В книге использованы фотографии из фондов: Российского государственного архива кинофотодокументов (г. Красногорск, РФ), Центрального архива Министерства обороны РФ (г, Подольск, РФ), Курского областного краеведческого музея (г. Курск, РФ), Музея-диорамы «Курская битва. Белгородское направление (г. Белгород, РФ), Национального архива США (National Archives and Records Administration USA) (г. Вашингтон, США), Шебекинского историко-художественного музея (г. Шебекино, РФ), частных коллекций и личного собрания автора

Мой многолетний опыт исследовательской и издательской деятельности свидетельствует, что наиболее быстрой формой донесения результатов своей работы до широкой читательской аудитории и коллег по цеху являются статьи в периодических изданиях. И я, давно занимаясь темой событий лета 1943 г. под Курском, этим способом активно пользовался, особенно в последние несколько лет. В результате накопилось определенное число публикаций, выходивших в крупных отечественных и зарубежных научных журналах. В 2015 г. пришла идея собрать под одной обложкой несколько своих работ, в которых, прежде всего, рассматривались вопросы, никогда официально не поднимавшиеся советской исторической наукой, хотя длительное время активно обсуждавшиеся в ветеранской среде и учеными в частном порядке, а так же включить в этот сборник совместную статью с моим сыном Виктором, который делает первые шаги в исследовании сражений на Огненной дуге. В 2016 г. книга вышла под названием «Курская битва. 70 лет мифов и легенд»[1] и вызвала большой интерес у любителей военной истории. В том же году она была переиздана на русском[2], а 2017 г. – на английском языках[3].

Положительный отклик подтолкнул к подготовке расширенного по проблематике сборника, который Вы, уважаемый читатель, и держите в своих руках. В него вошли не только мои статьи, и наши общие публикация, но и самостоятельные работы Виктора, выходившие в российских журналах из перечня рецензируемых научных изданий, который утвержден Высшей аттестационной комиссией Министерства образования и науки РФ. Каждая из шестнадцати статей, составивших книгу, посвящена одной проблеме истории Курской битвы, которая на наш взгляд до настоящего времени в полной мере отечественными исследователями не решена. Причем, все они подготовлены на основе не вводившегося ранее в научный оборот материала из Центрального архива Министерства обороны РФ и трофейного отдела Национального архива США. Главная цель издания – представить специалистам в области военной истории и всем, кому не безразлично героическое прошлое России, результаты наших исследований за последние несколько лет. Тем самым, в преддверии 75-й годовщины Курской битвы, стимулировать интерес к ней и обсуждение её малоизученных аспектов.

Статьи в сборнике выстроены в хронологической последовательности и по содержанию их можно разделить на две группы. Первая, обобщающая, призвана ввести читателя в тему Курской битвы, т. е. кратко изложить процесс формирования историографии проблемы в нашей стране за минувшие семь десятилетий и дать общее представление о событиях, положивших начало процессу образования Курского выступа в конце января-начале февраля 1943 г., где затем развернулись ключевые события не только летней кампании этого года, но и всей войны в целом. Вторая группа статей посвящена отдельным аспектам планирования, подготовки и реализации боевых действий под Курском противоборствующими сторонами в апреле-августе 1943 г. Именно они и составили основу нашей книги.

При подготовке материалов для сборника мы широко использовали показавший высокую эффективность сравнительный анализ двух баз документов, собранных в ЦАМО РФ и NARA USA и дополненных данными из открытых источников. Он позволяет не только всесторонне, с большой детализацией представить изучаемую проблему, её отдельные элементы, но и, на наш взгляд, помогает снизить степень субъективизма в оценках. Значительное внимание в книге уделено событиям, связанным с разработкой и подготовкой военно-политическим руководством Германии и Советского Союза наступления вермахта в рамках плана «Цитадель» и Курской оборонительной операции Центрального и Воронежского фронтов. Особую ценность при работе по этому направлению имели обнаруженные в NARA USA материалы 9-й армии генерал-полковника В. Моделя за март-июнь 1943 г., которая в ходе операции «Цитадель» наносила удар по обороне Центрального фронта южнее Орла. Немалый интерес вызывают и документы Степного военного округа, хранящиеся в ЦАМО РФ, данные из которых также использованы в статьях сборника. Такая форма объединения своих резервов как округ (впоследствии фронт) Ставкой ВГК была опробована впервые именно перед Курской битвой и показала высокую эффективность. Стратегические резервы, укомплектованные и обученные за три месяца до начала боёв, внесли огромный вклад и в нашу победу на Огненной дуге, и в успех всей летней кампании 1943 г. Однако процесс их формирования и обучения пока изучен крайне слабо. Надеюсь, что представленные материалы будут способствовать решению этой крупной проблемы.

Особо хочу обратить внимание на статью, в которой проведен сравнительный анализ боевого пути двух бывших командующих танковыми армиями маршала бронетанковых войск М.Е. Катукова и главного маршала бронетанковых войск П.А. Ротмистрова. Их имена прочно связаны с событиями под Курском. Впервые об основных вехах их биографий на документальном материале я рассказал в монографии «Курский излом. Решающая битва Великой Отечественной»[4], посвященной срыву наступления главных сил немецкой группы армий «Юг» на обоянско-прохоровском направлении в начале июля 1943 г. войсками Воронежского фронта. За прошедшее время удалось дополнительно собрать внушительный архивный материал, который позволил уточнить ряд запутанных эпизодов с их участием в боевых действиях не только летом 1943 г., но и в других операциях. Хочется верить, что документальный рассказ об этих выдающихся людях, прошедших вместе с нашим народом тяжелейшие испытания минувшего века, поможет читателю не только глубже разобраться в отдельных сражениях Огненной дуге, но и расширить представление о других важных событиях отечественной истории.

Завершают сборник три статьи, посвященные проблемам второй фазы Курской битвы – планированию и отдельным аспектам стратегической наступательной операции «Полководец Румянцев», которая относится к числу слабо освещенных и в отечественной, и в зарубежной историографии. Даже сегодня, это одно из крупных событий минувшей войны, по-прежнему, находится в тени июльских сражений 1943 г. на юго-западном направлении советско-германского фронта. Хотя оно явилось важным этапом на пути народов Советского Союза к победе над нацизмом. В первой работе ставится задача выяснить причины решения Ставки ВГК отказаться от окружения сил 4-й германской танковой армии и армейской группы «Кемпф» в районе Белгорода и Харькова при её проведении. Во второй – проанализирован боевой и численный состав Воронежского и Степного фронтов, принявших участие в Белгородско-Харьковской наступательной операции, перед её началом, и влияние не решенных проблем с укомплектованностью войск на ход операции. А в нашей совместной работе предпринята попытка на основе рассекреченного архивного материала ответить на ряд вопросов, касающихся освобождения Белгорода. За минувшие годы отечественными учеными так и не был реконструирован на документальной основе ход штурма города войсками Степного фронта генерал-полковника И.С. Конева. Из-за этого и у профессиональных историков, и у краеведов возникали сомнения не только в достоверности даты 5 августа 1943 г., как дня избавления от оккупантов, но и накапливались вопросы в отношении ряд важных фактов и событий этого дня, о которых после войны часто писалось в военно-исторической литературе и периодической печати. Например, не понятно почему в нашем обществе закрепилась точка зрения о том, что первыми в Белгород ворвались части 89 гв. сд, хотя было известно, что она развивала успех 94 гв. сд, т. е. двигалась за ней. Или почему 305 сд, участвовавшей в боях за город лишь на его окраинах, было присвоено почетное наименование «Белгородская», а 94 гв. сд, очистившая примерно треть города от захватчиков, причем самую сложную, у реки Северский Донец, не была отмечена. Обнаруженные нами в Национальном архиве США документы войск армейской группы «Кемпф», которые удерживала город летом 1943 г. и Степного фронта из ЦАМО РФ, помогают разобраться в этих и других вопросах, накопившихся за минувшие семьдесят пять лет.

Считаю своим долгом выразить искреннюю признательность ректору Юго-Западного государственного университета (г. Курск) доктору технических наук, профессору Сергею Геннадьевичу Емельянову за поддержку наших исследований. Благодарю прекрасного учёного доктора биологических наук, профессора Алексея Борисовича Шевелёва за неоценимую товарищескую помощь в обработке собранного материала. Его вклад в это издание трудно переоценить. Благодаря неуёмной энергии, настойчивости и кропотливому труду этого замечательного человека удалось перевести и обработать все трофейные материалы, которые использовались нами в работе.

Кто хочет поделиться впечатлениями о книге или задать вопросы предлагаю писать по адресу: valery-zamulin@yandex.ru. Будем рады неравнодушным, думающим собеседникам, стремящимся узнать настоящую историю нашей страны.

Валерий Замулин,

март 2018 года

История Курской битвы, несмотря на минувшие более чем семь десятилетий, продолжает привлекать пристальное внимание учёных и общества. Об этом наглядно свидетельствуют и огромная библиография, накопленная в прошедшие годы, и продолжающие выходить сегодня с завидной регулярностью труды историков во многих странах мира. Однако за весь послевоенный период в нашей стране так и не был проведён её комплексный, а главное, объективный анализ. Одна из крупнейших стратегических операций Красной Армии (как, впрочем, и вся Великая Отечественная война) стала важнейшим элементом коммунистической пропаганды, её события плотно окутали мифы и легенды. Некоторые из них не удаётся окончательно развеять даже сегодня.

Начиная с первых чисел июля 1943 г., когда развернулось это грандиозное событие, вся информация о нём сосредотачивалась в двух главных центрах: Генеральном штабе Красной Армии (наиболее достоверная и полная, с целью использования для нужд армии) и средствах массовой информации (для пропагандистской работы). При этом гражданские историки от обоих каналов были далеки. Поэтому вплоть до 1960-х г., «локомотивом» в исследовании Курской битвы выступали военные учёные. И хотя результаты их деятельности в это время носили закрытый характер, тем не менее именно офицерами Генштаба были проведена главная работа по анализу событий под Курском, выводы которой легли в основу первых публикаций в нашей стране и позволили в дальнейшем начать работу гражданским научным коллективам и исследователям.

В отечественной историографии Курской битвы, на мой взгляд, выделяются четыре основных периода. Первый, начальный, продлившийся с 1943 по 1956 гг., носил характер обобщения и осмысления тех событий (прежде всего военными). Второй (1957–1970 гг.), стал наиболее продуктивным. За эти четырнадцать лет учёным и участникам войны, хотя и с большим трудом, но удалось заложить основу для написания истории битвы. Третий (1971–1993 гг.), хотя и был самым продолжительным за время существования СССР, оказался безликим и малосодержательным в силу начавшейся «управляемой деградации» военно-исторических исследований, из-за бездумной и безудержной идеалогизации этой сферы научной деятельности. Началом отсчёта четвертого этапа, который продолжается и сегодня, можно считать 1993 г. В это время исполнился полувековой юбилей битвы и, согласно архивному законодательству, начался процесс рассекречивания фондов Центрального архива Министерства обороны РФ за 1943 г. Исследователи получили доступ к главному источнику информации – оперативным, отчётным и трофейным документам действующей армии, без которых невозможен достоверный и комплексный анализ тех событий.

В начальном периоде историографии чётко выделяется её «военный» этап, продлившийся с 1943 до 1947 г.

В это время изучение Курской битвы шло по восходящей линии – от газетных и журнальных публикаций, к статьям в сборниках Генерального штаба по обобщению опыта войны и книгам по отдельным сражениям. Завершился этот этап успешным написанием военными специалистами двухтомной монографии, которая хотя и не была рекомендована для издания, имела существенное влияние на дальнейшую научно-исследовательскую работу.

Первыми историографами битвы под Курском следует считать советских военных журналистов. Уже в первой половине июля 1943 г., в ходе отражения наступления германской армии по плану «Цитадель», в центральных газетах появились большие очерки и статьи на эту тему. Их авторы описывали в основном отдельные сражения и бои, героизм советских воинов, а в некоторых даже были попытки обобщить опыт, полученный Красной Армией во время успешной операции, проведённой летом. Так как до этого момента весомых результатов именно в летний период советским войскам добиваться не удавалось. Тогда же у журналистов в оборот вошло название, которое впоследствии стало своеобразным «брэндом», – «Курская дуга». Сегодня этим словосочетанием называют и конфигурацию линии фронта западнее Курска, сложившуюся к концу марта 1943 г., и битву, произошедшую здесь летом того же года. Впервые же в открытой печати оно было использовано в заглавии статьи журналиста главной армейской газеты «Красная Звезда» Б.А. Галина[6] «На Курской дуге»[7], которая была напечатана 15 июля 1943 г. И лишь потом его подхватили другие авторы. А до её выхода в печати этот район именовался орловско-курским и белгородским направлениями. Осенью 1943 г. к освещению событий на Огненной дуге подключились журналы для пропагандистов и армейские специализированные издания – «Большевик», «Вестник воздушного флота», «Журнал автобронетанковых войск», «Военный вестник» и т. д.

Следует особо подчеркнуть, что в этих публикациях (и газетных, и журнальных), как правило, они носили строго пропагандистскую направленность, поверхностный, повествовательный характер, который отличал все военные публикации открытой печати Советского Союза той поры. Кроме того, нельзя не отметить, что их авторы, журналисты всех уровней (армейских, фронтовых и центральных изданий), являясь, как они именовались в документах советских партийных органов, «бойцами идеологического фронта», не только в силу цензурных ограничений, но и нередко по личным соображениям допускали искажения фактов и даже придумывали целые боевые эпизоды. Эта пагубная тенденция возникла с первых дней войны и уже через полгода набрала настолько большую силу, что даже некоторые трезвомыслящие руководители военно-политической работы в вооружённых силах были вынуждены отмечать её крайне отрицательное влияние на эффективность пропаганды, т. е. уровень доверия к ней со стороны войск. Из директивы заместителя Народного комиссара ВМФ, начальника Главного политуправления ВМФ, армейского комиссара 2-го ранга Рогова № 1с от 22 января 1942 г.: «На кораблях и частях флота за последнее время имеет большое распространение всякого рода вранья и ложь… Случаи вранья, всякого рода выдумки, подчас неправильные и политически вредные измышления отдельных политработников имеют место в агитационно-пропагандистской работе и флотской печати. Некоторые политработники вместо решительной борьбы с враньём и вредной отсебятиной в пропаганде и агитации сами иногда допускают в своих выступлениях, высказываниях и даже в печати ложные сообщения и выдуманные факты.

…В газете «Красный Черноморец» в одной из статей было сказано, что на крейсер «Коминтерн» было сброшено больше 1000 бомб, в другой статье той же газеты, помещённой на 2 дня позже, уже говорилось «около 2000 бомб», и оба эти сообщения были неверными. Враньё и ложь в пропаганде, агитации и печати дискредитируют партийно-политическую работу, флотскую печать и наносят исключительный вред делу большевистского воспитания масс.

Эти позорные и вредные явления вранья, в каких бы формах они ни проявлялись, не могут быть терпимы на кораблях и в частях Военно-Морского флота и должны быть беспощадно искоренены»[8].

Однако подобные документы коренным образом изменить ситуацию не могли. Легенды и мифы продолжили занимать значительное место в советской периодической печати военной поры, а затем значительная их часть плавно перекочевала в брошюры, книги и даже диссертации, посвящённые истории Великой Отечественной. Причин этого несколько, назову лишь две наиболее очевидных, на мой взгляд. Во-первых, значительная часть крупных руководителей, отвечавших за эту отрасль военно-политической работы, считала, что для создания «потёмкинских деревень», которым в основном и занималась пропаганда, подобный метод в определенной мере был вполне допустим. Во-вторых, советская военная журналистика испытывала острый дефицит квалифицированых кадров, да и просто хорошо образованных людей. Поэтому с первых дней войны в действующую армию был направлен не только цвет советской литературы, но и значительное число обычных журналистов из сугубо гражданских газет и журналов, которые, естественно, не могли знать всей армейской специфики, да и не горели желанием изучать её в войсках на передовой, под свистом пуль. Поэтому часто именно в тиши кабинетов и рождались статьи со сказочными героическими сюжетами, описывавшие «беспримерные подвиги» воинов Красной Армии.

Но вернёмся непосредственно к историографии событий под Курском. К их изучению на документальном материале и доведению первых результатов этой работы до относительно широкой аудитории (старшего командного состава) Генеральный штаб Красной Армии приступил осенью 1943 г. Первые серьёзные обобщающие материалы публикуются в № 1 (за ноябрь) 1943 г. нового издания – «Информационного бюллетеня отдела по обобщению опыта войны» и «Сборника материалов по изучению опыта войны» (далее «Сборник…»), которые выходили в конце 1943 г. и начале 1944 г. «Сборник…» издавался с 1942 по 1948 г., и по объёму и по диапазону затрагиваемых в нём тем он значительно превосходил «Бюллетень…», хотя целевая аудитория обоих изданий была одна – старший командный состав армии и преподаватели военно-учебных заведений. В № 9-11 «Сборника…» впервые были опубликованы материалы, посвящённые как частным операциям в период весенней оперативной паузы (описанию боя подразделений 148-й сд 13-й А по захвату опорного пункта Глазуновка в мае 1943 г.), так и важным эпизодам самой битвы (оборонительным боям 19-го тк 2-й ТА 7-10 июля 1943 г. на рубеже Самодуровка-Молотычи, контрудару войск Воронежского фронта 12 июля 1943 г.).

Сборник № 11 был тематическим, полностью посвящённым «Курской битве». Благодаря обобщению значительного боевого опыта на богатом документальном материале для того времени это был крупный, глубокий труд, состоявший из 10 глав и 27 схем общим объёмом 216 страниц. Изначально его авторы преследовали лишь практическую цель: «ознакомить широкие читательские круги генералов и лиц офицерского состава с некоторыми материалами и предварительными выводами из этой важнейшей и весьма поучительной операции»[9]. Однако по сути это явилось первой попыткой офицеров Генштаба заложить прочный фундамент для дальнейшего научного анализа этого крупнейшего события войны. В «Сборнике…» довольно обстоятельно изложен ход событий, показана их внутренняя взаимосвязь, дана в основном правильная оценка принимавшимся решениям. Прикладной характер исследования в значительной мере избавил авторов от перекосов и натяжек в описании боевых действий на всех участках Курской дуги, в том числе и тех, что в скором времени будут мифологизированы и включены в систему пропаганды достижений советской власти. Например, в описании контрудара 12 июля 1943 г. на Воронежском фронте откровенно указано на ряд существенных неудач и просчётов, допущенных советской стороной. Во-первых, на то, что 5-я гв. ТА генерал-лейтенанта П.А.Ротмистрова в этот день задачу не выполнила. Во-вторых, что «по решению командующего, 5-я гвардейская танковая армия наносила фронтальный удар по отборным танковым дивизиям немцев, не имея существенного превосходства в силах, что могло привести в лучшем случае к выталкиванию противника»[10]. И хотя это решение было принято не командармом, а руководством Воронежского фронта и Генштабом (именно они утвердили боевое построение армии и место её развёртывания), а перевес в силах над противником в действительности был (и значительный), но использовать его оказалось невозможно из-за условий местности, тем не менее одна из главных ошибок, изначально заложенная в плане подготовки контрудара, в «Сборнике…» указана чётко.

В-третьих, авторы обошли молчанием уже тогда существовавшее мнение о грандиозном танковом сражении под Прохоровкой, в котором участвовали якобы 1500 танков и САУ. Они не стали преувеличивать и без того высокие цифры, приведенные в отчёте 5-й гв. ТА, и честно указали, что враг за пять суток боёв (а не за 12 июля 1943 г., как потом будут утверждать П.А. Ротмистров) потерял около 300 танков[11]. Хотя и эти данные явно спорные.

В-четвертых, в «Сборнике…» была высказана обоснованная критика и других решений командования Воронежским фронтом, связанных с использованием крупных танковых объединений в обороне [12], и приведён большой массив статистического материала. К сожалению, эти и другие объективные оценки не найдут своего отражения в послевоенных работах советских ученых, их место займут победная риторика и дутые цифры.

Вместе с тем, это издание стало родоначальником ряда легенд. Например, о якобы использовании немцами противотанковых самоходных орудий «Фердинанд» в полосе Воронежского фронта, в том числе и под Прохоровкой, или о локализации прорыва полосы 5-й гв. А в излучине р. Псёл[13] двумя бригадами армии Ротмистрова вечером 12 июля 1943 г. Кроме того, в нём не совсем ясно определена причина несвоевременного перехода 19-го тк в контрудар 6 июля 1943 г. в полосе Центрального фронта. В одном месте авторы отмечают, что корпус был не готов к выполнению задачи не только утром, но и к полудню из-за отсутствия карт своих минных полей на участке ввода[14], а чуть ниже – из-за того, что комкор, якобы получив сведения о неудаче соседнего 16-го тк, решил воздержаться от атаки[15].

На основе разработок, включённых в «Сборник…» № 11, который имел гриф «Для служебного пользования»[16], в середине 1944 г. офицером Генштаба подполковником И.В.Паротькиным[17] была подготовлена и опубликована в двух номерах «Исторического журнала» работа «Битва под Курском»[18], ставшая первой научной статьёй об этом грандиозном событии в открытой печати СССР. В ней довольно подробно были описаны боевые действия и сделана попытка дать ряд важных оперативно-стратегических выводов. Кроме того, благодаря этой публикации в отечественной историографии за боями на Огненной дуге закрепилось название – «Курская битва».

В 1943–1945 гг. для доведения успехов Красной Армии до широкой армейской и гражданской аудитории военными историками был выпущен ряд небольших книг в мягкой обложке, фактически брошюр, о крупных операциях советских войск и флота. «Курская битва. Краткий очерк»[19](далее – «Краткий очерк»), увидевший свет в 1945 г., как и все издания этой серии, имел строго пропагандистскую направленность. Поэтому хотя он и стал первой отдельной работой о битве, заметного влияния на осмысление учёными и обществом переломного этапа Великой Отечественной войны не оказал. В нем давалось лишь поверхностное представление о сражениях, приводился ряд ошибочных оценок, толкований и фактов, которые, к сожалению, до сегодняшнего дня кочуют по страницам книг и периодических изданий. Так, авторы безосновательно утверждали, что, по мнению германского командования, после успеха «Цитадели» «возникнет выгодная предпосылка для дальнейшего развития наступления немцев в глубь Советского Союза – на Москву»[20]. Хотя в известном оперативном приказе Гитлера № 6 отмечалось, что если обстановка будет развиваться по намеченному плану, то вермахту наступать следует на юго-восток, то есть в тыл Юго-Западному фронту (операция «Пантера»). В брошюре впервые для широкой аудитории был представлен и миф о грандиозном Прохоровском сражении, в котором «с обеих сторон одновременно участвовало свыше 1500 танков»[21]. Новым, важным моментом этого издания явилось то, что его авторы впервые в отечественной литературе дали периодизацию Курской битвы. Это событие разбивалось на два этапа: оборонительный период, длившийся с 5 по 23 июля, и контрнаступление – 12 июля – 23 августа, целью которого стал разгром орловской и белгородско-харьковской группировок неприятеля. Тем не менее, несмотря на невысокое качество и откровенно пропагандистский характер, по оценке некоторых советских исследователей, «Краткий очерк» «довольно длительное время оказывал влияние на разработку истории Курской битвы».[22]

В этот же период с целью распространения в войсках успешного опыта решения конкретных боевых задач частями и подразделениями всех родов войск большими тиражами печатались различные брошюры с описанием тактических примеров и удачных боев, в том числе и в период Курской битвы. Нацеленность на армейскую аудиторию придавала их материалам две важные особенности. Положительным являлось то, что они готовились только на основе боевых документов, это позволяло авторам описывать события и делать выводы с высокой долей достоверности. В них обязательно включались и положительные, и отрицательны примеры деятельности войск, удачные решения командиров с точной привязкой к местности и упоминались полные названия населённых пунктов и высот. В условиях войны и повышенных мер секретности это было необычно, информация из этих изданий явилась ценной для дальнейшего изучения содержания событий под Курском. К сожалению, на тот момент эта литература относилась к категории секретной, поэтому не была доступна для гражданских историков, а те, кто получал пропуск в военные библиотеки, давали подписку о неразглашении данных. Поэтому ни о публикациях с привлечением этих источников, ни об обмене информацией между исследователями речи быть не могло, что существенно осложняло начало комплексного анализа событий лета 1943 г. и отсрочило научную разработку истории Курской битвы. Тем не менее проводившаяся до конца войны военно-историческими подразделениями Красной Армии большая работа по накоплению и систематизации материала имела важное значение для дальнейшего изучения битвы на Огненной дуге в силу её прямой связи с практической боевой деятельностью войск. Именно в это время был создан серьёзный задел и для разработки истории Великой Отечественной войны в целом.

Вместе с тем нельзя не отметить и ряд отрицательных факторов, которые в это время серьёзно влияли и на качество, и на масштаб исследований военных историков. Во-первых, это узость базы источников. Работа велась в основном с отчётными материалами, поступившими из войск сразу после операций. Во-вторых, малочисленность военно-исторических органов, по сути, он был один, работающий на реальный результат (публикации, лекции и т. д.), – это отдел Генштаба, в котором числилось лишь 15 старших офицеров, невысокий уровень квалификации его сотрудников (в большинстве своем это были обычные строевые офицеры, имевшие определенный уровень образования и боевой опыт) и отсутствие у них необходимых навыков для обобщения информации о крупных (стратегических) операциях. В документах первого Всеармейского совещания сотрудников военно-исторических отделов в Москве осенью 1943 г. отмечалось: «Вопросу подбора и выращивания кадров не везде уделяется достаточно внимания. Нередко к изучению опыта войны привлекаются офицеры со слабой оперативно-тактической подготовкой. Конечно, в условиях военного времени исключается возможность полностью обеспечить изучение опыта войны подготовленными к исследовательской работе офицерами. Поэтому предназначенным на эту работу молодым офицерам нужно оказать на первых порах повседневную практическую помощь. Между тем старшие начальники, к сожалению, делают это не везде.

