто ездит по нашей чугунке, нередко удивляется: почему иной раз в крупных городах на вокзалах нет высоких платформ, а в каком-нибудь райцентре они имеются. Оказывается, это все не просто так…

В начале 1939 года начальник Западной железной дороги И.В. Ковалев был назначен начальником Военного отдела НКПС. Впоследствии он оставил довольно подробные воспоминания о своей работе, которые записал и опубликовал московский истории Г.А. Куманев.

«Главной обязанностью Военного отдела наркомата являлась подготовка железнодорожного транспорта к чрезвычайным обстоятельствам, то есть к возможной войне. С этими проблемами мне уже довелось вплотную столкнуться на Западной дороге. Там, когда мы ознакомились с заданиями Генерального штаба на случай массовых воинских перевозок и прикинули свои реальные возможности, то поняли, что с этими перевозками не справимся. Имеющиеся у нас выгрузочные районы не готовы принять такую массу войск.

Проще и понятней эта проблема выглядит так: положим, Генштаб назначил такую-то станцию и такие-то сроки для выгрузки двух стрелковых дивизий. Это примерно 60 воинских эшелонов. А на станции всего два выгрузочных пути, куда можно поставить эшелоны, чтобы не помешать сквозному движению других поездов. Кроме того, нет высоких платформ, необходимых для быстрой выгрузки артиллерии, танков, броневиков, автомашин и прочей тяжелой техники. Да и сами выгрузочные пути слишком короткие, и каждый прибывающий эшелон приходится делить надвое.

…Подобная неподготовленность железных дорог к чрезвычайным обстоятельствам прямо сказывалась на ведении войсками боевых действий. Задержка в выгрузке вынуждала командование вводить войска в бой по частям, чем и пользовался противник, наваливаясь на эти части по очереди.

…Мы на Западной дороге стали в срочном порядке достраивать и развивать выгрузочные районы… К середине 1939 г. положение на западном направлении можно было считать вполне удовлетворительным… Приграничные железнодорожные станции насчитывали уже около 1600 выгрузочных путей с высокими платформами, что позволяло пропускать через выгрузочные районы до 860 пар поездов в сутки. Это, в свою очередь, обеспечивало развертывание первого стратегического эшелона войск».

Но это оказалось только прелюдией к настоящей проблеме. Когда в 1939–1940 годах Советский Союз взял под себя Западную Украину, Бессарабию и Прибалтику, ему достались далеко не те территории, какими они стали, когда отделялись в 1991-м. Даже Прибалтийские республики в экономическом отношении были бедны, что уж говорить о депрессивных окраинах Польши и Румынии! Сказывалось это и на качестве железных дорог, а следовательно, на развертывании наших войск, которое, как мы помним, надо было проводить быстро и скрытно.

«Поскольку наша граница значительно выдвинулась на запад и в ведение НКПС перешли тамошние железные дороги, пришлось и нашему Военному отделу срочно взяться за новую работу. Прежде всего мы, проехав по западным областям Украины и Белоруссии, убедились, что с точки зрения мобилизационной готовности железные дороги в этих местах не отвечают даже минимальным требованиям. Подавляющее большинство паровозов были старыми, вагонный парк также, ремонтная база очень слабая, рельсы повсюду изношенные, шпалы на многих участках пути превратились в труху. А главное заключалось в том, что все это большое железнодорожное хозяйство существовало – в сравнении с нашим – в других технических измерениях, в другом, более низком качестве.

Например, средний вес товарного поезда здесь был втрое меньше, чем у нас. Соответственно короче строились выгрузочно-погрузочные пути и платформы.

Далее. Рельсовая колея тут узкая, европейская – 143,5 см. Наш стандарт колеи несколько шире – 152,4. Разница около 9 см, пользоваться западной колеей наш транспорт не может. Значит, у нас три варианта железнодорожного обеспечения войск Красной Армии на случай их массовой перевозки в этот обширный район.

Первый и наилучший вариант – немедленно, не дожидаясь военно-политических осложнений, проще сказать – войны, перешить западную колею на нашу. Одновременно удлинить выгрузочные пути, строить высокие платформы, улучшать водоснабжение и ремонтную базу – в общем, постараться в наикратчайший срок развить здешние железные дороги до наших стандартов. Это вариант дорогой. По тогдашним ценам он обошелся бы стране примерно в 6 миллиардов рублей.

Второй вариант был много дешевле и заключался в том, чтобы оставить все как есть. А при необходимости развертывания войск Красной Армии в западных районах Украины и Белоруссии перегружать воинские поезда с нашей колеи на западноевропейскую. Эта экономия в денежных средствах повлекла бы за собой громадный перерасход во времени…

Третий вариант развертывания войск также был чреват большими потерями времени. Войска, подвезенные к старой границе на поездах, дальше к новой границе и в районы развертывания должны следовать своим ходом – в основном пешими маршами. Ясно, что вероятный наш противник, войска которого имели более высокую степень механизации, опередил бы нас.

Помимо этих военно-технических препятствий, которые неизбежно и надолго задержали бы развертывание советских армий в случае войны, существовали и многочисленные мелкие препоны… Не говоря уже о том, что и после развертывания – пусть даже благополучного, снабжение этих сил, устройство фронтового тыла натыкалось на те же проблемы железной дороги.

Серьезный предмет для серьезного разговора. Такой разговор – и не один – состоялся у нас, работников Военного отдела НКПС, и с непосредственным нашим начальником – наркомом Кагановичем, и с ответственными работниками Генерального штаба. И мы, и они ратовали за немедленную перешивку западной колеи, за перестройку всей железнодорожной системы по нашим стандартам, за переброску в западные районы с Дальнего Востока мощной военно-строительной организации – Особого железнодорожного корпуса.

Но высшие военно-политические и хозяйственные руководители в лице товарищей Сталина, Ворошилова, Тимошенко, а вслед за ними и Кагановича, не вняли нашим доводам. Но обвинять их в этом было бы нечестно. Где они могли изыскать потребные для дела шесть, а вскоре, после воссоединения Прибалтики, и все девять миллиардов рублей?»

Итак, следовало выбирать из двух вариантов, которые были, по выражению, приписываемому Сталину, «оба хуже». Отобрать девять миллиардов у лихорадочно готовящейся к войне промышленности правительство не решилось. Тем более перешивка колеи была связана еще и с огромными организационными трудностями, о которых у Ковалева был разговор с Кагановичем.

«Едва он услышал про необходимость перешивки западной колеи на нашу, сразу разгорячился и стал кричать мне:

– Они-то не понимают! Но ты сам железнодорожник, ты понимаешь, что говоришь? Мы получили эти железные дороги с тысячами паровозов, с десятками тысяч вагонов. Колею перешьем, а куда этот подвижной состав? Псу под хвост выбросим! Это же десять процентов вагонного парка всей страны! Чем его восполним? Перебросим подвижной состав с востока? А там чем восполним? А каким образом будем снабжать города и заводы на территориях, где идет перешивка колеи? Может, временно остановим предприятия и попросим население не есть, не пить? Вы понимаете, что такое экономика?»

И опять же слегка лукавит Лазарь Моисеевич. Вагоны довольно легко переделать под новую колею, так что проблема была только в паровозах. Снабжение… да, это серьезно! Автотранспорта в СССР катастрофически не хватало, а лошадками много не навозишь. Другое дело, что, судя по рассказам Ковалева, дороги нуждались не просто в перешивке, а в капитальном ремонте, с заменой шпал, рельсов и прочего хозяйства. При этом колеи на новых территориях относились к числу «смертников» – при любом раскладе они либо попадут к немцам, либо будут уничтожены. Неудивительно, что правительство не стало вкладывать бешеные деньги в обреченное дело ради того, чтобы выиграть несколько дней. И в общем-то оказалось право – несмотря на железнодорожные проблемы, приграничные части Красной Армии к началу войны были большей частью развернуты.

Но мы отвлеклись. Рассказ Ковалева приведен как пример – вот какими делами ворочал Военный отдел НКПС. По сути, он подгреб под себя все железнодорожное строительство в приграничных районах.

…В том же январе 1939 года было принято очередное Положение об эвакуации промышленных предприятий из угрожаемых зон, являвшееся частью мобилизационного плана – то самое, которое и легло в основу «великого экспромта».

Тот дурной базар, которым обернулась эвакуация в Первую мировую и в Гражданскую, не убедил советское правительство в невозможности такого мероприятия. Если плохо получилось, значит, плохо планировали, а мы спланируем хорошо, и у нас получится!

Как и большинство «тонких» вопросов государственного управления, тема эта практически не исследована. До «перестройки» она была засекречена, а потом никому не интересна – время диктовало социальный заказ на «преступления режима», а не на то, как «преступный режим» спасал страну. Так что из всей доступной литературы под рукой имеется лишь монография Алексея Мелия «Мобилизационная подготовка народного хозяйства СССР»[162], половина которой посвящена эвакуации – все, что относится к вопросам эвакопланов, приведено по этой работе. Правда, автор доходит только до начала 30-х годов – но, по крайней мере, можно проследить основной принцип составления эвакопланов и вектор их развития. И то хлеб…

Итак, большевистское правительство и не думало ставить крест на столь печально начавшемся мероприятии. Уже 3 августа 1923 года Советом труда и обороны было принято положение «О вывозе из угрожаемых неприятелем районов ценного имущества, учреждений, предприятий и людского контингента». Затем началась долгая и трудная работа по составлению первого плана эвакуации. Большевики были неопытны в планировании (Госплан еще только-только появился, а до тех пор единственным опытом в этой области являлся ГОЭЛРО), и до предвоенных плановых монстров государству было, как до облаков. Однако же могучий дуб вырастает из маленького желудя, об этом тоже не надо забывать.

Составлением эвакоплана занимался Центральный мобилизационный отдел НКПС, работал он на основании заявок наркоматов. Уже по составителю видно, что работа заключалась в разборках вокруг того, сколько, чего и куда надо отвезти. Какое-либо критическое отношение к ассортименту, порядку вывоза и местам эвакуации не предполагалось – да и как бы НКПС справился с этой задачей? У наркоматов был груз, у НКПС вагоны, надо запихать одно в другое, и все дела. А поскольку назначенное к вывозу хозяйство запихиваться в имеющееся в наличии количество вагонов категорически отказывалось, можете себе представить, какие вокруг этого дела вспыхивали схватки. Единого же координирующего органа, способного, скажем, умерить аппетиты Наркомзема в пользу ВСНХ (или же наоборот), не существовало.

Что именно везти и что со всем этим потом делать? В задумке предполагалось, что вывезенное оборудование где-то будет работать, но из планов середины 20-х годов это никоим образом не следовало, так что ни одно предприятие не было застраховано от судьбы Петроградского подковного завода.

Первый эвакоплан утвердили 7 мая 1926 года. Он далеко не был документом, способным спасти советскую промышленность, – но он существовал, в этом было главное его достоинство (и как бы не единственное). По этому плану приграничные территории разбивались на три зоны по степени опасности, устанавливался порядок вывоза людей и грузов из каждой зоны. Различали эвакуацию и разгрузку. Первое – это вывоз оборудования или хотя бы жизненно важных его частей, а также квалифицированных рабочих, при прекращении работы предприятий. Второе – с точностью до наоборот: работа продолжается, а вывозится все, что не является для нее необходимым (и что сумеют протолкнуть железные дороги).

Следующий план был утвержден 3 марта 1927 года. В нем была предпринята попытка увязать эвакуацию с воинскими перевозками (до того это нельзя было сделать, поскольку РККА не имела разработанного оперативного плана на начало предполагаемой войны). Впрочем, эвакуационные и военные грузы являлись конкурентами – до того, чтобы везти эвакогрузы обратным рейсом после воинских перевозок, додумались значительно позже. Под них предоставлялось 15 783 вагона. Если считать по двадцать вагонов в эшелоне – то чуть больше 500 эшелонов, если по сорок – то около 250. Прямо скажем, небогато.

Тем не менее заявки наркоматов по Белоруссии и Северо-Западу НКПС обещал удовлетворить полностью, что косвенно говорит о развитии промышленности в этих регионах (проблема Ленинграда рассматривалась отдельно). Зато по Украине заявки жестоко урезали, эвакуация Одессы вообще обеспечивалась на 25 %. Причины, конечно, объективные – плохое развитие транспорта, большие объемы воинских перевозок (армия была маленькая – всего полмиллиона, но и железные дороги тоже дохлые). А ведь проблема-то заключалась именно в Украине! Там был мощный промышленный район, и именно на украинские черноземы в первую очередь нацеливались завоеватели – сперва поляки с румынами, затем немцы.

Все ж таки перевозки кое-как сумели рассчитать. А вот дальше начинался хаос. Грузы направлялись в места, выбранные самими наркоматами – куда хочу, туда везу. Естественно, все выбирали наиболее «вкусные» районы, в первую очередь Москву. Вопрос приемки грузов и вывоза их со станций не отражался в плане вообще никак. Грузовиков в стране, считай, что и не было, а лошади подлежали мобилизации – так что заторы были обеспечены до небес, но НКПС это уже не волновало, а единого координирующего органа… правильно! Отсутствовала также финансовая смета. Для тех времен это было несмертельно – страна мгновенно вспомнила бы «военный коммунизм», – но неприятно.

План, датируемый 1928 годом, оказался уже вполне приличным, и его приняли за основу дальнейшего эвакуационного планирования. На этот раз зоны эвакуации привязали к административным границам – раньше они обозначались просто линиями на карте (прокомментировать читатель может самостоятельно, правда?). Приграничную полосу разделили на сектора – до тех пор при угрозе нападения, например, Румынии в движение приходила вся западная граница, от Черного моря до Карелии. При чем тут Карелия, если нападает Румыния? А вот такое было планирование. Планы эвакуации надо было привязывать к оперативным и мобилизационным планам РККА, а их более-менее составили лишь к 1927 году.

Сводился эвакоплан образца 1928 года так же, как и первый, в Центральном мобилизационном отделе НКПС на основе заявок наркоматов. НКТорг отвечал за вывоз товарных запасов, НКЗем – племенного скота, НКЗдрав – ценного медицинского оборудования, НКВД отвечал за перемещение людей и состояние эвакуационных баз, Наркомфин за составление сметы и т. п.

Единого органа, увязывающего потребности разных наркоматов и определяющего степень важности грузов, по-прежнему не существовало. НКПС все заявки удовлетворить не мог, а оборонных приоритетов попросту не знал – не его это дело. Это вело к проценту. К счастью, разбивка по наркоматам была куда менее подробной, чем пятнадцать лет спустя. За эвакуацию предприятий отвечали не десять наркоматов, а один Высший совет народного хозяйства (ВСНХ), который более-менее способен был разобраться с приоритетами – иначе хаос при таком подходе получился бы невообразимый.

Реввоенсовет предлагал возложить задачу координирования на Штаб РККА, где как раз сидел незабвенный товарищ Тухачевский. К счастью, идея умерла еще до рождения. Но эвакоплан и без вмешательства военной мысли имел столько недоработок, что скучно бы в любом случае не было.

…Итак, эвакуацией ведали три структуры. Наркомат давал заявку – сколько, откуда и куда везти – и отвечал за подготовку своих объектов к вывозу, НКПС сводил все воедино и составлял общий план. Кроме них в деле участвовал еще НКВД, который отвечал за вывоз людей и составлял планы баз эвакуации. У нас принято связывать эту аббревиатуру с массовыми репрессиями, ГУЛАГом и прочими «ужасами сталинизма». Однако до 1934 года «ужасами» ведала совсем другая контора – ОГПУ. НКВД же, появившийся на свет еще в 1917 году, существовал сам по себе и кроме борьбы с уголовщиной занимался множеством самых разнообразных дел – большей частью тех, которые не знали, на кого свалить. Так что возня с эвакуацией была ему также «по профилю».

А поскольку координирующий орган по-прежнему отсутствовал, наличие двух стыков в деле наводило на отнюдь не веселые размышления.

Аппетиты наркоматов были невелики, но удовлетворить их НКПС все равно не мог. По плану 1928 года возможности вывоза были следующими:

В реальности, исходя из принципа «гладко было на бумаге», процент получился бы еще меньше. Хотя и так масштабы эвакуации хорошо характеризуют состояние советской промышленности: должно было быть вывезено 352 предприятия, 141 тыс. человек и 111 тыс. т грузов в порядке эвакуации, 57 тыс. человек и 57 тыс. т грузов по ходу разгрузки. Чувствуете разницу с 1941 годом?

Речь о более-менее серьезном перебазировании производства при таких объемах перевозок не шла. Должны были вывозиться отдельные, наиболее важные цеха заводов, технологические линии, жизненно важные части оборудования, остальное по возможности уничтожаться. Возобновления производств в тылу план не предусматривал, вывозимое оборудование предполагалось хранить на складах или, в лучшем случае, по частям передавать действующим заводам. Правительство могло иметь на этот счет свое мнение – но все снова упиралось в проблему смежников, поставок, электроэнергии и пр., то есть все в ту же координацию.

Отдельную проблему представлял собой Ленинград. Запертый в углу между двумя близкими границами с очень недружественными государствами – Эстонией и Финляндией, этот мощнейший промышленный центр был связан со страной всего одной относительно безопасной железнодорожной линией – на Москву, остальные уходили на запад или шли рядом с Финляндией. Согласно первоначальным эвакопланам, решено было вывезти из города 96 заводов (из них 61 имел мобилизационное задание, а 18 являлись уникальными). При этом на все про все НКПС выделял 23 тысячи вагонов (минус бардак, минус диверсии и бомбежки, а на все «минусы» по плану отводилось до 33 % объема перевозок).

Госплану эта идея категорически не нравилась, поскольку ВСНХ не планировал перебазирования ленинградских заводов, а предполагал вывозить только жизненно важные части оборудования. Разгромить такое количество мощных производств, в том числе и военных – а тогдашняя советская промышленность вообще была крайне слаба – кому подобное понравится? Кроме того, такой город, как Ленинград, взять военным путем вообще крайне сложно – если его, конечно, не сдадут сами защитники. Тогдашней финской и эстонской армиям это было всяко не по зубам.

В конце концов к 1928 году от этой идеи вообще отказались, решив ограничиться разгрузкой Ленинграда и постепенным переносом его крупных военных предприятий в центр страны. Как известно, из этой идеи ничего не вышло и выйти не могло – до самой войны, и после нее, и сейчас Ленинград (Санкт-Петербург) является мощнейшим научным и производственным центром. Все претензии – Петру Великому! Строил столицу поближе к Европе – и построил, а теперь его потомкам с той Европой воевать!