Типичным является некомплект офицеров групп по изучению и использованию опыта войны в штабах фронтов и армий в пределах 25 %.

Обращает также на себя внимание и тот факт, что инициативная, творческая работа офицеров-опытников[23] не всегда находит должную оценку и поддержку со стороны старших начальников»[24].

В-третьих, закрытость военной науки и невозможность привлечения квалифицированных гражданских кадров для разработки военных тем. Кроме того, крайне негативное влияние оказывал культ личности. Например, авторы книги «В боях за Орёл» главной и основной причиной победы в битве под Курском называли «глубоко продуманные, до предела точные и реальные планы нашего Верховного Главнокомандующего Маршала Советского Союза товарища Сталина»[25]. Этот тезис красной нитью проходит практически через все публикации конца 1940-х-начала 1950-х гг. Он лишал историков возможности реально оценивать планы советского командования не только на стратегическом, но и на оперативном уровне, результаты боевой работы Красной Армии в ходе битвы, а тем более высказывать критические замечания. «В целом же, – писал ведущий советский специалист по Курской битве полковник Г.А. Колтунов, – для всей вышедшей в годы войны литературы по истории Курской битвы характерно было, то, что в ней эта битвы показывалась как один их важнейших этапов на пути полного разгрома немецко-фашистских захватчиков. События рассматривались в самых общих чертах…, во всех работах опускалось соотношение сил и содержание боевых приказов. Мало уделялось внимания и вопросам военного искусства»[26].

Сразу после разгрома нацистской Германии обобщение опыта войны продолжилось, но уже на более высоком уровне. Руководство Вооруженных сил СССР считало его важным средством по совершенствованию форм и методов управления войсками. Заметно увеличилось число военно-исторических отделов в штабах родов войск. К этому процессу активно подключились военно-учебные заведения. Так, например, только в одной из ведущих военных академий им. М.В. Фрунзе в 1947–1950 гг. предмету «История военного искусства» в программе подготовки строевых офицеров отводилось 550 академических часов. Для сравнения, в учебном плане Академии Генерального штаба РФ на 2010 г. – только 124 часа[27]. Специально для подготовки военных историков и повышения их квалификации в этой академии был создан военно-исторический факультет, на котором в первые 5–6 лет после окончания войны прошел подготовку ряд офицеров-фронтовиков, впоследствии сформировавших небольшую когорту ученых, которым будет суждено начать масштабную разработку истории Курской битвы. Среди них в первую очередь следует назвать генерал-майора И.В. Паротькина, полковников Г.В. Колтунова, И.И. Маркина, Д.М. Палевича, Б.Г. Соловьева.

Главным координирующим центром военно-исторических исследований по-прежнему являлся Генеральный штаб. В 1946–1947 г. его сотрудниками была предпринята первая попытка подготовить фундаментальный научный труд по истории событий под Курском. Для этого были использованы наработки отдела по обобщению и использованию опыта Отечественной войны Генштаба под руководством генерал-майора П.П. Вечного за 1943–1945 гг. Рукопись будущей книги готовилась на обширной документальной базе, отличалась большой степенью детализации боевых действий на уровне полк – дивизия и насыщенностью статистическим материалом. В ней впервые была дана периодизация некоторых сражений, в частности, Прохоровского, которая довольно точно отражает суть происходившего летом 1943 г. Однако авторы не использовали материалы по стратегическому планированию (документы Генштаба и Ставки ВГК) и мало привлекали трофейные источники. Это не позволило им достоверно и детально раскрыть суть плана «Цитадель», определить дальнейший замысел Берлина в случае успеха операции, дать точную оценку численности и качества привлекавшихся частей и соединений вермахта для её реализации и их потери как на отдельных этапах, так и в ходе битвы в целом, провести всесторонний стратегический анализ решений и действий противоборствующих сторон. Но главное – в исследовании не был найден приемлемый баланс между материалом описательного и аналитического характера.

Некритичный подход к имевшимся в распоряжении авторов источникам (главным образом отчёты корпусов, армий и фронтов) привёл к тому, что в исследовании был допущен ряд ошибок, преувеличение сил сторон в некоторых сражениях (например, 12 июля 1943 г. под Прохоровкой), недостаточно тщательно проработаны отдельные аспекты важных событий битвы (неверно изложены действия 5-й гв. ТА 10 июля 1943 г.), отсутствовали развёрнутые выводы и оценки по результатам ряда ключевых боёв и важных мероприятий командования армий и фронтов. Вместе с тем, как справедливо отметил на совещании в Генштабе в мае 1948 г. при обсуждении этого труда полковник В.А. Савин, авторы попытались сгладить отрицательные стороны и ошибки, допущенные советской стороной на всех стадиях этого грандиозного события[28].

Эта работа стала первым и, к сожалению, единственным фундаментальным исследованием на документальном материале по данной проблематике в нашей стране за весь послевоенный период, да к тому же с минимальной идеологической составляющей. Первоначально предполагалось, что она станет основой для многотомного издания, и материал, подготовленный авторским коллективом, имел все основания после доработки претендовать на это. Однако руководство Генерального штаба и ЦК ВКП(б) не видело смысла в переработке рукописи, из-за того что авторы представили Курскую битву не как грандиозное военно-историческое событие Второй мировой войны и мировой военной истории, в котором Советский Союз играл ключевую роль, а лишь как успешную боевую операцию Красной Армии. Именно это не позволило реализовать первоначальный замысел. Хотя материалы из неё (выводы, факты, статистические данные) широко использовались в трудах советских военных историков вплоть до начала 1990-х годов, но по причине секретности ссылка в открытой печати не давалась.

Прекращение деятельности группы и передача уже почти готового труда в архив негативно повлияли на разработку как истории переломного этапа войны, так и на всю деятельность советских ученых по изучению Великой Отечественной. В это время изучение Курской битвы фактически было закрыто для гражданских историков и отдано на откуп органам пропаганды, а наработки военных скрыты под грифом секретности. Широкая общественность получала информацию о ней лишь из куцых публикаций сомнительного качества в таких специфических изданиях, как «Пропагандист и агитатор Министерства обороны СССР», «Блокнот агитатора Советской Армии», «Красный воин» и т. п. Поэтому вплоть до второй половины 1950-х годов добротного научного исследования по данной тематике в нашей стране подготовлено не было. Вся открытая литература о битве носила поверхностный характер и была призвана доносить до советских людей лишь определённый ещё в 1945 г. в «Кратком очерке» объём строго дозированной информации.

Причин этого несколько, главными, оказывавшими наиболее существенное влияние на протяжении всего послевоенного периода, были две: идеологическая целесообразность и личные пристрастия первых лиц СССР, их оценки событий минувшего. До начала 1953 г. изучение Великой Отечественной находилось в «замороженном состоянии», анализом её отдельных аспектов в прикладных целях занимались лишь военные. Сразу после Победы И.В. Сталин запретил издание любых сборников воспоминаний и исследований о войне для широкой аудитории, аргументируя это тем, что прошло мало времени и объективно оценить столь грандиозное событие пока невозможно[29]. В действительности же вождь хотел как можно быстрее забыть, «сдать в архив» всё, что было связано с периодом 1941–1945 гг., когда им лично было допущено столько крупных ошибок и просчётов. Напомню, именно в это время 9 мая перестаёт быть «красным днем календаря». Тем не менее на излёте сталинской эпохи некоторые сражения под Курском все-таки нашли своё отражение даже в научных трудах военных историков. Например, в конце 1952 г. полковник Д.Я. Палевич[30] успешно защитил диссертацию на соискание учёной степени кандидата исторических наук по теме: «Контрудар 5-й гвардейской танковой армии под Прохоровкой в июле 1943.»[31]. Однако, как и все военные разработки этого время, она имела гриф «для служебного пользования», т. е. доступ к ней был крайне ограничен, поэтому не могла появиться в открытой печати. Этим долгое время успешно пользовались идеологические органы и недобросовестные авторы, штампуя, развивая и совершенствуя всякого рода мифы и легенды о событиях на Огненной дуге.

С середины 1950-х годов интерес нашего общества к недавнему прошлому стал заметно усиливаться. Важным «индикатором» этого стало появление мемуарной литературы и резкий рост её тиражей в последующие годы. Однако государственными органами, имевшими отношение к исторической науке и пропаганде её результатов, основное внимание уделялось первому периоду войны, Московской и особенно Сталинградской битвам. Этому способствовало и колоссальное влияние тех событий на исход борьбы с фашизмом, и их трагический окрас, а главное – многие из крупных фигур тогдашнего руководства СССР и армии имели к ним прямое отношение и считали участие в тех событиях существенной вехой своей карьеры.

Завершая обзор первого периода историографии, нельзя не упомянуть важную тенденцию, возникшую в первой половине 1950-х г. Сразу после смерти И.В. Сталина в СССР начинают печататься книги генералов и фельдмаршалов гитлеровской Германии. Причем первыми увидели свет работы тех, кто по долгу службы в вермахте имел отношение к Курской битве. Так, в 1954 г. печатаются мемуары творца германских бронетанковых войск, участника планирования и подготовки операции «Цитадель» Г. Гудериана «Воспоминания немецкого генерала»[32], а через три года «Воениздат» выпускает сразу две книги воспоминаний бывших: командующего ГА «Юг» Э. фон Манштейна «Утерянные победы»[33] и напальника штаба 48-го тк генерала Ф. фон Меллентина «Танковые сражения 1939–1945»[34]. Несмотря на то что эти книги (на русском языке) имели гриф «для служебного пользования»[35], их появление сыграло положительную роль в расширении представления советских учёных о событиях лета 1943 г. Благодаря им впервые был приоткрыт занавес над процессом подготовки «Цитадели», а также стали известны мнения и оценки ключевых фигур вермахта по ряду важных проблем планирования и проведения летней кампании 1943 г. Интересны были и оценки уровня подготовки личного состава Красной Армии, прежде всего её командования, сильных и слабых сторон советских войск, нашим бывшим противником. И хотя советские историки в то время были обязаны только «искать соринки во вражеском глазу», тем не менее это был ценный материал как для научного анализа всего, что было связано с Курской битвой, так и для конструктивной критики «идеологических противников». Эта положительная тенденция сохранялась и в последующие годы, но в 1960–1980 годы у нас издавались, к сожалению, лишь мемуары, авторы которых не участвовали в сражениях под Курском. Тем не менее в условиях крайнего дефицита информации о военной организации нацистской Германии эти труды стали важным источником для наших ученых, в том числе и по исследуемой нами тематике.

Подводя некоторые итоги за 14 лет, прошедших с момента Курской битвы, следует отметить две важные разнонаправленные тенденции, возникшие в это время. Во-первых, военными историками была проделана, безусловно, большая работа по обобщению документального материала (в том числе и трофейных источников) и первичному анализу событий. Наиболее существенным результатом этого бесспорно явился двухтомник, подготовленный офицерами Генштаба. Созданная основа, позволяла даже в условиях жестких идеологических рамок, изоляции советских учёных от западных исследований и основной массы трофейных источников перейти на новый качественный уровень – к изучению темы в широком стратегическом плане и подготовки фундаментального научного труда, не только в интересах армии, но и для широкого круга читателей.

Во-вторых, в связи со смертью И.В. Сталина и последовавшими за этим событиями в руководстве армией изменилось отношение к военно-исторической науке вообще и, в частности к работе по анализу опыта Великой Отечественной войны. Она была признана неактуальной. В конце 1953-го – в первой половине 1954 г. произошло существенное сокращение военно-исторических структур и кафедр истории войны и военного искусства в военных учебных заведениях. Значительная часть квалифицированных кадров уволена или направлена в другие сферы деятельности. Учитывая, что настоящие научные исследования в это время проводились исключительно военными, изучение Курской битвы также было в основном свёрнуто, а авторы работ, вышедших из печати в 1954–1958 годах, использовали уже имевшиеся наработки. В этой связи как пример можно отметить успешную деятельность ВА им. Фрунзе по изданию многотомного труда «Курс лекций по военному искусству», в котором были отражены в том числе и крупные вопросы битвы под Курском. Так, например, в его шестом томе (опубликован в 1957 г.) приведён анализ контрудара войск Центрального фронта 6 июля 1943 г.

Новый, второй, период изучения Курской битвы начался в 1957 г. и был связан с XX съездом КПСС, который открыл недолгий, но динамичный и интересный отрезок в общественной жизни СССР, получивший название «хрущёвская оттепель»[36]. В исторической науке это время характеризовалось разнонаправленностью тенденций в изучении как всей войны, так и отдельных её битв и сражений. С одной стороны, заметно увеличились масштаб и качество военно-исторических исследований, начали формироваться новые подходы к анализу событий 1941–1945 гг. Расширились направления работы советских учёных, увеличилась проблематика их публикаций, в научный оборот начали вводиться новые документальные источники, в том числе и трофейные материалы, что способствовало накоплению значительного объёма знаний о переломном этапе войны. Важной чертой этого периода стал некоторый отход отечественных историков от одностороннего показа событий, анализ боевых действий в их развитии с привлечением западных источников, изучение проблем и просчётов, допущенных при планировании и проведении крупномасштабных операций как политическим руководством страны, так и армейским командованием на всех уровнях. Вместе с тем, к завершению этого этапа чётко обозначилась тенденция отхода от принципов, выработанных в период «оттепели». Вместо вскрытия проблем, анализа их причин и того, как они исправлялись (или нет), историки перейдут к «сглаживанию острых углов» и наведению «победного лоска». Эти тенденции найдут отражение и в противоречивых выводах по крупным проблемам событий лета 1943 г. под Курском.

Изменения в жизни страны сразу после съезда, несмотря на широкий резонанс и довольно существенную поддержку в широких слоях общества, которые получили его решения, шли робко, с оглядкой, под жёстким неусыпным контролем коммунистической партии и её идеологических органов. Все серьёзные проблемы, в том числе и в области общественных наук, как и раньше, решались только директивным путём. Поэтому и ключевую роль в активизации исследований о Курской битве сыграло заявление первого секретаря ЦК КПСС Н.С. Хрущёва, сделанное им на партийном пленуме в октябре 1957 г. В выступлении на этом представительном форуме, где глава государства наглядно продемонстрировал свою силу в борьбе за абсолютную власть, отправив в отставку обладавшего большим авторитетом маршала Советского Союза Г.К. Жукова, он коснулся и проблем исторической науки. Никита Сергеевич, сам участник войны, в том числе и битвы на Огненной дуге, тогда счёл необходимым высказать своё мнение и о том, «в каком ключе» теперь следует рассматривать крупные вопросы истории Великой Отечественной, которая по-прежнему оставалась важным фактором общественно-политической жизни СССР, а значит, и идеологической работы партии. «После Сталинграда началось наступление наших войск, по-другому протекала битва по окончательному разгрому врага, – подчеркнул он. – Но мне кажется, что окончательное превосходство и перелом в войне были достигнуты в 1943 году в сражении на Курской дуге»[37]. [подчеркивание. – З.В.]

Если сравнивать Н.С. Хрущева с его преемником Л.И. Брежневым, то Никита Сергеевич был человеком довольно скромным: полководческими орденами «Победа» себя не награждал, как получил в 1943 г. персональное воинское звание генерал-лейтенанта, так в этом звании и ушёл на заслуженный отдых. Однако к своему боевому прошлому и участию в битвах минувшей войны тоже относился с большим трепетом. Ревностно следил за тем, как оно освещается в печати, даже в закрытых брошюрках, изданных крохотными тиражами. И если считал, что его вклад в победу недостойно отмечен, разносы устраивал нешуточные, на уровне правительства[38]. Зная эту особенность, не только его «ближний круг», но и вся бюрократическая система после октябрьского пленума 1957 г. уже без дополнительных напоминаний активно заработала в указанном направлении. С учётом мнения первого секретаря в 1958 г. было оперативно подготовлено Постановление ЦК КПСС об издании шеститомной истории Великой Отечественной войны, в которой теме Курской битвы будет придано подобающее значение. Кроме того, было принято решение об усилении освещения её событий в печати, издании ряда научно-популярных книг на эту тему и сборников воспоминаний участников боёв.

Что касается развития военно-исторической науки в целом, то в это время, как и в прежние годы, оно шло по двум направлениям в военной и гражданской сфере, которые между собой соприкасались редко. Военные ученые, безусловно, лидировали, но широкой общественности результаты их труда были недоступны. В условиях секретности в подчиненных Министерству обороны СССР научно-исследовательских учреждениях и учебных заведениях для нужд армии анализировался и обобщался богатый опыт войны, хотя и не в таких масштабах, как в конце 1940-х. При рациональном подходе к делу часть разработок военных без ущерба для обороноспособности государства могли быть переданы гражданским историкам. Это, несомненно, дало бы положительный импульс для исторической науки в целом. Однако ещё в годы войны всё, что касалось действующей армии, засекречивалось, и в первую очередь то, что было связано с решениями её командования. Осознавая масштаб катастрофы первого периода Великой Отечественной и, понимая свою ответственность за колоссальные потери, высшее политическое и военное руководство СССР делало всё, чтобы скрыть от народа её реальные события. Эта тенденция сохранялась вплоть до развала СССР, так как организаторы и творцы провальных операций и сражений долгие годы после Победы продолжали находиться на важных партийных и государственных постах. Тотальная секретность считалась простым и надёжным средством сокрытия правды о неудобном прошлом и стирания из памяти народа целых десятилетий, которые не вписывались в идеологическую концепцию власти.

Понимая, что дальнейшее развитие военно-исторической науки в закрытом режиме малоэффективно, стремясь привлечь для активной творческой работы по военной тематике более широкий круг офицеров и генералов, а главное, создать официальный (значит, подконтрольный) канал распространения военно-исторических знаний, руководство СССР учреждает (восстанавливает) периодическое издание – «Военно-исторический журнал». Его первый номер вышел в свет в январе 1959 г.[39] Как вспоминали некоторые члены редколлегии, они пришли на работу с большим желанием создать интересное, подлинно научное издание. И уже в первые годы он действительно стал лидером в борьбе за правдивое и всестороннее освещение истории Великой Отечественной войны, за распространение военно-исторических знаний; его публикации способствовали повышению общего методологического уровня советской исторической науки. Именно в этом журнале впервые начали печататься статьи, в которых авторы освещали Курскую битву по-новому, используя более широкую, чем раньше, источниковую базу для рассмотрения её ключевых сражений и проблем. Уже в шестом номере были опубликованы воспоминания бывшего командующего Центральным фронтом Маршала Советского Союза К.К. Рокоссовского о боях на Огненной дуге. Их ценность заключалась в том, что непосредственный участник тех событий рассказал, как вырабатывалось и принималось советским командованием решение на переход к преднамеренной обороне, какие факторы на это влияли, и какие цели ставила Ставка ВГК на первом этапе битвы.

Стремясь уйти от одностороннего освещения темы коренного перелома и ввести в научный оборот значимые источники германской армии, редакция журнала, уже в № 6, за 1959 г. впервые в СССР публикует документ командования вермахта по теме Курской битвы – телеграмму командующего группой армий «Центр» фельдмаршала Г. фон Клюге в адрес начальника штаба сухопутных войск от 18 июня 1943 г. с просьбой передать А. Гитлеру[40]. В нём давалась оценка преимуществам, которые, по мнению фельдмаршала, получала советская сторона из-за того, что операция «Цитадель» неоднократно откладывалась и предлагалось как можно быстрее начать наступление. А через три года журнал публикует основополагающий документ операции «Цитадель»: оперативный приказ А. Гитлера № 6 от 15 апреля 1943 г.[41] Он сопровождался комментарием полковника Б.Г. Соловьев[42], в котором детально излагались общий замысел наступления, цели и задачи войск групп армий «Центр» и «Юг», привлекавшихся для его реализации, а так же их варианты действий в случае успеха.

Идея нашла живой отклик у читателей и специалистов, поэтому получила своё дальнейшее развитие. В 1966 г. это издание напечатало ещё один важный источник – выдержку из стенограммы совещания в Ставке А. Гитлера от 26 июля 1943 г.[43], которая наглядно свидетельствовала не просто о тяжёлом положении Берлина после срыва «Цитадели», а даже о некотором смятении. А ещё через два года журнал публикует блок из пяти документов с комментарием полковников Г.А. Заставенко и Б.Г. Соловьева [44]. Эти источники были почерпнуты из сборника документов труда западногерманского исследователя Н.А. Якобсена[45] и относились непосредственно к планированию удара на Курск: «Проект операции «Цитадель» группы армий «Центр» от 12 апреля 1943 г.», «Оценка обстановки для проведения операции «Цитадель» и ее продолжения» командование 4-й ТА, приказы на операцию «Цитадель» 4-й ТА и армейской группы «Кемпф», а так же обращение Гитлера к офицерам армии перед началом наступления[46].

Все трофейные материалы, напечатанные в «Военно-историческом журнале» с 1959 по 1968 г., стали для отечественных историков важным источником, существенно расширившим их представление об истинных замыслах гитлеровского командования. Они позволили переосмыслить ряда устоявшихся представлений, в частности на планы Берлина в случае успешного завершения первой фазы наступления, и оказали определённое влияние на исследование истории Курской битвы в целом. Следует отметить, что и сегодня эти источники не потеряли своего значения. Однако их количество было явно недостаточно для понимания сути окончательного плана Берлина по срезу Курского балкона и дальнейшему ведению боевых действий на этом направлении летом 1943 г.

Эту серию документов существенно дополнил, вышедший в 1967 г. сборник «Совершенно секретно! Только для командования!». Стратегия фашистской Германии в войне против СССР. Документы и материалы»[47]. Статья об источниках по Курской битве, включенных в него, оказалась не просто кратким научным комментарием об истории их появления, а относительно подробным анализом плана германского командования на лето 1943 г. и процесса подготовки войск к удару на Курск, который был впервые проведенный на широкой базе трофейных источников. Вплоть до распада Советского Союза эта работа была наиболее полной и достоверной по данной проблематике. Она оказала серьёзное влияние на дальнейшие работы отечественных историков.

Содержательными, наполненными новыми данными явились публикации ведущего советского военного специалиста по Курской битве полковника Г.А. Колтунова[48], печатавшиеся в это время в «Военно-историческом журнале». Одной из особенностей работ Г.А. Колтунова был критический подход к обсуждавшимся проблемам. Например, в оценке уровня изученности ключевых проблем лета 1943 г. Так, в статье «Военно-историческая литература о битве под Курском» он впервые провёл довольно подробный анализ историографии Курской битвы с 1943-го по середину 1960-х годов и очертил круг вопросов, не решённых отечественной наукой на тот момент. Как наиболее значимые им были отмечены следующие проблемы: отсутствие описания рубежа обороны Степного военного округа, планирование операций «Кутузов» и «Полководец Румянцев», их увязка с оборонительной фазой Курской битвы (Курской оборонительной операцией), оценка советской глубоко эшелонированной обороны и применение опыта её использования войсками Красной Армии в операциях в 1944–1945 гг. Например, именно он первым из советских учёных в открытой печати высказал важную мысль о том, что оборона под Курском не была типичной для Великой Отечественной войны: «Здесь была сосредоточена крупная наступательная группировка советских войск. Это один из редчайших случаев в истории военного искусства, когда обороняющаяся сторона имела превосходство в силах и средствах… Всё это не дает никакого основания считать эту оборону, прежде всего группировку сил и средств, инженерное обеспечение и др., образцом, достойным для подражания».[49]

Особо хочу остановиться на статье Г.А. Колтунова «Курская битва в цифрах (Период обороны)»[50], напечананной в «Военно-историческом журнале» № 6 за 1968 г. Она стала одной из наиболее важных публикаций по данной тематике за весь второй период историографии. В ней был приведён ранее не вводившийся в научный оборот большой массив статистического материала по численному составу, количеству вооружения и техники советских (Центрального и Воронежского фронтов) и германских войск, развёрнутых в начале июля 1943 г. в районе Курской дуги. Кроме того, были представлены сводные данные по оперативной плотности войск Центрального и Воронежского фронтов перед битвой, дана тактическая плотность и соотношение противоборствующих сил на участках прорыва советской обороны, а также приводились цифры темпа (среднего) продвижения германских войск в ходе операции «Цитадель» по дням. Вся информация была сведена в 14 таблиц и сопровождалась комментарием. Эта информация в тот момент имела очень важное значение, однако сразу следует отметить, что автором был допущен и ряд грубых ошибок, прежде всего в отношении войск противника, т. к. почти все они были расчётными и, как сегодня стало понятно, далёкими от реальности. Вместе с тем внимательный анализ немецких данных наводит на мысль, что цифры составлены таким образом, чтобы скрыть ошибку, которая была допущена советской стороной при подготовке Курской оборонительной операции. Как известно, тогда Москва сосредоточила значительно большие силы в полосе Центрального фронта, где вражеская группировка (9-я А) была заметно слабее, чем перед Воронежским. Таблицы же Г.А. Колтунова говорят о другом, что якобы 9-я А была более многочисленна, чем её соседи 4-я ТА и АГ «Кемпф» ГА «Юг». Не понятно, на каком основании, но в своих расчётах автор использовал также и данные по 2-й А, которая, как известно, не участвовала в операции «Цитадель». Кроме того, и при подсчёте, например, оперативной плотности войск в полосе АГ «Кемпф» на 5 июля 1943 г. автор допустил ошибку: два её корпуса, участвовавшие в наступлении (3-й тк и 11-й ак), были развёрнуты не на участке в 170 км, как он указал, а всего в 32 км[51]. Сегодня трудно понять специально это было сделано (под давлением цензурных органов), или автор, из-за отсутствия другой информации, был вынужден пользоваться цифрами, которые были подготовлены задолго до него на основе ошибочных разведданных. Но в любом случае в этой части его статья работала не в пользу научного подхода к проблематике, а на обоснование одного из мифов, сформированных советской пропагандой.

Тем не менее это был первый появившийся в открытой советской печати столь значительный массив статистического материала об этом событии. Он, безусловно, расширял кругозор гражданских историков, позволял, опираясь не на слова, как это было в значительной мере ранее, а на сухие цифры, представить реальный масштаб оборонительной фазы Курской битвы, оценить силы и средства Красной Армии, которые были развёрнуты на севере и юге Курского выступа. К сожалению, статья стала не только первой, но и единственной подобного рода в советской историографии Курской битвы, поэтому часть отечественных исследователей используют данные из неё даже сегодня. Причём часто без критического анализа[52].

И тем не менее происходившие в СССР перемены не оказывали заметного влияния на фундаментальные исследования в исторической науке. Примером этого может служить начавший выходить с 1958 г. 4-томник «Операции Советских Вооружённых Сил в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», подготовленный сотрудниками Генерального штаба. В нём не только излагались прежние, в том числе и ошибочные, взгляды и представления о битвах и сражениях (например, об участии 1500 бронеединиц в сражении под Прохоровкой), но и была допущена недооценка действий некоторых армий в крупных операциях, неверно указаны причины ряда неудач Красной Армии. Так, например, его авторы утверждали, что невыполнение задач войсками 5-й гв. ТА 12 июля 1943 г. было связано с «отсутствием достаточного времени для подготовки контрудара» и «пассивностью действий 1 – й танковой, 5-й, 6-й и 7-й гвардейских армий, участвовавших в контрударе»[53], хотя это не соответствовало действительности. Войска Ротмистрова начали сосредотачиваться в районе Прохоровки во второй половине дня 9 июля 1943 г., следовательно, для приведения себя в порядок после марша и подготовки боевых действий армия имела в запасе двое суток. По фронтовым меркам этого было вполне достаточно. Что же касается упрёка в адрес других армий, якобы не участвовавших в контрударе, то и это утверждение далеко от исторической правды. Во-первых, именно активные действия 10-го тк 1-й ТА 12 июля сорвали разворот под Прохоровку на помощь 2-го тк СС моторизованной дивизии «Великая Германия», одного из самых сильных соединений 48-го тк 4-й ТА. Во-вторых, 5-я гв. А генерал-лейтенанта А.С. Жадова, действовавшая правее армии Ротмистрова, хотя и не выполнила задачу контрудара, а её стрелковые дивизии в излучине р. Псёл по объективным причинам были вынуждены несколько отойти на восток, тем не менее не допустила прорыва своего рубежа, а мд СС «Мёртвая голова», по признанию самих немцев, потеряла здесь больше бронетехники, чем войска СС на направлении главного удара 5-й гв. ТА.

Важной особенностью военно-исторических изданий начала 1960-х гг. было описание общего хода боевых действия в полосе Центрального фронта летом 1943 г. и отдельных сражений его войск без особых перекосов и откровенных преувеличений, как это наблюдалось в отношении событий на юге Курской дуги. Например, оборонительные бои у ст. Поныри, которые в 1970-е годы станут сравнивать по масштабу с Прохоровским сражением, в книге «Операции Советских Вооружённых сил в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.» оценивались лишь как «поучительный пример упорства в обороне»[54] 307-й стрелковой дивизии, а победа в них справедливо была отнесена за счёт высокой плотности наших сил, правильного использования частей и соединений различных родов войск и умело налаженного взаимодействия.

Одной из существенных негативных особенностей историографии Курской битвы этого периода, да и последующих лет было выпячивание заслуг отдельных армий, корпусов и даже дивизий в общей победе. Эта тенденция зародилась ещё в 1943 г. и была связана с желанием высокопоставленных генералов Красной Армии поучаствовать в «наградном марафоне» и с определённой косностью в работе военно-исторических подразделений Генштаба. После войны она продолжила развиваться, но на неё влияли уже иные факторы. Во-первых, военно-педагогическая и военно-научная деятельность П.А. Ротмистрова.[55] Во-вторых, участие Н.С. Хрущева в Курской битве в качестве члена Военного совета Воронежского фронта. Безудержным восхвалением деятельности Н.С. Хрущёва в годы Великой Отечественной войны были переполнены практически все публикации конца 1950-х и начала 1960-х годов. В угоду активно формировавшегося культа главы государства искажались важнейшие события, вымарывались целые пласты из истории минувшей войны, вычеркивалась многомесячная, кропотливая, творческая работа больших коллективов армейских и фронтовых штабов по планированию и подготовке битв и сражений. Стремясь «идти в ногу со временем», некоторые авторы включали в свои труды целые абзацы, в которых описывалось, как Никита Сергеевич фактически выполняет функции командующего фронтом, без прямого на то распоряжения или хотя бы рекомендации последнего. Ярким примером подобного «творческого осмысления прошлого» могут служить статьи и брошюры П.А. Ротмистрова и книга бывшего члена Военного Совета 1-й гв. ТА Н.К. Попеля[56] «Танки повернули на запад»[57], опубликованные в этот период.

Для раздувания значения деятельности Н.С. Хрущёва в годы войны идеологические органы уже в начале 1960-х годов стали использовать и мемуары полководцев. Хотя в их узком кругу он, как военный специалист, мягко говоря, авторитетом никогда не пользовался. Тем не менее все чаще в статьях и воспоминаниях бывших командующих фронтами, а затем и армиями стали появляться хвалебные оды о его масштабной и кипучей работе. Так, например, К.К. Рокоссовский в сборнике «На Огненной дуге. Воспоминания и очерки о Курской битве» «рассказал» о том, как в период подготовки к летним боям 1943 г. в штаб Центрального фронта, которым он командовал, несколько раз приезжал член Военного совета (соседнего!) Воронежского фронта Н.С. Хрущев, чтобы проинформировать «о сложившемся к тому времени вокруг Советского Союза положении»[58]. Как правило, полководцы и военачальники обладали непростыми характерами. Поэтому во избежание скандалов, которые они могли учинить, такие вставки обязательно согласовывались с ними «под роспись». Г.К. Жуков, не один год, боровшийся против подобных «вкраплений» в рукопись своей книги мемуаров (не понимая, как это можно маршалу и коммунисту так врать и пресмыкаться), в личном письме К.К. Рокоссовскому очень жёстко указывал по этому конкретному эпизоду: «Я внимательно слежу за Вашими выступлениями в печати. И всегда жду от Вас правдивого описания истории операций. Но, увы! И Вы, Константин Константинович, оказывается, не лишены желания пококетничать перед зеркалом истории, некоего украшательства своей личности и искажения фактов. Напомню лишь некоторые. Описывая подготовку войск Центрального фронта к Курской битве, Вы писали о выдающейся роли Хрущева Н. С. в этой величайшей операции. Вы писали, что он приезжал к Вам на фронт и якобы давал мудрые советы, «далеко выходящие за рамки фронтов». Вы представили в печати его персону в таком виде, что Хрущев вроде играл какую-то особо выдающуюся роль в войне. А этого-то, как известно, не было, и Вы это знали. Как Вам известно, с Хрущевым приезжал и я. Напомню, что было на самом деле: был хороший обед, за которым Хрущев и Булганин крепко подвыпили. Было рассказано Хрущевым и Булганиным много шуток, анекдотов, а затем Хрущев уехал в штаб Воронежского фронта, а я остался во вверенном Вам фронте, где отрабатывались вопросы предстоящей операции с выездом в войска. Надеюсь, этого Вы еще не забыли?»[59].

Но наиболее масштабно и зримо эта пагубная тенденция проявилась в шеститомнике «История Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.». Вот как оценивал это издание бывший начальник Генерального штаба Красной Армии маршал Советского Союза А.М. Василевский: «… Читаешь многотомную Историю Великой Отечественной войны… и иногда удивляешься. В период подготовки Сталинградской операции и в период самой операции, в том числе в период самых ожесточенных боев с Котельнической группировкой немцев, я ездил из одной армии в другую, из одних частей в другие буквально все время в одной машине с Хрущевым. Он не вылезал из моей машины, всегда, где был я, был и он. Но вот читаешь эту историю, и в ней написано: «Товарищ Хрущев приехал туда-то», «Товарищ Хрущёв прибыл на командный пункт в такой-то корпус», «Товарищ Хрущев говорил там-то и с тем-то» и так далее, и так далее. А где начальник Генерального штаба, так и остается неизвестным.

Ещё более странно описано в этой Истории планирование операции на Курской дуге. Из этого описания может создаться ощущение, что эта операция была в основном спланирована на Воронежском фронте, тогда как на самом деле для планирования этой операции съехались и участвовали в ней Жуков, Рокоссовский, я, Ватутин подъехал туда во время этой работы и Хрущев. Это действительно так, но не сверх того»[60].

Ему вторил Г.К. Жуков: «…Лакированная эта история. Я считаю, что в этом отношении описание истории, хотя тоже извращённое, но всё-таки более честное у немецких генералов, они правдивее пишут. А вот «История Великой Отечественной войны» абсолютно неправдивая. Это не история, которая была, а история, которая написана. Она отвечает духу современности. Кого надо прославить, о ком надо умолчать»[61].

В словах ключевых фигур Красной Армии минимум личного и обид за забвение. Действительно издание получилось откровенно ангажированным, в нём были упущены или задвинуты в историческое небытие ряд важных событий, крупных персонажей и существенных факторов, в том числе и тех, что реально влияли на решения советского и германского командование при планировании летней кампании 1943 г.

Так, в третьем томе при изложении событий на Украине в феврале-марте 1943 г. был сделан упор на срыв советскими войсками планов противника. Однако умалчивалось о поражении Воронежского и Юго-Западного фронтов, больших потерях их войск, оставлении значительной части, 150 км, уже освобожденной территории, в том числе и о сдаче врагу Харькова – крупного индустриального и административного центра. «Забыли» авторы упомянуть и о том, что не получили развития и начавшиеся в это время наступательные операции Центрального и Брянского фронтов. Были обойдены молчанием не только эти крупные неудачи в районе Курской дуги, но, что самое важное, до конца не были вскрыты их причины. Хотя, как известно, верные выводы из уже проведённых масштабных операций, даже неудачных, весьма продуктивны, т. к. не теоретически, а в ходе боевой работы выявляют наиболее слабые места в планировании и подготовке войск.

А ведь весной 1943 г. Ставка ВГК и Генеральный штаб анализировали и итоги трёхмесячного контрнаступления на юге советско-германского фронта, и обстановку, сложившуюся после отхода двух фронтов с Украины. Выводы оказались неутешительными: результаты боевых действий после Сталинграда могли быть более весомыми. По крайней мере, при правильном расчёте своих сил, трезвой оценке противника и складывавшейся ситуации, была реальная возможность удержать уже освобождённые Харьков и Белгород. В то же время контрудар Манштейна продемонстрировал, что вооруженные силы Германии ещё сохраняли высокий боевой потенциал. В ходе тех сражений Красная Армия понесла не только значительные потери в живой силе, вооружении и технике, но удар был нанесён и по её престижу, что в тот момент имело немаловажное значение для имиджа СССР в мире. Этот трагический опыт заметно повлиял на настроение политического и военного руководства Советского Союза. Оно начало более осторожно и взвешенно оценивать собственные возможности и потенциал неприятеля. Это особенно ярко продемонстрировал процесс планирования обороны под Курском. Обладая численным превосходством во всех основных родах войск, накопив значительные оперативные и стратегические резервы, Москва сознательно передала инициативу противнику с тем, чтобы измотать его в оборонительных боях и лишь потом перейти к решительным действиям по окончательному освобождению страны от оккупантов. Гитлер же из трагедии на Волге и последовавшего затем отступления не извлёк должных уроков. Успех Манштейна в какой-то мере снял остроту «Сталинградской катастрофы», благодаря чему, несмотря на серьёзный риск, он всё-таки решился на проведение авантюрной, по сути, операции «Цитадель».

Ещё один существенный урок, который был извлечён советским командованием, касался средств и форм борьбы с бронетехникой противника. Танки по-прежнему определяли успех и при ведении обороны, и в ходе наступления. А операции «Скачок», «Звезда» и особенно оборонительные бои в марте 1943 г. под Харьковом и Белгородом ярко продемонстрировали, что бронетанковые войска вермахта сохранили высокую боеспособность. Поэтому в период стратегической паузы огромные усилия Москвы были направлены на создание новых образцов вооружения, совершенствование организационных форм артиллерии, ликвидацию «танкобоязни» личного состава действующей армии, на его обучение методам борьбы с новыми немецкими танками. И самое главное – вся оборона под Курском строилась как противотанковая и организовывалась на всю глубину армейской обороны. Это явилось одним из определяющих факторов успеха летом 1943 г., особенно на Воронежском фронте. К сожалению, все эти вопросы не нашли отражения в книге.

Кроме того, в шеститомнике не были освещены должным образом важные, но неудобные для советской стороны проблемы, возникшие уже в ходе Курской битвы. Например, причины прорыва главной армейской полосы Центрального фронта на всю глубину уже 5 июля 1943 г., хотя в этот момент его 13-я А обладала колоссальными силами, невыполнение замысла контрудара 12 июля 1943 г. на Воронежском фронте, ошибки в использовании танковых армий однородного состава на обоянском и прохоровском направлениях, низкий темп продвижения войск Центрального и Брянского фронтов в Орловской наступательной операции. Также не были вскрыты и проанализированы сложности, возникшие в первые дни оборонительной операции, с управлением войсками во 2-й ТА, которая действовала на направлении главного удара ГА «Центр».

Вместе с тем авторы этого фундаментального труда допустили и ряд фактических ошибок. Например, утверждалось, что командование ГА «Юг» к 10 июля 1943 г. отказалось от наступления через Обоянь и начало сосредотачивать большую части соединений 4-й ТА у ст. Прохоровка, благодаря чему здесь к 11 июля 1943 г. была создана якобы небывалая за годы войны плотность бронетехники – 100 танков и САУ на 1 км фронта[62]. В действительности же от наступления из района Белгорода строго на север руководство группы Манштейна отказалось ещё в мае 1943 г., и в указанное время никакой перегруппировки в район Прохоровки не проводилось. На дальних подступах к станции по-прежнему продолжали действовать только дивизии 2-го тк СС, которые не являлись основными силами танковой армии Гота, а их численность авторы явно завысили, поэтому указанная плотность бронетехники не соответствовала действительности. В шеститомнике также безосновательно утверждалось, что при проведении контрудара 12 июля 1943 г. 1-я ТА, 6-я гв., 7-я гв. и 5-я гв. армии участвовать в нём «в той мере, в которой ранее предполагало командование Воронежским фронтом… не могли», поэтому якобы «основная тяжесть сражения пала на 5-ю гвардейскую танковую армию»[63]. Это не только искажало суть одного из самых значимых оборонительных мероприятий командования Воронежского фронта при отражении удара ГА «Юг» на Курск, но и умаляло роль воинов остальных пяти армий, задействованных в контрударе. Редакционная коллегия книги явно попала под влияние П.А. Ротмистрова, который выдвинул этот далекий от исторических реалий тезис ещё в 1960 г. в своей первой работе о Прохоровке. Чем-то иным объяснить совпадение точки зрения, изложенной в его мемуарах, и авторского коллектива книги, трудно. «Во время подготовки советских войск к контрудару, – писал Павел Алексеевич, – противник неожиданно нанёс сильный танковый и авиационный удар по этим армиям и теснил 1-ю гв. ТА и 6-ю гвардейскую общевойсковую армию в направлении Обояни, а часть левофланговых соединений 5-й гв. общевойсковой армии отбросил к Прохоровке. В результате эти армии не успели подготовиться к проведению контрудара 12 июля и в нём в этот день не участвовали. Противник не преминул этим воспользоваться»[64].

Это откровенная выдумка вновь повторяется через несколько страниц, свидетельствуя о том, что бывший командарм не просто заблуждался, а целенаправленно принижал роль соседей в контрударе. Подобные утверждения, часто встречавшиеся и в других публикациях П.А. Ротмистрова, стали причиной острого конфликта, вспыхнувшего в середине 1960 г. среди ветеранов Курской битвы. Откровенное игнорирование подвига сотен тысяч воинов этих армий и непомерное выпячивание своих заслуг надолго поссорили не только Павла Алексеевича, но и Советы ветеранов 5-й гв. ТА с товарищами по оружию – ветеранской организацией 1-й гв. ТА. Хотя впоследствии в работах, опубликованных начале в 1970-х годов, маршал пытался скорректировать свою точку зрения об участии в контрударе 5-й гв. А.

К сожалению, не обошлось в шеститомнике без ошибок при изложении хода боевых действий и в северной части Курской дуги. Так, в нём утверждалось, что 18-й гв. стрелковый корпус к 5 июля 1943 г. находился в резерве Центрального фонта[65]. В действительности же он был передан командованию 13-й А ещё 29 марта[66] и к началу боёв составлял её второй эшелон. Подобные ошибки, безусловно, досадны, хотя и простительны для монографий или новых исследований, но, не для таких фундомен-тальных изданий, каким была «История Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.», которую готовили лучшие в то время научные силы страны.

Ещё одной существенной негативной особенностью этого труда стало нивелирование индивидуальности (особенностей характера, стиля работы, полководческого почерка и т. д.) всех более или менее заметных и значимых фигур минувшей войны. Как точно подметил американский журналист А. Верт, работавший в 1941–1945 гг. в СССР, издание «страдает тем недостатком, общим для многих, хотя и не для всех советских книг о Второй мировой войне, – что он показывает, по существу, всех русских в точности похожими один на другого»[67]. Подобный подход свидетельствовал не только о непонимании авторским коллективом значения индивидуальности личностей, находившихся в системе стратегического и оперативного планирования боевых действий, управления войсками, но прежде всего указывал на стремление тогдашнего руководства Советского Союза всеми средствами выделить особую роль Коммунистической партии и советской системы, лишить отдельного человека (советского солдата, полководца или рабочего на оборонном заводе) права на способность самостоятельно, по велению собственной совести совершать подвиг или выдающийся поступок при защите своего Отечества.

Подвергнутые справедливой критике сразу же после выхода из печати отдельные тома редколлегия была вынуждена срочно дорабатывать[68]. Однако государственная система, выстроенная под «одного человека», была неспособна к трансформации. Поэтому никаких принципиальных изменений в переизданных книгах не произошло, удалили лишь технические ошибки и несколько расширили отдельные разделы. Глава о событиях на Огненной дуге тоже претерпела лишь «косметические» изменения.

Следует подчеркнуть, что в первой половине 1960-х годов тема Курской битвы была одной из самых обсуждаемых в советских СМИ. И причина этого крылась не только в личной заинтересованности Н.С. Хрущёва и его ближайшего окружения, хотя, безусловно, она имела существенное влияние. Но, на мой взгляд, определяющим всё-таки был идеологический фактор. Дело в том, что в период «хрущёвской оттепели» советскому народу впервые было рассказано о трагических событиях 1941–1942 гг., хотя и в очень урезанном виде. Тем не менее для большей части общества эффект был ошеломляющий. Целью этого было желание окружения Н.С. Хрущёва усилить процесс развенчания культа личности закреплением в общественном сознании тезиса, будто бы «И.В. Сталин командовал войсками по глобусу», тем самым усилить свою власть и влияние. Когда же результат был достигнут, то потребовался «антидот», т. е. мощный противовес первому периоду войны, чтобы негативные последствия поднятой информационной волны, нацеленной на имя Верховного главнокомандующего, в общественном сознании не были перенесены на КПСС и государство в целом. Для этого как нельзя лучше подходила Курская битва. Во-первых, она была и масштабной, и победоносной. Во-вторых, проходила летом, что до этого считалось неудачным временем года для ведения боевых действий Красной Армии. В-третьих, многие из её участников (генералы, крупные политработники и партийные функционеры) не только ещё находились «в строю», но и занимали высокие посты в государстве и армии. Поэтому появилась возможность решить идеологическую задачу и себя не забыть. В результате три месяца до начала июля и 50 огненных суток июля и августа 1943 г. стали «дежурной» темой не только в преддверии юбилеев, но в той или иной форме годами присутствовали на страницах советской прессы и в радиоэфире.

Нельзя не признать, что помимо отсутствия у руководства СССР заинтересованности в глубоком научном изучении Великой Отечественной войны, на качество исторических исследований в это время оказывали влияние также и объективные факторы. Во-первых, недостаточные знания советских историков о военной стратегии Советского Союза в годы войны и их неподготовленность к работе по данной проблематике. Во-вторых, база доступных архивных источников была крайне скудной. Как и в прежние годы вся оперативная и значительная часть отчётной документации фронтов и армий за 1941–1945 гг.

по-прежнему находилась на секретном хранении и не была доступна исследователям. Вместе с тем много архивных дел периода войны находилось в беспорядке, документы были не систематизированы и разбросаны по различным военным учреждениям и ведомствам. А.М. Василевский свидетельствовал: «Удивительное дело, как мы мало пользуемся документами. Прошло 20 лет со времени окончания войны, люди вспоминают, спорят, но спорят часто без документов, без проверки, которую легко можно провести. Совсем недавно, разыскивая некоторые документы, я обнаружил в одном из отделов Генерального штаба огромное количество документов. Донесения, переговоры по важнейшим операциям войны, которые с абсолютной точностью свидетельствуют о том, как в действительности происходило дело. Но с самой войны и по сегодняшний день как эти документы были положены, так они и лежат. В них никто не заглядывал»[69].

Следует назвать и ещё одну важную проблему, касавшуюся источников. Бывший член редакции «Военно-исторического журнала» полковник В.М. Кулиш писал: «Ставка ВГК и ГКО в области стратегического управления войсками оставили мало документов. И. В. Сталин, озабоченный соблюдением секретности, а может быть, и по другим соображениям запрещал участникам совещаний вести записи без его указания. Они, как вспоминали Жуков, Василевский и другие, должны были запоминать принятые решения и указания, а затем, возвратившись в свои кабинеты, по памяти записывать их в секретные тетради. А такие тетради, согласно правилам о секретном делопроизводстве, периодически уничтожались специальной комиссией. Так эта группа источников исчезла, другие важные оперативные документы были просто потеряны» [70].

Сложности с документальными источниками стратегического характера были известны не только военным историкам, но и руководству ЦК КПСС и МО СССР, как и то, что они создавали существенную проблему в их работе. Поэтому в середине 1960-х г. было принято решение издать специальный многотомный труд «Сборник документов Верховного главнокомандования за период Великой Отечественной войны»[71]. Такой шаг, безусловно, мог бы повысить уровень знаний учёных-историков и положительно повлиять на качество их исследований. Однако этого не случилось, первые книги начали печататься в тот момент, когда стрелка барометра общественно-политической жизни страны отошла от значения «оттепель» и чётко указывала на «заморозки». Настоящие научные исторические труды не только перестали интересовать власть, но более того, она сочла их вредными. Однако вышедший в 1969 г. третий том этого издания, посвящённый в том числе и Курской битве, всё-таки сыграет свою положительную роль. Ровно через 30 лет собранные в нём материалы войдут в тематический сборник, который будет опубликован издательством «ТЕРРА» в 1999 г. и станет событием в научной жизни нашей страны.

И тем не менее, несмотря на перечисленные проблемы, оценивая достижения советской исторической науки в части изучения событий лета 1943 г., как, впрочем, и минувшей войны в целом за весь послевоенный период, следует признать, что 1960-е годы были наиболее продуктивными. Большой по объёму и довольно результативный труд военных и гражданских историков, безусловно, способствовал воспитанию советских людей в духе преданности не столько КПСС, а, прежде всего, своей Родине и народу. Вместе с тем лучшие представители научного сообщества не без основания считали, что обобщенный опыт прошлого не только важен для защиты государства, повышения боеспособности его военной организации и формирования идеологии. «Знание истории, – писал А.Г. Грылёв, – в том числе и военной, духовно обогащает человека, расширяет его кругозор, способствует широте мышления»[72]. Можно с уверенностью утверждать, что ряд работ, опубликованных в это время, в полной мере отвечал этим целям. Некоторые из них даже сегодня не потеряли свою актуальность, потому что их авторы с большим уважением относились к славным делам военного поколения советского народа, насколько это было возможным, старались не заниматься демагогией и пустым славословием, а честно анализировали достижения и промахи, собирая по крупицам бесценный опыт и знания о минувшем нашей страны.

Активно в это время развивалась и мемуарная литература. Из всех авторов воспоминаний наиболее откровенным в изложении и оценке событий под Курском (учитывая исторические реалии того времени), последовательным в отстаивании своих взглядов на отдельные ключевые моменты битвы был маршал Советского Союза Г.К. Жуков. В его книге «Воспоминания и размышления», опубликованной в 1969 г., как и в трудах почти всех советских военачальников и полководцев, чётко прослеживается желание задвинуть в тень неудавшиеся операции, в которых он выступал как ключевая фигура, например, «Марс» и «Полярная звезда». Что же касается летней кампании 1943 года, то о ней Георгий Константинович пишет настолько откровенно, насколько это тогда было возможно, учитывая, с каким трудом шло согласование с властными структурами вопроса издания его мемуаров[73]. Во-первых, он откровенно признал, что при планировании обороны под Курском Ставка ВГК (в том числе и он лично) допустила серьезный просчёт в определении направления главного удара вермахта. Ожидалось, что основные силы германское командование бросит против Центрального фронта (ГА «Центр»), в действительности же наиболее мощная группировка вермахта была сосредоточена перед Воронежским фронтом (ГА «Юг»). Эта ошибка имела существенное негативное влияние на ход первого этапа битвы. По сути, все, что делали первые две недели июля 1943 г. фронт Ватутина и Ставка, было нацелено на исправление этого просчёта.