В 1928 году впервые появился прообраз пресловутой «простыни» – «Сводный план баз эвакуации и размещения в них объектов, подлежащих вывозу из угрожаемых местностей Европейской части Союза ССР». А поскольку куда вывозить – решали ведомства, то большая часть ломанулась в Москву и Московскую губернию, что в случае войны создало бы в перегруженной столице множество проблем – жилищных, продовольственных, оборонных и пр. НКВД, составлявший план, возражал против скопления эвакуированных в Москве – однако обязанность разбираться с эвакуационными базами у него была, а вот права решающего голоса в этом вопросе он не имел. Координирующего органа же… правильно, все еще не было.

К 1930 году он появился – военные дорвались-таки до координирующих функций, хотя и частично. Теперь заявки на эвакоперевозки по-прежнему составлялись в заинтересованных ведомствах, а корректировали и утверждали их окружные междуведомственные Эвакуационные Совещания (ОМЭС). Трудно сказать, больше ли от этого стало порядка, а вот со сроками получилась беда: военные представили утвержденные планы с двух-трехмесячным опозданием.

Вне всякого сомнения, мобилизационные планы претерпели еще множество интереснейших приключений. Однако нас в данном случае интересует сам факт их наличия, а также насколько подробно они были разработаны.

Вот каким образом в 1930 году мыслилась подготовка эвакуации.

Из «Наставления для разработки плана вывоза». 1930 г.

В целях своевременного и организованного вывоза из угрожаемых неприятелем районов ценного имущества, учреждений, предприятий и людских контингентов в мирное время составляются планы вывоза».

После этого тему «великого экспромта» можно закрывать. Если же читатель всерьез полагает, что Сталин до такой степени верил Гитлеру, что изорвал в 1939 году столь тщательно подготавливаемые в течение пятнадцати лет мобилизационные планы, то он может закрыть эту книгу и почитать что-нибудь другое. Например, мемуары Хрущева…

Непосредственное руководство работой по составлению плана вывоза возложено на РВС СССР…»

В 1939 году эту функцию выполнял Комитет обороны, точнее – Военно-промышленная комиссия при этом комитете, «Госплан в петлицах», с деятельностью которого мы уже знакомились.

Революционный Военный совет СССР устанавливает границы угрожаемых зон и сообщает таковые заинтересованным ведомствам, а равно дает директивные указания всем наркоматам и центральным органам по всем вопросам, связанным с составлением планов вывоза…

В задании РВС СССР на составление плана вывоза указывается:

а) для каких именно угрожаемых зон (секторов, районов, отдельных пунктов) надлежит составить план вывоза;

б) в каком порядке разгрузки или эвакуации должен производиться вывоз из указанных зон (секторов, районов, отдельных пунктов);

в) время начала вывоза;

г) продолжительность вывоза по каждому периоду (разгрузке и эвакуации);

д) срок выполнения работ по составлению плана вывоза…

Все расчеты по составлению плана вывоза делаются по каждому дню вывоза в календарном порядке…

По получении моборганом наркомата или ведомства задания РВС СССР… на составление плана вывоза, данный моборган, по согласованию с заинтересованными оперативными управлениями (отделами) наркомата (ведомства) определяют, какие именно учреждения (предприятия, организации) и в каком объеме подлежат вывозу из данной угрожаемой зоны в период разгрузки и в период эвакуации, устанавливают базы размещения вывозимых объектов и людского контингента и намечают возможность использования этих объектов, после чего каждым наркоматом (ведомством) дается подведомственным местным органам задание на составление заявок по вывозу.

Органы, учреждения и предприятия, получившие от центральных наркоматов (ведомств) задания, дают нижеследующие указания подчиненным им учреждениям (предприятиям, организациям), подлежащим вывозу:

1) какие именно учреждения (предприятия) подлежат вывозу и куда именно и порядок их использования в местах размещения;

2) какие именно производственные объекты подлежат вывозу;

3) какие категории людского контингента подлежат вывозу;

4) продолжительность вывоза;

5) порядок вывоза (разгрузка, эвакуация);

6) срок представления заявок;

7) порядок свертывания в том случае, если данное учреждение (предприятие, организация) вывозится целиком;

8) порядок демонтажа мастерских и ликвидации имущества, не могущего быть по каким-либо причинам вывезенным;

9) способы обеспечения вывоза рабсилой (получение рабочих рук извне или своими силами);

10) способы обеспечения подвоза вывозимых объектов к станциям погрузки и

11) способы обеспечения упаковочным материалом.

Учреждения (предприятия, организации), получив задание, обязаны:

1) проработать вопрос о ликвидации производства;

2) установить, какие именно объекты подлежат вывозу, передаче органам военведа и НКПС, оставлению на месте и ликвидации;

3) проработать вопрос о целесообразном использовании вывозимых объектов и в определенный срок, устанавливаемый наркоматами, наметить и согласовать с подлежащими инстанциями районы и пункты (базы) их нового размещения;

4) установить порядок, очередность и сроки освобождения с производства оборудования и его демонтажа в соответствии со сроками вывоза, а также установить потребность в специалистах, необходимых для руководства работами по демонтажу установок, и потребность в рабсиле, необходимой для выполнения работ по демонтажу, упаковке и погрузке в вагоны;

5) произвести расчет автогужевых средств, необходимых для подвоза грузов на станции и пристани погрузки;

6) произвести расчет требуемых упаковочных материалов;

7) определить, каких квалификаций и профессий подлежат вывозу рабочие и технический персонал и в каком количестве, учитывая и их семьи (по средним данным);

8) определить потребность подвижного состава по дням погрузки;

9) на основании указанных выше данных составить ведомости объектов вывоза и объяснительные записки…

По утверждении СТО заявок ведомств на вывоз (ведомостей объектов вывоза) ЦМУ НКПС разрабатывает план эвакоперевозок и выписки из такового (ф. № 3) через местного уполномоченного рассылает соответствующим наркоматам и ведомствам для дальнейшей рассылки таковыми подлежащим вывозу учреждениям (предприятиям, организациям).

Учреждения (предприятия, организации) по получении и на основании выписок из плана эвакоперевозок обязаны разработать детальные планы вывоза, для чего:

1) уточнить номенклатуры вывозимого имущества;

2) истребовать бланки перевозочных документов;

3) составить сметы финансирования вывоза;

4) предусмотреть порядок демонтажа мастерских и ликвидации имущества, не могущего быть по каким-либо причинам вывезенным;

5) разработать соображения по обеспечению вывозимого рабсилой как за счет собственных рабочих рук, так и получения извне;

6) произвести расчет перевозочных средств, потребных для подвоза вывозимого имущества к станциям и пристаням погрузки и

7) предусмотреть обеспечение укупорочным материалом.

План вывоза учреждений (предприятий, организаций), являясь составной частью мобплана данного учреждения (предприятия, организации), вследствие своей сложности разрабатывается отдельно и слагается из следующих документов: записки по вывозу и дневника по вывозу со всеми к ним приложениями.

Записка по вывозу составляется в одном экземпляре и состоит в подробном и последовательном изложении всех соображений по выполнению вывоза учреждения (предприятия, организации).

Содержание записки по вывозу должно дать ответы на следующие вопросы:

1) цель вывоза тех или иных объектов с их подробной характеристикой, а также способы и порядок использования материальных и людских ресурсов;

2) какие объекты и из каких пунктов подлежат вывозу в периоды разгрузки и эвакуации по железнодорожным и водным путям;

3) базы (пункты) размещения вывозимых объектов с их подробной характеристикой, а также способы и порядок использования материальных и людских ресурсов;

4) подлежащей вывозу людской контингент;

5) мероприятия по обеспечению вывозимого имущества и людей помещениями;

6) количество предоставляемого подвижного состава по родам его (тоннажа) и по дням погрузки;

7) порядок, очередность и сроки ликвидации или демонтажа производства в соответствии с представленными для выполнения вывоза сроками;

8) расчет и сроки погрузки имущества по вагонам;

9) расчет автогужевых транспортных средств, потребных для доставки груза на станцию (пристань) погрузки;

10) расчет рабтехсилы, потребной для выполнения работ по ликвидации производства, демонтажа, укупорки, перевозки и погрузки в вагоны;

11) расчет потребных денежных сумм;

12) порядок и организация охраны вывозимого имущества;

13) порядок ликвидации имущества, не подлежащего вывозу.

Дневник по вывозу (ф.№ 4) содержит указания о распределении выполняемых работ по дням вывоза и отдельным исполнителям…

Воинские перевозочные документы для вывоза имущества и людского состава учреждениями и предприятиями, подлежащими вывозу, получаются последними в мирное время от начальника военных сообщений округа (армии), на территории которого расположено вывозимое учреждение (предприятие)»[163].

Если столь подробные планы существовали уже в 1930 году – то куда они, спрашивается, могли деться в 1941-м? А никуда они не делись – как и положено, составлялись и корректировались. Исчезли они не из советской практики, а из исторической науки, причем исчезли полностью и отовсюду: из учебников, научных трудов, мемуаров. Неужели зампредсовнаркома товарищ Косыгин или член Политбюро товарищ Микоян и вправду не знали об этой работе? Знали, конечно. Но тогда почему никто никогда об этом не вспоминал?

Отчасти само это вымарывание из истории указывает нам дальнейший путь…

«Ты чувствуешь сквозняк оттого, что это место свободно?»

Заводы вывозились, заводы запускались – но основную, решающую роль в процессе эвакуации играл, конечно НКПС. Это воистину чудо – как советские железные дороги в условиях войны, под бомбежками сумели протолкнуть такое количество грузов. Одной «не укладывающейся ни в какие рамки аккордной мобилизацией» сей феномен не объяснить. Особенно с учетом того, в каком состоянии была система путей сообщения еще за два года до войны.

Иван Владимирович Ковалев пришел на железную дорогу в 1921 году, будучи двадцати лет от роду. Служил, окончил военно-транспортную академию РККА, работал на разных постах на железной дороге. В общем, дело человек знал. Кроме уже приведенного описания работы Военного отдела НКПС он рассказал Г. Куманеву еще очень много интересного…

1939 год. Халкин-Гол

«…Конфликт на Халкин-Голе давно уже перерос рамки обычных в те времена пограничных конфликтов. Японцы непрерывно наращивали свою ударную группировку, наше командование также приступило к перевозкам стрелковых дивизий, танковых и броневых бригад к месту сражения.

Однако сразу же возникли проблемы. Железнодорожная ветка от Транссибирской магистрали на юг, до станции Соловьевская на советско-монгольской границе, имела слабую пропускную способность. А ведь помимо войск и боевой техники, надо было перебросить в пустынные и полупустынные районы Восточной Монголии массу всяких других объемных грузов, в том числе пиленый лес и дрова (эта местность безлесная). Вместить все это железнодорожная ветка Чита – Соловьевская физически не могла. А тут еще вмешался и субъективный фактор – неумение планировать крупные перевозки войск…

В полете от Красноярска и далее по всей железной дороге – через Иркутск к Чите, на более чем 2000 км, мы наблюдали сверху печальную картину: воинские и транспортные (с военными грузами) эшелоны стояли, забив большие и малые станции… Причина оказалась примитивной до неправдоподобия. Оказывается, Управление военных сообщений Генерального штаба выдало наряды всем начальникам эшелонов с указанием станции выгрузки: «Соловьевская». Эшелонов сотни, а на Соловьевской всего два выгрузочных пути, да и те без высоких платформ…

Спрашиваю Гундобина[165]:

– Пробовали выгружать на других станциях Оловяннинского отделения?

– Пробовал уговорить начальников эшелонов, – сказал он. – Они нам отвечают, что мы-де не из артели «Пух-перо». У нас приказ выгрузиться в Соловьевской, и мы его выполним, чего бы нам это ни стоило.

Мы с Макаровым[166] взяли дрезину и проехали по железнодорожной ветке, по Оловяннинскому отделению, на юг, через станции Моготуй, Оловянная, Борзая и до советско-монгольской границы, до конечной станции Соловьевская. Это триста с лишним километров. Все они заставлены воинскими эшелонами. Есть места – десятки километров – безлесные и безводные. Люди в эшелонах томятся. Обед сготовить не на чем. Лошадей напоить нечем.

На первой же станции мы с Макаровым разделились – он пошел к начальнику одного эшелона, я к соседнему. Решили, используя данные нам чрезвычайные полномочия и мандат Совнаркома, заставить старших командиров выгружать войска и следовать к Соловьевской своим ходом – пешим маршем или на авто, у кого что есть. Показал я мандат начальнику эшелона, объяснил ситуацию, он тут же отдал приказ выгружать танки.

Иду к соседнему эшелону, к Макарову, вижу издали что-то неладное. Он петухом наскакивает но плечистого командира. Толкнул или ударил, у того слетела фуражка. Командир фуражку поднял, аккуратно стряхнул с нее пыль, и я уже слышу, как он объясняет Макарову: «У нас бьют иначе, по-военному». Дал Макарову с правой в ухо, тот и покатился. Обмер, даже глаза закрыты. Поднимаю его, он головой мотает, никак не придет в себя. Чистый нокаут. Предъявил я командиру свои полномочия, сказал, что, поскольку он ведет часть на войну и Макаров, как я видел, сам виноват в происшествии, никаких дисциплинарных мер я применять не буду. Но приказываю немедленно выгружать людей и технику и двигать маршем на Соловьевскую. Он отдал честь, я заставил обоих извиниться друг перед другом, и инцидент был исчерпан.

В тот же день мы с Макаровым наметили еще несколько станций для выгрузки, лично и с помощью железнодорожной связи распределяли по этим станциям подходившие или стоявшие на перегонах эшелоны, пробка начала понемногу рассасываться…

Около двух месяцев провели мы в этих местах. Прием и выгрузка эшелонов с войсками и военными грузами вошли в четкий ритм, одну проблему решили, но тотчас же встали другие проблемы. И самая из них важная – отсутствие единого центра и, естественно, единого начальника, который управлял бы всем транспортом. Без этого получался разнобой. За доставку, положим, боеприпасов по железной дороге отвечал один начальник, за доставку автотранспортом от мест выгрузки в воинские части – другой. Подчинялись они тоже разным инстанциям, что порождало несогласованность и неразбериху… У нас, военных железнодорожников, не оказалось нужного подвижного органа для управления крупными войсковыми перевозками на местах…»

Как видим, небольшая ошибка Управления военных сообщений намертво закупорила железную дорогу, и если бы не мандат Совнаркома, могла привести к непредсказуемым последствиям. Военные историки не любят об этом рассказывать – они вообще стараются обходить десятой дорогой случаи, когда советские генералы чудили. А что они выделывали порой! Следующий рассказ – еще один штрих к причинам поражений 1941 года.

1940 год. Финская война

«В эти дни, на переломе 1939–1940 гг., я находился на фронте в качестве уполномоченного Совнаркома СССР по транспортному обеспечению боевых операций. Воинские перевозки по железным дорогам происходили ритмично, основные грузы доставлялись к станциям назначения своевременно, но тем не менее и в штабе фронта, и в штабах армий я не раз слышал жалобы на железнодорожников. Как и в чем нехватка – в боеприпасах, продовольствии, прочих предметах вооружения и снабжения, так первым долгом обвиняют нас.

В чем, думаю, дело? Проехал по району выгрузки, зрелище мне предстало поистине устрашающее. Железнодорожные станции буквально опоясаны стенами боеприпасов. Снарядные ящики сложены штабелями в два-три метра высотой, длиной в сотни метров. А ну как налетит финский бомбардировщик? Сбросит пару-другую бомб, рванут снарядные ящики, а дальше все довершит детонация, и от всего живого, что поблизости, останется только черная земля да пороховая гарь.

Почему военные интенданты не вывозят боеприпасы в армейские и дивизионные склады? Проехал к ним. Отвечают: нет людей, нет автотранспорта. Дайте – вывезем. А кто даст? Пожимают плечами. Практически эта масса боеприпасов не имеет хозяина. Железная дорога их перевезла и выгрузила, интенданты не приняли. Никто за них не отвечает. То есть явление, с которым я столкнулся еще на Халкин-Голе – отсутствие единого управления транспортом, – ударило нас на Карельском перешейке очень больно…

В тот же день командующий войсками Северо-Западного фронта Тимошенко вызвал к себе меня и начальника Октябрьской железной дороги Б.П. Бещева… Тимошенко был в сильном раздражении. Обращаясь ко мне (видимо, принял за начальника дороги), стал резко выговаривать за плохую работу, и что дорога не подвезла того и сего, а главное – не обеспечила снарядами артиллерию в готовящемся наступлении… Я ответил, что его неправильно информировали интенданты, что все претензии к нам насчет боеприпасов ложные. Боеприпасы мы подвезли, и ему как руководителю всего здешнего военного хозяйства надо сперва проверить своих подчиненных.

В общем, разговор пошел на высоких нотах. Он вынул из кармана мандат, в нем было сказано, что товарищ С.К. Тимошенко является уполномоченным Совета Народных Комиссаров СССР на Северо-Западном фронте. В ответ я вынул свой такой же мандат уполномоченного Совнаркома СССР. Он ничего не сказал и вышел из кабинета.

На другой день нарком Л.М. Каганович срочно вызвал меня в Москву. Приехал я рано утром. Спрашиваю в наркомате:

– Нарком в кабинете?

– Он домой не уезжал.

Вхожу, Лазарь Моисеевич прямо раскаленный. И ко мне:

– Как смеешь улыбаться в такой момент?

А чего мне – плакать, что ли? Он прихватил меня за грудки, пуговицы с кителя полетели. Отвел руки, пошел к двери, он дверь загородил и, остывая, сказал:

– У меня авторитет поболе вашего, и то на волосе висит. А вам приговор подписан.

И сует мне в руки телеграмму из Ленинграда. В ней Тимошенко обращается к Сталину, просит отложить наступление на восемь дней, так как железнодорожники не подвезли боеприпасы. На телеграмме аккуратным почерком Сталина резолюция: «Вызвать виновных и примерно наказать».

Я объяснил наркому, что снаряды давно подвезены и выгружены, что и Ленинградская узловая станция, и Райвола, и Перкярви забиты снарядными штабелями. Но дороги от станций к дивизионным складам не расчищены, и военные этим не хотят заниматься, ждут, что кто-то расчистит дороги, кто-то даст автотранспрт. Я много раз к ним обращался, интенданты ссылаются на нехватку людей и транспорта.