Во-вторых, маршал довольно самокритично отметил, что проведённая вечером 4 июля и в ночь на 5 июля 1943 г. контрартиллерийская подготовка, ранее официально признававшаяся как успешная[74], ожидаемого результата не принесла. Раскритиковал он и попытки авиации Воронежского и Юго-Западного фронтов нанести удары по немецким аэродромам на рассвете 5 июля, отметив, что они «полностью не достигли своей цели»[75].

В-третьих, Г.К. Жуков открыто выступил против самовосхваления П.А. Ротмистрова и созданного им мифа, будто его армии в ходе боёв под Прохоровкой сыграли решающую роль в срыве наступления всей ГА «Юг». Хотя впервые об этом читатель узнал лишь в 1990 г. из опубликованного (уже без купюр) десятого издания его мемуаров[76].

В-четвёртых, он объективно оценил результаты оборонительной фазы Курской битвы в полосе Воронежского фронта и отмёл необоснованное утверждение, будто бы его руководство неверно спланировало оборону и действия своих войск, поэтому немцы прорвали его рубеж на глубину до 35 км, в то время как силы ГА «Центр» увязли в обороне Центрального фронта на первых 12–15 км[77]. Эта точка зрения впервые была изложена маршалом в статье, опубликованной в сентябрьском номере за 1967 г. «Военно-исторического журнала»[78], а затем развита в книге воспоминаний.

С приходом к власти в СССР в октябре 1964 г. нового руководства в общественно-политической жизни начался отход от принципов, которые пытались во время «оттепели» внедрить в науку передовые советские учёные. Брежневское руководство взяло курс на сворачивание возникшей в научной среде и в печати (на страницах «толстых» журналов, «Военно-исторического журнала») относительно свободной дискуссии по важным проблемам истории минувшей войны. Уже 9 августа 1967 г. даже лауреат шести Сталинских премий, известный советский прозаик К.М. Симонов в письме заведующему отделом культуры ЦК КПСС В.Ф. Шауро подчёркивал, что в стране «неумеренно разросшаяся цензура», а её активность приняла «за последнее время небывалые размеры»[79].

Переломным в этом отношении стал именно 1967 год. В Постановлении ЦК КПСС от 14 августа 1967 г. «О мерах по дальнейшему развитию общественных наук и повышению их роли в коммунистическом строительстве» перед советскими историками была поставлена главная задача: сосредоточить усилия на разработке проблем, раскрывающих решающую роль КПСС и народных масс в разгроме нацизма в годы Великой Отечественной войны[80]. Для достижения этой цели партийными и государственными органами был принят ещё ряд руководящих документов, детализировавших их дальнейшую деятельность. На первом этапе главные усилия были нацелены на ликвидацию начатого XX съездом КПСС процесса десталинизации. Правящая элита стремилась полностью сохранить государственную систему управления, созданную И.В. Сталиным. Поэтому она не была заинтересована в том, чтобы преступление власти того периода, колоссальные людские и материальные потери Красной Армии, ошибки, допущенные по вине политического и военного руководства СССР, стали достоянием гласности. Наоборот, имя Верховного главнокомандующего стали всё чаще извлекать из исторического небытия, а всё, что было связано с трагическими страницами истории, замалчивать или активно «ретушировать». О том, какие настроения в отношении этой важной проблемы доминировали в руководстве страны, свидетельствует высказывание Министра обороны СССР Д.Ф. Устинова[81] на заседании Политбюро ЦК КПСС 12 июля 1984 г., когда бывшие соратники Н.С. Хрущёва пошли на беспрецедентный шаг, восстановив в партии В.М. Молотова, одного из главных организаторов политических репрессий в стране. «Ни один враг не принёс столько бед, – заявил тогда Д.Ф. Устинов, – сколько принёс нам Хрущёв своей политикой в отношении прошлого нашей партии и государства, а также в отношении Сталина»[82].

Идеологическим и цензурным органам была дана установка: усилия средств массовой информации, издательств и редколлегий сосредоточить на освещении выдающейся роли КПСС в организации отпора гитлеровским захватчикам, массового героизма советских людей в годы войны и описании победоносных операций Красной Армии. Коллективам учёных, занимающимся общественными науками, было «рекомендовано», опираясь на метод исторического материализма и принцип партийности в исторической науке, сделать упор на раскрытие передового характера советской военной науки, выдающейся организаторской роли Коммунистической партии в борьбе за победу и т. д. «Откуда же сейчас, в шестидесятые годы, опять возник миф, что победили только благодаря Сталину, под знаменем Сталина? – задавал вопрос в своей книге фронтовик, автор пронзительных воспоминаний о Великой Отечественной профессор Н.Н. Никулин. – У меня на этот счёт нет сомнений. Те, кто победил, либо полегли на поле боя, либо спились, подавленные послевоенными тяготами. Ведь не только война, но и восстановление страны прошло за их счёт. Те же из них, кто ещё жив, молчит, сломленный. Остались у власти, сохранили силы другие – те, кто загонял людей в лагеря, те, кто гнал в бессмысленные кровавые атаки на войне. Они действовали именем Сталина, они и сейчас кричат об этом. Не было на передовой: «За Сталина!» Комиссары пытались вбить это в наши головы, но в атаках комиссаров не было. Всё это накипь…»[83]

Ситуацию с изучением событий 1941–1945 гг. усугубили и решения, принятые ещё в период нахождения у власти Н.С. Хрущёва. В начала 1960-х годов в руководстве СССР возобладала точка зрения о том, что будущая война, если она разразится, будет носить характер ракетно-ядерной дуэли. Поэтому традиционная структура военной организации страны с опорой на обычные виды вооружения будет якобы постепенно себя изживать. Следовательно, опыт прежних войн (в первую очередь Великой Отечественной), который изучался военными историками и воплощался в новые уставы, наставления и другие регламентирующие документы, должен был остаться в прошлом. После оглашения в 1963 г. новой военной доктрины тенденция на сворачивание Генштабом научных военно-исторических исследований Великой Отечественной и передача этой функции гражданским учёным начала усиливаться. Её кульминацией стало создание в августе 1966 г. Института военной истории (ИВИ), который должен был стать в стране головным научно-исследовательским учреждением в области военной истории. По форме он был военным (относился к Министерству обороны СССР), но по содержанию работы стал придатком Главного Политуправления Советской Армии, читай ЦК КПСС. Если раньше для военных историков при изучении битв и сражений главным критерием оценки были новые знания, то теперь во главу угла ставилась политическая целесообразность. Поэтому в ходе исследований и побед, и поражений должен был быть извлечён в первую очередь полезный опыт, который помогал бы командирам выработать методы рационального мышления, находить в трудных условиях боя правильные решения и т. д. В научную жизнь активно внедрялся тезис: «История в первую очередь мощное средство политической борьбы и в прошлом десятилетии её недооценили». Поэтому ИВИ стал главным инструментом по наведению «должного порядка в этой запущенной за время правления Хрущёва отрасли пропагандистской работы».

На многие значимые издания и публикации по военной проблематике в период пребывания у власти Н.С. Хрущёва было наложено клеймо «субъективизма». Поэтому в 1966 г. ЦК КПСС принял Постановление об издании двенадцатитомной «Истории Второй мировой войны». Параллельно с этим при Главпуре СА формируется специальная группа для редактирования рукописей и контроля за издаваемой военно-исторической литературой, в первую очередь воспоминаниями полководцев и военачальников о Великой Отечественной войне. Из мемуаров, готовившихся к печати, начали вымарываться целые абзацы и даже разделы как не соответствующие современным подходам, и дописывались новые, далёкие от исторической правды, но «нужные» для пропагандистской работы.

Однако деятельность «брежневского» руководства по переписыванию истории войны сразу же вызвала резкое неприятие ещё находившихся «в строю» фронтовиков, в том числе генералов и маршалов. Далеко не все, но многие из них справедливо оценили эти шаги власти не как возвращение к исторической правде, а как попытку создать «новую историю под нового Генерального секретаря ЦК КПСС». В письме, направленном в 1967 г. начальнику ИВИ генерал-майору П.А. Жилину[84], маршал артиллерии Н.Д. Яковлев писал: «Лично мне кажется, что пытливые читатели ожидают от учёных-историков не только описание хода боевых действий с нашей стороны. Их уже немало опубликовано и публикуется. К сожалению, большинство их, т. е. статей, бесед, воспоминаний, мемуаров, как-то схожи между собой. Они во многих случаях носят налёт некоторой приедающейся хвалебности в адрес ряда военачальников, описания подвига отдельных бойцов, политработников, командиров, партизан… Нужны ведь не только хвалебные реляции, но и кропотливое исследование малого, на чём покоится большое и где присутствует наука»[85].

Своё нежелание мириться с расширявшимся процессом мифологизации некоторые военачальники выражали в попытках написать и опубликовать честные мемуары. Однако в тех условиях добиться этого было практически невозможно. Большинство же фронтовиков, кому было что сказать о той войне, уже не верили в возможность донести правду до советского человека через печатное слово. «Я лично крайне сомневаюсь в том, что возможно восстановить истинный ход событий [Курской битвы. – З.В.]… — писал в 1969 г. директору музея Курской битвы при Доме офицеров г. Курска М.П. Бельдиеву участник боев на Огненной дуге подполковник Е.И. Шапиро[86]. – Процесс фальсификации истории принял такие страшные размеры, что восстановить истинный ход событий не только не по силам одному человеку, но и любому Обществу [имеется в виду военно-историческое общество, которое в это время существовало в Курске. – З.В.], какими бы добрыми намерениями оно ни было преисполнено. В извращении исторических событий заинтересовано большое количество людей, поэтому я не верю, что Ваши благие намерения увенчаются сколь-нибудь серьёзным успехом» [87].

К сожалению, это мнение человека, прошедшего горнило Великой Отечественной, точно отражало ситуацию, сложившуюся к тому времени в Советском Союзе. Об этом же свидетельствует и бывший член редколлегии «Военно-исторического журнала» В.М. Кулиш, которому по долгу службы приходилось получать указания от людей, проводивших политику КПСС в Советской Армии. «В беседе с генералом Н.Г. Павленко [гл. редактор журнала. – З.В.] и мной, – пишет бывший журналист, – начальник Главпура СА генерал А.А. Епишев сам принцип партийности перевёл на более доступный язык. Он сказал: «Там, в «Новом мире»[88], говорят: подавай им чёрный хлеб правды. На кой чёрт она нужна, если она нам невыгодна». Идея деления исторической правды на выгодную и невыгодную нашла широкое распространение в партийно-пропагандистской и исторической литературе. Истолкование партийности в науке, таким образом, было сведено к тому, что принцип научности исследования стал противопоставляться принципу политической целесообразности» [89]. А.А. Епишеву принадлежит и ещё один «бессмертный» тезис, определявший цель тогдашней власти и практически закрывший путь к поступательному развитию советской военной истории. Вот как он прозвучал из уст начальника Главпура СА в ходе беседы с генералами и маршалами 17 января 1966 г.: «Мы не можем допустить, чтобы в открытой печати критиковали военачальников»[90].

И тем не менее в это время некоторые военные историки ещё пытались достучаться до мыслящей части партии и общества. Осознавая, что поколение победителей уходит, а важные проблемы войны не только не находят отражения в трудах отечественных учёных, но и начался активный процесс свёртывания научных разработок, составители сборника материалов военно-практической конференции, посвящённой 25-й годовщине победы на Огненной дуге, под редакцией генерал-майора И.В. Паротькина, высказали смелое и вместе с тем актуальное для того времени пожелание: «При изучении Курской битвы необходимо обращать внимание не только на положительный, но и отрицательный опыт, поскольку последний бывает не менее ценным для изучения практических вопросов… При исследовании… крайне желательно подвергнуть специальному рассмотрению вопрос о потерях, показав при этом соответствие затрат достигнутым результатам. Всестороннее раскрытие этого важного вопроса позволило бы сравнить вклад фронтов и армий в общее дело разгрома врага под Курском, дало бы возможность более объективно оценить роль отдельных объединений и военачальников в достижении победы в Курской битве»[91]. К сожалению, этот призыв историков-фронтовиков так и остался не реализованным вплоть до конца минувшего столетия.

Помимо официальной цензуры существенное влияние на правдивость, информативность и степень детализации событий в книгах высокопоставленных участников войны, в том числе и Курской битвы, оказывал ещё один важный фактор, о котором редко пишут историки, – это самоцензура, т. е. «не желание выносить сор из избы». Это качество характера у многих авторов сформировалось под воздействием не только общественной атмосферы, но и суровых условий долгих лет службы в армии. Из воспоминаний генерала армии Г.И. Обатурова: «В 1986 г. мне пришлось на эту тему [о неудачных боевых действиях под Никополем в 1944 г. – З.В.] беседовать с Д.Д. Лелюшенко.

– Почему Вы, Дмитрий Данилович, в своей книге ничтожно мало написали об ожесточенных боях 3-й гвардейской армии на Никопольском направлении? – спросил я.

– А кому интересно писать о неудачных боях? Описывая неудачи, я должен был сказать, как расплачивался за грехи соседей и начальников повыше.

– Неудачи часто учат больше, чем удачи, что и нужно нашей офицерской молодежи, – упорствовал я.

– Если тебе, Обатуров, нравится копаться в дерьме, то ты и пиши, а я этим заниматься не намерен.

Жаль, что во многих воспоминаниях описания проигранных боёв и операций не делаются»[92].

Дискуссия, развернувшаяся после XX съезда КПСС, издание большими тиражами разнообразной военно-исторической и мемуарной литературы, публикация подлинных документов, выход в свет третьего тома «Истории Великой Отечественной войны» не только расширили знания нашего общества о событиях периода коренного перелома в борьбе с фашизмом, но и подготовили почву для появления в 1970 г. наиболее известной и долгие годы широко использовавшейся как учёными, так и публицистами книги военных историков Г.А. Колтунова и Б.Г. Соловьёва «Курская битва»[93]. Она была написана на основе ранее не опубликованных в открытой печати отчётов офицеров Генштаба при штабах фронтов и армий. В беседе со мной полковник Г.А. Колтунов вспоминал, что изначально она задумывалась как упрощённый вариант исследования офицеров Генштаба, подготовленного в конце 1940-х годов с расчётом на более широкую аудиторию, в помощь гражданским историкам и идеологическим работникам. Именно это обстоятельство и предопределило её направленность. Наряду с довольно подробным рассмотрением ряда проблем планирования Курской оборонительной операции и летней кампании в целом, подготовки войск к обороне, строительства рубежей, хода боевых действий, её авторы значительное внимание уделили критике западных исследований и мемуарной литературе, а также партийно-политической работе в войсках.

Вместе с тем в этом издании была предпринята попытка научно обосновать ряд уже устоявшихся в общественном сознании и историографии мифов о событиях на Огненной дуге. В частности, подробно рассматривалась проблема численности бронетехники, участвовавшей в бою 12 июля 1943 г. под Прохоровкой, и анализировалось то, из чего складывалась огромная цифра 1500 танков. Кроме того, в книге Г. А. Колтунова и Б.Г. Соловьёва была продублирована легенда, сформированная ещё в 1943 г. в отчёте Военного совета Воронежского фронта, о том, что окружения 5 гв. Сталинградского танкового корпуса, выдвинутого в ночь на 6 июля 1943 г. на прохоровское направление, не было. Кроме того, в их труд был включен и ещё ряд незначительных, но, как показало время, очень живучих мифов. Например, об огненном таране, который якобы совершил командир взвода танков 1-й гвардейской танковой бригады 1-й ТА лейтенант В.С. Шаландин. «Героически сражался экипаж комсомольца москвича гвардии лейтенанта В. С. Шаландина… в составе механика-водителя гвардии старшего сержанта В. Г. Кустова, заряжающего гвардии сержанта П.Е. Зеленина и стрелка-радиста гвардии старшего сержанта В.Ф. Лекомцева, – читаем мы в книге. – Экипаж подбил два немецких танка «тигр» и один средний танк. Вскоре от вторичного прямого попадания загорелась машина наших танкистов. Задыхаясь в дыму, Шаландин ещё пытался стрелять прямой наводкой, но повреждённая пушка плохо повиновалась раненому командиру. Тогда он решил таранить вражеский «тигр». Объятая пламенем тридцатьчетверка пришла в движение и врезалась всей своей массой в борт «тигра». Вражеский танк загорелся, его бензобаки взорвались. Объятый пламенем, погиб и экипаж гвардейцев. Указом Президиума Верховного Совета СССР В. С. Шаландину посмертно присвоено звание Героя Советского Союза»[94].

В 1970-е годы таран экипажа Шаландина советской пропагандой был превращён в символ стойкости наших солдат в Курской битве. О нём публиковали очерки, снимали фильмы и слагали стихи. Вот лишь один пример, широко известные строки из произведения белгородского поэта В. Татьянина «После боя»: «…Здесь Шаландин в грозном сорок третьем/ вёл свой танк горящий на врага…/Ты спроси – и скажут даже дети,/что такое Курская дуга»[95]. Но если обратиться к документам, например, к наградному листу В.С. Шаландина, который подписал его прямой начальник – командир 2-го тб 1-й гв. тбр майор С.И. Вовченко (в таких материалах командиры не упускали возможности поярче описать подвиг представляемого к награде), то мы из него действительно узнаем о примере настоящего героизма и стойкости танкистов, отдавших жизнь в борьбе с врагом. Однако в нём нет даже упоминания о таране. «Несмотря на беспрерывную бомбёжку и артиллерийский огонь противника, тов. Шаландин в течение 10 часов героически вёл бой, – отмечается в документе. – …Тов. Шаландин сгорел в танке на том самом месте, где было приказано держать оборону его взводу»[96].

Если следовать логике авторов книги, то погибнуть в танке, до конца выполнив приказ, ещё не подвиг, а погибнуть, совершая таран, – это пример для потомков. Подобный подход к оценке героических дел, по сути, девальвировал тяжёлый каждодневный солдатский труд. Поэтому после войны фронтовики недобрым словом поминали подобного рода выдумки и их творцов, политработников. Чему я не раз был свидетелем.

И, тем не менее, нельзя не согласиться с профессором К.В. Яценко, который подчёркивал, что «появление этой книги [Г.А. Колтунова и Б.С. Соловьёва. – З.В.] знаменовало собой важную веху в развитии исследований истории Курской битвы»[97]. Вместе со сборником статей под редакцией И.В. Паротькина она явилась существенным успехом советских ученых, который дал импульс для развития нашей военной исторической науки. Эти издания стали добротным фундаментом, они во многом определили вектор развития исследований Курской битвы вплоть до начала 1990-х годов. Несмотря на значительную идеологическую составляющую и ошибочное толкование отдельных событий, их авторы уже в новых общественно-политических реалиях сумели чётко закрепить достигнутый к тому времени уровень научных знаний по данной проблеме. Тем самым был поставлен некий барьер на пути процесса переписывания истории войны брежневским руководством, начавшегося в середине 1960-х годов.

В последние двадцать лет существования СССР научный подход к изучению Курской битвы практически полностью был вытеснен. Как точно заметил В.А. Золотарёв, историография войны «…постоянно находилась под контролем ЦК КПСС и во многом превратилась в отрасль партийной пропаганды»[98]. В это время головной организацией по изучению военной истории страны окончательно становится Институт военной истории. По сути, он стал монополистом при подготовке всех значимых изданий о Великой Отечественой. В плане работы его «Научного совета по координации исследований в области военной истории» на 1976–1980 гг. значилось 211 тем (в т. ч. в форме монографий – 47, докторских – 26 и кандидатских диссертаций – 138). Из них свыше 100 тем должно было быть «посвящено исследованию опыта идейно-политической работы партии в армии и на флоте, её военно-организаторской деятельности на фронте и в тылу, а также на территории, временно оккупированной противником»[99], 54 – связаны с исследованием военной теории и практики (оперативного искусства и тактики), в том числе 26 – по военному искусству Красной Армии в годы Великой Отечественной войны. Объяснение такому подходу в 1975 г. дал тогдашний начальник института генерал-лейтенант П.А. Жилин. Он заявил, что «фактическая и историческая часть Великой Отечественной войны у нас изучена и в основном описана… Сейчас в СССР главным направлением исторической науки является исследование Второй мировой войны. Гпубокая марксистская разработка этой темы имеет актуальное значение для науки, политики, идеологии»[100]. Вот так, не больше и не меньше! Поэтому советским учёным надо глубже анализировать роль партии в военном строительстве и бороться с фальсификацией истории на Западе. А свою историю мы отдадим на откуп проверенным советским писателям и кинематографистам, чтобы они ярче представили примеры единения партии и народа в то суровое время. Это утрированная, но, по сути, точная оценка партийного подхода к изучению истории войны, которая доминировала в 1970-1980-е годы.

В это время любая публикация рассматривалась с точки зрения идеологической целесообразности и не более. Во всех крупных научных и научно-популярных изданиях чётко прослеживается тенденция перехода от анализа «факта и цифры» к поверхностному изложению событий, сосредоточение внимания не на сути проблем и их причинах, а на военно-политической составляющей победы, «раздувании» роли отдельных сражений и подвигов, причём не редко «подправленных» или просто выдуманных от начала до конца.

Научные публикации потеряли глубину и конкретность, а важные направления исследований отодвигались на второй план. В работах подавляющего большинства авторов по тематике Курской битвы уровень подготовки и успехи советских войск, профессиональные качества советских генералов, стойкость и мужество красноармейцев при описании любых, даже трагических для Красной Армии эпизодов, обязательно были выше, чем у противника. Монографии военных учёных не только перестают печатать, но и те, что уже были опубликованы, при переиздании цензура и идеологические органы стремились выхолостить до предела, не останавливаясь перед «сжиманием в объеме» в несколько раз. Наглядным примером может служить новый вариант книги Г.А. Колтунова и Б.С. Соловьёва «Курская битва»[101], которая вышла в свет в 1983 г. Она заметно отличалась от предыдущего варианта, опубликованного в 1970 г., и существенно меньшим объёмом (было 400 страниц, стало 127), и характером изложения материала. Из научного труда она превратилась в популярную брошюру. И всё это происходило на фоне пустых рассуждений высокопоставленных военных и политических деятелей СССР о том, что «приобретённый Вооружёнными силами СССР боевой опыт в этой тяжёлой и длительной войне [Великой Отечественной. – З.В.] является нашим бесценными достоянием, нашей гордостью, одним из источников дальнейшего развития советской военной науки»[102].

Основными изданиями этого периода, в которых была представлена уже новая версия официальной истории, в том числе и событий под Курском, стали двенадцатитомник «История Второй мировой войны 1939–1945»[103] и «Великая Отечественная война. Краткий научно-популярный очерк»[104]. Главный редактор многотомника министр обороны СССР маршал Советского Союза А.А. Гречко писал, что «это фундаментальное обобщение с позиции марксизма-ленинизма Второй мировой войны не только в советской, но и в мировой историографии. Подготовка капитального труда по истории Второй мировой войны – это не только опыт коллективного творчества, но и опыт разработки единой концепции советской исторической науки по важнейшим проблемам мировой войны». В действительности же, кроме внешнего оформления и выдержек из докладов Л.И. Брежнева, издания не несли ничего принципиально нового, да и не ставилась перед ними такая цель. Интересны в этой связи воспоминания уже цитировавшегося выше полковника В.М. Кулиша, который был лично знаком со многими авторами этого труда: «Издание новой 12-томной истории Второй мировой войны было поручено специально созданному для этой цели Институту военной истории. Но работа затягивалась, недоставало соответствующих источников и материалов. Чтобы ускорить процесс, не нашли ничего лучше, чем воспользоваться изданными или готовившимися к печати мемуарами Г. К. Жукова, А.М. Василевского, А.А. Гречко, И. С. Конева, К.А. Мерецкова, К. К. Рокоссовского и других. Но так как они готовились вскоре после XX съезда КПСС, потому по своему содержанию не во всем подходили в качестве источника для нового издания, при Главпуре СА и ВМФ учредили специальную группу. Перед ней поставили задача соответствующей доработки и редактирования отобранных произведений»[105]. То есть сначала писали источники, как это требовалось «сверху» (проще говоря – фальсифицировали источниковую базу), а потом на их основе готовили двенадцатитомник. Вот так создавался это «фундаментальный труд», да и, в общем-то, и вся история Великой Отечественной.

Но на этом процесс «сотворения истории» минувшей войны не завершался. Ведь многие ветераны были ещё живы и занимались литературным трудом. Поэтому эти сфальсифицированные академические издания были превращены в эталон для оценки всех военно-исторических работ и мемуаров по Великой Отечественной войне. «По указанию ЦК КПСС, – вспоминает бывший сотрудник ИВИ МО РФ В.О. Дайнес, – все мемуары проходили строгую проверку на предмет соответствия их 12-томной «Истории Второй мировой войны» и 8-томной Советской военной энциклопедии. В институте был создан отдел военно-мемуарной литературы, который вносил правки в воспоминания участников войны. Приходилось этим заниматься и автору данной книги [В.О.Дайнесу. – В.З.]. Времена были такие…»[106].