Вижу, нарком вздохнул с облегчением:

– Это, – говорит, – другое дело. А кто подтвердит?

– Товарищ Жданов. Он тоже это видел…

Словом, все прояснилось, и, закончив разговор с Ленинградом, Каганович тут же позвонил в Кунцево, на дачу Сталина…

…Личное указание Сталина произвело сильное воздействие. Будто и люди стали другими, и обстоятельства. Из Ленинграда на фронт прибыли колонны грузовиков, дороги за один день были расчищены, за два дня все снарядные ящики перекочевали в склады и на артиллерийские позиции. Наступление началось вовремя…»

Как видим, не только маршал Жуков владел искусством валить с больной головы на здоровую.

…С началом войны к обычным напастям прибавились еще и бомбежки. Если диверсий было мало, то бомбили немцы качественно и на совесть. А дороги работали! Как этого удалось добиться?

26 июня 1941 года Ковалева, который служил тогда в наркомате государственного контроля, вызвали в Кремль, к Сталину, где он получил первое задание военного времени.

Июнь 1941 года

«Сталин выглядел необычно. Вид не просто усталый. Вид человека, перенесшего сильное внутреннее потрясение. До встречи с ним я по всяким косвенным фактам чувствовал, что там, в приграничных сражениях, нам очень тяжко. Возможно, назревает разгром. Увидев вождя, понял, что худшее уже случилось. Хотя внешне он был спокоен, и, как всегда, удерживал в левой, усохшей и полусогнутой руке трубку, правой рукой начиняя ее табаком…

Поздоровавшись со мной, спокойно сказал:

– Нами даны указания перебросить две армии с Украины на угрожаемое направление. Но эшелоны 16-й армии Лукина застряли в этом районе…

Он подошел к большой карте и показал, причем не очень определенно, обширный район к северу от Киева и на Брянск, Смоленск и Оршу. Пояснил, что немецкая авиация систематически бомбит крупные железнодорожные узлы, они не прикрыты истребителями и зенитной артиллерией, поэтому положение тяжелое.

– Вы были начальником Западной дороги, – сказал Сталин. – Поезжайте, мы вам даем полномочия любой ценой продвинуть эшелоны Лукина на Смоленск – Оршу. Желательно, чтоб выехали сейчас же.

…После данного мне поручения я сразу же поехал в НКПС, чтобы уточнить, где стоят эшелоны. Не имея сведений о составе 16-й армии, я узнал, что для ее перевозки требовалось как минимум 120–150 эшелонов. Однако точными сведениями об этих эшелонах НКПС не располагал. Тогда я собрал небольшую группу из товарищей-железнодорожников, которых хорошо знал. Мы сели в автомотриссу, в этот моторный вагончик, и по Западной железной дороге поехали в Смоленск. В дороге нас не бомбили. Приехали на рассвете. Тихо. Но вокзал разрушен. Повсюду – на путях и меж путей – опрокинутые и сгоревшие вагоны, множество бомбовых воронок. Военный комендант сообщил, что давно ожидает прибытия эшелонов 16-й армии, но их нет. Спросил у него, как и когда бомбят немцы особенно интенсивно. Бомбят и днем, и ночью. Но особенно интенсивно бомбят крупные железнодорожные узлы ночью. Будто знают, что к вечеру в узлах скапливается наибольшее количество поездов.

Поехали навстречу эшелонам – к Брянску. Приехали ночью, в разгар бомбежки. Город и станция пылали пожарами. Мы остановили мотриссу на подходе к станции и до утра пролежали в кювете. Волна за волной шли на Брянск вражеские бомбардировщики. В шесть утра они ушли, появился разведывательный самолет, который за особенную его форму прозвали у нас «рамой». Видимо, «рама» фотографировала результаты ночных налетов.

Вошли мы на станцию Брянск… Еще на дороге я спросил встречного товарища, где станционное начальство. «В братской могиле!» – усмехнулся он. Подивился я меткости русского слова. Действительно, думал ли кто-то, а если думал, то чем, когда распорядился устраивать бомбоубежище под зданиями вокзалов – главными объектами вражеских бомбежек! Спустился в подвал, сидят при свечках первый заместитель наркома путей сообщения Багаев Сергей Иосифович и начальник Калужской дороги Владимир Богданов. Спрашиваю, как и что. Говорят, что вся железнодорожная связь – телеграф и телефон – выведена из строя. Краны водоснабжения локомотивов разрушены. Где эшелоны 16-й армии и сколько их, неизвестно. Багаев находился здесь уже несколько дней. Подтвердил, что ночью немцы жестоко, как сегодня, бомбят крупные узлы. А небольшие станции мало трогают.

В первую очередь я поехал в Брянский обком партии и, пользуясь полномочиями, предоставленными мне Ставкой Главного Командования, обязал товарищей из обкома сформировать совместно с железнодорожниками отряды для восстановления разрушаемых авиацией объектов – путей, локомотивных и вагонных депо, водоснабжения, подъездов к угольным складам.

Отряды начали формироваться в тот же день. Сначала в Брянске и на ближайших станциях, потом в Смоленске и Орше. Вскоре они получили официальный статус в качестве местных отрядов противовоздушной обороны и в продолжение всей войны играли очень большую роль в восстановлении железных дорог.

Из Брянска наша группа выехала обратно в Смоленск и еще западней – в Оршу, где уже чувствовалось близкое дыхание фронта… Надо было, во-первых, растащить «пробку», а точней, множество пробок, образовавшихся на прифронтовых и примыкающих к ним дорогах. Поток воинских поездов с востока на запад повсюду наталкивался на встречный поток поездов с запада на восток, вывозивших в тыл оборудование заводов и фабрик и сотни тысяч людей. Бомбежки усугубляли эти эшелонные пробки, резко снижали пропускную способность дорог.

И еще была одна важная тому причина: в мирное время железнодорожники привыкли, что отчетные сутки у них кончались в шесть вечера. Вот и в начале войны срабатывала старая привычка собирать на крупных узлах к этому часу и сдавать наибольшее число вагонов. Противник, видимо, учел это, еще готовясь к войне. Зная, что узлы ночью забиты поездами, бомбил эти узлы.

Решили мы так: к ночи выводить эшелоны из крупных узлов на промежуточные станции, а если и там места не хватит, оставлять прямо на перегонах до утра. Первая же ночь по такой системе дала хороший результат. Фашисты бомбили смоленский узел, а там было пусто. Ну, разбили стрелки, наделали воронок, сожгли несколько домов. Но ведь восстановить станционные пути много легче, если они не завалены разбитыми паровозами и вагонами, не заставлены горящими цистернами с маслом. Сквозной путь был восстановлен в считанные часы. Об этом же сообщили нам из Брянска и Орши.

3 июля в Брянск стали подходить эшелоны 16-й армии. На ночь рассредоточились. Утром пошли на север, на Смоленск. Потери от бомбежек резко снизились. «Пробки» рассосались. Движение приняло более или менее ритмичный характер. Разрушения быстро восстанавливались, люди приобретали фронтовой опыт… Таким образом, попытка фашистского командования с помощью авиационных налетов дезорганизовать прифронтовые железные дороги не удалась.

Очень помогли нам в этой оперативной работе меры, принятые Наркоматом путей сообщения СССР вскоре после начала войны. Был введен в действие так называемый «воинский параллельный график». Он был заранее, еще в мирное время подготовлен так, чтобы максимально использовать пропускную способность железных дорог. «Параллельным» его назвали потому, что все поезда, и пассажирские и грузовые, шли с одинаковой скоростью, имели одинаковый вес. Это облегчало их формирование, сводило к минимуму простои, исключало обгоны, уменьшало время на маневровые работы на станциях. В конечном итоге эти заранее подготовленные в НКПС меры сэкономили массу времени для перевозки войск, военных и невоенных грузов. А экономия времени была, да и в любой трудной ситуации всегда останется главной задачей».

Итак, с последствиями налетов немецкой авиации более-менее научились справляться. Куда более упорным противником оказался главный враг любого дела – энтропия, а проще говоря, бардак.

Обстановка на железных дорогах в первые дни войны напоминала пожар в борделе. А потом вдруг они заработали с той потрясающей эффективностью, которая и позволила сделать невозможное. И Иван Владимирович имел к этому самое непосредственное отношение.

Едва Ковалев вернулся с фронта, как его снова вызвали к Сталину.

«Он взял со стола толстую папку с телеграммами и сказал:

– Командующие сообщают, что на фронт, в войска не поступают снаряды, продовольствие, вооружение и снаряжение. А управления Наркомата обороны, в том числе управление тыла, утверждают, что эти грузы давно отправлены железной дорогой. Мы проверили через Госконтроль. Вся продукция с заводов и баз отправлена железной дорогой. Где она застряла, неизвестно… Вам надлежит пойти туда, разобраться, навести порядок. Помогать вам будет Андрей Андреевич Андреев.

А.А. Андреев в свое время был наркомом путей сообщения, а теперь курировал и этот наркомат и Управление военных сообщений Красной Армии как член Политбюро ЦК ВКП(б). Мы… поехали на улицу Фрунзе, в Наркомат обороны.

Пришли в Управление военных сообщений, к генералу Н.И. Трубецкому… Пока шли наверх, я спросил Андреева, как представлюсь Трубецкому. Как работник Наркомата государственного контроля? «Нет! – ответил он. – Скажите, что назначены его заместителем».

…Мы с Андреевым начали разыскивать пропавшие вагоны. Запросили заявки Наркомата обороны на перевозку военных грузов. Обратились в НКПС. Странная выходила картина. Эшелоны с сеном для кавалерии шли на фронт по «зеленой улице», а патроны и снаряды исчезали в пути. Нигде не числятся – и все! Наконец, после опросов и расспросов выяснили вопиющий факт. Оказалось, что нарком путей сообщения Каганович договорился с начальником Управления военных сообщений Трубецким: «для ускорения» перевозки воинских грузов не составлять из них полные поезда с единым адресом, а включать вагоны с военными грузами в состав попутных «товарняков» с невоенными грузами. Таким образом, необходимейшие фронту грузы продвигались «ступенчатыми» маршрутами, включались то в один поезд, то в другой, простаивали в тупиках, в общем, растворялись в потоках обычных народно-хозяйственных грузов. Наркомат путей сообщения учета им не вел, военные коменданты тоже не ставились в известность. Фронт кричал тылу: «Дай снаряды! Где патроны, мины?» А тыл вроде бы плечами пожимал. Потрясающая бесхозяйственность! И корень ее в том, что еще Суворов назвал «немогузнайством».

Дня через три мы с Андреевым доложили Сталину причину исчезновения грузов. Он спросил:

– Кто виноват?

Равно виноваты были оба начальника: и Каганович, и Трубецкой, ибо вместе составили этот сумбур в маршрутных перевозках. Сталин спросил:

– Как исправить?

– Необходимо учинить всесоюзную перепись всех вагонов на всех станциях. Со вскрытием вагонов. Брать воинские грузы на учет и немедленно на фронт. Дело, товарищ Сталин, хлопотное, но иного пути нет.

– Делайте! – сказал он.

Мы занялись переписью вагонов. Связывались с управлениями дорог и их начальниками, с отдельными станциями. Дело пошло, грузы выявлялись и тут же отправлялись на запад…

Примерно 8–9 июля мне позвонил секретарь Сталина Поскребышев и сказал:

– Ты сиди в кабинете Трубецкого, тебе сейчас принесут пакет.

Пошел я в кабинет генерала Трубецкого. Его нет, один военный китель висит на стуле. Сижу, приносят пакет на мое имя. Вскрыл. Это одобренное Политбюро ЦК решение Государственного Комитета Обороны о моем назначении начальником Управления военных сообщений… Потом я узнал, что наркому Кагановичу был объявлен строгий выговор, а генерала Трубецкого судил военный суд.

А ведь оба они хотели сделать доброе дело для фронта. Там была острая нужда в снарядах, минах, патронах. При отступлении потеряли крупные склады боеприпасов. В воздухе господствовала авиация противника, поэтому подвоз боеприпасов, как, впрочем, и всех видов вооружения и снабжения, часто срывался. А тут еще и громадные наши расстояния, при которых доставка военных грузов из восточных областей страны в действующую армию занимала неделю, а то и больше.

Вот и решили оба руководителя – Каганович и Трубецкой – максимально ускорить движение военных грузов, в первую очередь боеприпасов, из глубокого тыла на фронт. Прикинули: как сэкономить время? Его буквально пожирает само формирование военно-снабженческих поездов. Пока с разных заводов соберут в один поезд вагоны с патронами, минами, снарядами, авиационными бомбами, взрывчаткой и т. д., проходит несколько суток. А что, если использовать ступенчатые маршруты, то есть включать вагоны с военными грузами в состав попутных поездов с грузами невоенными? Способ не новый. Известно, что он в 3–4 раза ускоряет доставку военных грузов и удешевляет эту доставку. Но при непременном условии – при четкой организации ступенчатых маршрутов. В этом случае товарищи не позаботились об организационной стороне дела, поэтому десятки вагонов с боеприпасами затерялись в обычных товарных поездах, и значительные участки фронта остались без снарядов, мин и патронов».

При ближайшем рассмотрении выясняется, что в вопросах эвакуации НКПС был чисто тягловой силой. Военные и эвакуационные перевозки организовывала совсем другая структура – Управление военных сообщений, начальником которого как раз и стал Ковалев. Однако неурядицы на этом не прекратились.

«В августе подобный эпизод повторился. И опять его подоплекой стала непрофессиональная оценка ситуации, помноженная на то, что ныне принято называть волевым решением. Инициатором был маршал Г.И. Кулик…

Когда в июле я принял дела Управления военных сообщений Генштаба и стал получать от Главного артиллерийского управления НКО заявки на вагоны, Кулика в этом учреждении не было. Сталин послал его на Западный фронт возглавить окружаемые фашистами армии. Но он ничего не сделал. Едва окружение стало фактом, Кулик бросил войска и вдвоем с адъютантом пробрался через фронт. Прибыл в Москву и с прежним апломбом как замнаркома обороны стал фактически руководить ГАУ (Главное артиллерийское управление. – Е.П.).

На Западном фронте, в августе, образовалась некоторая пауза. Несколько дней подряд и наше управление не беспокоили заявками из ГАУ. В чем дело? Почему им не нужны поезда для перевозки вооружения и боеприпасов? Может, через мою голову связались с Наркоматом путей сообщения? Звоню заместителю наркома Герману Васильевичу Ковалеву:

– К тебе из ГАУ обращались с заявками?

– Обращались, и мы дали вагоны.

– А почему мимо меня?

Герман Васильевич ответил, что нарком Каганович и маршал Кулик договорились об этом между собой, вызвали его и приказали. Я позвонил в ГАУ генералу Николаю Дмитриевичу Яковлеву, с которым у нас был полный контакт. Он сказал, что маршал Кулик вернулся и сам командует заявками.

– Такой, – говорю, – дорогой ценой наладили порядок с военными грузами, пришлось всесоюзную перепись вагонов делать, и все опять насмарку?

Николай Дмитриевич ответил, что сообщит Кулику. И вот примерно час спустя является ко мне командир с петлицами артиллериста, докладывает, что явился по приказанию маршала Кулика. Спрашиваю:

– У вас поручение маршала?

Так точно! Товарищ Маршал Советского Союза приказал ждать его телефонный звонок в вашем кабинете.

– И все?

– Все!

Размышлять о странном поручении не пришлось. Позвонил телефон, начальственный голос спросил:

– Кто?

– Военный инженер 1-го ранга Ковалев.

Кулик, отругав меня непотребными словами, предупредил, чтобы не путался в перевозку артиллерийского вооружения по его заявкам. Выслушав, я сказал, что оскорбил он не только меня, но начальника Управления военных сообщений Генштаба и заместителя наркома госконтроля. И ему придется отвечать за срыв перевозок. И повесил трубку.

Я тут же позвонил Сталину. Сказал, что вмешательство Кулика может опять сорвать военные перевозки. Грузы для фронта пошли не учтенные, мимо военных комендантов станций. Могут легко затеряться, повторится июльская история с переписью вагонов. Сталин потребовал повторить поносные слова Кулика и прибавил:

– Приготовьтесь выступить на совещании в Главном артиллерийском управлении, оно состоится незамедлительно.

Я взял две рабочих карты: одна с графиком движения на сегодняшний день всех 1700 эшелонов с войсками, другая – примерно с 9000 транспортов с вооружением и боеприпасами, тоже на сегодняшний день и на эти часы. Особняк, где размещалось ГАУ, находился рядом со зданием Генерального штаба, и, войдя в зал заседания, я застал там человек 80 военных. В президиуме сидели трое: член Государственного Комитета Обороны Л.П. Берия, первый заместитель Председателя Совнаркома Н.А. Вознесенский и маршал Г.И. Кулик.

Первым выступил Вознесенский. Он резко критиковал наше Управление военных сообщений за то, что мы-де ставим бюрократические препоны в то время, как формируются и срочно отправляются на фронт около 100 дивизий. Принялся было рассказывать, где и какие дивизии формируются. Он был штатский человек и, видимо, не учел, что в пылу полемики в этой очень широкой аудитории обнародовал сведения, за которыми немецкая агентура охотилась. Я попросил слова с места. Сказал, что возражаю против оглашения секретных сведений в этой аудитории. Берия спросил:

– Тебе для дела тут кто-нибудь нужен, кроме нас?

– Никто!

– Уходите все! – сказал он, и зал опустел.

Я попросил пригласить на совещание наркома Кагановича и его заместителей Гусева и моего однофамильца Ковалева. Они в НКПС ведали воинскими перевозками. Берия вызвал их по телефону, а пока ждали, выступил маршал Кулик. Обвинил нас в том, что именно мы, Управление военных сообщений, запутали воинские перевозки.

Пришли Каганович и его заместители, и я попросил слова. Задача моя осложнялась тем, что лица, уполномоченные Сталиным, не были специалистами железнодорожниками, и мне надо было объяснить Берии и Вознесенскому всю нашу специфику наглядно и просто. Я вывесил обе свои карты с маршрутами войсковых эшелонов и военно-снабженческих транспортов. Объяснил, что все эти 11 тыс. значков – маршруты поездов; что на картах зафиксированы все грузы, полученные железной дорогой; что указаны также опоздания в графиках движения или опережения графиков. Что же касается перевозок, которые маршал Кулик, игнорируя органы военных сообщений, передал непосредственно наркому Кагановичу, то они, естественно, на этих картах не отмечены. Поэтому о них может доложить только товарищ Каганович.

Лазарь Моисеевич сказал:

– Товарищ Ковалев хочет сказать, что мы не знаем, где эти грузы? Он не прав. Мы знаем, мы знаем. Сейчас о них доложит нам Герман Васильевич Ковалев.

Но тот, человек прямой и честный, глянул на своего наркома, сказал и ему, и всем:

– ЗР (военный шифр моей должности) прав, товарищ нарком. Эти транспорты у нас на учете не значатся.

– Ты путаник! – крикнул Каганович. – Пусть Гусев доложит.

– Называй человека, а не ЗР! – прибавил Берия.

– Товарищ нарком! – сказал Гусев. – Мы повагонного учета не ведем. Иван Владимирович прав, мы не знаем, где находятся эти вагоны.

На этом, собственно, закончилось совещание. Все начальство уехало в ЦК, к Сталину. Вознесенский перед отъездом подошел ко мне и сказал, что рассудил проблему некомпетентно и просит за то извинить.

Приехал Андрей Андреевич Андреев, и мы вчетвером – он, Гусев, Герман Ковалев и я – разработали план отыскания пропавших транспортов для быстрейшей доставки на фронт.

Вскоре маршал Кулик был снят с поста заместителя наркома обороны и разжалован в генералы».

Это, кстати, к вопросу о том, можно ли было руководство эвакуацией предприятий возложить на Кагановича. Боюсь, наша промышленность досталась бы Гитлеру в полном составе.

Итак, железнодорожные перевозки оказались, опять-таки, на стыке ведомств – причем не просто на стыке, а между армейским командованием и НКПС, как между молотом и наковальней. И если на самом верху вопросы решали лично Сталин или уполномоченные ГКО, то интересно – как такие конфликты разруливались на местности?

А вот это – один из сложнейших вопросов. Поскольку сталинская система управления – то еще ноу-хау. Кадры и вправду решают все – но что делать, если этих кадров катастрофически не хватает для организации дела? Тогда-то и вступала в действие сталинская система двойного и тройного контроля, параллельных систем управления и прочих кадровых находок. Система, надо сказать, совершенно безумная – но работающая. Ведь войну-то мы выиграли!

В сталинском СССР было три системы власти: партийная, государственная и военная. Их связывала сложная система взаимоотношений, но даже в самой жестокой ситуации хотя бы одна из властей, как правило, работала. Кроме них существовали еще комитеты и комиссии с самым разным объемом обязанностей и полномочий, иной раз колоссальным, как у той же ВПК. На места выезжали представители верховной власти – помните, как Ковалев решал запутанные вопросы с помощью мандата представителя Совнаркома? Но это только видимая часть паутины – а ведь была еще и невидимая. Были структуры, о которых мы знаем очень мало или не знаем почти ничего, были люди и ведомства, игравшие в системе управления не совсем понятную роль, о которой можно догадываться лишь по некоторым разрозненным фактам. Были внезапные выдвиженцы, от которых за версту несло спецслужбами, и чекисты, занимавшиеся совершенно несвойственными им делами. Не говоря уже о том, что новое назначение человека далеко не всегда отменяло предыдущее – тот же Ковалев был одновременно начальником Управления военных сообщений и заместителем наркома госконтроля, то есть проблемы, подведомственные ему, он решал как начальник, а не подведомственные – пользуясь методами госконтроля. Наконец, человек мог выполнять определенную работу вообще без какого бы то ни было назначения.

Вернемся к эвакуации. Чтобы перевезти и запустить заводы, в сложнейших условиях и за считаные недели (если это вообще возможно), процесс должен находиться в одних руках, иначе он будет постоянно ломаться на стыках. Чьи это были руки? То, что это делал не Каганович – уже понятно. Ковалев? Его задача – проталкивать грузы по дорогам из пункта А в пункт Б, и только.

Впрочем, погрузить и вывезти завод являлось сравнительно легким делом. Запустить его снова – задача уже на порядок труднее. Кто этим занимался? Очередная реинкарнация ВПК? Может быть – но кто именно в ней? Кто вообще руководил этой структурой в июне 1941 года?

«Ты чувствуешь сквозняк оттого, что это место свободно?»

Как на обычном фронте самое уязвимое место – стык воинских частей, так и на трудовом фронте самое опасное – это стыки между ведомствами, особенно в условиях описанного чуть выше бардака. Разного рода межведомственные бюро и комиссии ситуацию в известной степени облегчали, но не давали гарантии выполнения задачи. А рисковать Сталин не мог. Не имел он права рисковать.

Максимальную гарантию давала жестко централизованная система, во главе которой стоял сильный организатор, отвечающий за все, с таким объемом полномочий, чтобы никто не смел сказать ему: «Это не ваша компетенция». Таких людей в Советском Союзе в то время было пятеро, и назывались они ГКО. Это первое.

Второе: эвакуация могла быть проведена успешно только в одном случае – если ею занималась организация, имеющая своих представителей в каждом ведомстве, на каждой станции, на каждом заводе. Таких структур в 1941 году в СССР было три: государство, партия и… нет, не армия. Полномочия военных заканчивались у заводской проходной. А вот НКВД легко ее пересекал. Формально секретный отдел на заводе занимался охраной государственной тайны – но это формально. Фактически же, как мы увидим дальше, НКВД был инструментом, заточенным под любые задачи.

Государственный механизм в Советском Союзе был сырой, плохо отлаженный, пораженный постоянными внутренними разборками. Партия являлась структурой более упорядоченной, но… перебазированием промышленности она не руководила. Откуда мы это знаем? Очень просто: если бы это было так, то одами об этом великом подвиге полнились бы все учебники истории, от рассказов для младшеклассников до докторских диссертаций. О партии бы не молчали. Впрочем, не молчали бы и о роли государства – не оды, так диссертации и книги уж точно бы написали. А у нас в этом вопросе ложь и умолчания громоздятся друг на друга курганами. Остается НКВД – по крайней мере, тут есть мотив врать и молчать.

Точно так же есть мотив врать и молчать, когда заходит речь об организаторе. Который, кстати, в описываемый период руководил тем ведомством, о котором наша история врет и молчит.

Итак, Берия. Один из лучших (если не лучший) менеджеров ХХ века, член ГКО с неограниченными формальными полномочиями, нарком внутренних дел, что давало ему столь же неограниченные неявные полномочия. Больше власти было только у Сталина. Имел ли этот человек отношение к мобилизации промышленности, и если да – то какое?

Берия уже тогда был выдающимся хозяйственником. Чекистскую работу он знал, понимал, но не любил и, как мог, старался от нее увернуться. Зато там, где он находился, все время появлялись какие-то крупномасштабные экономические инициативы. Так что сама личность наркома внутренних дел означала, что возглавляемая им структура неизбежно приобретет строительно-экономический уклон. ГУЛАГ, «шарашки» – все это существовало и до него, но именно при Берии эти ведомства стали вносить ощутимый вклад в экономику и оборонный потенциал СССР[167]. При Ягоде единственная большая стройка ГУЛАГа была распиарена на всю страну. Несколько лет спустя там ворочали куда более крупными делами, но не шумели, поэтому масштаб изменений не слишком ощутим – однако он был. Разве можно сравнивать Беломорско-Балтийский канал и сотни километров железных дорог, лесоразработки и шахты, золотые прииски Колымы? А еще через несколько лет, при том, что количество заключенных в лагерях уменьшилось почти вдвое, Берия сумел, опираясь на систему ГУЛАГа, поднять атомный проект. Это не говоря о таких «мелочах», как освоение труднодоступных районов страны.

В фильмах о войне для этого человека существует лишь один образ – зловещий персонаж, требующий ареста прославленного военачальника (имя вписывается по выбору сценариста). Как бы ничем иным даже во время войны он не занимался. На самом же деле 21 марта 1941 года Берию назначают заместителем председателя Совнаркома. В этом качестве он не только руководит НКВД, но обязан курировать и другие области. Ему достались наркоматы лесной и угольной промышленности, некоторым образом связанные с НКВД, нефтяной – не связанный с грозным ведомством уже никак, а также наркомат цветной металлургии – один из сложнейших в стране: десятки металлов, сотни сплавов, тысячи позиций. После начала войны прибавляется черная металлургия. Но, судя по воспоминаниям, этими делами круг его обязанностей не ограничивался.

С тем, кто из членов правительства курировал какую оборонную отрасль, разобраться непросто. Например, считается, что за производство вооружений в начале войны отвечал председатель Госплана Вознесенский, а к Берии оно отошло лишь 4 февраля 1942 года. Однако вот какие воспоминания оставил В.Н. Новиков, бывший замнаркома вооружений (наркомом во время войны был Д.Ф. Устинов).

«Помнится, в конце июля 1941 г. Берия проводил совещание. Мы с Д.Ф. Устиновым были приглашены по поводу необходимости резкого увеличения выпуска винтовок. Сидели от Берии сбоку, шагах в семи-восьми. Производил он впечатление человека решительного. Лицо широкое, бритое, холеное с бледным оттенком, очки-пенсне. Волосы темные, лысина. На руках кольца[168]. По виду национальность понять трудно.

Вопрос к нам:

– Товарищ Устинов, когда вы по Ижевску выйдете на выпуск пяти тысяч винтовок в сутки?

Дмитрий Федорович попросил, чтобы по этому вопросу доложил его заместитель – Новиков, который еще недавно был директором этого завода и меньше месяца как переведен в Москву.

Я встал и доложил, что для достижения такого уровня потребуется не менее семи – восьми месяцев, так как сейчас выпускают порядка двух тысяч винтовок в сутки.

Берия нахмурился:

– Что же вы, товарищ Новиков, не знаете, что на фронте одних убивают или ранят, а другие ждут освободившиеся винтовки, а вы – семь месяцев… Это не годится, надо уложиться в три месяца. Вы завод знаете, кто еще может нам помочь?

Я ответил, что при любых условиях уложиться в назначенный срок невозможно…»

Интересно, в каком качестве здесь выступает Берия, если курировал отрасль Вознесенский, председателем Совнаркома был Сталин, а его заместителем по ГКО и бывшим предсовнаркома – Молотов?

Кстати, любопытно и продолжение этой истории:

«…Создали комиссию из двух заместителей председателя Госплана В.В. Кузнецова и П.И. Кирпичникова и меня. Срок – два дня. Дать предложения, как выйти на пять тысяч винтовок в сутки за три месяца.

Сидели мы двое суток, почти не уезжая домой. Говорили с заводами, с главком и так далее, придумать ничего не могли. Кузнецов и Кирпичников склонялись согласиться с трехмесячным сроком. Я отказался подписать бумагу, ссылаясь на нереальность такого решения. Документ ушел с пометкой «т. Новиков от подписи отказался».

Опять мы на докладе у Берии, опять полный кабинет народа, включая наркомов не только оборонных отраслей, но и других.

Дошла очередь до нашего вопроса. Берия читает бумагу. Обращаясь к Кузнецову, спрашивает, почему нет подписи Новикова?

Василий Васильевич отвечает, что Новиков считает сроки нереальными.

Тогда Берия ко мне довольно сердито:

– Какой срок ставить, товарищ Новиков?

Я еще раз подтвердил, что минимальный срок – это семь с натяжкой месяцев. Берия сплюнул в сторону, выругался и сказал:

– Принять предложение Новикова.

На этом инцидент был исчерпан».

Что интересно, так это полное отсутствие у Новикова страха перед всесильным «наркомом страха». Конец июля 1941 года, нервы у всех на пределе, чуть что – могут обвинить в саботаже со всеми вытекающими, а Новиков упрямо стоит на своем. Создается впечатление, что он прекрасно знает: Берия – компетентный человек, способный разобраться, где саботаж или неумение, а где техническая невозможность. То есть что значит: «создается впечатление»? Разумеется, он прекрасно это знал, потому и не боялся.

Но самое главное, что следует из этих воспоминаний, – то, что в июле 1941-го Берия курировал работу Новикова. Либо в историю вкралась ошибка, и вооружениями занимался не Вознесенский, а Берия, либо он курировал это производство в каком-то ином качестве. Ответственный за эвакуацию предприятий? Или, может быть, председатель ВПК?

А в каком качестве выступает Берия в описанной Ковалевым разборке между ним, Кагановичем и маршалом Куликом? Вот уж транспортом-то он никогда не занимался! Или еще в одной, относящейся уже к 1943 году?

«Донской фронт… 2 февраля 1943 г. закончил ликвидацию окруженной под Сталинградом вражеской группировки… Ставка решила перебросить освободившиеся соединения к Курску для продолжения наступления. Задание срочное. Для его выполнения потребуется около 900 воинских поездов. Товарищи из Наркомата путей сообщения уверили, что порожняк уже на месте, в районе погрузки севернее Сталинграда… Однако оттуда докладывает мне начальник военных сообщений фронта генерал В.И. Дмитриев: ни один эшелон под погрузку войск не подан. Звоню Хрулеву (в описываемое время генерал Хрулев был наркомом путей сообщения. – Е.П.), тот отвечает:

– У тебя такой доклад. А у меня другой. Мне доложили, что эшелоны поданы, а войск на станции погрузки нет.

Странно, не правда ли? Это же не фронт, где иногда не разберешься в обстановке. Это глубокий тыл. Дмитриеву я верю безусловно, знаю его давно как пунктуального и правдивого товарища. Связываюсь с ним: «Поезжай сам, посмотри». Отвечает: «Еду по всем станциям погрузки».

Пока объехал, разыскивая порожняк, все шесть станций, пока убедился, что ничего нет, прошло время. Звоню Хрулеву, и опять пустая трата времени. Я ему: «Нет порожняка». Он мне: «Есть порожняк». Пришлось разыскивать по телефону командующего фронтом К.К. Рокоссовского. Он сказал, что вместе с Дмитриевым они, поделив станции погрузки, буквально обыскали их. Порожняка нет. Стоят кое-где вагоны с военно-снабженческими грузами, не использованными в минувшей операции. Но их мало. Кроме того, нужны платформы для погрузи артиллерии и танков.

Бесплодные разговоры и переговоры на несколько суток задержали перевозку войск Центрального фронта. Я был вынужден доложить Сталину. «Хорошо!» – сказал он и повесил трубку. Через час позвонил Берия, сказал: «Слушай, приезжай ко мне, будем разбираться». Еду на Лубянку. В кабинете Берии сидит Хрулев, его заместитель по Наркомату путей сообщения Герман Ковалев и еще товарищи. Берия дал слово Хрулеву. Андрей Васильевич стал упрекать нашу службу в неправдивой информации. Тогда я попросил Берию связать нас с командующим фронтом Рокоссовским. Он быстро связал, и Рокоссовский, а после него и Дмитриев с другой станции, повторили, что эшелонов нет, а груженые вагоны, на которые ссылается Хрулев, не приспособлены для перевозки войск. На дворе февраль, а печек в вагонах нет. Да и вообще дыра на дыре. Поморозим солдат.

Но Хрулев уперся и ни с места. Это, говорит, неправда. Они, говорит, вполне могут сами выгрузить вагоны и погрузить в них солдат. Тогда Берия сказал: «Слушай, выйдем в ту комнату». Что они там говорили, не знаю, но Андрей Васильевич вышел оттуда бледный и молча нас покинул. Я уехал в НКПС вместе с начальником Главного управления движения Г.В. Ковалевым и не ушел от него, пока не подали порожняк для войск Рокоссовского, и войска начали погрузку»[169].

О чем Берия говорил с Хрулевым в закрытой комнате, достоверно не известно, однако угадать можно. Это был как раз тот случай, когда он впадал в ярость и начинал произносить, по выражению генерала Судоплатова, «слова, которые никак не ожидаешь от члена Политбюро». Проще говоря, так орал матом, что вгонял собеседника в ступор.

Все тот же Новиков вспоминал совершенно дивную историю. Весной 1942 года у них на заводе в Ижевске вдруг появился некий генерал-лейтенант госбезопасности по фамилии Ткаченко. Представившись, он заявил, что послан Берией наблюдать за ходом производства пулемета «максим». Директору завода так и не удалось выяснить, какое у генерала было задание, но «разведка доложила», что «Ткаченко сейчас без должности, до этого был в Литве, там якобы перестарался: постреляли невинных людей. Оттуда его освободили, а нового назначения пока не дали».

Ходил он, ходил по заводу, а потом заявил, что нашел-де вредителей – двух начальников цехов. Никакие возражения директора завода и самого Новикова во внимание он не принимал.

Глубокой ночью в кабинете Новикова в Ижевске раздался звонок по ВЧ. Звонил Берия. Поспрашивал о работе завода, о работниках, в том числе и начальниках цехов. Потом спросил:

«– Слушай, а где Ткаченко?

В этот момент Ткаченко появляется в дверях.

Я отвечаю:

– Он куда-то уходил, а сейчас вот появился в дверях.

– Дай ему трубку.

Ткаченко берет трубку. Дальше слышу через каждые три-четыре слова такой мат, что… Короче смысл сводился к следующему: «Я зачем тебя, сволочь такая, послал к Новикову – шпионить за ним или помогать ему? За твою телеграмму ты, такая-то б…, подлежишь расстрелу. До тебя доберусь. Не тем делом ты занялся, я тебя помогать послал, а ты чем занимаешься? По привычке кляузы разводишь на хороших работников? Расстреляю».

Ткаченко стоит не бледный, а синий, и только бормочет бесконечно: «Слушаюсь, товарищ нарком».

Затем Берия бросил трубку. Такого «воспитания» я в жизни не слышал ни раньше, ни позднее. После этого случая Ткаченко ко мне не появлялся примерно дней десять. А вскоре и совсем уехал куда-то»[170].