О том, как на практике функционировал этот «идеологический фильтр» и как он влиял на качество изданий даже известных и уважаемых авторов, на примере своей книги воспоминаний рассказывал маршал Советского Союза А.М. Василевский: «Когда шла в Политиздат моя книга, её сразу, конечно, взяли под контроль. Послали на отзыв в Институт марксизма-ленинизма. Я, конечно, дал туда рукопись: мол, хорошо, проверяйте…Читал её сотрудник института Миносян. Он всё проверил и позвонил мне. Говорит: «Александр Михайлович, всё, всё правильно. Я Вашу рукопись верну». А сам… взял да и отправил (как потом мне объяснили, «по указанию инстанции») в Институт военной истории замполиту Махалову. А тот разобиделся, поднял шум: почему не сразу в наш институт? Здесь рукопись стали «мариновать», придираться к мелочам… был у меня потом разговор по этому вопросу с начальником Института военной истории генералом Жилиным. Он мне: «Александр Михайлович, отношение нашего института к Вам замечательное, мы перед Вами преклоняемся» и т. д. Но я-то вижу, что эти слова не всегда подкрепляются делом. Короче говоря, после всех просмотров и проверок некоторые места из рукописи, а потом и корректуры моей книги буквально вытравлялись под предлогом «нежелательности» или какой-то «секретности» [107].

В это время не только было мало честной военной мемуарной литературы, но она и не была востребована. Так как для её восприятия отсутствовали необходимые условия. Система общественных наук в 1970-1980-е годы полностью закоснела, проводить, а не имитировать научную работу было просто невозможно. Обычный же читатель для понимания и осмысления крупных войсковых операций должен был иметь подготовку и определенный уровень правдивых знаний по теме, а именно этого и стремились не допустить органы цензуры. Ибо понимание истинного хода войны, внутренней взаимосвязи событий, причин побед и поражений обязательно приводило к возникновению вопросов, связанных с государственной политикой и состоятельностью ключевых фигур в руководстве страны. А в условиях закрытого общества, каковым был СССР, буйным цветом цвели лишь мифы и легенды, такие как о грандиозном сражении у Прохоровки.

Главным «историографом» этого сражения в 1970-е годы продолжал оставаться П.А. Ротмистров. Его статьи и книги выходили из печати с завидной регулярностью. Например, в 1972 г. была опубликована работа «Время и танки», в которой не только повторялись привычные дифирамбы 5-гв. ТА и прозорливости её командования, но Павел Алексеевич попытался ещё и развить выдвинутый им в 1964 г. в беседе с полковником Ф.Д. Свердловым тезис о том, что 12 июля 1943 г. его армия якобы решила стратегическую задачу за весь Воронежский фронт[108]. Нелепость этого утверждения было очевидна даже неспециалистам. Вот как отзывался об этом труде известный белгородский краевед, ветеран войны А.С. Стеценко в письме полковнику Г.А. Колтунову: «Недавно попалась мне книга П.А. Ротмистрова «Время и танки». До Курской битвы я с удовольствием читал автора…Но как только на страницах повествования появляется Прохоровка, так здесь Ротмистров на коне с обнажённой саблей. Показав роль 5-гв. ТА в Прохоровском контрударе, автор отмечает, что, используя этот успех (5-гв. ТА), перешли в наступление войска Брянского фронта и левого крыла Западного фронта[109]. М. Попов[110] и А. Соколовский[111], видите ли, ждали результатов Прохоровского сражения и лишь потом перешли в контрнаступление. Выходит, что войска двух фронтов вводились в сражение в зависимости от успеха Ротмистрова. Как это шито белыми нитками. Пропадает весь интерес к авторскому повествованию»[112]. Однако мнение соотечественников Павла Алексеевича, судя по всему, особо не волновало, поэтому подобного рода идеи он продолжал генерировать и в дальнейшем.

К началу 1980-х годов в историографии Курской битвы чётко обозначается две важных особенности. Во-первых, легенда о Прохоровке приобрела небывалый, даже, можно сказать, колоссальный по размаху масштаб. К ней обращалось столь значительное число авторов различных работ, что она почти полностью затмила остальные сражения Курской битвы на южном фасе. В результате произошла удивительная метаморфоза, отдельные исследователи и мемуаристы, особо не вникая в суть проблемы, термин из арсенала пропаганды военной поры, «прохоровский плацдарм» стали применять для обозначения всей территории, где вели оборонительные сражения войска Воронежского фронта в июле 1943 г., без привязки к станции Прохоровка. В этот «плацдарм» были включены события, происходившие не только на прохоровском направлении, но и на обоянском и восточнее Белгорода.

Во-вторых, литература о боевых действиях у этой небольшой станции из научно-исторической стала перерождаться в военно-художественную, формально оставаясь первой. Если до этого момента книги писали, как правило, историки или участники битвы, и в них основное внимание уделялось крупным вопросам сражения, то теперь ситуация изменилась коренным образом. Вместо изучения сражения подавляющее большинство авторов начало заниматься его популяризацией, и, как правило, люди это были далёкие от военной истории и армии, но с большим творческим «запалом». Всё чаще стали появляться издания, где вместо анализа боевой работы войск на широкой архивной базе источников шло поверхностно-схематичное изложения событий, не имевших между собой внутренней взаимосвязи, вперемешку с цитатами из поэтических произведений, газетных публикаций и пропагандистских листовок[113]. А описание кульминационных моментов сражений в подобных трудах было схоже с полётом мысли авторов эпических художественных произведений. Вот, например, как В.И. Кардашов в книге «5 июля 1943 г.» подаёт начало контрудара 5-й гв. ТА: «В 8.30 утра 12 июля контрудар начался. Примерно в это же время в атаку пошли фашистские танки. Грянул встречный бой! Пусть читатель в погожий день выйдет в просторное колхозное поле. Будь это весна, лето или осень, почти наверняка в поле, рядом или в отдалении, трудится трактор или комбайн, и звук мотора отчётливо слышен даже на расстоянии двух-трёх километров, особенно если ветерок дует с той стороны. Если же трактор или комбайн приблизятся, то шум их моторов становится достаточно сильным. Пусть читатель представит, что на обычном поле длиной в пятнадцать и шириной всего в несколько километров съехались не одна-две машины и даже не десять, а 1200! И моторы их работают неравномерно, как то полагается в повседневной мирной работе, а рывками: то взревут, то сбавят обороты, то опять взревут…

Пусть читатель представит, что эти машины не просто движутся друг другу навстречу, но и ведут, не жалея снарядов, лихорадочный артиллерийский огонь. Кроме танков, огонь ведет, и тоже из сотен стволов, противотанковая артиллерия. Беспрерывно рвутся тысячи снарядов, и если они попадают в цель, то за этим нередко следует взрыв боеприпасов боевой машины, и тогда многотонные башни танков взлетают в воздух и отлетают на десятки метров!..

Пусть читатель вообразит, что спустя всего час-два всё это поле будет покрыто сотнями горящих и взрывающихся машин, и дым от них, удушливый и едкий, смешавшись с пылью от взрытой гусеницами, взорванной, распятой земли, плотной пеленой застелет все вокруг и поднимется огромным столбом в небо. А там, в этом небе, сходятся в смертельных схватках десятки и сотни истребителей и бомбардировщиков, и сбитые самолеты тоже падают и взрываются на том же поле…

Пусть читатель попытается представить себе всё это, а затем вспомнит и осознает, что всё это должен был выдержать и вынести на себе наш советский воин, вынести и сражаться, сражаться до конца… На прохоровском поле развернулся

То, что в приведённом выше отрывке нет и толики правды (за исключением даты), ни автора, ни издателей не волновало в принципе. Подобные героические опусы составлялись якобы для более доходчивого изложения молодому поколению героического прошлого. В действительности же цель была иной: опустить над теми событиями «дымовую завесу» поплотнее, чтобы понадёжнее скрыть всё, что не положено было знать обычному советскому человеку о минувшей войне.

Как известно, история имеет не только большую познавательную ценность. Это неисчерпаемый кладезь практического жизненного опыта народа, приобретённого тяжёлым трудом, кровью и переживаниями, который не теряет с годами свою значимость и актуальность, особенно в морально-этическом плане. Использование этого опыта в современных реалиях помогает более эффективно решать насущные проблемы нашей жизни. Перебрасывая мостик из прошлого в настоящее, мы сохраняем тесную связь поколений, которая и является прочным фундаментом любого здорового общества. Подобные же книги наносят огромный вред. Подменяя реальные события истории всякого рода выдумками, они подрывают эту основу, девальвируют опыт прошлых поколений, а значит, веру молодёжи в морально-нравственные ценности, заложенные нашими предками, подрывают уважение к ним. И, что крайне важно, они губят у молодых живое стремление узнать настоящую, не приукрашенную жизнь предков, их подлинные свершения и подвиги. Причём работают эти «мины замедленного действия» на протяжении десятилетий, подобно постепенно растворяющемуся опасному химикату, который, попадая в почву, губит всё живое вокруг.

Глубоко убежден, какими бы мотивами ни руководствовались люди, искажавшие события минувшей войны, они наносили непоправимый вред не только истории как науке. Их усилиями формировалось ложное восприятие прошлого нашего Отечества у идущих им на смену поколений, а молодежь воспитывалась на надуманных, оторванных от реальной, земной жизни образах героев, у неё создавалось искажённое представление о делах и советских людях той страшной и героической поры.

Примерно с середины 1970-х годов предпринимается попытка создать Прохоровку-2 на северном фасе Огненной дуги, т. е. «поднять» бои в районе станции Поныри до масштаба Прохоровского сражения. Но «проект» не увенчался успехом. Эта идея возникла у местных властей под влиянием ветеранских организаций, часто проводивших встречи на местах былых боёв в Курской и Орловской областях. Москва необходимости в этом не нашла, а областных ресурсов (материальных, кадровых, доступа к государственной системе пропаганды) для реализации замысла не хватало. Поэтому всё ограничилось проходящими публикациями в газетах да выпуском брошюрок из серии «В помощь агитатору» с незатейливым текстом, рассказывающим о том, что судьбу немецкого наступления на Курск летом 1943 г. решили два сражения на юге – под Прохоровкой и на севере у станции Поныри.

Как и о боях под Прохоровкой, о сражении за Поныри широкая общественность нашей страны впервые узнала благодаря военным репортёрам. В начале июля 1943 г. известный прозаик и журналист подполковник К.М. Симонов, будучи в командировке на Центральном фронте, провёл несколько наиболее напряжённых суток Курской битвы в войсках 13-й А, которая обороняла, в том числе и район Понырей. Результатом этой поездки стали несколько статей, опубликованных им в «Красной Звезде»[115]. Их главными героями были воины 129-й отдельной танковой бригады полковника Н.В. Петрушина, которая сыграла важную роль при отражении удара противника на этом участке. Но, к сожалению, ни в одной из публикаций по требованию военной цензуры название станции не было упомянуто. Из-за этого о том, что события, описанные К.М. Симоновым, происходили у Понырей, стало известно позже. Тем не менее его статьи – это интересный, подробный и главное написанный со слов очевидцев и участников сражения, материал, который для исследователя и сегодня имеет определённое значение. Впервые в связи с битвой под Курском название этой станции в открытой печати было упомянуто в поэме «Поныри», напечатанной в «Комсомольской правде» 20 августа 1943 г.[116] Её автор – известный поэт, майор Е.А. Долматовский, в то время служил в газете Центрального фронта «Красная Армия» и был очевидцем сражения.

В своём произведении он талантливо описал героизм советских воинов, проявленный в боях за эту крохотную часть русской земли. Естественно, поэма не имела никакого отношения к научному исследованию сражения, она стала первым большим поэтическим произведением о событиях на Курской дуге и настоящим памятником защитникам её северного фаса. В 1946 г. она была издана отдельной брошюрой[117] и, к сожалению, вместе со статьями К.М. Симонова, продолжительное время являлась единственным доступным для широкой общественности письменным источником информации о сражении у станции летом 1943 г.

Кстати, интересная деталь. Одна из тех июльских статей К.М. Симонова «Охотник за «пантерами»[118] легла в основу одного из советских мифов о том, что немецкие самоходные установки «Фердинанд» и танки «Пантера» – это одно и то же, следовательно, и использовалась эта техника и на северном, и на южном фасе Курской дуги. Дело в том, что даже сразу после завершения «Цитадели» в войсках Красной Армии ещё не было ясности в том, что «Фердинанд» и «Пантера» – это название разных образцов вооружения. К.М. Симонов же, посвятив свой материал боевым делам лейтенанта А.В. Ерохина, командира танка 129 отбр, который со своим экипажем якобы[119]подбил шесть «Фердинандов», назвал статью «Охотник за «пантерами». Кроме того, в уста своего героя он также вложил слова однозначно говорящие, что на фронте «Фердинанда» называют «Пантерой». Через некоторое время в той же «Красной Звезде» была помещена статья специального корреспондента подполковника Л. Высокостровского с рассказом о «Фердинандах» и «Тиграх»[120] и об особенностях их применения противником, а о «Пантерах» – ни слова. При отсутствии иной информации, статья известного писателя, вышедшая в одном из самых массовых советских изданий, наряду с публикациями в армейских газетах его коллег по перу, сыграла свою роль – в общественном сознании, исторической литературе и даже в музеях постепенно закрепилось мнение, что «Фердинанд» и «Пантера» – один и тот же тип бронетехники. Об этом наглядно свидетельствует подпись к фотографии, которая была размещена в первой послевоенной экспозиции Курского краеведческого музея, посвященной событиям июля 1943 г. В ней чётко указано: «Подбитые самоходные пушки «Фердинанд»/они же «пантеры»/Орловско-Курское направление. 28.07.1943 г.»[121] (смотри фото в первой вкладке).

Вплоть до развала СССР в научной литературе обороне Понырей особого значения не придавалось. Ни гражданскими, ни военными учёными не было подготовлено ни одной отдельной работы по этой проблеме. Не уделяли большого внимания сражению и средства массовой информации. Первая официальная версия событий у станции была опубликована лишь в 1953 г. в Большой советской энциклопедии. В ней справедливо отмечено, что «утром 5 июля 1943 года… два танковых корпуса 9-й немецко-фашистской армии направили свои удары на Ольховатку и Поныри, стремясь прорваться к Курску на кратчайшем направлении. Вспомогательный удар нанесли армейский корпус северо-восточнее Понырей в 5 час. 30 мин. и танковый корпус северо-западнее от Ольховатки в 7 час. 30 мин.»[122].

Однако уже в начале 1960-х г. подход к изложению событий изменился, и начало сражения стали описывать по-иному: противник нанёс главный удар только в направлении Ольховатки, но, встретив здесь упорное сопротивление, через несколько дней после начала Курской битвы якобы развернул основные силы на Поныри (чего в действительности не было). Однако и этот манёвр врага также успехом не увенчался, благодаря стойкости и мужеству советских воинов. Такая трактовка событий, например, приведена в Советской исторической энциклопедии[123], вышедшей в 1965 г.; в Большой советской энциклопедии[124] (1973 г.) и других фундаментальных изданиях 1970-1980-х годов[125]. Причём основная заслуга в отражении удара вермахта в р-не ст. Поныри принадлежала якобы лишь 307-й сд. И немудрено, начиная с 1960-х годов основным источником информации о боях за Поныри стали публикации и мемуары её командира генерал-майора М.А. Еншина[126]. Они были небольшие по объёму, но крайне тенденциозные, наполненные хвалебными славословиями в адрес своего своей дивизии. Красочно описывая, безусловно, достойные боевые дела подчинённых, генерал и словом не обмолвился о своих соседях, двух мощных соединениях: 3-м танковом корпусе генерал-майора М.Д. Синенко и 18-м гв. стрелковом корпусе генерал-майора И.М. Афанасьева, которые, как и 307-я сд, сыграли ключевую роль в обороне этого узла сопротивления. Поэтому длительное время участие воинов этих подразделений в одном из ключевых сражений Курской битвы находилось в тени.

Большой вклад в закрепление ошибочного представления об общем ходе наступления немецких войск на поныровском направлении внёс маршал Советского Союза К.К. Рокоссовский. В его мемуарах также утверждалось, что, «не добившись успеха 6 июля в центре и на левом фланге нашей 13-й армии, противник с утра 7 июля перенёс основные усилия на Поныри»[127]. С чем было связан такой крутой поворот в трактовке тех событий – непонятно. Возможно, с желанием идеологических структур, ответственных за освещение исторических событий, показать, что советская оборона под Курском на всех направлениях была непреодолимой для врага. Есть основания полагать, что именно точка зрения К.К. Рокоссовского, имевшего большой авторитет в обществе и армии, изложенная в его публикациях конца 1950-х годов, и была принята за основу, без критического анализа и глубокого изучения документов.

Безусловно, бои за эту небольшую станцию носили крайне ожесточённый, кровопролитный характер и длились непрерывно несколько суток. Вот лишь одна деталь, свидетельствующая о высочайшем уровне напряжения и накала боевых действий в этом районе. В ночь на 10 июля 1943 г. командование ГА «Центр» из-за крайне высоких потерь было вынуждено сменить наступавшую на станцию 292-ю пехотную 10-й моторизованной дивизией. Подобного случая не было нигде в районе Курской дуги за весь период проведения операции «Цитадель». Поныри были «не одной из многих «болевых точек» битвы. Удержание этого узла сопротивления советскими войсками имело важное значение для срыва планов Берлина. Тем не менее сравнивать бои у Понырей с событиями под Прохоровкой неверно, т. к. их масштаб был совершенно иным. За Прохоровку вели боевые действия два танковых корпуса (2-й тк СС и 3-й тк) вермахта (каждый сравним по численности с советской общевойсковой гв. армией) и три советских общевойсковых армии (69-я, 5-я гв. и 6-я гв. А) плюс 5-я гвардейская танковая армия, а в Понырях – один немецкий танковый (41-й тк) и два советских корпуса (3-й тк и 18-й гв. ск). Таким образом, по численности группировки противоборствующих сторон действовавшие у этих станций отличались в разы. Следовательно, и задачи, решавшиеся ими, существенно отличались по значению и размаху.

Важным фактором, склонившим чашу весов в сторону прекращения попыток мифологизации сражения за Поныри, стало отсутствие серьёзной основы для этого. Если легенду о Прохоровке начали сознательно формировать уже через несколько недель после сражения с сугубо практической целью – прикрыть «дымовой завесой» просчёт и высокие потери, а окончательный вид она приобрела стараниями всей пропагандистской машины СССР лишь через 30 лет после рождения, то создавать миф о Понырях изначально практической надобности не было. Если не считать понятного желания областных властей создать на месте сражения достойный мемориал её защитникам за счёт средств союзного бюджета. Это сражение прошло в основном по намеченному командованием Центральным фронтом плану и оказалось вполне успешным. При тех силах и средствах, которые сосредоточило здесь советское командование, по-другому и быть не могло. «Лепить» же легенду без исторического фундамента практически на пустом месте через десятилетие дело крайне сложное и неблагодарное. Поэтому затея и провалилась.

Таким образом, к моменту распада СССР с различной степенью активности работа по изучению Курской битвы велась. Однако у советских историков не было реальной возможности глубоко, всесторонне изучить и объективно оценить её в целом, а результаты своих исследований донести до широкой аудитории. Практически вся литература по этой теме была существенно «отлакирована» цензурой, просчёты и недоработки заретушированы, документальные источники засекречены, а отдельные неудачные бои подавались как выдающиеся победы советского оружия. Причём в 1970–1980 гг. ситуация особенно ухудшилась. Во-первых, сократился выпуск научных изданий, при этом усилилось стремление цензурных органов выхолостить до предела открытые публикации, придав им поверхностно-описательный характер. Мемуары полководцев и военачальников «чистились» и правились, чтобы убрать из рукописей любые оценки и обобщения, которые могли вызвать у читателей сомнения или недоверие к официальной трактовке битвы.

Во-вторых, усилилось давление властных структур на авторов и творческие коллективы с целью не допустить появления «идеологически вредных» работ, т. е. с глубоким всесторонним анализом событий и адекватными выводами. Поэтому свободный доступ в военные и государственные архивы по-прежнему был закрыт для исследователей. Хотя в это время на Западе значительная часть документов минувшей войны уже была рассекречена. Всё это привело к тому, что в СССР за весь послевоенный период не было издано ни одного научного труда, в котором подробно, с использованием имеющейся базы советских и трофейных документальных источников анализировался как период подготовки, так и ход Курской битве в целом. Единственная книга Г.А. Колтунова и Б.С. Соловьёва «Курская битва», увидевшая свет в 1970 г., не только не была доработана с учётом новых возможностей, а, наоборот, сокращена до объёмов брошюры и напечатана лишь однажды, в 1983 г.

В-третьих, открыто игнорировались результаты работы историков и мнение участников битвы, опубликованные в 1960-е годы. Существенно расширился масштаб мифологизации событий под Курском, особенно Прохоровского сражения, помимо средств массовой информации, военно-исторической и мемуарной литературы, к этому процессу более активно и широко начали привлекаться киностудии, телевидение и музеи.

В-четвёртых, ушла в небытие традиция выпуска документальных сборников по истории Великой Отечественной войны для специалистов (преподавателей академий, военных историков), публиковать в открытой печати подлинные материалы по Курской битве. Эффект же от тех архивных материалов, которые всё-таки были напечатаны в «Военно-историческом журнале» в юбилейном 1983 году, оказался сравним с эффектом капли влаги, упавшей на выжженную солнцем почву. Так как к этому времени научная разработка истории Курской битвы практически прекратилась.

Словом, из драматических событий (50 суток тяжёлейших испытаний) для всей нашей страны была сделана «праздничная открытка», прославлявшая мудрость коммунистической партии, под её чутким руководством к лету 1943 г. была создана несгибаемая мощь, разгромившая фашистских захватчиков. Монополия КПСС на освещение прошлого, закрытость военных архивов, наличие двойной цензуры (военной и гражданской) делали невозможным всякие попытки учёных отойти от односторонних оценок и «парадности», выработать новый взгляд на это грандиозное событие Второй мировой войны. Всё это имело крайне негативное влияние на развитие исторической науки в СССР и надолго подорвало доверие народа как к публикациям по теме Курской битвы, так и к официальной военно-исторической и мемуарной литературе в целом. Так, согласно данным всесоюзного социологического исследования, проведенного в 1987–1988 гг. кафедрой идеологической работы Академии общественных наук при ЦК КПСС, только 3 % опрошенных читали журнал «История СССР»[128], который на тот момент считался одним из самых авторитетных академических изданий. Схожая картина складывалась и по другим историческим журналам. Хотя напомню, в этот момент наблюдался небывалый всплеск интереса нашего общества к прошлому страны и печатным изданиям, которые публиковали статьи по этой проблематике.

Начало 1990-х годов было ознаменовано качественными изменениями в подходе к изучению всей отечественной истории и Великой Отечественной войны в особенности. Хотя это было тяжёлое время для нас, шло разрушение социально-экономического строя. И тем не менее оно характеризовалось широким плюрализмом мнений, поиском иных форм и методов работы исследователей. Большинство прежних оценок и выводов подверглись серьёзному пересмотру, стали формироваться новые взгляды и на Курскую битву, и на роль отдельных личностей в ней. Поворотным моментом для её изучения на новой основе стал 1993 г., именно тогда произошли три важных события, по сути запустившие начало процесса честного, глубокого и всестороннего изучения сражений на Огненной дуге.

Во-первых, в ЦАМО РФ был снят гриф секретности с боевых документов Красной Армии за 1943 г. (до фронта вкл.), в том числе и воинских формирований, участвовавших в отражении летнего наступления гитлеровцев на Курск. Это дало возможность работать с архивными материалами гражданским исследователям, привело к широкому обсуждению в открытой печати результатов сначала наиболее спорного события битвы – контрудара 12 июля 1943 г., а затем и всего комплекса проблем, связанных с битвой, на основе новых источников.

В 1993 г. вышел сборник «Гриф секретно снят» под редакцией Г.Ф. Кривошеина, в котором приводились ранее секретные статистические данные о потерях живой силы РККА по операциям в годы войны. И хотя этот труд уже в то время подвергся справедливой критике за политическую ангажированность и неточности (в частности, по потерям Воронежского фронта в Курской оборонительной операции), он стал своеобразным ориентиром в работе историков.

Во-вторых, вместе с исчезновением Советского Союза с мировой карты ушла в небытие и цензура, у историков появилась реальная возможность делать выводы и давать оценки, опираясь не на принцип политической целесообразности, а на фактические результаты своей научной работы.

В-третьих, в Москве была проведена научная конференция, посвящённая 50-летию битвы под Курском, с участием зарубежных учёных. В ходе её работы отечественные историки смогли напрямую пообщаться с коллегами, обменяться мнениями, обсудить ряд важных проблем и событий лета 43-го. В беседе со мной полковник Ф.Д. Свердлов отмечал: «Главным результатом конференции стало установление прямых и устойчивых связей с американскими исследователями, что дало возможность получения трофейных источников из Национального архива США, где хранились и уже давно были доступны для изучения документы вермахта, в том числе и его войск, участвовавших в Курской битве».

Следующей важной вехой на этом пути стала публикация в 1997–1999 гг. издательством «ТЕРРА» документов НКО СССР, Генерального штаба, Ставки ВГК и фронтов за 1943 г. Важная деталь, к этому моменту за весь послевоенный период в открытой советской печати было опубликовано около 200 подлинных отечественных документальных материалов, относящихся к событиям на Огненной дуге. Большая часть, примерно 60 единиц, в периодических журналах[129], это преимущественно документы Ставки ВГК и фронтов. Около 40, в основном оперативно-тактического характера, были включены в несколько выпусков «Сборника боевых документов Великой Отечественной войны». Более 40 – помещены в трёх томах закрытого издания «Сборник документов Верховного Главнокомандования за период Великой Отечественной войны»[130]. Кроме того, около 20 документов, касающихся крупных вопросов стратегического планирования и хода отдельных сражений, публиковались в мемуарах советских военачальников и полководцев Г.К. Жукова, А.М. Василевского, К.С. Москаленко и др. Значительный массив архивных материалов, главным образом о хозяйственной деятельности войск и их повседневной жизни, печатался в сборниках областных издательств[131]. Столь мизерное относительно масштабов битвы количество подлинной документации, естественно, не способствовало её всестороннему изучению. Вместе с тем каждая из упомянутых подборок документов, как правило, готовилась под заранее разработанную и нередко тенденциозную концепцию, призванную обеспечить не научную, а идеологическую задачу. В силу этих причин среди этих источников, естественно, не могло быть таких, которые бы свидетельствовали об ошибках и просчётах советского командования, высоких потерях войск Красной Армии, их причинах и т. д. Поэтому хотя в то время эти материалы и давали определённый толчок к поступательному движению по осмыслению истории битвы, но они не помогали формировать целостное, правдивое представление о ней, и даже, наоборот, их использование части вело к однобокому, искажённому видению событий коренного перелома в войне.