Страшен был Лаврентий Павлович в гневе, чего уж тут… Если его «меры воздействия» поразили с девятнадцати лет трудившегося в «оборонке» Новикова – воистину страшен. Впрочем, заводчанам, может статься, и нравилось. Отец писателя Алексея Щербакова в своих записках рассказывал: на том заводе, где он работал в войну, был один диспетчер, послушать «художественное слово» которого собиралась едва ли не вся уходящая смена. Как на концерт люди шли…

А что любопытно – так это то, что угрозы страшного наркома так и остались угрозами. Если мы раскроем справочник общества «Мемориал»[171], то и в самом деле найдем там Ивана Максимовича Ткаченко. Правда, все оказалось немножко не так, как в 1991 году поведал товарищ Новиков. Ткаченко не служил в Литве и не болтался без дела в наркомате. Перед войной он был начальником УНКГБ – УНКВД Львовской области и места лишился не потому, что кого-то там «расстрелял», а по вполне естественным причинам: немцы пришли. Кстати, Львов взяли в первые недели войны, а должность свою он оставил лишь в октябре. Почему? Как предписано было сотрудникам госбезопасности, находился в городе до последних отступающих частей Красной Армии, а потом выходил из окружения? Или в Киеве помогал наркому ГБ Украины? В день освобождения от должности начальника львовского управления Ткаченко был назначен начальником 7-го спецотдела НКВД СССР (чекистское обслуживание минометной промышленности) и приехал в Ижевск вполне себе по работе, а не потому, что его не знали, куда приткнуть.

Разнос, учиненный Берией, никак не повлиял на судьбу молодого чекиста (было ему в то время 32 года, стаж работы в органах – четыре года). Уже в июне 1942-го он получил орден Трудового Красного Знамени, в ноябре стал замначальника Экономического управления НКВД, после войны работал в атомном комитете. Кстати, с Новиковым они встречались и после той истории. Это следует из самого рассказа. Дело в том, что весной 1942 года Ткаченко имел звание майора ГБ, которое с генерал-лейтенантским перепутать невозможно. Спутать можно звание комиссара ГБ 3-го ранга – но Ткаченко получил его лишь в июле 1945 года. Служил он и в Литве – однако после этой истории, с 1944 по 1947 год. Видеться же с Новиковым они могли тогда, когда Ткаченко находился в резерве МВД с прикомандированием с насквозь «бериевскому» 1-му главному управлению при Совмине СССР. Вот тогда-то он и генерал-лейтенантом был, и вроде бы как «болтался без дела» (знаем мы этих «прикомандированных» резервистов – один у нас сейчас президентом работает).

Так что вот какая история любопытная. Но интересно: а в чем должна была заключаться помощь майора ГБ Ткаченко производителям пулеметов?

После смерти Берию не только постарались вычеркнуть из советской истории, но даже имя его вымарали из энциклопедий. В уже сверстанной Большой Советской энциклопедии 1953 года издания, чтобы не переделывать весь том, статью о нем заменили подробнейшей статьей про Берингово море, и так потом и пошло. Не верите – возьмите любую энциклопедию советских времен и проверьте сами: нет там такого человека! Да и сейчас иной раз случаются забавные вещи. Например, в энциклопедии «Великая Отечественная война» образца аж 2010 года Государственный комитет обороны состоит из четырех человек. И в той же книге есть отдельная статья про Берию, где среди его должностей перечисляется и членство в ГКО.

Обо всем хорошем, что сделал Берия для страны, все эти годы напрочь умалчивалось. Его представляли исключительно как жандарма, сталинского палача. Молчали об истинных причинах внезапного стремительного процветания Закавказья, о заводах и нефтяных вышках в войну, об атомном проекте, о московских высотках… Все это вышло как бы само собой, без чьих-либо организаторских усилий, проистекло из сущности социалистического строя.

Точно так же и возглавляемой им структуре после 1953 года было высочайше отказано в праве сделать хоть что-нибудь полезное для страны. В некоторых случаях выполнить эту задачу было невозможно: ну как обойти вниманием разведчиков, как умолчать о диверсионных группах в немецком тылу? Впрочем, выкручивались и тут: вводили некий безликий «Центр», который можно было трактовать как угодно. На какое ведомство, например, работал Штирлиц – полковник Исаев? Согласно другим романам из этой серии, начинал он в ВЧК, стало быть, в этой конторе и должен был оставаться, несмотря на все реорганизации. Однако ВЧК овеяно легендами, а НКВД запятнано кровью, и нет у нее права иметь своих героев, а посему и появился «Центр».

Или другой пример: едва ли можно найти хоть одну книгу о войне эпохи «застоя», где не говорилось бы о мужестве пограничников. Но хотя бы раз упоминалось, к какому ведомству относились погранвойска?

Ну а уж в тех случаях, когда можно было промолчать…

А с другой стороны – ведь точно так же молчали и об эвакуации, она тоже случилась экспромтом, как бы сама собой. Нет ли тут связи?

Связь, конечно же, есть, прямая и непосредственная. Обратимся еще раз к «Наставлению для разработки плана вывоза» образца 1930 года:

Подлежащие вывозу из угрожаемых районов ценное имущество, учреждения (предприятия, организации) и людские контингенты направляются в избранные в пределах безопасной зоны пункты – эвакуационные базы…

Эвакуационные базы должны быть удобны для хранения в них ценного имущества и размещения людей; в случае же эвакуации предприятий и отдельных производств, которые должны быть полностью перемещены для восстановления производства внутри страны, – эвакуационные базы должны удовлетворять, по возможности, всем условиям, обеспечивающим производство в данном районе, как то: наличие помещений, силовых установок, подсобных производств, снабжение сырьем, материалами, полуфабрикатами и проч…

В целях наиболее рационального использования безопасной зоны РСФСР, как вероятной базы размещения ценного имущества учреждений (предприятий, организаций) и людских контингентов, вывозимых из угрожаемых районов, составление общесоюзного плана базирования, на основании данных, полученных от наркоматов и НКВД союзных и автономных респ. и по согласовании с последними, возлагается на НКВД РСФСР…

В пределах безопасной зоны РСФСР НКВД РСФСР устанавливает определенный район для каждой союзной (автономной) республики, области, территория коей частично или целиком находится в угрожаемой зоне.

а основании утвержденных заявок ведомств на подвижной состав и данных… полученных от ведомств, Народные Комиссариаты Внутренних Дел союзных республик, на территорию которых вывозятся те или иные объекты из приграничных районов, разрабатывают план размещения вывозимых объектов.

Выписки из означенного плана в виде строго ограниченных сведений о количестве и характере подлежащих вывозу объектов Народные Комиссариаты Внутренних дел сообщают соответствующим исполкомам (через отделы коммунального хозяйства) по месту нахождения избранных баз для составления детального плана размещения вывозимого имущества и людских контингентов.

При получении НКВД союзной республики сведений, указанных в ст. «58», коммунальные отделы исполкомов разрабатывают план размещения прибывающего имущества и людских контингентов, согласовывая этот план в необходимых случаях с другими отделами исполкомов.

В плане размещения прибывающего имущества и людских контингентов подробно предусматриваются все мероприятия, связанные:

а) с размещением этих объектов;

б) доставкой их со станции выгрузки к месту размещения;

в) организацией охраны в складочных помещениях в тех случаях, когда это имущество сдается на хранение исполкому.

Об окончании составления плана размещения отделы коммунального хозяйства сообщают НКВД союзной республики, посылая одновременно таковым копию указанного плана.

НКВД союзных республик выписки из плана размещения сообщают заинтересованным наркоматам и ведомствам, а эти последние сообщают данные о базировании подведомственным учреждениям для включения в план вывоза…

По объявлении эвакуации или разгрузки НКВД союзных республик предупреждают исполкомы по месту расположения баз о подготовке помещений для прибывающих эвакуируемых объектов».

Как видим, роль далеко не маленькая. НКВД, в сущности, отвечает за разгрузку, охрану и все вопросы размещения вывезенных людей и грузов. Между тем НКВД образца 20-х годов был маломощным наркоматом не из числа первостепенных.

Правоохранительные органы раннесоветского времени традиционно ассоциируются у нас с ВЧК, ГПУ, ОГПУ. И мало кто знает, что параллельно с этой «великой и ужасной» спецслужбой в СССР существовал еще и наркомат внутренних дел – контора, прямо скажем, малопочитаемая, малоупоминаемая и довольно странная. У советского правительства было весьма прямолинейное представление о «внутренних делах» – это те дела, которые не являются внешними и не охвачены другими наркоматами. Короче говоря, НКВД был свалкой поручений, за которые никто не хотел браться или которые не знали, куда приткнуть.

На 1 января 1929 года кроме служб, ведавших организацией самой работы наркомата, туда входили Управление милиции и Главное управление местами заключения – это понятно. Кроме того, административный отдел содержал раздел ЗАГС и Иностранную часть – это в принципе можно понять. Но при чем тут главное управление коммунального хозяйства? У меня только один ответ: данной драматической областью советского бытия никто не хотел заниматься, а НКВД просто не смог отбиться. (Одно перечисление отделов заставляет содрогнуться даже человека с крепкими нервами: жилищный, благоустройства, предприятий, пожарный и, на закуску, дорожно-мостовая секция.) А в самом конце списка структур наркомата скромненько притулился не приписанный ни к какому управлению, самостоятельный мобилизационный отдел.

Страсть советского правительства к реорганизациям реализовалась на правоохранительных органах в полной мере. До середины 40-х годов власть никак не могла решить, какую службу к какой прислонить. Они сливались, разделялись, занимались чем попало, от строек коммунизма до архивного дела и картографии. В 1930 году наркомат внутренних дел перестал существовать, все службы, имеющие отношение к правоохранительным органам, отошли ОГПУ, административные же и хозяйственные подразделения передали наркоматам и исполкомам. Не такая уж дорогая цена за избавление от жилкомхоза! Однако получившийся под вывеской ОГПУ гибрид отстоял от политического сыска очень далеко, и в 1934 году его снова назвали НКВД, а бывшее ОГПУ стало несколькими управлениями новорожденного гиганта.

А кто стал преемником прежнего НКВД в мобилизационных планах? Любопытно, что в приказе 1930 года о расформировании НКВД моботдел не упомянут. Он просто испарился, однако уже в 1932 году материализовался снова, теперь в структуре ОГПУ.

Вообще по судьбе этого отдела можно изучать историю советского военного планирования. До прихода к власти Гитлера будущая война виделась правительству СССР как одновременная агрессия государств-«лимитрофов», за которыми стоит Англия. Угроза была серьезной, в сумме армии этих государств превосходили РККА – и моботдел является самостоятельной структурой центрального подчинения. В 1933 году к власти в Германии пришел Гитлер, у соседей СССР по Европе появились другие заботы, кроме войны с большевиками, – и 10 июля 1934 года отдел упраздняют, а его функции передают в Управление пограничной и внутренней охраны.

Реальные контуры будущей войны стали вырисовываться во второй половине 30-х годов, после аншлюса Австрии и мюнхенской сделки. И 20 апреля 1939 года мобилизационный отдел снова появляется в составе НКВД СССР, просуществовав там до 19 ноября 1941 года, когда был расформирован – по всей видимости, в связи с тем, что выполнил свою задачу. А вот какой была эта задача? Отвечал ли моботдел за всю мобилизационную работу, порученную ведомству, или лишь за мобилизацию самого наркомата? Этого мы не знаем. В других наркоматах мобилизационные или военные отделы отвечали как раз за подготовку ведомства к войне. Но в чем заключалась подготовка к войне структуры, одна из функций которой – курировать здоровенный участок подготовки всего государства?

НКВД образца 1930 года и НКВД, каким он был в 1941-м, – это даже не «две большие разницы», как говорят в Одессе, а просто разные этажи, причем не соседние. Тем наркоматом, который мы знаем, он сделался лишь в 1934 году, а тем, который пытаемся вытащить из небытия – после 1938-го, с приходом Берии. Перед войной он стал колоссальной структурой, «государством в государстве», и возглавлял его один из первых людей страны, в 1941 году вошедший в ГКО.

Но, может быть, за пятнадцать лет данный пункт мобилизационного плана видоизменился? А почему, собственно? Все равно этой работой кто-то должен был заниматься. И если столь важное дело доверили тому НКВД, то с какой стати забирать его у этого?

А вот объем полномочий измениться мог. Хотя бы потому, что ослик и слон возят разные грузы.

Итак, 22 августа 1938 года в НКВД был назначен новый первый заместитель наркома, Лаврентий Берия. Реально он приступил к работе позднее: сначала ездил в Грузию передавать дела своему преемнику, потом принимал дела в наркомате. Началом его активной работы можно считать 8 сентября, когда он стал начальником Управления госбезопасности. 29 сентября произошла очередная реорганизация структуры. УГБ превратилось в Главное управление государственной безопасности, а его экономические отделы выделились в Главное экономическое управление. В тот же день было образовано и Главное транспортное управление НКВД.

До сих пор экономический и транспортный отделы в структуре Управления госбезопасности занимались вполне конкретной работой – искали «вредителей» в промышленности и на транспорте. Тут все понятно. Но когда эти структуры стали «главными управлениями», наравне с ГУГБ и независимо от него, у них должны были измениться и функции – иначе зачем городить весь этот огород?

В том же сентябре состоялось важнейшее внешнеполитическое событие в истории предвоенной Европы, известное как «мюнхенский сговор». Западные демократии санкционировали раздел Чехословакии, подарив Гитлеру населенные немцами области. Спустя полгода, в марте 1939 года, Гитлер захватил Чехию, а вместе с ней – лучшие оружейные заводы Европы, которые составят около 40 % военно-промышленного потенциала Третьего рейха. Подготовка к большой войне вышла на финишную прямую. А месяц спустя НКВД настигла очередная реорганизация. 20 апреля 1939 года в системе наркомата был воссоздан мобилизационный отдел. Через девять дней после этого, 29 апреля 1939 года, произошла какая-то малопонятная реорганизация Главного экономического управления. Внешне она заключалась в перераспределении сфер ответственности по отделам, а внутренне – кто его знает? Но эта перетряска, случившаяся практически одновременно с появлением моботдела, заставляет всерьез задуматься. Особенно если вспомнить одну из функций НКВД по мобилизационному плану 1928 года: «объединение и руководство работами комиссий при исполкомах по вывозу объектов местного значения и прочих органов, включенных в планы комиссий», то есть руководство эвакуацией. В 1928 году речь шла об объектах местного значения – но ведь время идет!

Чтобы руководить эвакуацией, надо иметь потребный для этого аппарат. Аппарат был – секретные отделы на предприятиях, но какой структуре внутри НКВД он подчинялся? По логике вещей, именно ГЭУ – больше просто некому. И что же у нас в итоге получается – что в масштабе страны эвакуацией руководил Каганович, а на местах – НКВД? Чекисты, подчиняющиеся Кагановичу, – это даже и не анекдот, это сюрреализм.

Реорганизация только на первый взгляд является всего-навсего списком новых названий и назначений. А на самом деле сказать она может многое.

Берия «брал» новую работу всегда одинаково: ставил своих проверенных людей на ключевые посты. В иерархии бериевской команды номером вторым, после него самого, был Всеволод Меркулов. Он, кстати, тоже имел хорошее представление об экономике, работал в экономическом отделе Грузинской ЧК аж с 1921 года, был первым заместителем Берии, когда тот «командовал» Закавказьем, а последний год перед переводом в Москву стал еще и заведующим промышленно-транспортным отделом ЦК Грузии. Много лет этот человек был как бы «Молотовым», при Берии, его «вторым я», доверенным из доверенных, надежным из надежных. Но нам интереснее в данном случае «номер третий» – человек, который в команде Берии выполнял ту же роль, что сам Берия в сталинской команде, тот, кому поручались самые важные и значимые дела – Богдан Кобулов. По его перемещениям сразу видно, какую работу в какой момент нарком считал наиболее важной.

Ну так вот: практически сразу после того, как Берия стал начальником УГБ, Кобулов был назначен на пост начальника секретно-политического отдела, получив в свои руки борьбу с «врагами народа». Именно он разгребал ежовские завалы, разбираясь с тем, что наворотил «железный нарком»[172]. 22 декабря 1938 года была образована Следственная часть НКВД, и ее начальником опять-таки стал Кобулов. Появление такого органа являлось событием чрезвычайным, но оправданным: надо было приводить в порядок следственную работу, доведенную Ежовым и его «братвой» до простоты киношного гестапо, а потом вести следствие по самим «браткам» и разбираться с делами их жертв. 4 сентября 1939 года отдельная Следственная часть прекратила свое существование, разделившись на следственные части ГУГБ и ГЭУ – этот день можно считать окончанием «нормализации» работы наркомата. Кобулов же получил новое назначение – начальником ГЭУ. А где Богдан Захарович, там и «направление главного удара».

Ну, и что бы это могло означать? Неужели же только ловлю диверсантов?

Да, кстати, несколько слов о транспортном управлении. Его начальником стал Соломон Мильштейн, тоже из «основной», грузинской команды наркома, также расстрелянный после хрущевского переворота, хотя и несколько позже (по другим данным, не позже, а одновременно: когда его пришли арестовывать в здание УВД Украины, он отстреливался до предпоследнего патрона, а последний оставил для себя. Хотя, возможно, это и красивая легенда…). А до своего назначения он был заместителем Кобулова в Следственной части НКВД. Чувствуете, как все сплетается?

…А в феврале 1941 года история органов опять дает совершенно неожиданный вираж. 3 февраля 1941 года НКВД вдруг разделяют на два наркомата: собственно НКВД и НКГБ. Зачем?

Мотивировка, конечно, вполне правдоподобная: «в связи с необходимостью максимального улучшения агентурно-оперативной работы органов государственной безопасности и возросшим объемом работы, проводимой Народным комиссариатом внутренних дел СССР…», то есть Берия спихивает с себя нелюбимую чекистскую работу. И все выглядит очень объяснимым, если не знать некоторых моментов.

а) Наркомом госбезопасности становится Меркулов – то есть разделения, можно сказать, как бы и нет.

б) При таком раздвоении должно произойти резкое увеличение штата – хотя бы за счет собственных структур новой конторы. Однако этого не случилось. Всеми делами НКГБ ведал всего-навсего административно-хозяйственно-финансовый отдел (притом что в НКВД существовали административно-хозяйственное управление и центральный планово-финансовый отдел).

в) Через месяц после начала войны, 20 июля 1941 года, НКВД и НКГБ снова, мгновенно и безболезненно, объединены в один наркомат.

г) Решено это объединение было еще раньше, поскольку особые отделы, 8 февраля переданные из новообразованного НКГБ в наркомат обороны, были возвращены 17 июля уже в состав НКВД. А еще раньше, 26 июня, были образованы органы охраны тыла – в основном с чекистскими функциями, однако также в составе НКВД.

Ну, и зачем было вырисовывать эту сложную организационную загогулину? Какая разница, считается ли Меркулов самостоятельным наркомом под кураторством Берии или является его заместителем?

Разницы, конечно, нет. Да ее и не было, учитывая, с какой необыкновенной легкостью ведомства снова слились в одно. Интересно, их начальники хотя бы кабинеты ради приличия поменяли?

А единственным реальным следствием разделения наркоматов стало упразднение ГЭУ и ГТУ. И не просто упразднение, а ликвидация нарочитая, старательно выделенная, чтобы ни в коем случае не осталась незамеченной…

Из постановления Политбюро ЦК ВКП(б) о разделении наркомата внутренних дел СССР на два наркомата. 3 февраля 1941 г.

«2. Возложить на Народный комиссариат государственной безопасности СССР выполнение задач по обеспечению государственной безопасности СССР…» (дальше идет перечисление задач: разведка, контрразведка, оперативная работа и ликвидация оппозиции и разного рода заговоров, охрана правительства).

«3. Установить, что НКГБ освобождается от проведения всякой другой работы, не связанной непосредственно с задачами, перечисленными в пункте 2 настоящего постановления».

От какой же именно «посторонней» работы так старательно и нарочито освобождают НКГБ?

Об этом сказано в другом документе – «Директиве НКВД СССР и НКГБ СССР… о задачах органов внутренних дел и госбезопасности в связи с разделением НКВД на два наркомата».

У НКВД задач, как всегда – корзина дел, которые непонятно, кому поручить. Кроме все тех же милиции и ГУЛАГа тут и охрана границ, и организация ПВО (Берия!), и строительство и ремонт дорог союзного значения (ну Берия же – как тут без стройки?!), и даже борьба с детской беспризорностью. Не совсем понятно, зачем было выделять НКГБ – к этой куче его работа мало что добавляла, и без нее данная куча практически не уменьшилась…

Зато об НКГБ заботятся трепетно, по-видимому, опасаясь, чтобы товарищ Меркулов не перетрудился. Снова перечисляются все те же функции, что и в постановлении, и затем та же строчка:

«От проведения всякой другой работы, не связанной непосредственно с вышеперечисленными задачами по обеспечению государственной безопасности СССР, органы наркомата государственной безопасности освобождаются. Существовавшие в НКВД СССР Главное экономическое управление и Главное транспортное управление ликвидированы».

Оба-на! Перед войной!! Когда только и жди диверсий, в особенности на транспорте!!!

И ведь это еще не все!

«Функции этих управлений в области борьбы со шпионажем, диверсией и вредительством в системе народного хозяйства возложены соответственно на контрразведывательное и секретно-политическое управление наркомата государственной безопасности».

И сразу же вопрос: а куда делись остальные функции этих управлений? Ведь формулировка молчаливо предполагает, что существовали и остальные, «не связанные непосредственно с задачами по обеспечению государственной безопасности»? Что они собой представляли?

(Да, кстати, а как моботдел? Ну, не испарился, как в тридцатом, но… Он все так же неявно существует на задворках, занимаясь неизвестно чем. В перечислении задач НКВД ему может соответствовать только один пункт: учет военнообязанных, но и это еще бабушка надвое сказала. Логичнее было бы вписать эту работу дополнительной строчкой в функции отделов ЗАГС, чем нагружать ею по новой кого-то еще. И если это все же делал моботдел – то почему его расформировали в ноябре 1941 года? Что, военнообязанные в Советском Союзе закончились?)

…Еще в директиве говорится, что вместо дорожно-транспортных отделов ГТУ на крупных железнодорожных станциях создаются отделения и пункты НКГБ, подчиненные наркомату по линии контрразведки. Все очень мило, а куда переходят секретные отделы на предприятиях? А никуда – их нет, точно так же, как нет и пункта об обеспечении эвакуации. Но ведь сами отделы не упразднены? Ну конечно, не упразднены, поскольку вполне успешно присутствуют в документах начала войны, вот только подчиняются они теперь неизвестно кому – то ли какой-то конторе внутри НКВД (возможно, тому же моботделу), то ли прежним начальникам по новой линии.

А куда делись прежние начальники? Кобулов стал заместителем наркома ГБ, а Мильштейн – начальником секретно-политического отдела. Все та же связка, что и в сентябре тридцать восьмого. Причем со строжайшим (!) запрещением заниматься чем-либо, кроме чекистской работы. Командовал ими Меркулов, тот самый, что полгода спустя приезжал в Ленинград готовить к взрыву ленинградские заводы. А Мешик, руководитель промышленного отдела ГЭУ, стал – кем бы вы думали? Наркомом внутренних дел Украины! Той самой республики, эвакуация промышленного района которой была главной и наиболее трудной задачей первых недель войны.

Стоит ли говорить, что после обратного объединения наркоматов ГЭУ и ГТУ мгновенно материализовались снова? А их деятельность курировал заместитель наркома Богдан Кобулов – кстати, освобожденный от всякой другой работы, в том числе и секретно-политической?

Ну, и что это такое, если не операция прикрытия? Круто, говорите? Знаете, когда речь идет о таких ставках, то и не круто…

Кстати, если это так, то мы имеем косвенное свидетельство, когда была закончена подготовка к эвакуации промышленной базы – к февралю 1941 года. Если бы военные так выполняли предначертанные им планы, едва ли немцы продвинулись бы дальше Днепра…

В 1941 году НКВД был уже совершенно другой организацией, даже по сравнению с годом 1938-м. Берия опять же поступил по-сталински. Сталин, заняв в апреле 1922 года невидную и малозначащую должность генерального секретаря ЦК РКП(б), через какие-то полтора-два года сделал ее основной в партии и, по общеизвестному выражению (приписываемому Ленину, хотя и не факт, что ленинскому), «сосредоточил в своих руках необъятную власть». Берия, заняв в сентябре 1938 года невидную и малозначащую должность наркома внутренних дел, через какие-то два года сделал свою контору сравнимой (если не по властным полномочиям, то по властному потенциалу уж точно) с государством и партией, и… ну конечно же, сосредоточил в своих руках необъятную власть. Что властолюбивого тирана Сталина почему-то совершенно не пугало…

К началу войны НКВД был способен выполнять, в общем-то, любые задачи – в том числе и те, с которыми не справлялись существующие структуры.

Пример первый. Уже 26 июня вышло указание заместителя наркома внутренних дел, генерал-лейтенанта Масленникова об организации охраны тыла действующей армии. Этим распоряжением все войска НКВД, находящиеся в прифронтовых районах, передавались в оперативное подчинение начальнику охраны войскового тыла фронтов (которая, кстати, тоже относилась не к военному ведомству, а к НКВД). И в тот же день директивой Берии были определены их функции: «наведения порядка в войсковом тылу, очищения тыловых дорог от беженцев, ловли дезертиров, очистки путей сообщения, регулирования подвоза и эвакуации, обеспечения бесперебойной работы связи и ликвидации диверсантов». Как видим, наряду с нормальными задачами органов внутренних дел здесь есть функция, примыкающая к сфере ответственности НКПС – регулирование подвоза и эвакуации. Именно этот стык плодил постоянные заторы на станциях и служил предметом бесконечных разборок между УВОСО, НКПС и грузополучателями. А кроме того, на НКВД ложится еще и обеспечение работы связи. Притом что в СССР существовал целый самостоятельный наркомат связи, а в структуре РККА – еще и Управление связи, в целом состояние этой области напоминало фильм-катастрофу, причем без хеппи-энда в конце. Но какое отношение эти прискорбные обстоятельства имеют к чекистской работе?

Пример второй. В феврале 1941 года особые отделы были переданы в наркомат обороны, став 3-ми отделами в структурах НКО. Вираж странный, чтобы не сказать очень странный. Особые отделы были не только контрразведкой, но и структурой, надзирающей за армией, и передать руководство надзором тем, за кем надзирают… Это как если бы прокуратурой стал руководить начальник милиции. Тем не менее зачем-то ведь это было сделано. Только не надо говорить, что Сталин не понимал, что он творит!

Передача была примерно такой же, как разделение наркомата. Рядовых армейских контрразведчиков не стали даже переаттестовывать – они так и остались со своими гэбэшными званиями до воссоединения наркомата, когда 3-и отделы снова стали особыми, и руководил ими все тот же майор ГБ Михеев. Но вот функции у армейских контрразведчиков вырисовываются довольно неожиданные.

Михаил Мельтюхов написал большую статью: «Начальный период войны в документах контрразведки», где приводит подлинные рапорты начальников этих самых 3-х отделов. Все нормально, все путем – особисты рассказывают, что они видели за первые недели войны. И вдруг…

Из спецсообщения 3-го управления НКО № 35303. 26 июня.

«Требуется усиление обороны Киева 2 зенитными артполками, 18 пушками 37-мм, 81 пулеметом крупного калибра, оной авиадивизией и соответствующим количеством снарядов и патронов»[173].

Из сообщения зам. начальника 3-го отдела КОВО. 24 июня.

«Зенитные части обороны не имеют снарядов… 40 000 снарядов находятся на складе Нежин, около Киева. Командование приняло решение перебросить их вагонами, это займет 3 дня. Снаряды необходимо перебросить немедленно самолетами, повторяю, немедленно самолетами»[174].

А интересные функции были у особистов в июне 1941 года, вы не находите?! Но это еще цветочки по сравнению с тем, что содержится в следующих сюжетах.

Из рапортов начальников 3-х отделов. Первая неделя войны.

«Контрудар 12-го мехкорпуса 23 июня с.г. по существу сорван из-за отсутствия связи и контроля со стороны штаба фронта… 3-м отделом фронта для оказания помощи и улучшения связи высланы в армию на длительный период из аппарата 3-го отдела фронта 35 оперативных работников»[175].

«Через Военный совет фронта нами принимаются меры к доставке боеприпасов в части различными путями»[176].

«В связи с тем, что с 22 в ночь на 23 из Белостока сбежали все работники НКВД и НКГБ, партийного и советского аппаратов, город остался без власти… Мною была сформирована оперативная группа при коменданте города, усиленная пограничниками, в Белостоке был восстановлен порядок с применением всех мер военного времени»[177].

То есть объем полномочий данных товарищей выходит за рамки армейской контрразведки так далеко, что из кабинета контрразведчика его пределов вообще не видно – вплоть до организации власти и снабжения боеприпасами. И тогда возникает закономерный вопрос: а кому именно в руководстве НКО подчинялись 3-и отделы, если у них были столь разнообразные функции?

И тут нас ждет еще один сюрприз – впрочем, многое объясняющий. В статье приводится несколько имен. Вот они: начальник 2-го отдела 3-го управления НКО бригадный комиссар Авсеевич, начальник 3-го отдела Северо-Западного фронта дивизионный комиссар Бабич, начальник 3-го отдела 10-й армии полковой комиссар Лось. А начальник 3-го управления НКО майор ГБ Михеев успел-таки переаттестоваться и пребывал в звании дивизионного комиссара. И донесение свое он направил – кому бы вы думали? Начальнику Главного управления политпропаганды РККА товарищу Мехлису.

Теперь отчасти все становится на свои места, и начинает даже улавливаться смысл организационного пируэта. До 21 июня 1941 года незабвенный товарищ Мехлис являлся наркомом государственного контроля, а 21 июня возглавил Главное политуправление РККА. Любопытное назначение, но и многое объясняющее, если знать, что подчиненные Мехлиса образца 1941 года – это не замполиты («рот закрыл – рабочее место убрано»). Это комиссары.

Институт комиссаров в России был введен при Временном правительстве и сохранен большевиками как несомненно полезный в смутное время. В Гражданскую их основной функцией, кроме политработы, являлся контроль за командирами на предмет измены, да и просто всяких вывертов широкой русской души (о «вывертах», кстати, хорошо рассказывается в повести Фурманова «Чапаев»).

Согласно «Положению о военных комиссарах РККА» от 15 августа 1937 года, кроме собственно политической и воспитательной работы:

«…3. Военный комиссар наравне с командиром (начальником) отвечает за политико-моральное состояние части, за выполнение воинского долга и проведение военной дисциплины всем личным составом части снизу доверху, за боевую, оперативную и мобилизационную готовность, за состояние вооружения и войскового хозяйства части (соединения, управления, учреждения и пр.)…

5. На военного комиссара возлагается обязанность строжайше следить за точным исполнением всеми работниками части (соединения, управления, учреждения и пр.) всех приказов, инструкций и положений, относящихся к сохранению военной тайны…

8. Для успешного выполнения своих обязанностей военный комиссар должен непрерывно совершенствовать свои военные знания…

10. Военный комиссар вместе с командиром (начальником) аттестует командный и начальствующий состав части (соединения, управления, учреждения и пр.) и составляет на каждого из них подробную политическую характеристику. Аттестации подписывает командир (начальник) и военком части (соединения, управления, учреждения и пр.).

Назначения и представления к назначению, к награждению и присвоению очередных военных званий, а также смещения командного и начальствующего состава производятся командиром (начальником) и военным комиссаром совместно.

12. Все приказы по части (соединению, управлению, учреждению и пр.) подписываются командиром и комиссаром…»

Обратите внимание: комиссар следит за выполнением воинского долга не просто личным составом части, а сверху донизу. То есть и командиром в том числе.

Командиры, естественно, таким положением дел были недовольны и всю дорогу вели борьбу за единоначалие. Институт комиссаров то отменялся, то появлялся, когда армия становилась ненадежной. Он был введен 10 мая 1937 года в связи с «делом Тухачевского», отменен в 1940 году и снова появился 16 июля 1941 года.

Вводить его заблаговременно, до начала войны было нельзя по нескольким причинам. И чтобы не злить армию – военные встретили бы такую инициативу в штыки – и чтобы не обнаружить слишком явно подготовку к войне. Ввести 21 июня значило открыто выразить недоверие военным, что тоже не есть хорошо. Однако правительство не могло не учитывать возможность разгрома и деморализации армии. И вот вопрос: а кто выполнял комиссарские функции до 16 июля? После этой даты комиссары подчинялись Мехлису, а до нее 3-и отделы подчинялись ему же и имели полномочия, далеко выходящие за границы контрразведки. А когда институт комиссаров появился, чекисты (на следующий же день!) сделали под козырек и вернулись на Лубянку.

Кстати, после воссоединения наркомата у особистов все равно оставалось двойное подчинение. Как контрразведчики они подчинялись НКВД, а по линии контроля и осведомления – вышестоящим комиссарам.

Пример третий. Вот выдержка из директивы НКВД об организации работы экономических отделов по оперативно-чекистскому обслуживанию оборонной промышленности. Основная задача, естественно – пресечение вредительства, диверсий, саботажа. Но дальше: «Экономотделы должны своевременно выявлять неполадки в работе предприятий, срывающие выполнение правительственных заданий… и через ЦК компартий союзных республик, крайкомы и обкомы ВКП(б) на месте принимать меры к устранению этих неполадок»[178]. Ну и как вам задачка? Это же надо понимать: за устранение неполадок на предприятии отвечал директор. А там, где проблема выходила за пределы полномочий директора, подключался НКВД. Позднее, на июльском пленуме ЦК КПСС, этот прием вылился в возмущенный вопль: «Берия считал секретарей областных комитетов диспетчерами. За какое дело он возьмется, по такому делу секретарь обкома – диспетчер…»

Интереснейшую историю поведал в своей книге Сергей Кремлев. На заводе «Уралмаш» вышел из строя главный пресс. К ним должен был прибыть еще один пресс, из украинского города Краматорска, но в суматохе эвакуации он потерялся и в точку назначения так и не прибыл. Директор завода Музруков звонит по ВЧ Берии (кстати, пресс сломался по вине последнего, поскольку тот приказал использовать его не по назначению).

«Докладываю, слышу, молчит, сопит в трубку и вдруг спрашивает: «А где второй пресс?» Отвечаю, что не имею понятия, где второй. «Какой же ты, к чертовой матери, директор, – кричит Берия, – если ты не знаешь, где отгруженный в твой адрес пресс!» И бросил трубку. Каково же было мое удивление, когда утром приходят ко мне свердловские чекисты и докладывают, в каких эшелонах находятся части краматорского пресса. Непостижимо, удивительно: как всего за несколько часов, ночью, можно было в великом хаосе и столпотворении эвакуации, среди сотен эшелонов найти то, что надо… Эшелонам с прессом дали зеленую улицу, через неделю они прибыли…»

Воистину непостижимо и удивительно: как, не имея карты эвакоперевозок, подобной той, что вел УВОСО относительно военных грузов, можно было сделать такое. Может быть, УВОСО вел и ее тоже? Однако Ковалев ни словом не обмолвился, что их контора отслеживала какие-либо грузы, кроме военных, направляющихся к фронту.

Впрочем, ведь и в транспортном управлении НКВД вполне могли додуматься до того же, до чего додумался Ковалев. Их представители тоже были на каждой крупной станции и имели доступ ко всем документам.

…Вернемся еще раз к сталинской системе власти. Системе, по правде, сказать, совершенно безумной, но в советских условиях эффективной. А заодно и задумаемся, почему в ГКО вошли именно те люди, которые в него вошли?

Поскольку всеобъемлющий советский бардак регулярно ставил страну на грань полного хаоса, Сталин всегда и в любом деле старался иметь несколько дублирующих друг друга систем, в надежде, что хотя бы одна из них сработает. Не было единого рецепта, для каждой задачи искали свои исполняющие структуры, свою комбинацию ведомств. А главное, все зависело от самого острого дефицита в СССР – от людей. Тех кадров, которые решали все. Есть человек – будет работа, нет человека – будет бардак. А в какой структуре материализуется нужный персонаж, та и станет основной в выполнении задачи.

Единственное объяснение, почему после всех фокусов тридцать седьмого года Сталин оставил у власти партию, было то, что она являлась отлаженным механизмом власти – конечно, «отлаженным» по сравнению с государством. У ВКП(б) были свои «тараканы». Партия по-прежнему строилась по принципу «снизу вверх» – номенклатура была относительно прилично управляема (хотя на местах все равно творилось черт знает что), а чем ниже, тем больше было риска, что раздастся крик: «Нас предали! Враги!» – и партком, несмотря на все руководящие указания, примет свое решение. Партийцы были приличнее, чем госчиновники, по уровню ответственности, зато хуже по уровню управляемости.