Документов, включённых в многотомник изд-ва «ТЕРРА», оказалось значительно больше, охват изложенных в них проблем шире, и, что очень ценно, они не подвергались предварительной жёсткой цензуре. Только в 15-м тематическом томе[132], посвящённом Курской битве, было собрано 358 документов, в том числе и трофейных. Ещё по несколько десятков были включены в 13,16 и 23-й тома[133]. В них раскрывалась огромная, сложная и вместе с тем творческая работа по планированию, подготовке и проведению советской стороной трёх крупнейших операций: Курской оборонительной, «Кутузов» и «Полководец Румянцев». Это массив источников давал уникальную возможность взглянуть на перелом в войне в стратегическом отношении, детально проследить замысел Ставки ВГК на лето 1943 г. в динамике, – от формирования главных целей и до их воплощения войсками. Попутно отмечу, что часть этих документов были известны советским военным историкам, так как ранее, в 1969 и 1975 гг., уже были опубликованы в сборниках, имевших гриф «для служебного пользования». Теперь же они не только стали доступны широкому кругу исследователей, но и появилась возможность без ограничений использовать информацию из них в монографиях и научных публикациях[134].

Однако уже в течение первых двух-трёх лет после того, как доступ к боевым документам в ЦАМО РФ стал относительно свободным, у большинства отечественных исследователей оптимизма поубавилось. Хотя к подавляющему большинству дел с момента их поступления из действующей армии не прикасалась рука историка и никаких глобальных «чисток» в архиве не было, но на их основе получить подробную, а главное объективную картину боевых действий, даже в ходе крупных операций, оказалось сложно. По крайней мере, без привлечения иных источников. Причин несколько. Первая – низкая исполнительская дисциплина и штабная культура офицеров действующей армии, даже фронтового звена. Из приказа командующего Брянским фронтом от 26 июня 1942 г. «О ведении военно-исторической работы в частях и соединениях фронта»: «Опыт показал, что наряду с хорошим ведением военно-исторической работы и культурой документов в некоторых частях и соединениях фронта всё ещё налицо имеется ряд недочётов и недостатков:

1. Журналы боевых действий ведутся формально, поденные записи чрезвычайно коротки, сухи, не дают полной картины боевого дня: зачастую не включают в себя даже выдающиеся подвиги (…); иногда записи делаются карандашом, неразборчиво и неряшливо; на титульном /первом/ листе не указывается, кто персонально ведёт «Журнал»; требуемые штабом фронта копии «Журналов боевых действий» за истекший месяц не всеми штабами предоставляются; необходимые схемы – хода боевых действий; сводки – донесения о боевом и численном составе своих сил и сил противника, сведения о потерях и трофеях к «Журналу» не прилагаются.

2. Требуемые «Отчёты» о проведённых боевых операциях своевременно не предоставляются.

3. Отчётные карты / оперативного и разведывательного отделов/отделений не ведутся систематически. Составители карт иногда «забывают» поставить дату, собрать нужные подписи – заверяющие карты, как отчётный документ.

4. Фото/иллюстрационные/документы не собираются, необходимые фотоснимки не делаются. В частях, как правило, отсутствуют фотодокументальные альбомы.

5. Многие телефонные переговоры командармов, наштармов, командиров корпусов и дивизий, имеющих огромный исторический интерес, не записываются…

9. До сих пор не обеспечена достаточная сохранность документов, в особенности при перевозке в условиях боевых действий…»[135]

Подобные проблемы были не только в войсках Брянского фронта. Схожая ситуация наблюдалась по всей действующей армии практически до конца войны, хотя со второй половины 1944 г. она начала постепенно меняться в лучшую сторону.

Вторая – рутинные правила делопроизводства в войсковых штабах, которые требовали по истечении определённого периода боевых действий накопившуюся документацию сортировать «по степени исторической значимости» и отправлять одну часть в архив, а другую – уничтожать за ненадобностью. Для примера приведу выдержку из распоряжения войскам 70-й А № 1/0254483 от 21 июля 1943 г.: «Командующий приказал: во исполнение приказа командующего Центральным фронтом за № 024 от 10 июля 1943 г. в целях разгрузки управлений, служб и отделов армии от архивных дел за первое полугодие 1943 г. и оставленных за ненадобностью дел за другие периоды создать по каждому управлению, службе и отделу армии распоряжением своего начальника (!) комиссию, на которую возложить:

1. Просмотр и отбор на хранение в Центральный архив дел и материалов, имеющих практическую надобность и историческую ценность, а дела, не имеющие исторической ценности и утратившие практическую надобность, уничтожить (!) путем сожжения с оформлением установленного приказа»[136].

Анализом накопившихся документов занимались офицеры, как правило, не имевшие высшего образования[137], а тем более необходимой подготовки, чтобы по достоинству оценить этот массив источников, да и желания особо разбираться в тонкостях исторической науки тоже. Кроме того, по итогам операций, где были крупные провалы или серьёзные неудачи (высокие потери соединений и т. д.), во всех соединениях проходили проверки и изымались первичные документы в качестве приложения к отчёту комиссий, и потом они, как правило, не возвращались в прежние штабы, а уходили «наверх». Поэтому многие ключевые события, например, сражений на Курской дуге, даже сейчас анализировать крайне сложно.

В то же время нельзя не отметить, что в 1990-е годы наряду с открывшимися широкими возможностями существенно снизилось внимание научно-исследовательских учреждений к разработке истории Великой Отечественной войны. На это повлияли несколько факторов. В стране бушевал кризис, она находилась в стадии слома старой и формирования новой общественно-политической системы. Тема минувшей войны, являвшаяся ранее одной из основных в идеологической работе КПСС, теперь считалась неактуальной, а те, кто её пытался поднимать на серьёзный научный уровень, попадали в разряд в лучшем случае реакционеров и ретроградов.

Вместе с тем, в это время произошёл разрыв, нанёсший сильный урон отечественной исторической науке. Когорта советских военных историков-фронтовиков по естественным причинам отошла от активной научной работы. А молодежь, которая шла им на смену, лишь начинала путь в профессии, но, к сожалению, учить её по-настоящему было уже некому. Поэтому началось сокращение числа квалифицированных и опытных специалистов по военной тематике. Да и желающих стать учёными-историками тогда было немного. Волна негативной информации о нашем прошлом, в том числе и о событиях Великой Отечественной войны, захлестнувшая общество, острые споры о трагических страницах истории Советского Союза заставляли молодых людей, планировавших посвятить жизнь науке, задуматься о возможности реализовать себя именно в области истории. Военная тематика казалась особенно политизированной, непрестижной и бесперспективной. Поэтому, даже избрав профессию историка, значительная часть аспирантов и молодых ученых старались заниматься «безопасными» проблемами Древнего мира, Средневековья, в крайнем случае дореволюционной России, которые гарантировали от негативного влияния идеологических течений и обвинения в «очернительстве нашего светлого прошлого» и т. д. Таким образом, хотя возможности вывести, в том числе и историю Курской битвы, на качественно новый уровень расширились, научный анализ Второй мировой войны и особенно Великой Отечественной оказался в загоне и был отдан на откуп дилетантам, «идеологическим флюгерам» и коммерсантам. В результате особенностью значительной части российской военно-исторической литературы, появившейся в это время, стали: отсутствие глубокого анализа, примитивизм в оценках, некритический подход к используемым источникам и откровенное передёргивание фактов, т. е. всё то, что объединяет определение «исторический дилетантизм». Трудно не согласиться с академиком А. Чубарьяном, который справедливо отмечает: «Очень многие книги, выходящие в наше время под названием «исторической беллетристики», несут на себя печать именно такого опасного для общества дилетантизма. Выражаясь предельно деликатно и мягко, можно заметить, что подобные сочинения основаны на крайне слабом знании исторических фактов и процессов и весьма обширном привлечении различных мифов и откровенных домыслов. В особенности это относится к освещению событий XX века. Когда из книги в книгу, даже проникая в некоторые учебники, кочуют недоказанные достоверными источниками версии»[138]. Наглядным примером этого может служить тот факт, что и сегодня в учебниках по истории России для 11-го класса по-прежнему фигурируют придуманные в июле 1943 г. штабом 5-й гв. ТА формулировки и цифры: «12 июля советские войска нанесли встречный контрудар. В районе деревни Прохоровка произошло крупнейшее танковое сражение Второй мировой войны: на поле боя одновременно (!) находилось свыше 1200 танков и самоходных орудий»[139]. Такие же байки повторяются и в учебных пособиях для студентов высших учебных заведений[140].

На этом фоне и внутри страны, и за рубежом предпринимались попытки фальсифицировать историю XX века, заменить старые мифы на новые, использовать неоднозначность трактовки отдельных событий, в том числе и Курской битвы, как инструмент политической борьбы и влияния на подрастающее поколение.

Тем не менее коренные преобразования в общественно-политической жизни вызвали бурный интерес общества к своему прошлому. Благодаря произошедшим масштабным изменениям уже в конце 1990-х годов начали появляться первые обнадёживающие результаты. Но по-настоящему процесс переосмысления истории Курской битвы и в среде отечественных исследователей, и всего нашего общества начался в первые несколько лет нового столетия. А его первое десятилетие стало наиболее плодотворным для историографии этого грандиозного события. Развернувшаяся в это время активная научно-исследовательская и издательская деятельность по масштабу и результатам не только сравнима с работой советских учёных 60-х годов, но и в некотором отношении заметно опередила её. Выходившие в это время военно-исторические труды имели свои характерные особенности. В первую очередь следует отметить появление по-настоящему свободных от идеологических шор и с крупной базой документальных источников исследований, посвящённых анализу сражения за Прохоровку.

Первое из них, «Прохоровка – взгляд через десятилетия»[141], было опубликовано в 2002 г. Во включённом в сборник очерке «Прохоровское сражение» путём сопоставления и анализа значительной базы рассекреченных документов из ЦАМО РФ, не публиковавшихся ранее воспоминаний участников сражения и трофейных документов впервые в деталях раскрывались планы противоборствующих сторон и ход боевых действий в районе станции с 10 по 16 июля 1943 г. На богатом фактическом материале было доказано, что, вопреки официальной точке зрения, в первый день контрудара войск Воронежского фронта в этом районе не было грандиозного встречного танкового сражения. Командование корпуса СС, опасаясь окружения боевой группы мд СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер», ещё 11 июля 1943 г. отдало приказ перейти её частям к временной обороне. В результате эсэсовцы встретили главные силы 5-й гв. ТА плотным огнём с места и нанесли им очень большой урон. Гвардейцы не только не выполнили задачу дня, но и на некоторых участках оставили свои позиции под давлением неприятеля. Вместе с тем в очерке впервые было подробно описано игнорировавшееся советскими историками весь послевоенный период окружение 14–15 июля 1943 г. части сил 69-й А в междуречье Липового и Северского Донца (южнее Прохоровки), проанализированы его причины и последствия, приведены данные о потерях стрелковых дивизий 48-го ск в ходе боёв в этом районе и при их выходе из «кольца»[142]. В книге также впервые были опубликованы важные статистические данные по 5-й гв. ТА: её численный состав на вечер 11 июля 1943 г., потери за 12 июля 1943 г. в бронетехнике и живой силе с разбивкой по частям и соединениям, собранные в документальных фондах всех её бригад и полков, хранившихся в ЦАМО РФ[143].

К этой же группе книг следует отнести и монографию Л.Н. Лопуховского «Прохоровка без грифа секретности. Битвы стальных гигантов», увидевшую свет в 2005 г. В ней проведён комплексный анализ боёв на прохоровском направлении. Введённые в научный оборот новые источники позволили автору предложить своё, обоснованное, видение ряда проблем. В частности, по-новому освещён такой важный и крайне трудный для исследования вопрос, как потери личного состава войск Воронежского фронта в ходе отражения наступления ГА «Юг» в рамках операции «Цитадель». Опираясь на подлинные документы, автор изучил и показал формы и методы, которыми пользовалось его командование для сокрытия высоких потерь в живой силе, понесёных во время Курской оборонительной операции.

Отмечая высокое качество проведённого автором исследования, новизну и глубину проработки ключевых проблем, нельзя не отметить, что с рядом его суждений трудно согласиться. В частности, чрезмерно критичным и не всегда обоснованным представляется общий тон его оценок боевой работы старшего и высшего командного состава Воронежского фронта и её результатов. Особенно наглядно это прослеживается в отношении деятельности генерала армии Н.Ф. Ватутина и проводившейся им активной обороны на первом этапе Курской битвы. Так, Л.Н. Лопуховский, без должного анализа сил Центрального и Воронежского фронтов, утверждает, что в ходе контрудара 6 июля 1943 г. К.К. Рокоссовский, столкнувшись с превосходством вражеской бронетехники над нашей, начал якобы действовать более осторожно и взвешенно, чем Н.Ф. Ватутин[144]. Получив данные о высоких потерях бригад 16-го тк, поддерживавшего пехоту 13-й А уже во время первой атаки, командующий Центральным фронтом приказал «…подкрепить боевые порядки пехоты танками и зарыть их в землю для ведения огня с места. Использование танков для контратак разрешалось только против пехоты, а также лёгких танков врага. И только при условии, когда боевые порядки гитлеровцев будут расстроены огнём»[145].

Бесспорно, решение К.К. Рокоссовского в той ситуации было правильным и взвешенным. Но нельзя забывать, что он располагал всеми возможностями для его реализации. Он имел значительно больше ствольной артиллерии и миномётов, чем его сосед, Н.Ф. Ватутин. Поэтому каждый из командующих держал оборону лишь силами и средствами, что выделила Ставка, а не теми, которые были необходимы для этого. Что же касается конкретного случая с 16-м тк, то документы свидетельствуют: получив приказ о запрете проводить танковые контратаки, командующий 13-й А генерал-лейтенант Н.П. Пухов передал командиру 17-го гв. ск генерал-майору А.Л. Бондареву 1-й гв. ад, 378-го иптап и 237-го тп НПП. Имея столь мощный огневой «щит», комкор был в состоянии удерживать рубеж и без активной поддержки бронетехники.

Трудно согласиться и с критикой Л.Н. Лопуховским решения Н.Ф. Ватутина по применению танковых соединений 8 июля 1943 г. на похоровском направлении. «Контрудар, проведённый 8 июля 1943 г. силами пяти танковых корпусов, не считая стрелковых дивизий на фронте до 50 км, не достиг своей цели, – утверждает он. – Хотя только в четырёх танковых корпусах (2, 5-й гв., 2, и 10-го тк) насчитывалось около 600 боеготовых танков и САУ»[146].

Действительно, если подходить формально к выполнению стоявших задач, контрудар оказался неудачным. Боевой клин ГА «Юг» (ударные корпуса 4-й ТА) не был разгромлен, и ни одну часть, не говоря уже о целых соединениях, генерал Г. Гот не снял с обоянского направления для усиления прохоровского, чего и добивалось советское командование. Но это была лишь часть задач. В обстановке, когда немцы ещё владели инициативой, а достаточных сил для удержания их в системе второй армейской полосы было недостаточно, контрудар оставался единственной возможностью противодействовать 4-й ТА одновременно на двух направлениях. 8 июля Н.Ф. Ватутину удалось сделать главное – попытка Гота прорваться к пойме р. Псёл и окружить силы 1-й ТА и 6-й гв. А на смежных флангах 48-го и 2-го тк СС провалилась. Противник не только не смял 31-й тк 1-й ТА, но благодаря устойчивой обороне, в которой контрудар стал важнейшим элементом, корпус СС был вынужден оставить уже занятые им населённые пункты Весёлый, Рыльский, Малые Маячки, Грезное (Грязное) и отойти на прежние позиции. А 48-й тк так и не смог ликвидировать угрозу из излучины р. Пены на своём глубоком левом фланге.

Вместе с тем, как свидетельствуют трофейные документы, удары танковых соединений западнее Прохоровки имели и более значительные последствия. Именно после того, как 8 июля советская сторона бросила здесь в бой свежие подвижные резервы, Г. Гот и Э. фон Манштейн более серьёзно отнеслись к ситуации на флангах 4-й ТА. Было решено с 10 июля прекратить наступление на север и северо-восток и развернуть 48-й тк на запад и юго-запад (в излучину р. Пена), а 2-й тк СС полностью нацелить на захват Прохоровки и прилегающих к ней территории (высот)[147]. Можно ли считать неудачным контрудар, если враг не только не смог провести запланированное оперативное окружение войск фронта, но и оставил уже захваченную территорию, да к тому же кардинально поменял планы, нацелив свои соединения не на дальнейший прорыв, а на выполнение тактических задач: ликвидацию фланговой угрозы? Ответ очевиден, конечно, нет.

Учитывая, что мне довелось быть причастным к появлению монографии Л.Н. Лопуховского, вкратце остановлюсь на предыстории её создания. После выхода из печати книги «Прохоровка – взгляд через десятилетия», при подготовке которой Лев Николаевич выступал военным консультантом и одновременно редактором, а я – автором текста очерка «Прохоровское сражение» и информационных таблиц, мы решили продолжить совместную работу, и опубликовали сжатый вариант очерка в журнале «Военно-исторический архив»[148], а затем приступили к новой книге как соавторы. Предполагалось, что её основу составит всё тот же текст очерка из книги «Прохоровка – взгляд через десятилетия», который будет дополнен кратким описанием общего хода боёв на обоянском направлении 5-16 июля 43-го и анализом потерь фронтов в ходе оборонительной фазы Курской битвы.

Однако начавшаяся работа показала, что тема Прохорова как самостоятельного сражения уже подготовленным материалом исчерпана. Для того чтобы двигаться дальше, детально разобраться в планах противоборствующих сторон на лето 43-го и, главное, всесторонне оценить процесс их реализации, достигнутые результаты, следует столь же подробно выстроить и проанализировать ход боёв на обоянским и корочанском направлениях. А в перспективе провести исследование сражений и в полосе Центрального фронта. Это требовало значительного времени, сил, и, естественно, не позволило бы отвлекаться на другие проекты. Решения напрашивалось само собой: я оставил работу над совместным с Л.Н. Лопуховским изданием, продолжив разработку темы Курской битвы по своему плану. В результате с 2005 по 2009 г. были опубликованы четыре моих монографии[149], в которых в полной мере реализован замысел комплексного исследования отражения войсками Воронежского фронта удара ГА «Юг» на Курск.

Удалось выполнить задуманное и моему бывшему соавтору. Его труд о Прохоровке не только явился примером качественной научной литературы, но и достойным вкладом в дело сохранения памяти о ключевой роли советского народа в разгроме фашизма. Я рад, что, как отметил Лев Николаевич во вступительной статье к своей книге, при работе над ней он широко использовал в том числе и мои наработки. Думаю, каждому из исследователей приятно осознавать, что результаты его труда востребованы не только широкой читательской аудиторией, но и коллегами-историками.

Важной особенностью отечественной историографии первого десятилетия нового века стало продолжение публикации архивных боевых документов. В этой связи следует упомянуть двухтомник авторского коллектива под руководством В.А.Жилина «Курская битва. Хроника, факты, люди»[150], в который помимо иного справочного материала включены оперативные сводки Генерального штаба РККА и разведсводки штаба ГА «Центр» [извлечения из этих документов] с 5 июля по 23 августа 1943 г. Это был первый после 1967 г. объёмный массив трофейных документов, опубликованный в нашей стране в открытой печати. Причём следует особенно подчеркнуть, что если в сборник «Совершенно секретно! Только для командования!» были включены материалы, касавшиеся лишь планирования «Цитадели», то в двухтомном издании, во-первых, документов значительно больше, во-вторых, в хронологической последовательности выстроены материалы одного из двух стратегических объединений вермахта группы Клюге, которое непосредственно участвовало в её реализации, а затем вело оборонительные бои в Орловской дуге. Ценность этих документов в том, что российский читатель, прежде всего учёные, могли увидеть те события глазами командования противника, ознакомиться с его оценками как общего хода наступления, так и отдельных сражений и боёв, понять их характер, причины наших успехов и неудач вермахта на отдельных направлениях.

Немалый интерес представляют и другие материалы сборника, относящиеся ко второму периоду Курской битвы, в частности «Боевой отчёт командования 2-й танковой и 9-й армии вермахта о боях на Курской дуге за период с 5 июля по 18 августа 1943 г.»[151]. В нём не только дан общий обзор боевых действий в рамках операции «Цитадель», но значительно подробнее изложены события орловской операции противника, решения и мотивы его командования в этот период. Следует обратить внимание и ещё на один, безусловно, интересный документ – «Обзор политико-морального состояния немецко-фашистских войск, действовавших перед фронтом 5-й гв. ТА в период августовских боёв 1943 г.»[152]. Значительный по объёму, очень информативный, с большим числом цитат из боевых и трофейных документов, он наглядно демонстрирует тяжёлое состояние войск вермахта после неудавшегося наступления, раскрывает формы и методы, которые использовало, в частности, командование ГА «Юг», чтобы скрыть упадок боевого духа войск. Выход в свет этого издания стал важным шагом на пути дальнейшего изучения тех событий.

Недавно рассекреченные трофейные и советские документы в это время печатались и в отдельных номерах «Военно-исторического журнала». Наиболее интересными и важными для исследователей Курской битвы стали публикации отчёта 19-й немецкой танковой дивизии об участии её в «Цитадели»[153] и донесение Н.С. Хрущёва о бое 12 июля 1943 г. под Прохоровкой на имя И.В. Сталина[154]. Подобные материалы продолжали печататься в этом издании и в дальнейшем, в начале второго десятилетия текущего века. Среди них в первую очередь следует упомянуть работы С.А. Кузяевой «Безобразие, а не наступление. Приказывают мне гнать пехоту на танки противника. Я уже потерял целый полк»[155] и Ю.А. Бахурина «Наковальня» Гпавного бронетанкового управления Красной армии»[156].

Вместе с тем в это время появляется литература нового типа для нашей страны. Это сборники и информационно-справочные издания, в основу которых были положены данные из закрытого фонда ЦАМО РФ личных дел командно-начальствующего состава РККА[157] и рассекреченные документы штаба бронетанковых и механизированных войск РККА[158], а также материалы отделов и управлений контрразведки «Смерш» фронтов и армий периода

Курской битвы, хранящиеся в ЦА ФСБ[159]. Они не только существенно расширили источниковую базу, дали возможность уточнить ряд важных деталей, особенно относящихся к трагическим для нас моментам битвы, но и, что более важно, позволили начать разработку целого поднаправления в истории событий под Курском, освещающего уровень профессионализма и боевую деятельность старшего и высшего командного звена действующей армии. Для такого рода исследований также ценной явилась книга В. Жилина «Танкисты-Герои 1943–1945 гг.», вышедшая в 2008 г. В ней на новом документальном материале достаточно откровенно, в деталях описан боевой путь ряда командующих танковыми армиями и командиров подвижных соединений, активно участвовавших в Курской битве: С.И. Богданова, М.Е. Катукова, П.С. Рыбалко, А.Г. Кравченко и другие.

Но с сожалением следует признать, что в это время прямой зависимости качества и количества появлявшихся изданий от числа опубликованных новых архивных материалов не прослеживалось. Если в 1960-е гг. цитаты из новых, только введенных в научный оборот документов и их комментарии уже через полгода, а иногда и раньше можно было встретить в книгах и статьях советских историков, то в конце 1990-х г. – начале 2000-х годов такой оперативности можно было только позавидовать. Это свидетельствовало о неготовности наших современников к кропотливой аналитической работе с архивным материалом и о недооценке современным поколением отечественных историков важности изучения подлинных документальных источников по истории Великой Отечественной войны.

Следует отметить, что в настоящее время большая и продуктивная работа по изучению Курской битвы ведётся в регионах. Её качество относительно прежних лет существенно выросло. Особенно хочу отметить активную деятельность курских учёных-историков[160]. Так, в докторской диссертации и публикациях[161] К.В.Яценко комплексному изучению были подвергнуты основные направления деятельности органов власти Центрально-Чернозёмного региона по организации вооруженной борьбы с противником, в том числе оказанию помощи Красной Армии в строительстве оборонительных сооружений весной 1943 г., обеспечению безопасности тыла войск фронтов, оборонявших Курский выступ. В исследованиях доктора исторических наук В.В. Коровина проанализирован процесс организации сопротивления на временно оккупированной территории Центрального Черноземья, уделено существенное внимание мероприятиям по подготовке партизанской борьбы в Курской области накануне и в период битвы.