Итак, первая власть – государственная, вторая – партийная, третья – военная. Но была еще одна власть, тень которой мелькает, почти не даваясь в руки, зато постоянно ощущается. Помните – когда из города сбежали как партийцы, так и государственные чиновники, туда пришли особисты и организовали власть? Они:

а) умели это делать;

б) имели соответствующие полномочия.

А как должны были чекисты «принимать меры к устранению неполадок» в промышленности, если бы они не имели полномочий, причем такого масштаба, что могли командовать обкомами ВКП(б)? По каждому конфликту открывать дело об антисоветском заговоре?

Судя по объему полномочий, то и дело проскальзывающему в документах, бериевский НКВД был не просто службой безопасности, а четвертой системой власти, в дополнение к государственной (основной), партийной (чрезвычайной) и военной. Ее можно назвать кризисной властью, а можно никак не называть. Важно, что она существовала.

Вообще-то это простая и хорошая идея: использовать НКВД для контроля за выполнением решений и для кризисного управления. Это была военизированная структура, свободная от каких бы то ни было демократических заморочек, закрытая, всепроникающая и четко работающая, способная в любой момент взять ситуацию под контроль. Когда первые три ветви власти не справляются, на сцену выходит НКВД, делает, что надо, и уходит в тень.

А теперь задумаемся: почему в ГКО вошли именно те люди, которые в него вошли? Молотов – вроде бы понятно, как «вечный второй» при Сталине. Но он ведь был не только «вторым я» вождя, но и первым заместителем Сталина по Совнаркому, то есть фактическим главой государственной системы власти. Маленков в то время выполнял функции первого секретаря, держал в руках рычаги власти партийной. Ворошилов – понятно, это верхний человек в пирамиде военной власти. И Берия – министр внутренних дел, командир стальной чекистской сети. Вот теперь персональный состав ГКО не только получает объяснение, но и становится единственно возможным. Это были люди, каждый из которых держал в руках нити одной из четырех властных систем. А то, что они при этом курировали какие-то отрасли военной промышленности – это уже второй вопрос…

Вернемся снова к роману «Сталь и шлак», к одним из самых драматических его страниц.

«После рапорта Крайнева вызвал к себе начальник городского отдела Наркомата Государственной Безопасности.

Когда Крайнев вошел в кабинет Боенко, у стола в одном из удобных кожаных кресел сидел Гаевой.

– Ну, что будем делать с цехом, товарищ начальник? – спросил Боенко.

– Кислород нужно доставать и резать, – ответил Крайнев, думая, что речь идет о ликвидации аварии на второй печи.

– Как будем взрывать цех, товарищ начальник? Вот о чем идет речь, – пояснил Боенко, стараясь казаться спокойным.

И снова, как вчера на крыше, сердце у Крайнева замерло.

– А на сколько взрывать? На полгода, на год? – спросил он, овладев собой и даже удивляясь, как спокойно произносит он эти страшные слова.

– А как вы полагаете сами? – спросил Боенко, внимательно его разглядывая.

– Я твердо знаю, что не надолго… А вот на какой срок, сказать не могу.

Боенко понравились определенность первой части ответа и прямота второй.

– Рвать надо не насовсем, но основательно, – твердо сказал он.

– Что ты, Боенко? – вскочил Гаевой. – Не позже, чем через полгода мы снова будем здесь.

– А если не будем? А если мы далеко уйдем отсюда? Ты представь себе, – продолжал Боенко, хмурясь, – что мы пощадим завод, и немцы быстро его восстановят. Значит, тысячи тонн стали с нашего завода обрушатся на наши же головы. Нет, уж лучше мы немного затянем его восстановление.

– А как бы вы взрывали надолго? – спросил Гаевой.

Это можно сделать так, – с трудом произнося слова, начал Крайнев. – Завалить трубы… Семидесятипятиметровые стальные трубы, падая на цех, ломают здание, подкрановые балки, краны, печи. Цех больше не существует.

Гаевой даже вздрогнул, представив себе эту страшную картину разрушения. Боенко встал, оперся руками о стол и в упор посмотрел на Крайнева.

– Не смейте так взрывать, – сказал он тоном приказа. – Никому об этом варианте не рассказывать. У нас есть люди, которые считают, что все погибло, они сдуру могут осуществить ваш вариант.

Крайнев предложил другой проект взрыва».

Этот разговор состоялся еще до приказа об остановке и эвакуации завода. Затем завод остановили, размонтировали оборудование, отправили эшелоны. Осталось лишь несколько человек заводского начальства, руководивших погрузкой.

«Рано утром всех «казарменников» вызвали к директору: Дубенко сидел за столом с неизменной папиросой в зубах и внимательно слушал какого-то человека в запыленной кожанке. Когда все собрались, незнакомец обвел их взглядом, который не выражал ничего, кроме усталости.

– Я собрал вас на техминимум, его прочтет вам товарищ Бровин, – сказал Дубенко.

«Какой тут еще техминимум, под боком у немцев!» – с раздражением подумал Крайнев.

Человек в кожанке, не вставая со стула, ровным тихим голосом изложил элементарные правила обращения со взрывчатыми веществами.

– Приказ о взрыве завода может поступить с минуты на минуту, и мне одному не справиться…

Бровин поставил перед начальниками цехов задачу – знать все минированные точки своего цеха, чтобы в случае необходимости взорвать их самостоятельно. Он указал, как нужно минировать и какое количество взрывчатки употреблять для разных объектов. Предупреждая напрашивающийся у всех вопрос, он пояснил, что это не разрушает завод полностью, но делает его восстановление трудным и требующим много времени.

– Вернемся – восстановим, – заключил он и улыбнулся одними губами. Глаза его не изменили своего выражения, они слишком много видели за последние месяцы…»

Человек в кожанке – образ, понятный всем читателям того времени. Кожаные куртки в книгах и фильмах – одежда комиссаров и чекистов. Но в данном случае комиссары явно ни при чем. Впрочем, подрывник мог быть откуда угодно – например, из строителей, а кожанка здесь для драматического эффекта.

«…К минированию приступили сейчас же после совещания.

На заводе стояла гнетущая тишина. Кроме группы командного состава и охраны, уже никого не было…

Аммонит грузили на машину из склада, расположенного за высокой стеной, которая отделяла завод от степи.

Мимо склада беспрерывно шли люди с мешочками, рюкзаками, сумками. Они опускались в балку, переходили ручей, поднимались на пригорок и уходили в побуревшую степь.

Последний эшелон, составленный из крытых вагонов, ушел на рассвете, и все, не успевшие уехать, пешком уходили ему вслед.

Ящики с аммонитом аккуратными штабелями укладывались под мартеновскими печами. Уложив с двумя помощниками пять штабелей, Крайнев почувствовал полное изнеможение. Пришел Бровин, проверил работу, заложил взрыватели, провел бикфордов шнур. У штабелей выставили охрану. Затем обошли все минированные точки завода. Осмотр закончили на электростанции – самом дальнем объекте…

После того, как были уложены штабеля и заложен взрыватель со шнуром, начальник охраны завода, высокий, мрачный Полынов, подошел к вахтеру.

– Допуск к заряду имеют товарищи Лобачев и Бровин, – сказал он.

– Или лицо, сообщившее пароль, – добавил Бровин.

– А это для чего? – спросил Полынов.

– Так нужно. На всякий случай…

Полынов отозвал вахтера в сторону и сообщил ему пароль…

…Люди толпились в диспетчерской. Это был единственный действующий пункт на заводе – сердце без тела. Отсюда поддерживалась связь с постами. Отсюда через потухшую степь протянулись телефонные провода к соседним заводам, к областному центру. Давно в Донбассе не было ночи чернее этой. К отсутствию огней в степи уже привыкли, но зарево заводов не угасало до последних дней. Сегодня все тонуло во мраке.

Всем было ясно, что это последняя ночь на территории завода. Стрелки на стенных часах показывали без четверти десять. Время тянулось до тошноты медленно.

Вошел Дубенко, бледный, осунувшийся, небритый.

– Проверьте связь, – сказал он начальнику телефонной станции. – Не могу вызвать замнаркома. Он на соседнем заводе…

…Вошел начальник станции и доложил, что связь с заводами прервана из-за повреждения линии.

После короткого раздумья Дубенко приказал Макарову немедленно выехать к наркому для получения инструкций.

– Только возвращайтесь скорее, – сказал он, выходя след за ним, – а то мы здесь досидимся еще до прихода немцев…

…Резкий телефонный звонок разбудил всех, кроме Бровина.

– Пропустите вместе с машиной, сказал в трубку диспетчер, меняясь в лице. – Нарочный от замнаркома, – объяснил он собравшимся вокруг стола.

Было слышно, как прошумела машина, резко тормозя у подъезда, как кто-то пробежал вверх по лестнице и хлопнул дверью директорского кабинета. Торопливые шаги в коридоре подняли на ноги почти всех.

Вошел Дубенко.

– Немедленно приступайте к взрыву завода, – сказал он, и голос его сорвался. – Приказ немного запоздал. Связаться с нами по телефону не удалось, прислали нарочного.

Снова раздался звонок. Телефонистка разыскивала директора, но он только отмахнулся. Диспетчер включил динамик.

Начальник заградительного отряда сообщил, что танки и мотопехота противника движутся в обход с юга, и приказал взорвать завод.

– Скорее же, скорее! – торопил Дубенко. – Где подрывник?

Бровина разбудили. Несколько секунд, в течение которых он протирал глаза, показались вечностью.

– Я в мартен – там пять точек, – коротко сказал он на ходу, – остальные по своим цехам…

Вместе с Крайневым они побежали в цех. Лучи электрических фонарей прыгали по шпалам, рельсам, слиткам, скользили по лужам.

Три дальних шнура зажигаю я, два – ты! – крикнул Бровин, не останавливаясь.

В цехе они разошлись. Некоторое время Крайнев ждал у второй печи, пока Бровин доберется до пятой.

– За-жи-гай! – донесся до него из глубины цеха хриплый голос, и Крайнев поднес зажженную спичку к шнуру.

Тонкая струйка пламени со свистом вырвалась из плотной оболочки. Спотыкаясь, он побежал к первой печи, зажег шнур и, вобрав голову в плечи, каждую секунду ожидая взрыва, бросился в заводоуправление.

Мартеновский цех был расположен ближе остальных, и Крайнев прибежал первым. В диспетчерской Дубенко и работники аппарата молча ожидали взрыва. Сергей Петрович ответил кивком головы на вопросительный взгляд директора, заметив, как у него выступили желваки на скулах.

Два взрыва почти одновременно потрясли воздух, и пол задрожал под ногами. Посыпались стекла. Шторы надулись, как паруса; одна из них оборвалась и упала на пол.

Вторая и пятая, – догадался Крайнев.

Через несколько мгновений взрывы начали раздаваться один за другим. Со столов полетели бумаги. Замигали огни фонарей…»

Завод взорвали грамотно. Немцы так и не сумели его восстановить. Но когда наши войска освободили Енакиево, завод уже через сто дней дал первую плавку чугуна.

До сих пор никто, кажется, не изучал подробно организацию вывоза советской промышленной базы. Зато, совершенно случайно, нам кое-что известно о реализации другого пункта нашего мобилизационного планирования.

Еще в 1927 году на заседании постоянного мобсовещания при ВСНХ эвакуация была поделена на три части:

а) вывоз отдельных цехов или комплектов (серий) станков, машин, аппаратов наиболее важных цехов, силовых установок, отдельных машин-уникумов, равно как и ценного сырья, материалов и фабрикатов, с обязательным использованием в базовых пунктах;

б) вывод жизненно важных частей оборудования с предприятий, приведенных в состояние бездействия;

в) ликвидация предприятий[179].

Зная, как проходил этот процесс в 1941 году, нетрудно проследить за развитием каждого из трех пунктов. Первый превратился в полную эвакуацию предприятий, которые целиком перебазировались на новые места. Второй стал частичной эвакуацией, когда вывозились иногда отдельные цеха, а иногда просто уникальное оборудование, стратегические запасы и пр., и все это размещалось на других заводах.

Ну, а третий пункт остался неизменным. И, по некоей иронии судьбы, как раз о нем мы знаем довольно много. В Санкт-Петербурге в 2005 году вышел сборник документов под названием «План «Д», дающий отчетливое представление о механизме реализации третьего пункта составленного в 1927 году перечня[180].

Конец августа – начало сентября были критическим моментом битвы за Ленинград. К 25 августа немцы взяли Лугу и Любань, 28 августа – Ижору, и на этом выдохлись. Развивать наступление они уже не могли. Однако и защитники сражались из последних сил. Стрелка весов замерла на нулевой отметке, но казалось, что ее так легко качнуть…

Каждое ведомство реагировало на ситуацию по-своему. Ставка командировала в город сперва правительственную комиссию, потом генерала Жукова, чтобы отстоять Ленинград. Кремль надеялся на лучшее, НКВД же готовился к худшему – формировал резидентуры на случай оставления города.

В начале сентября, когда над Ленинградом нависла прямая опасность захвата немцами, в городе началась подготовка к уничтожению важнейших предприятий, мостов, электростанций и пр. Ни станки, ни оборудование, ни запасы ценного сырья – ничто из того, что Гитлер мог бы использовать в войне, не должно было достаться врагу.

13 сентября в город прилетел человек с мандатом ГКО № 670 – «уполномоченный по специальным делам», заместитель наркома внутренних дел Всеволод Меркулов, многолетний соратник Берии и первый его помощник. В мандате говорилось, что он приехал с целью «тщательно проверить дело подготовки взрыва и уничтожения предприятий, важных сооружений и мостов в Ленинграде на случай вынужденного отхода наших войск из Ленинградского района». Военный совет Ленфронта, все партийные и советские работники Ленинграда обязаны были оказывать ему всю необходимую помощь.

В сохранившихся документах схема проведения «спецмероприятий» вырисовывается достаточно ясная и для СССР типичная – методом «троек». Вообще-то говоря, этим словом обозначался любой орган из трех человек, но в практике государственного управления это была весьма специфическая штука: три человека из трех разных ведомств, каждый из которых имел свою линию подчиненности.

В нашем случае в районах города создавались «тройки» в составе первого секретаря райкома, начальника райотдела НКВД и представителя инженерных частей РККА. Каждый из членов «тройки» по вертикали подчинялся своему собственному начальству аж до самой Москвы, так что, с одной стороны, получалось вроде бы коллегиальное руководство, а с другой – действиями на местах можно было руководить по любой из этих линий, и приказ будет выполнен, если хотя бы одна из них сохранится. Если же не сохранится… то партийное руководство имело право на самостоятельные действия, а что касается чекистов – у них были соответствующие директивы. Вот одна из них, самая общая:

«…В случае вынужденного отхода частей Красной Армии работники органов НКГБ обязаны до последней минуты оставаться на своих боевых постах в городах и селах, борясь с врагом всеми возможными способами до последней капли крови.

Эвакуироваться можно только с последними частями Красной Армии, приняв предварительно необходимые меры к проверке, насколько тщательно уничтожено на занимаемой противником территории СССР народное достояние (фабрики, заводы, склады, электростанции и все, что может оказаться полезным врагу в его борьбе с советским народом…)»[181]

А если проверили, и оказалось, что не уничтожено – что тогда? Созваниваться с Москвой, когда по городу бьет артиллерия и немецкие танки прорываются на окраины? Чтобы оттуда пришла команда уже давно, может быть, целых два дня тому, уехавшим из города партийным и советским руководителям? Это ведь не газетная статья, а директива. И если в директиве не указано, как поступать в том или ином случае, значит, люди, которым она адресована, это знают и имеют соответствующие полномочия.

…С «тройками» в районах были состыкованы «тройки» на предприятиях, уже чисто исполнительские: директор, секретарь парткома и начальник секретного отдела (или, как его еще называли, спецотдела), если таковой имелся. Если нет – его место заступал представитель райотдела Управления НКВД. Эта «тройка» выполняла всю черновую работу – определяла перечень объектов, подлежащих уничтожению, способ и очередность уничтожения, список исполнителей, расчет времени и пр. Как видим, снова три ветви власти, но уже другие. В районе это партия, НКВД и армия, на предприятии – государство, партия и НКВД.

Итак, план составлен. За порогом завода его подхватывает районная «тройка», которая рассматривает планы, корректирует их, увязывает с планами соседних заводов, обеспечивает предприятия взрывчаткой, помогает вывезти все те запасы и оборудование, которые еще можно эвакуировать.

Общее руководство всеми работами было возложено на первого секретаря горкома ВКП(б) Кузнецова и начальника УНКВД Кубаткина. А необходимость уничтожения того или иного предприятия определялась Военным советом Ленинградского фронта. Сигнал должен был дать лично секретарь райкома лично директору завода и секретарю парткома по телефону, продублировав его письменно. Кубаткин же давал соответствующее указание начальникам райотделов НКВД – взять процесс под контроль, проверить, выведено ли предприятие из строя и все недоделанное – доделать. Управление НКВД жестко контролировало весь процесс сверху донизу. Кроме спецотделов за важнейшими заводами были закреплены сотрудники УНКВД и райотделов.

В романе «Сталь и шлак», как мы помним, механизм был несколько иным. Горком партии в процессе не участвует, партийцы занимаются другими делами. А вот имя начальника горотдела НКВД в тексте мелькает – в эти драматические дни он находится на заводе, время от времени отлучаясь в город. Сигнал о начале операции директор должен получить от заместителя наркома черной металлургии, который находится в районе, лично контролируя положение на заводах. Телефонная связь оказалась прерванной, однако нарочный с письменным указанием до места добрался. И одновременно пришел приказ начальника заградотряда – а заградотряды относились к НКВД.

В условиях окруженного города-фронта с Москвой не наговоришься, тем более заводы подчинялись каждый своему наркомату – представляете, какой получился бы хаос, если бы Военный совет Ленфронта связывался практически со всем Совнаркомом, а те отправляли приказы на места? Поневоле пришлось передать эти функции местной власти.

При подготовке практических мероприятий учли то, что и внутри города может не быть связи, так что при горкоме и райкомах заранее готовили группы связистов и пакеты с извещениями о начале операции – оставалось только поставить подпись. Если же связь была, то телефонное распоряжение все равно дублировалось письменным приказом, а директор завода должен был с тем же нарочным отправить письменное подтверждение того, что приказ получен. Точно такие же группы связистов и пакеты готовились и в НКВД.