В то же время на региональном уровне по-прежнему не прекращаются попытки мифологизации отдельных боёв и сражений лета 1943 г. Наглядным примером может служить двухтомник доктора исторических наук Е.Е. Щекотихина «Орловская битва – два года: факты, статистика, анализ». Наряду с желанием отдать дань памяти погибшим, разобраться в том, что в действительности происходило в годы минувшей войны на территории Орловской области, автор поставил перед собой, мягко говоря, неподъёмную с точки зрения исторической науки задачу, которая определена уже самим названием книги. Он попытался доказать, что боевые действия на Орловщине и в соседних с ней областях в первые два года войны – это не цепь самостоятельных операций, которые были призваны решать оперативно-тактические и стратегические задачи, возникшие на момент их проведения, а «единое непрерывное сражение – Орловская битва, включавшая в себя тесное взаимодействие операций как оборонительного, так и наступательного характера»[162]. Те, кто знаком с ходом боёв на центральном участке советско-германского фронта, в том числе и в период Курской битвы, прекрасно поймут – оценка весьма спорная. Кроме того, в книге делается ещё один парадоксальный вывод: «…Великая Отечественная война, как и Вторая мировая, достигли своей кульминации не просто в сражениях на Орловско-Курской дуге, а в Орловской стратегической наступательной операции «Кутузов»[163]. Вот так! Как будто и не было 49 суток напряжённейших и кровопролитнейших сражений под Белгородом и Харьковом. Несколькими строчками автор перечёркивает усилия и жертвы сразу трёх фронтов – Воронежского, Степного и Юго-Западного в борьбе с наиболее мощной вражеской группировкой (ГА «Юг») из тех двух, что были сосредоточены у Курской дуги. Подобные оценки трудно сочетаются с исторической правдой.

Откровенные преувеличения и натяжки в работе Е.Е. Щекотихина на этом не заканчиваются. Например, пытаясь придать масштабность боевым действиям на Бориловском направлении в конце июля 1943 г., при вводе в бой 4-й гв. ТА и двух танковых корпусов, автор не просто ставит их в один ряд с событиями под Прохоровкой, которые и по значимости, и по количеству привлекавшихся сил были более масштабными, но и демонстрирует удивительную для исследователя Курской битвы неосведомленность о том, что же в действительности происходило у станции. «В отличие от Прохоровского сражения, – утверждает Е.Е. Щекотихин, – которое длилось всего один день (12 июля) и на трёх направлениях, Бориловское сражение проходило на одном направлении, в полосе фронта шириною до 15 километров, несколько суток и в два этапа»[164]. Сравнивая эти два события, автор недостаточно глубоко проработал историографию о Прохоровке. Именно поэтому его выводы выглядят неубедительными. Как свидетельствуют архивные источники противоборствующих сторон, сражение под Прохоровкой длилось семь суток и не на трёх направлениях, а непосредственно у железнодорожной станции на участке около 35 км (по линии переднего края фронта). В нём принимало участие три советские армии, в том числе одна танковая, и два отдельных танковых корпуса. В общей сложности группировка войск с нашей стороны достигала более 100 000 человек и около 1000 танков. Причём основные силы бронетехники, четыре танковых корпуса, 12 июля 1943 г. были развёрнуты на узком участке протяжённостью до 16 км.

Значительный объём собранного материала и степень доктора наук не позволяют назвать утверждения Е.Е. Щекотихина искренним заблуждением. Об этом же свидетельствуют и его последующие работы, например, книга «Крупнейшее танковое сражение Великой Отечественной войны», в которой утверждается, что битва за Орёл – решающая битва лета 1943 г.[165] А также его активная деятельность по внедрению в общественной сознание нового мифа о «Битве на Соборовом поле», которая якобы развернулась на Орловщине в рамках всё той же Курской битвы[166]. Даже непрофессионал без труда поймёт: битвы в битве не бывает. Возникает ощущение, что автор не занимается научным исследованием проблемы, а пытается реанимировать застарелый спор между региональными историками о том, где же произошёл перелом в Курской битве – под Орлом или Белгородом. Это не анализ проблемы по существу, а попытка «потянуть одеяло на себя», придав событиям, проходившим на той или иной территории, особый масштаб и значимость без учёта исторических реалий.

Трудно не согласиться с Е.Е. Щекотихиным, когда он пишет: «И сегодня имеются политические силы в обществе, для которых легенды и мифы важнее установленной истины»[167]. Однако его личная позиция вызывает двойственное чувство. Во вступительной статье его книги читаем: «Передо мной стояла задача бережно обращаться с подлинными фактами реалий войны, а не с мифами, достичь полноты и ясности в вопросах поставленной для исследования проблемы и донести её до потомков. Это решение возможно в тех случаях, когда разум и воля руководствуются трезвой, непредвзятой оценкой неоспоримо установленных исторических фактов»[168]. Безусловно, в его труде прослеживается стремление придерживаться заявленных принципов, но в то же время делается и недвусмысленная попытка создать новые легенды. Мне доводилось не раз лично встречаться с Егором Егоровичем и я просил его разъяснить свою позицию по указанным выше проблемам, но ни разу не получил от него ясного и обоснованного ответа. Я намеренно уделил столько внимания рассмотрению изданий Е.Е. Щекотихина. К сожалению, это не свидетельство их научной значимости и большого вклада автора в изучение истории Курской битвы. Длишь потому, что считаю: в обозримом будущем мы станем свидетелями того, как озвученные Е.Е. Щекотихиным мифы постепенно станут воплощаться в реальные дела. Ибо многие сегодня в нашей стране ошибочно полагают, что мифологизация прошлого – это именно тот метод, который консолидирует общество и поможет в воспитании патриотических чувств подрастающего поколения.

Подводя некоторые итоги современного этапа историографии, отмечу его главные черты. Во-первых, в настоящее время изучение событий лета 1943 г. под Курском, и особенно сражений в полосе Воронежского фронта, идёт активно – на основе широкой базы источников из российских и зарубежных архивов. Уже в основном реконструирован ход боевых действий в районе Белгорода в рамках Курской оборонительной операции.

Во-вторых, благодаря рассекреченным документальным фондам Воронежского и Степного фронтов в ЦАМО РФ отечественными исследователями развеян ряд мифов (в т. ч. и самый масштабный из них о событиях под Прохоровой), определены потери войск Воронежского и Степного фронтов на первом этапе Курской битвы и выявлен механизм сокрытия этих данных их Военными советами. Результаты этой работы нашли своё отражение в ряде монографий, изданных на русском и английском языках[169].

В-третьих, достаточно подробно освещены боевые действия на «забытых» ранее направлениях (например, на корочанском, полоса наступления АГ «Кемпф»). Кроме того, уже появились новые интересные публикации о предпосылках и подготовке Курской битвы[170], а также об её итогах.

В-чётвертых, начата работа исследователей по новому направлению в истории битвы под Курском, освещающему уровень профессиональной подготовки и деятельности высшего комсостава Красной Армии по управлению войсками в ходе боёв летом 1943 г.

В-пятых, серьёзные изменения, произошедшие за минувшие 20 лет в области изучения Курской битвы (рассекречивание архивов, появление фундаментальных монографий и т. д.), а также издание трудов российских учёных за рубежом по данной проблематике, судя по некоторым отзывам в печати, начали оказывать положительное влияние на западную аудиторию, которая интересуется проблемами Второй мировой войны. «Курская битва, – пишет американский исследователь Д. Шоуолтур, – породила большое количество воспоминаний и толкований. Возникли сразу две основные линии повествования. Немецкая версия живописует героическую битву, лишившую советских захватчиков их значительного превосходства, кульминационным моментом которой стал разгром танковым корпус СС 5-й гв. танковой армии под Прохоровой – победе помешали только нерешительность Гитлера и его желание контролировать ход битвы даже в мелочах. В советской версии, напротив, атака немецкой стороны сначала натолкнулась на созданную на основе точных расчётов и отважно обороняемую систему укреплений, а затем была отброшена ударом наступающей 5-й гв. ТА в районе Прохоровки.

Упомянутые противоречия между этими двумя стереотипными версиями развития событий до недавнего времени усугублялись фактической немецкой монополией НАТО, что касается повествования о событиях на Восточном фронте. Стремление СССР жёстко определять рамки, в которых должна была отображаться история Великой Отечественной войны, дополнялось неодобрительным отношением к воспоминаниям и мемуарам любого рода, независимо от того, принадлежали они простым людям или Маршалам Советского Союза. Упростившийся в постсоветский период доступ к архивам, мемуарам и полям сражений, сопровождаемый успехами в сфере немецкой историографии, сделанными после объединения

Гер мании, позволило оживить и даже революционизировать научную и популярную литературу о Курской битве и обо всём, что с ней связано».[171]

В-шестых, в то же время в отечественной историографии по-прежнему существует перекос в изучении плана отражения немецкого наступления в рамках операции «Цитадель» войсками Центрального фронта и его реализации. Нет достойного исследования крупных сражений за Поныри и на ольховатском направлении.

И в завершение, наряду с прежними отрицательными тенденциями сегодня, к сожалению, наметился целый ряд новых, которые быстро развиваются. За истекшие годы в России так и не был подготовлен фундаментальный труд, освещавший бы весь период Курской битвы с учётом новых подходов и возможностей сегодняшнего времени. Вместе с тем примерно с 2010 года чётко обозначился процесс свёртывания научных исследований по данной проблематике с использованием архивных источников. В массовой исторической литературе по этой тематике развивается тенденция к снижению качественного уровня работ, заметен существенный рост безосновательных суждений и надуманных проблем. Особенно этим грешат книги, печатающиеся областными и республиканскими издательствами. Причина не только в отсутствии необходимых источников, что тоже имеет место. Главное в другом, работать в военных архивах дело дорогостоящее, трудоёмкое и кропотливое, не каждому по плечу. Поэтому часто отечественные авторы, к сожалению, идут по проторённой дорожке, комментируют уже опубликованные факты без должного изучения ситуации на фронтах и имеющихся материалов. В результате создаются теперь уже новые легенды и мифы Огненной дуги.

В конце январе – начале февраля 1943 г. на территории нескольких областей Центрального Черноземья практически без подготовки, была проведена крупная наступательная операция, получившая название Воронежско-Касторненская. В советской историографии она обычно рассматривалась в неразрывной связи с уничтожением войск Паулюса под Сталинградом. Однако операция имела прямое отношение и к другой не менее грандиозной битве, в районе Курска. Разгромив в заснеженных полях под Касторным и Горшечным ГА «Б», командование Воронежского и Брянского фронтов сумело в полной мере воспользоваться этой победой. За две последующие недели войска двух этих фронтов без оперативной паузы развили свой успех и, преследуя отходящего врага, освободили Харьков и вышли на подступы к Севску, образовав в центральной части советско-германского фронта огромный выступ, который вошёл в историю как Курская дуга. Именно здесь, через неполных пять месяцев после этих событий, будут окончательно похоронены последние надежды нацистов на реванш и мировое господство.

Для понимания событий лета 1943 г. эта операция интересна ещё и тем, что её проводили войска (фронты, армии, дивизии) и командный состав, которые примут непосредственное участие в Курской битве, даже те из генералов, кто показали себя не лучшим образом. Поэтому анализ их ошибок, просчётов и успешных решений в ходе зимних боёв может дать определённое представление об уровне их профессиональной подготовки и качестве планирования крупных операций накануне этого грандиозного события.

Новый, 1943 г. начался с мощного наступления Красной Армии по всему Восточному фронту. Катализатором стала победа на Волге. Небывалые потери вермахта заставили его командование спешно отводить войска с занимаемых рубежей почти по всей линии от Северного Кавказа и до Ладоги. 18 января Ленинградский и Волховский фронты прорвали блокаду Ленинграда. Войска Закавказского и Южного фронтов в начале января приступили к проведению крупной операции по разгрому германских войск на Северном Кавказе. Донской фронт 10 января перешёл в наступление против окружённой армии Паулюса. Параллельно в южной и юго-западной части советско-германского фронта Красная Армия предприняла наступление, стремясь разгромить группы армий «Б», «Дон» и «А», основные силы которых находились на воронежском направлении, восточнее Донбасса и Харькова. К 20 января соединения правого крыла Юго-Западного фронта на ворошиловградском направлении вышли на рубеже р. Айдар.

С середины января наиболее масштабные события начали разворачиваться сначала на воронежском, а затем на белгородском и курском направлениях. 13 января Воронежский фронт, соединениями центра и левого крыла, приступил к проведению Острогожско-Россошанской наступательной операции, одновременно продолжая правым крылом удерживать линию Козинка – Озерки – Ольховатка – Подгорное – Воронеж и далее по р. Воронеж до её устья. В результате выхода 40-й А на рубеж Семидесятное-Казачёк был образован южный фас так называемого «воронежского выступа», в центре которого располагались ж.д. станции Касторное и Горшечное. Его удерживали заметно потрепанные дивизии 2-й немецкой и 2-й венгерской армий ГА «Б». Брянский фронт, обороняя рубеж Бол. Голубочки, Новосиль, Гремячая, (иск.) Козинка, своей левофланговой 13-й А (действовавшей от Сидоровки до Козинки), и Воронежский – правофланговой 38-й А (удерживавшей участок Козинки – Подгорное), нависали над этой группировкой и создавали угрозу удара во фланг и её тыл с севера. Вершина выступа была обращёна на восток. Его основание располагалось по рекам Кшень и Оскол и имело протяжённость 130 км, глубина (до Воронежа) – 100 км.

Северный и восточный фасы «воронежского выступа» войска ГА «Б» укрепляли с июля 1942 г., т. е. более шести месяцев. Оборона на этих участках опиралась главным образом на систему опорных пунктов и узлов сопротивления, соединенных между собой двумя-тремя линиями траншей с большим количеством дерево-земляных огневых точек, блиндажей, убежищ и других инженерных сооружений. Глубина главной полосы обороны составляла 4–8 км. Холмистая, пересечённая оврагами местность понижалась в сторону советских войск, обеспечивая неприятелю хорошее наблюдение и возможность прострела всех подступов к своим позициям. Участки перед передним краем и на важнейших направлениях в глубине гитлеровцы заминировали и усилили проволочными заграждениями в два-три кола.

Южный фас (Рудкино-Городище), образованный в результате поспешного отхода противника в середине января 1943 г., в инженерном отношении подготовлен не был. Здесь оборонялись остатки 3-го армейского корпуса 2-й венгерской армии. Её командованию удалось лишь приспособить к обороне населенные пункты, отдельные высоты, рощи, узлы дорог и организовать систему огня. В глубине обороны германское командование подготовило ряд промежуточных рубежей. Повышенное внимание было обращено на позиции по р. Олым, далее вдоль железной дороги Касторное – Горшечное – Старый Оскол и по западным берегам рек Тим и Оскол.

Северный и восточный участки «воронежского выступа» от железной дороги Ливны – Мармыжи до устья р. Воронеж удерживали 7-й и 13-й ак 2-й немецкой армии генерал-полковника Г. фон Зальмута, располагавшие, по данным советских разведорганов, примерно восемью дивизиями.

На наиболее слабо укреплённом в инженерном отношении южном участке развернулась группа «Зиберт», состоявшая из двух дивизий 3-го ак венгров и нескольких немецких частей и подразделений, переброшенных из-под Воронежа в ходе наступления советских войск во время Острогожско-Россошанской операции. Всего же, по данным советской стороны, здесь действовало около трех дивизий противника. Оперативных резервов на воронежско-курском направлении во второй половине января 1943 г. противник не имел, так как ещё в декабре 1942 г. и в начале января 1943 г. часть дивизий армии Г. Зальмута была брошена против наступавших войск Юго-Западного фронта и под Острогожск. Находившиеся же в городах Орёл, Курск, Обоянь, Щигры, Касторное, Старый Оскол в качестве гарнизонов немецкие части (по пехотному полку в каждом городе) располагались далеко от Воронежа и Касторного.

Таким образом, группировка неприятеля, оборонявшая «воронежский выступ», насчитывала около 12 дивизий. По данным нашей разведки, их общая численность достигала 125 000 солдат и офицеров. Противник имел более 4500 пулемётов, около 1000 миномётов (калибром от 81 мм и более), 1100 орудий (в т. ч. 500 противотанковых) и 65 танков. В составе военно-воздушных сил противника на воронежско-курском направлении действовало 300 самолетов[172].

Несмотря на довольно значительную численность группировки двух вражеских армий, наши войска в этом районе имели ряд преимуществ. Оперативное положение неприятеля было для него крайне невыгодным. Войска двух фронтов глубоко охватывали его группировку с севера и с юга. После завершения Острогожско-Россошанской операции от Оскино до Сватовое образовалась брешь в 200 км, прикрыть которую у командования ГА «Б» сил не было. Коммуникации 2-й А, шедшие через Касторное, оказались под угрозой. Конфигурация линии фронта представляла советской стороне благоприятную возможность не только окружить две вражеские армии, но и сохранить инициативу, продолжить наступление на запад. И она не преминула этим воспользоваться.

Вечером 18 января 1943 г. Воронежский фронт ещё не завершил полное уничтожение острогожско-россошанской группировки, а находившийся здесь начальник Генштаба генерал армии А.М. Василевский, обсудив с его командованием сложившуюся благоприятную для наступления оперативную обстановку, направил в Ставку ВГК соображения о проведении новой наступательной операции – Воронежско-Касторненской, и уже 20 января Ставка их одобрила. План Василевского предусматривал встречными ударами с севера и юга трёх армейских группировок двух фронтов окружить и разгромить 2-ю немецкую и 2-ю венгерскую армии под Воронежем и очистить железную дорогу Елец – Валуйки. Это не только позволяло овладеть важным в оперативном отношении районом западнее Воронежа, но и создавало предпосылки для развития дальнейшего наступления на Курск и на территорию Украины. Планировалось, что к концу операции враг будет отброшен за рубеж Советский, Ефросиновка, Ястребовка, Александровна, Русская Холань, Ольховатка. Следовательно, она должна была завершиться окончательным разгромом всей ГА «Б».

Наступление планировалось по классической схеме «клещи» силами четырех армий двух фронтов. С левого крыла Брянского (командующий генерал-лейтенант М.А. Рейтер) привлекались 13-я А, а с правого фланга Воронежского (генерал-полковник Ф.И. Голиков) – 38, 60 и 40-я А. Всего предполагалось задействовать 27 стрелковых дивизий, танковый корпус, 7 стрелковых и 8 танковых бригад. С воздуха их должны были прикрыть соединения 2-й ВА Воронежского и 15-й ВА Брянского фронтов. В общей сложности к операции привлекались около 250 000 человек, более 4000 орудий и миномётов, более 700 танков и 527 самолётов[173].

Главный удар намечалось нанести двумя армиями под основание «воронежского выступа» по сходящимся на Касторное направлениям: с севера (из р-на юго-восточнее Ливны) 13-я А генерал-майора Н.П. Пухова и с юга (из р-на Роговато – Погорелое) 40-я А генерал-майора К.С. Москаленко. Они должны были создать не только внешний, но и внутренний фронт окружения за счёт выдвижения своих вторых эшелонов на рубеж р. Тим. Справедливо считая южную часть выступа наиболее уязвимым участком обороны противника, советское командование отвело ведущую роль в операции находившейся здесь армии Москаленко.

Для отвлечения сил с направления главного удара и затруднения противнику манёвра резервами, в наступление вместе с 40-й А в общем направлении на Нижнюю Ведугу готовились перейти 38-я А генерал-лейтенанта Н.Е. Чибисова (из р-на Тербуны) и 60-я А генерал-майора И.Д. Черняховского (из р-на Яблочное). Таким образом, если бы все четыре армии выполнили намеченный план, то «воронежский выступ» должен был быть расколот на несколько частей и в нём образовались бы минимум три «котла»: первый – между левым флангом 13-й и правым – 38-й А (в основном силы 13-го ак), второй – группа «Зиберт», зажатая между правым крылом 40-й и левым – 60-й А, а также ударным клином 38-й А и, наконец, третий «мешок», в треугольнике Воронеж – Тербуны – Яблочное, после встречи войск 38-й и 60-й А у Нижней Ведуги.

Подготовка к операции шла тяжело. Во-вторых, резервов выделено не было, Голикову и Рейтеру предстояло создавать ударные группировки за счёт собственных сил и средств, проведя в тяжёлых зимних условиях внутреннюю перегруппировку. Сначала требовалось обеспечить 60-ю А необходимым рубежом для активных действий, а также, учитывая, что 40-я А должна решать самые большие задачи относительно своих соседей и пройти большее расстояние до встречи с 13-й А у Касторного, её следовало значительно усилить. И все это в крайне сжатые сроки – 3–4 суток. Чтобы уложиться в отведённое время, Ф.И. Голиков передаёт 22-км участок по правому берегу Дона от Костенки до Семидесятного вместе с войсками (141, 252, 322-й сд, 86, 150 тбр и 10-й ад) от Москаленко Черняховскому, а в 40-ю А из резерва фронта направляет 4-й тк, 183, 309-ю сд и 129-ю сбр[174]. Однако эти расчёты, сделанные на ходу без глубокого анализа, оказались не совсем верными. При создании обороны противник главные усилия прилагал для создания мощных узлов сопротивления в неселённых пунктах, подходы к которым плотно минировались, а разрывы между селами и хуторами простреливались. Из-за частых метелей и снегопадов рассчитывать на авиацию не приходилось, поэтому эффективно уничтожать опорные пункты было возможно лишь артсредствами. Перед операцией было ясно, что артиллерии Москаленко явно не хватает, но расчитывали её компенсировать силами 4-го тк и 192-й тбр. Однако надежды оказались чрезмерно преувеличенными. Безусловно, бронетехника в ходе наступления будет играть важную роль, но её окажется мало, в среднем 8,2 танка на 1 км фронта, поэтому в тяжёлых зимних условиях всю операцию только танки «вытянуть» не могли. Это станет очевидно с первых дней наступления, и командование фронтом буде вынуждено из 60-й А спешно возвращать 10-ю ад на направление главного удара

Во-вторых, Ставка считала, что оба фронта имели необходимый минимум материальных средств для обеспечения войск. Поэтому 21 января было отдано распоряжение завершить подготовку через двое суток и уже 24 января перейти в наступление. Действительно минимальные средства обеспечения у фронтов были, плюс трофеи. Но грузы требовалось со станций и складов доставить в войска и на позиции исходя из замысла операции, по занесенным дорогам, в основном на лошадях, а там, где было невозможно это сделать, – сначала очистить их от метрового снега теми же войсками, которые продолжали вести наступление. Из спецсообщения Особого отдела НКВД 13-й А: «В течение 23 января 1943 г. артминомётные и танковые части армии по-прежнему продолжали сосредотачиваться на исходных рубежах. На 6.00 не сосредоточились 12-я и 6-я артдивизии, 16-я дивизия ПВО и 43-й отдельный танковый полк. Основной причиной задержки сосредоточения остаётся отсутствие горючего, особенно в артиллерийских частях, что объясняется прежде всего перебоями в подаче горючего на армейские базы, и необеспеченность частей автотранспортом (5-й и 12-й ад и других). Основным недочётом в подготовке частей к боевым действиям является отсутствие связи штаба артиллерии с частями и соединениями, а также отсутствие связи между отдельными частями. Так, например: до сегодняшнего дня отсутствует связь штаба артиллерии с 5-й, 12-й артдивизиями, 5-й дивизией PC, 16-й зенитной и отдельными артполками, а также неустойчивая связь внутри самих дивизий. Радио же связь только налаживается. В результате поломок и аварий транспорта только по 5-й артдивизии находятся в пути следования 27 орудий, из них – по 16-му лёгкому артполку – 9, по 9-й гаубичной бригаде – 18. Из этого количества в 293-м гаубичном полку, из-за отсутствия тягачей, которые ремонтируются в г. Тамбове, оставлены на старом месте (г. Ефремов) шесть 152-мм гаубиц и шесть 122-мм гаубиц – застряли в пути следования из-за отсутствия горючего и поломок тягачей. Такое же положение ив 12-й артдивизии и 16-й дивизии ПВО. По-прежнему очень плохо обстоит дело с обеспечением боеприпасами артдивизий, у которых их запас колеблется от 0,4 до 1 б/к»[175]. Схожее положение с боеприпасами отмечалось и в стрелковых частях 13-й А. Так, например, 21 января 307-я сд имела: винтовочных патронов – 0,9 б/к, ручных гранат – 0,5 б/к, 50-мм мин – 0,6 б/к, 82-мм мин – 1,0 б/к, 122-мм артснарядов – 0,9 б/к. И этот дефицит так и не будет устранён даже к концу операции.

Был ещё одни важный момент, который и помогал (придавал собранность, концентрировал внимание, силы) и в то же время нервировал руководство Брянского фронта. Дело в том, что для генерал-полковника М.А. Рейтера это была первая наступательная операция в должности командующего фронтом, да к тому же она проводилась в столь сложных условиях. Поэтому он и сам «выкладывался по полной», и к подчинённым предъявлял повышенные требования, хотя учесть все нюансы за такой короткий промежуток времени было крайне сложно. Начальник штаба Брянского фронта генерал-майор Л.М. Сандалов вспоминал: «Основной ударной силой в операции от Брянского фронта была выставлена 13-я А. На её поддержку были привлечены почти все фронтовые танковые и артиллерийские части и авиация. В полосе 13-й А генерал Рейтер ещё в начале 1943 г. развернул фронтовой КП. Поблизости от него разместился КП воздушной армии фронта. Зима в том году была снежной. Для выбора участка прорыва Рейтер подъезжал к позициям на аэросанях, а от саней в накинутом поверх бекеши маскхалате пробирался на лыжах к передовой. Как только выбрали участок для прорыва, немедленно начали подготовку войск и штабов к операции.

…В ночь на 26 января 1943 г. войска левого крыла Брянского фронта заняли исходные позиции, авиация была готова к нанесению ударов. Перед рассветом на фронтовой КП возвратился из войск усталый, но довольный Макс Андреевич.