…Меркулов начал работу с обследования предприятий на предмет готовности к уничтожению. Для этого он сформировал бригаду НКВД СССР, в которую вошли два военных инженера из Главного Военного управления РККА и начальник отделения экономического отдела УНКВД Миркин или его заместитель Элькин (вот и ответ – на какую структуру внутри НКВД завязано выполнение мобилизационных планов). Но на самом деле это была комплексная проверка состояния предприятий, их работы, наличия запасов, положения трудящихся. На каждом заводе существовала своя специфика, которая учитывалась проверяющими.

Меркулов приехал 13 сентября, а уже 16-го был получен отчет бригады по Ижорскому заводу. Этот промышленный гигант находился в самом тяжелом положении – противник стоял в четырех километрах от Колпино, немецкие снаряды рвались на заводской территории. Там, на линии огня, вместе с частями Красной Армии, сражался Ижорский батальон рабочего ополчения, а завод работал – выпускал стволы для минометов и еще кое-какую военную продукцию.

Заряды были заложены, люди обучены, а вот с сигналом возникли проблемы. Дорога в Ленинград обстреливалась, телефонная связь работала кое-как. Нужны были либо радиопередатчики, либо надежная связь с фронтом, чтобы решать вопрос на месте. Кроме того, никто не подготовил эвакуацию рабочих – девять тысяч человек плюс семьи. Людей предстояло выводить в последний момент, срывать их в город раньше срока тоже не хотелось…

В общем, в Колпино надо было пройти по лезвию бритвы: не поспешить, не опоздать, не потерять людей. К счастью, решать этот вопрос не потребовалось: противник так и простоял в четырех километрах от завода – ох, и близок был локоток, да что толку…

В самом городе было проще – и горком ближе, и заводы стоят теснее… и бардака больше. 18 сентября обследовали ближайшие к врагу после Ижорского завод имени Жданова (ныне «Северная верфь») и Кировский завод. Там тоже снаряды долетали до территории.

На Кировском все оказалось в порядке, оставалось доделать лишь некоторые мелочи, на верфях же процесс застрял в самом начале. «Тройки» нет, завод к взрыву готовят директор, главный инженер и начальники цехов, подрывников нет, обращаться с взрывчаткой никто не умеет, пути отхода для подрывной команды не обеспечены (в Енакиево подрывников ждали машины, на которых они успели-таки проскочить под самым носом у врага).

…Первая проверка показала, что надо навести порядок в снабжении заводов взрывчаткой, организовать хорошие однодневные курсы подрывников, решить вопрос о вывозе металлов (особенно цветных), сырья, продовольствия, увезти или уничтожить ременные приводы, использовать все, что можно, для строительства баррикад, и хорошо бы подвести к ним ток с заводских электростанций. Заодно комиссия подсчитала наличие на предприятиях запасов, которые надо бы вывезти – учли даже валенки и фуфайки, даже пуговицы на заводе пластмасс.

Куда можно эвакуировать запасы и людей в блокированном городе? Но даже в нем были места ближе к врагу и дальше от него. Точнее, дальше от немцев и ближе к финнам, которые не слишком рвали пупок, двигаясь вперед, – как дошли до Карельского укрепрайона, так и стали. Поэтому южная часть Ленинграда была «прифронтовым районом», а северная – «тылом». В «тыл» и везли. Например, ценное оборудование с «Электросилы» вывозили на завод «Светлана». Семьи рабочих завода № 232 в Невском районе эвакуировали на Васильевский остров, старые дома которого хорошо держали тепло, имели печи, да и просто в необозримых василеостровских коммуналках легче выжить, чем в заводских районах, где к тому времени успели понастроить приличного жилья для рабочих семей.

Вообще чтение этих документов удивляет. Комиссия НКВД действительно вникала в положение дел на каждом отдельном предприятии, действительно понимала его специфику, более того, предлагала пути решения проблем – и все это за несколько часов!

Например, фабрику «Рабочий», производившую парашюты и палатки, решено было поджечь. Перекрытия деревянные, внутри много хлопка, так что гореть будет долго и жарко. Комиссия отмечает: «При сжигании создастся опасность для близлежащих зданий, но для условий обстановки, при которой будет производиться разрушение, этот вопрос навряд ли будет иметь значение». Да уж точно: когда город берут штурмом, пожаром больше, пожаром меньше…

Иная ситуация возникла на заводе «Красный выборжец». На его территории находилось четыре огромных (до 8 метров высотой) воздушных аккумулятора. Если их взрывать, грохнет так, что снесет полрайона – находящиеся рядом заводы им. Сталина и Свердлова, жилые кварталы. По этом поводу последовали предложения (смотрите, какие!)

«1) или предварительное снижение давления в аккумуляторах, на что потребуется 2 дня и, следовательно, заблаговременное предупреждение завода и остановка его работы,

2) или удаление людей из заводов Сталина и Свердлова (после их разрушения) и ближайших жилых домов: для этой цели и для установления очередности разрушения отдельных заводов в данном районе требуется наличие специального лица с функциями координирования действий заводов и установления момента взрыва».

Интересно, возможно ли в реальности так скоординировать действия в условиях битвы за город? Однако Меркулов – человек серьезный и опытный, чепуху не предложит. М-да… это не фильм нашего киномэтра, где идиоты-подрывники рвут мост вместе с идущими по нему беженцами.

Новые нюансы дает докладная по заводу «Большевик», где у проверяющих возник конфликт с директором. Обычно руководство предприятий встречало рекомендации комиссии с пониманием – все-таки специалисты пришли, дело говорят. Но на «Большевике» директор заявил, что план он предоставил в райком и менять его будет только по указанию райкома. Между тем партийный комитет Володарского района оказался не из разворотливых. Так, несмотря на то что на заводе имелся собственный подвижной состав, ценные материалы не были вывезены – как объяснил директор, по этому вопросу не приняли решение в райкоме. Не получены также вся потребная взрывчатка, а главное – детонирующий шнур, что тоже зависело от райкома. По этому заводу комиссия пишет:

«Общий срок работ установлен явно неприемлемый, а именно 9 часов. Никак нельзя гарантировать предоставление такого срока работ, т. к. сигнал о выводе из строя такого важного завода, несомненно, будет дан лишь тогда, когда будет исключена возможность удержать завод в своих руках, а это в ходе боя может выясниться в самый последний момент…

Поэтому никак нельзя предоставить (как это предусмотрено планом): 1) 1,5 часа – на вывод людей из завода (максимум надо дать на это 0,5 часа); 2) один час на ‘прочесывание’ завода (надо прочесывание проводить параллельно с работами); 3) до 5 часов на механическую порчу (можно выделить лишь до 1,5 часа), и лишь после этого 2–3 часа на подрывание энергетического хозяйства и важнейшего оборудования (надо выделить 1–1,5 часа и притом в первую очередь, т. к. иначе может случиться так, что пока портятся механически наименее важные станки, противник может приблизиться и сорвать вывод из строя самого важного)».

То есть сначала с завода – работающего до последней минуты! – должны были вывести людей, потом его прочесать и лишь после этого приступить к взрыву, предусмотрев при этом как пути эвакуации для рабочих, так и пути отхода для подрывников.

И далее:

«Для такого крупного и важного завода, как «Большевик», необходима особо четкая организационно-техническая подготовка.

Возможность сохранить завод без какого-либо разрушения зависит именно от хорошей подготовки к разрушению, т. к. тогда сигнал о его разрушении можно давать лишь в случае крайней необходимости…»

Как пример хорошей подготовки приводят Ижорский завод. Действительно – немцы были в четырех километрах, но никто в Колпино не психанул и не дал сигнал к уничтожению, во многом именно потому, что хватило бы нескольких часов.

…Непосредственная опасность для города миновала, но осень еще не кончилась. Немцы рвались к Москве, и под Ленинградом тоже можно было ждать нового штурма. Так что Меркулов не прекращал работу. 29 сентября он разослал уже не по райкомам, куда адресовались результаты проверки заводов, а начальникам райуправлений УНКВД список из двенадцати вопросов (с заданием следовало ознакомить первых секретарей, но только их). Даже вопросы шли под грифом «Совершенно секретно. Только лично» – что уж говорить об ответах!

Меркулов спрашивал, какое количество планов предприятий утверждено районной «тройкой» и сколько еще осталось, на каких предприятиях еще не выделены исполнители, не проведены курсы по применению взрывчатки, исполнители не переведены на казарменное положение и не введены в курс дела, где не получена взрывчатка и сколько еще требуется, где и почему не сделан расчет зарядов, о договоренности с «Ленэнерго», системами телеграфно-телефонной связи и водопровода, проникли ли сведения о «спецмероприятиях» в массу рабочих. Серьезным оказался вопрос об охране. Мероприятия были сверхсекретными, и вневедомственная охрана, да и рабочие вполне могли оказать сопротивление, приняв подрывников за диверсантов.

Всего к уничтожению намечалось около 380 предприятий города, из них 250 были отнесены к первоочередным, остальные вносились в список по инициативе районных властей. Ясно, что военные, машиностроительные, химические и тому подобные заводы, способные работать на нужды армии, не должны были достаться немцам. Можно понять разрушение электростанций, водопровода, трамвайных парков, хлебозаводов. Но какой прок могли иметь немцы от мармеладной фабрики или, скажем, завода «Красная Бавария»? Почему приговорили к уничтожению «Пассаж» и «ДЛТ», а Гостиный Двор оставили в покое? А вот попробуй, пойми!

Вот так и осознаешь, что – да, мы знаем о том времени уже немало, но у него совсем иная логика. А также иная сила любви и ненависти.

Поражает другое. Обычно, оставляя город, все-таки старались не разрушать основные системы жизнеобеспечения, памятуя, что вместе с городом оставляют и людей, которым надо как-то жить. Здесь систему жизнеобеспечения громят подчистую. Чем помогут немцам трамваи или водопровод? Зачем взрывать хлебозаводы? Немцы все равно найдут способ накормить свою армию, а как обойдутся горожане?

Ответов несколько. Например: из донесений разведки было уже известно, что Гитлер приговорил город к уничтожению вместе со всеми жителями, так что положение населения ухудшать было некуда. 22 сентября начальник штаба военно-морских сил Германии пишет в директиве: «Фюрер решил стереть город Петербург с лица земли. После поражения Советской России дальнейшее существование этого крупного населенного пункта не представляет никакого интереса… Проблемы, связанные с пребыванием в городе населения и его продовольственным снабжением, не могут и не должны нами решаться. В этой войне, ведущейся за право на существование, мы не заинтересованы в сохранении хотя бы части населения»[182].

А может быть, еще проще: минимум для населения оставляли, взрывая лишь то, что было сверх необходимого. И в конце концов часть ленинградцев все же перезимовала – без водопровода, электричества, канализации, в сорокоградусные морозы. Если бы иметь продовольствие, продержались бы, наверное, почти все. Но продовольствием немцы уж всяко не стали бы делиться с горожанами.

А возможно, наши рассчитывали увести население на правый берег и, взорвав мосты, не пустить немцев за Неву. Ибо возможность тотального поражения в войне советским руководством не рассматривалась вовсе.

Как бы то ни было, «план «Д» – это единственный достаточно подкрепленный документами пример подготовки к выполнению эвакуационного плана (к счастью, только подготовки!). Остальная тема представляет собой непаханое поле. А тут все же виден механизм реализации предельно ответственной задачи.

Любопытно, что из работы полностью исключены советские органы – роль исполкомов в «плане Д» вообще не прописана. А это все же государственная власть. Впрочем, государственная ли? Госуправление промышленностью шло по линии наркоматов – так что исполкомы тут действительно ни при чем.

Да и роль военных, в основном, чисто техническая: сказали взорвать – взорвем, сказали научить подрывников – научим, с остальным разбирайтесь сами. На районном уровне «тройки» вообще нередко превращаются в «двойки» – партсекретарь и чекист. Первый руководит, второй контролирует и руководит, если первый по каким-либо причинам выбыл из строя.

У нас нет оснований считать, что собственно эвакуация организовывалась как-то иначе. «Тройка» – многократно опробованный, работающий механизм. Разве что военного инженера в этом случае должен был заменить представитель Управления военных сообщений.

Есть лишь одно «но»: как быть, если возникнут проблемы с ветвями власти? Например, из райкома приходит команда грузиться, а наркомат не дает добро? Или директор отказывается останавливать предприятие? Или… да мало ли проблем может возникнуть при коллегиальном руководстве. Кто-то из троих должен быть главным. Об этом никто и нигде не говорит… но кое-кто иногда проговаривается.

В тщательно собранных г-ном Куманевым рассказах сталинских наркомов нет-нет да и мелькнет: у НКВД были огромные возможности, они могли обеспечить выполнение любой задачи, чекистам все подчинялись. А почему, собственно? В 90-е годы принято было думать, что страшного ведомства боялись до дрожи в коленках. Хотя если вспомнить рассказы того же Новикова – то никого он не боялся. С Берией спорил, упершись рогом в стенку, а с местными наркомвнудельцами и вовсе водку пил. Да и вообще – чем, скажите, можно напугать сталинского «красного директора»? Разве что позорным снятием с должности – но это не от чекистов зависело.

Так что страшный НКВД мог ровно столько, сколько позволяли данные ему полномочия. Если он решал любые задачи – значит, имел на то право. Кстати, и в Ленинград с мандатом № 670 приехал именно чекист… Простая логика говорит: кто руководит работой, тот и главный. А руководителем был «московский гость» – первый заместитель наркома внутренних дел В.Н. Меркулов. Более того, это был единственный человек, который мог в случае каких-либо нештатных ситуаций самостоятельно реализовать «план Д».

Почему? Дело в том, что ни одна другая структура не давала гарантии того, что приказ будет выполнен. Военные не имели своих представителей на заводах[183]. Партия не была военизированной структурой, и партийцы, привыкшие к делегированию полномочий «снизу вверх», слишком много о себе понимали. Директора подчинялись своим наркоматам в Москве и могли выбирать между ними и партийными властями в Ленинграде, да и вообще были самым слабым звеном в «тройке»: попробуйте-ка представить себе директора, который должен взорвать собственный завод! И лишь одни спаянные к тому времени военной дисциплиной бойцы НКВД были надежны. И на эту стальную сеть опирался главный организатор всей акции – Меркулов. Год спустя он так же будет сидеть на северокавказских нефтепромыслах, рискуя быть убитым или попасть в плен, и получит выговор от Сталина за излишний риск.

Есть и еще один, весьма своеобразный, но достоверный источник информации. Дело в том, что «человек с мандатом 670», замнаркома НКВД Всеволод Меркулов, был еще и писателем. В декабре 1941 года он написал под псевдонимом Всеволод Рокк пьесу «Инженер Сергеев». А поскольку вопрос он знал досконально, то по сюжету можно судить о роли чекистов в организации взрыва заводов.

Итак, выберем из пьесы фрагменты, где действует начальник райотдела НКВД Суровцев (35 лет от роду, старший лейтенант ГБ). Первый имеет отношение к его прямым обязанностям – поиску и ловле диверсантов. Но вот второй…

«В кабинет начальника электростанции входит Суровцев.

«Суровцев. Здравствуйте! (Жмет руку Сергееву.)

Сергеев. Прошу. Садись. Как дела?

Суровцев (сел). Дела неважные!

Пауза.

Суровцев. Коротко говоря, надо готовить станцию ко взрыву.

Сергеев. Что ты говоришь? Неужели до этого дело доходит?

Суровцев. Видимо, так. Сегодня получил из областного управления указание: приготовиться и ждать. Взрывчатку получил?

Сергеев. Только что осматривал. Она у нас на складе.

Суровцев. Прекрасно! Значит, надо теперь план разработать и действовать. Кого можно у вас к этому делу привлечь? Только поменьше людей.

Сергеев. Волошина?

Суровцев. Обязательно! Он же секретарь парткома. Еще?

Сергеев. Пыжика, он абсолютно проверенный человек.

Суровцев. Подойдет!

Сергеев. Инженера Талькина.

Суровцев (морщится). Талькина мы мало знаем.

Сергеев. Дело в том, что наш главный инженер болен, и Талькин его замещает. А без главного инженера в этом деле трудно будет обойтись. Ты это сам понимаешь. От него не скроешь приготовлений. Лучше заранее его предупредить. Он толковый человек.

Суровцев…Ну ладно! Раз он у тебя за главного инженера, не возражаю. Вызывай их сюда. Поговорим.

Сергеев нажимает кнопку звонка. Входит Вера.

Сергеев. Вызовите ко мне Волошина, Талькина и Пыжика. Только быстро!

Вера. Сию минуту. (Уходит.)

Вера(входит). Николай Емельянович, Пыжик уже здесь. Волошин сейчас придет, а Талькина я нигде не могу разыскать.

Сергеев. Талькина вы еще поищите, а когда Волошин подойдет, пусть заходит вместе с Пыжиком.

Входят Волошин и Пыжик, здороваются с Суровцевым.

Сергеев. Талькина нет еще?

Волошин. Нет.

Суровцев. Тогда приступим к делу без Талькина. Ты ему потом расскажешь суть дела.

Сергеев. Не возражаю. Прошу, товарищи!

Суровцев. Так вот, товарищи, дело заключается в том, что мы должны подготовить нашу станцию к выводу из строя и взрыву. Я вовсе не хочу этим сказать, что обязательно придется станцию взрывать – наши дела не так плохи, но надо быть готовыми ко всяким неприятным неожиданностям. Эта тяжелая обязанность возложена на товарища Сергеева, а вы должны будете ему во всем помогать. Понятно?

Волошин. Дальше!

Суровцев. Вам надо составить план работы. В кратчайший срок.

Сергеев. Это дело несложное, в сущности говоря. Я взрывное дело знаю. Предлагаю такой порядок работы: я разработаю детальный план, начерчу схемы, произведу необходимые подсчеты, и сегодня вечером мы сможем все сделанное рассмотреть, внести необходимые поправки и утвердить.

Суровцев. Я согласен.

Волошин. Поддерживаю предложение.

Пыжик. Я тоже согласен.

Суровцев. Тогда я пошел. Разумеется, надо это дело держать в секрете». И где тут вообще партийное руководство? Всю подготовку к взрыву полностью берет на себя НКВД. А ведь пьесу писал человек, который лично руководил выполнением третьего пункта мобилизационного плана…

На этом и остановимся. Тема открыта, она ждет своих исследователей. Не всё же в солдатики играть, в самом-то деле…