– Побывал во всех изготовившихся к атаке дивизиях, – рассказывал он. – Задачи знают неплохо, с поддерживающими танками, артиллерией и авиацией связаны надёжно. Если мы летом немцев били под Сычёвкой, так неужели теперь, зимой, не одолеем их! В этих словах звучала и уверенность, и озабоченность, вполне понятная в той обстановке»[176].

В очень сложных условиях оказалось и командование Воронежским фронтом. Большая часть войск его центра и левого крыла продолжала Острогожско-Россошанскую операцию. «В ходе перегруппировки, которая проходила одновременно с действиями по ликвидации окружённых вражеских войск в районе Алексеевки, дивизии должны были развернуться на 90 градусов, – вспоминал командарм-40, – то есть с западного и юго-западного направления на северное и северо-западное»[177]. Учитывая, что в предстоящем наступлении именно армия Москаленко должна была играть основную роль, это не могло не сказаться на качестве подготовки её соединений к боям. Однако в ходе обсуждения плана операции Центр главное внимание обращал не на эти проблемы, а на растерянность противника и низкий моральный дух его войск после Сталинграда, что, безусловно, имело место, но тем не менее не способствовало решению насущных задач обоих фронтов.

Несмотря на то, что в полосу наступающих армий обоих фронтов было выдвинуто 72 % стрелковых дивизий, 90 % артиллерии и все танковые соединения[178], а каждой из дивизий первого эшелона нарезаны нормальные участки для прорыва (от 4,5 км – в 13-й А, от 6 км – в 40-й А), по мнению бывшего начальника штаба Воронежского фронта генерал-лейтенанта М.И. Казакова, «с самого начала операции боевые действия приобрели напряжённый характер»[179]. Особенно тяжёлыми оказались первые пять суток. С целью ввода противника в заблуждение армии, участвовавшие в операции, должны были перейти в наступление разновремённо: 40-я А – 24 января, через сутки – 60-я А, а 13-я и 38-я А – 26 января. К.С. Москаленко в первый эшелон вывел четыре стрелковые дивизии и одну бригаду. В центре боевого порядка (направление главного удара) предстояло действовать 309-й сд – генерал-майора М.И. Меньшикова, слева от неё 107-й сд – полковника П.М. Бежко, а справа 25-й гв. сд генерал-майора П.М. Шафаревича, далее за ней 183-й сд генерал-майора А.С. Костицына и 129-й сбр – полковника И.И. Ладыгина. В полосе первых двух соединений, которым предстояло создавать внешний фронт окружения, должен был наносить удар 4-й тк генерал-майора А.Г. Кравченко. Он получил очень важную задачу: после прорыва обороны пехотой стремительным рывком во взаимодействии с 25-й гв. сд овладеть крупным узлом дорог – станцией Горшечное. Предполагалось, что от решительного удара крупного подвижного соединения оборона противника рухнет. В результате, во-первых, будут созданы условия для быстрого продвижения главных сил 40-й А к г. Касторное на соединение с 13-й А, во-вторых, это ускорит создание внутреннего фронта окружения частями Костицына и Ладыгина, которые, с целью не допустить отхода неприятеля из планируемого «мешка», заранее были усилены мощными средствами соответственно 16-й истребительной и 192-й танковой бригад. Во втором эшелоне находились 305-я и 340-я сд, а также три лыжных бригады – 4-я, 6-я и 8-я, которые со второго дня операции должны были наступать на город Старый Оскол[180].

В первый день операции командование 40-й А решило нанести удар сразу на всём 50-км участке Семидесятское-Городище, намеченном для наступления. Рассвет 24 января её войска, выделенные для операции, встретили на исходных позициях, но с утра погода резко испортилась, стрелка термометра упала до -20°. «Поднялась метель, дороги занесло, – вспоминал П.М. Шафаренко. – Артиллерийская подготовка несколько раз откладывалась, и всё-таки в 12.30 её провели при плохой видимости и, конечно, с малой эффективностью. Это мы поняли, как только пехота и танки перешли в атаку. Гитлеровцы открыли по наступающим сильный ответный огонь и сопротивлялись ожесточённо»[181].

Бои приняли затяжной характер. Обороняясь, враг на отдельных участках переходил в контратаки. Ситуация в полосе армии начала с трудом меняться лишь после ввода в бой 4-го тк[182]. Из-за обильно выпавшего снега комкор А.Г. Кравченко был вынужден изменить первоначальный план действий. Танковые бригады сдвинулись к дорогам в полосе 25-й гв. сд, что позволило пехоте более активно продвинуться вперёд. Несмотря на то, что глубокий снежный покров лишил танкистов манёвра, вынуждал двигаться лишь по дорогам и атаковать в лоб опорные пункты в сёлах, за первые два часа боя корпус пробил оборону на глубину 6–8 км и к 15.00 достиг р-на Лебяжье. А с наступлением сумерек совместно с 73-й гв. сп майора А.С. Белова овладел населёнными пунктами Ново- и Старо-Меловое, т. е. продвинулся на глубину до 16 км. Тем не менее это оказалось более чем в два раза меньше запланированного. Остальные же дивизии топтались на месте. Особенно упорно сопротивлялся неприятель перед 183-й сд. В селе Синие Липяги 196-й пехотный полк 57-й пд создал хорошо укрепленный опорный пункт, овладеть которым дивизии с ходу не удалось, и продвижение её частей здесь надолго застопорилось. Таким образом в первый день операции 40-я А не смогла выполнить поставленную задачу. Причинами этого, кроме неблагоприятных погодных условий и упорного сопротивления врага, были слабо организованная артиллерийская поддержка атак, а также плохое взаимодействие пехоты с танками.

Командование ГА «Б» правильно определило намерение советской стороны и свои возможности. Считая, что окружение 2-й А – дело нескольких дней, уже во второй половине 24 января командующий группой генерал-полковник[183] М. Вейхс начал отводить из Воронежа за р. Дон дивизии 7-й ак. Вечером разведка 60-й А, оборонявшей город, обнаружила, что немцы спешно отходят, оставив на прежних позициях арьергард до полутора полков. Проявив инициативу, командарм И.Д. Черняховский отдал приказ перейти к преследованию неприятеля и затем доложил об этом Ф.И. Голикову, который поддержал его решение. К рассвету 25 января Воронеж был полностью очищен от оккупантов.

Это утро выдалось погожим, и командование Воронежским фронтом смогло начать артподготовку по плану. Одновременно в небо были подняты части 2-й и 15-й ВА. После огневого налёта ударные группировки 40-й А двинулись вперёд. 81-й гв. сп майора П.К. Казакевича 25-й гв. сд и приданная дивизии 96-я отбр генерал-майора В.Г. Лебедева, сломив сопротивление немцев, в первой половине дня овладели сёлами Болото и Нижние Борки и открыли путь на Горшечное, чем не замедлил воспользоваться А.Г. Кравченко. Решительным рывком его танкисты в сопровождении батальонов Казакевича смяли вражеские заслоны и, ворвавшись на станцию, полностью очистили её от оккупантов.

Однако этот успех не смог кардинально повлиять на оперативную обстановку по всей полосе 40-й А. Хотя несмотря на тяжелейшие условия стрелковые дивизии за день продвинулись на 10–18 км через главную полосу обороны врага, немцы и их союзники продолжали упорно сражаться за каждое село и дом. Враг использовал любую возможность, чтобы остановить наше наступление. Так, например, 183-я сд продолжала тяжёлые бои в районе Синих Липяг, поэтому не смогла прикрыть левый фланг быстро продвигавшейся 25-й гв. сд. В результате на рассвете 25 января её 78-й гв. сп, захвативший сёла Берёзов и Петровка, был контратакован неприятелем во фланг и вновь оставил их.

Не удалось развить успех и 4-му тк. Он исчерпал все запасы горючего, а высланные цистерны застряли в снегу. Расчисткой дорог были заняты не только войска, но и местное население. А с наступлением сумерек для переброски горючего была привлечена авиация. Экипажи лёгких бомбардировщиков По-2 по несколько раз за ночь, приземлялись на расчищенные дороги, доставляя бочки с ГСМ[184]. Однако, чтобы удовлетворить минимальные потребности корпуса, требовалось удвоить поставляемый объём горючего, но такой возможности не было. Из-за этого удобный момент для рывка к Касторному был упущен, и танкисты на несколько суток застряли в Горшечном.

Тяжело развивалось и начавшееся в этот день наступление 60-й А из р-на Яблочное в направлении Нижняя Ведуга. В ходе артподготовки полностью подавить огневые точки не удалось, поэтому противник встретил атакующих плотным пулемётным и артогнём. В течение дня боевые действия в основном велись за опорные пункты на переднем крае вражеской обороны. Немцы оборонялись ожесточенно. Во второй половине дня часть сёл (Перерывный, Парнишный, Кочатовка) была освобождена, а за Хмелевой Лес и Семидесятное завязались тяжёлые бои. К вечеру на всем фронте армия продвинулась вперёд лишь на 2–3 км.

Утром 25 января, пытаясь использовать благоприятную ситуацию – отход немцев из Воронежа, М.А. Рейтер отдал приказ 38-й А на сутки раньше начать продвижение передовых отрядов навстречу соседям – армии Черняховского, чтобы соединиться с ней в Нижней Ведуге. Однако ожидаемых результатов это не принесло. Перейдя в атаку только в 16.30, т. е. перед сумерками, войска Чибисова не смогли даже вклиниться в оборону немцев.

Таким образом к исходу вторых суток, несмотря на то, что фактически в действие были введены три ударные группы обоих фронтов, наступление шло трудно. Определённого успеха добилась только 40-я А. Причин этого несколько, в том числе и слабое прогнозирование штабом Воронежского фронта действий противника. По данным нашей разведки и показаниям пленных, противник в течение дня отводил значительные силы из Воронежа на Касторное. Командование 2-й А вывело на правый берег Дона по одному пехотному полку от двух дивизий и направило их по дороге Воронеж-Нижнедевицк, чтобы бросить против атакующих частей Москаленко. В это время основные силы противника, оборонявшие восточный участок «воронежского выступа», готовились к отходу на рубеж Семилуки, Голосновка (40 км западнее Воронежа). Учитывая это, Ф.И. Голиков должен был более активно использовать успех 40-й А и для развития наступления ввести в её полосу, во-первых, её второй эшелон, во-вторых, попытаться перегруппировать часть сил 60-й А. Но этого не было сделано.

Вместе с тем на ход наступления негативно влияла неспособность штабов дивизий Воронежского фронта наладить устойчивую связь и чётко управлять соединениями. Эти проблемы оказались столь серьёзными, что Военный совет фронта был вынужден направить в войска специальную директиву[185]. Обнаружились существенные недочёты и в управлении на тактическом уровне. «Это явилось результатом плохо организованного взаимодействия между пехотой и танками, – отмечает военный историк В.П. Морозов, – слабой артиллерийской подготовки атаки, переоценки сил противника, отсутствия должного манёвра частей и соединений на поле боя для развития наступления в глубину»[186].

К сожалению, грозные директивы, жёсткие приказы и «разносы» ситуацию с управлением и взаимодействием в ходе боёв в корне не меняли. Примером может служить случай, приведённый в книге П.М. Шафаренко: «78-й полк… к вечеру 28 января на подходе к Горшечному попал под удар нашей авиации. В результате 20 человек было ранено, в том числе заместитель командира учебного батальона капитан ИМ. Соломин. В то время мы вели подвижные бои. На ряде участков не было сплошной линии фронта, а обстановка быстро менялась. Ошибка нашей авиации не была случайной. Как выяснилось, ни пехота, ни лётчики не воспользовались сигналами оповещения»[187].

Но вернёмся к ходу операции. Стремясь сохранить ударную группировку и набрать необходимый темп наступления, руководство фронтов направило всем командирам соединений приказ: прекратить лобовые атаки на укреплённые сёла, блокировать опорные пункты немцев и продолжать стремительный прорыв в глубь их обороны. Однако отдать приказ – это не значило перестроить мышление командиров соединений.

26 января Ставка ввела в бой все силы, запланированные для операции, – в наступление перешла 13-я А Брянского фронта. Восемь её стрелковых дивизий были развёрнуты в два эшелона на участке протяжённостью по фронту 47 км. Командарм Н.П. Пухов решил прорывать оборону силами четырёх дивизий – 8, 307, 148 и 132-й первого эшелона в «коридоре» между реками Кшень и Олым, имевшем протяжённость в 18 км. В общей сложности здесь было сосредоточено 69 стрелковых батальонов из 72 имевшихся, и 95 % артиллерии армии[188]. Причём в направлении Касторного предстояло двигаться только первым трём дивизиям, а четвёртая, 132-я сд, должна была прикрывать правый фланг ударной группировки и расширять прорыв на запад, постепенно создавая внешнее кольцо окружения. По расчётам штаба армии к концу дня её войска должны были продвинуться на 30–35 км и выйти на рубеж ст. Долгая, Мармыжи. Это была явно непосильная задача для её войск, с большим трудом они смогли прорваться в этот район лишь на четвертые сутки наступления.

В 8.15 началась артподготовка, и примерно через час все четыре дивизии первого эшелона армии двинулись вперёд. На острие удара были подняты фронтальная, отсечная и ложные дымовые завесы, имевшие общую протяжённость до 6 км. Их поддерживали на разных участках от 15 минут до 2 часов 15 минут. Войска Пухова впервые применили дымы в таких больших масштабах, но этот приём показал свою эффективность[189]. Основные усилия были сосредоточены в центре ударного клина. Хотя в первые часы также было крайне важно овладеть хорошо укреплёнными сёлами на флангах наступающей группировки – Ломигоры и Борки. Контроль над ними являлся важным фактором для его успешного развития. Однако, как и в предыдущие двое суток, огневую систему противника подавить не удалось. Кроме того, генерал-майор А.А. Мищенко, командир правофланговой 148-й сд, действовавшей в направлении Ломигоры – Мишино, проигнорировал указание командования фронтом и продолжал в течение первой половины дня вести атаки с фронта. В ходе лобовых ударов дивизия несла большие, неоправданные потери и топталась на месте. Лишь после повторного категорического приказа уже лично командующего армией комдив доложил, что начал подготовку к обходу Мишино с востока, хотя лобовые удары не прекратил. Эта и ряд других ошибок комдива не только дорого обошлись соединению (уже к концу января она будет серьёзно потрёпана), но и заметно осложнили начало операции армии уже в первые часы, да и в дальнейшем она будет действовать не очень успешно.

Ситуацию обострило и то обстоятельство, что 8-й сд (левофланговой) с приданным 43-м тп тоже с ходу не удалось выбить немцев из Борок. Здесь также завязались тяжёлые бои. Успех наметился лишь в центре, в полосе 307-й сд полковника Г.С. Лазько. «Локомотивом» здесь выступила 118-я тбр подполковника Л.К. Брегвадзе (48 танков), приданная дивизии. Прорвав оборону между Ломигоры и Борки, её подразделения устремились вперёд. Комдив немедленно ввёл в прорыв резервы – лыжный батальон и мотопехоту с задачей как можно быстрее выйти к мощному узлу сопротивления с. Волово. Однако этому мешало упорное сопротивление 82-й и 383-й пд в сёлах на флангах, слабая поддержка артиллерии атакующих, а также плохо налаженное взаимодействие стрелковых соединений с артиллерийскими частями и танковыми подразделениями, которое уже в первые часы атаки повлияло на боеспособность 118-й тбр. «При прорыве линии обороны, – доносил Особый отдел 13-й А, – бригада сразу же потеряла подбитыми 5 танков КВ и других машин. Это объясняется тем, что проходы для танков, по вине начальника инженерной службы, были разминированы плохо, а сапёрная рота не была придана бригаде, и минные поля противника разминировать было некому[190]».

Из донесения офицера Генерального штаба при Брянском фронте от 28 января 1943 г.: «Докладываю о ходе операции 13-й армии.

1. Положение с боеприпасами в действующих дивизиях продолжает быть тяжёлым, к исходу 27.1 было 14 боекомплекта.

2. Артиллерия от боевых порядков отстаёт вследствие ограниченности тягачей…

3. В период артподготовки 26.1 поддерживающим 28-м гв. миномётным полком при втором залпе был накрыт в 132 сд 3-й батальон 712 сп, два взвода 7-й роты с комсоставом были уничтожены, за исключением единиц. При третьем залпе был накрыт разведвзвод 712 сп (от которого осталось 4 человека) и часть 1-го батальона 712 сп. Также артиллерия усиления – 5-я ардивизия, несколько снарядов бросила на НП 712 сп, был убит начальник штаба полка майор Булгаков и 3 красноармейца.

4. Пехота дерётся с большим подъёмом. На поле боя трупы наших и немцев. В подавляющем большенстве с пулевыми ранениями.

5. При осмотре мною укреплений противника обнаружил: они от артогня не пострадали, были недолеты и перелеты.

6. Потери незначительные, за исключением 148 сд, которая брала населённый пункт Ломигоры в лоб» [191].

Возникли проблемы и с налаживанием взаимодействия наземных сил с авиацией. 132-й сд, перейдя в наступление на 25 минут раньше установленного срока, сходу заняла первые позиции противника. Однако её передовые подразделения сразу не обозначили себя. В результате группа штурмовиков нанесла по ним удар[192].

Н.П. Пухов усилил удар на Борки, бросив в 13.00 в бой из-за левого фланга 8-й сд два стрелковых полка и лыжный батальон 15-й сд генерал-майора А.Н. Слышкина. Их ввод в бой поддерживался 49-м дивизионом бронепоездов, тремя инженерными батальонами, лёгким артполком и 65-м гв. мп PC[193]. Кроме того, во время атаки на этот сильный опорный пункт была удачно поднята дымовая завеса, которая полностью «ослепила» оборонявшихся. Все эти меры сыграло важную роль. В ночь на 27 января гарнизон в селе был разгромлен. К концу первого дня наступления дивизии 13-й А находились: 148-я сд вела бои за Ломигоры, 307-я сд – выбила противника из Алексеева и продолжила наступление на Волово, 8 сд овладела Гремячьим и вела бой за Александровку, 132-я сд штурмовала Захаркино, а 15-я сд одним полком продолжила оборонять рубеж Афросимовка-Солдатское, а двумя полками сосредоточилась в Сапрон[194]. Таким образом, хотя продвижение в глубь ударной группировки 13-й А между Ломигорами и р. Олым не превысило 6–8 км, фронт прорыва увеличился до 22 км, что давало возможность ввести в бой значительные силы.

Столь же напряжённые боевые действия вела и 38-я А с немецкими частями, обеспечивавшими отход своих дивизий с правого берега Дона. К вечеру её войска продвинулись вперед на расстояние примерно такое же, как и 13-я А, достигнув рубежа Никольское, Голосновка, Гремячье. Таким образом, соединениям Пухова и Чибисова, наступавшим на Касторное и Нижнюю Ведугу с севера, хотя и удалось прорвать оборону 2-й А на глубину до 8 км, но развить этот тактический успех они не смогли.

Тяжело развивалось наступление и на направлении главного удара Воронежского фронта. Войска правого крыла 40-й А по-прежнему продолжали безуспешно штурмовать опорный пункт в селе Синие Липяги. Одновременно части 183-й сд генерал-майора А.С. Костицына были вынуждены отражать ожесточенные контратаки группы «Зиберт». Корпус Кравченко продолжал бездействовать в Горшечном, ожидая ГСМ, а 25-я гв. сд с 96-й отбр, начавшие с утра расширять «коридор», пробитый 4-й тк на Горшечное, при подходе к с. Нижне-Гнилое были контратакованы двумя пехотными полками противника, переброшенными с правого берега Дона в район Вязиватки. Под их давлением гвардейцы Шафаренко и танкисты Лебедева была вынуждена даже несколько отойти. К вечеру им всё-таки удалось разгромить оборонявший это село батальон 68 пд противника, но двинуться дальше не позволили сумерки. И тем не менее к исходу дня 40-й А с большим трудом удалось выйти лишь на рубеж: Зелёная Поляна, Старое-Меловое, Залесье.

Схожая ситуация наблюдалась и в полосе соседней 60-й А. Её дивизии увязли в позиционных боях у сёл Ивановка, Прокудинское, Парнишное, Кочетовка, Семидесятное. Из-за бездорожья пехота была вынуждена атаковать вражеские укрепления в лоб. В результате за этот день лишь 253-й сбр полковника А.П. Крутихина, осуществив обходной маневр, удалось к вечеру взять крупный опорный пункт Семидесятное.

Для развития наступления важную роль могли сыграть лыжные батальоны, которыми располагал фронт. Оказывая упорное сопротивление правому крылу войск Москаленко и левому Черняховского силами группы «Зиберт», командование 2-й немецкой армии не имело значительных сил на левом фланге 40-й А. Хотя здесь располагался город и железнодорожная станция Старый Оскол. Обходя опорные пункты в северо-западном направлении, эти батальоны могли увеличить темп наступления. Но, к сожалению, значительная их часть была собрана наспех, многие бойцы и командиры не только не имели необходимых навыков ведения боя на лыжах, но и просто не умели ходить на них. Поэтому командование было вынуждено использовать их как обычную пехоту.

Таким образом, даже на третий день операции советскому командованию добиться перелома не удалось. Войска Брянского фронта, наносившие удар с севера на Касторное и Нижнюю Ведугу, продвинулись лишь на 8 км, а ударная группировка Воронежского фронта – примерно на 10 км. Ещё меньшего успеха добилась его 60-я А, также наступавшая на Нижнюю Ведугу, но с юга. Она ликвидировала лишь несколько опорных пунктов и на отдельных направлениях продвинулись на 5–8 км. Помимо объективных проблем, в армии возникли и существенные субъективные. Командарм-60 был назначен на должность полгода назад, в июле 1942 г., и для него это была первая крупная наступательная операция, да к тому же проводившаяся в тяжёлых зимних условиях. «И.Д. Черняховский был вполне подготовленным военачальником, – вспоминал А.М. Василевский о событиях второй половины января 1943 г., – с развитой военной смекалкой, командуя дивизией, показал себя с самой лучшей стороны. Но армия есть армия, и требования к её командующему неизмеримо выше, чем к командиру дивизии. Заехав на КП армии, я к удивлению застал его в необычном состоянии… как-то растерянно сидевшим за столом над картой… Он обрадовался, увидев меня, быстро встал и пошёл навстречу со словами:

– Товарищ генерал армии! Это Вы во всём виноваты. У меня здесь ничего не получается. Верните меня обратно в дивизию!

…И.Д. Черняховскому не хватало опыта для руководства войсками такого крупного объединения, как армия, и на первых порах он подрастерялся. Пришлось побывать с ним, практически помочь ему; он успокоился, обрёл уверенность, в его действиях появились чёткость и твёрдость»[195].

Несколько опережая события, отмечу, что именно из-за растерянности в первые дни наступления за Воронежско-Касторненскую операцию Иван Данилович был удостоен 4 февраля 1943 г. ордена Красного Знамени, в то время как его соседи-командармы – более высоких полководческих наград[196]. Хотя уже 8 февраля 1943 г. его армия стремительным ударом выбьет противника из Курска, и в тот же день он будет награждён орденом Суворова 1-й степени, а 14 февраля станет генерал-лейтенантом.

Вечером 26 января расстояние между передовыми частями Рейтера и Голикова было ещё довольно внушительным, примерно 60 км, и противник пока имел возможность отвести из намечавшегося «котла» на запад существенную часть сил. Но полностью спасти 2-ю А уже было невозможно – решение об отводе её из «воронежского выступа» было принято с очевидным запозданием. В этот момент 7-й ак оказался скованным боями в районе Воронежа, и переброска его в зимних условиях под натиском наступающих советских войск было делом крайне затруднительным. Хотя командование ГА «Б» прилагало для этого все усилия: был задействован и железнодорожный, и автомобильный транспорт. Кроме того, как отметила советская разведка, к утру 27 января для удержания в районе Касторного из-под Воронежа были переброшены до трёх пехотных полков, лыжный батальон и несколько спецподразделений.

Ставка ВГК в общем верно оценивала обстановку на стыке двух фронтов, считая положение противника критическим. Вместе с тем в этот момент в её действиях начала проявляться торопливость. Уже к исходу 26 января она считала разгром группировки в районе г. Касторное делом решённым. «Вечером 26 декабря в очередном телефонном разговоре с Верховным Гпавнокомандующим в связи с успешным развитием операции было принято решение о ходе наступления после взятия Касторного, – вспоминал А.М. Василевский, – по которому левое крыло Брянского фронта ударом на Колпны, Малоархангельск и далее на Фатеж должно было не позволить противнику закрепиться на реке Тим и тем самым обеспечить с севера успешное выполнение задач Воронежским фронтом. Правое крыло Воронежского фронта после взятия Касторного должно развивать наступление на Курск»[197]. Прогнозирование развития оперативной обстановки и опережающее планирование – это прямая обязанность военачальников и важнейшая задача в ходе операции. Однако, стремясь более полно использовать инициативу, перехваченную после Сталинграда, и на плечах отходящего неприятеля как можно дальше отбросить его, советская сторона постепенно начала терять чувство реальности. Первым серьёзным проявлением этого стала именно Воронежско-Касторненская операция. В момент, когда её главная задача была ещё не решена, а наступление развивалось с большим трудом, вместо усиления направления главного удара для скорейшего прорыва обороны на всю глубину, создания плотного кольца вокруг многочисленной группировки и условий по недопущению её деблокировании, Москва занялась планами дальнейшего наступления на запад. При этом не имея серьёзных резервов, всё теми же соединениями, не выходившими из боёв уже месяц и из последних сил сражавшимся у Горшечного, Нижней Ведуги и Волового. Это, помноженное на плохую работу разведки, сначала не позволило полностью уничтожить «котёл» под Касторным, а затем привело к разгрому наших войск (в том числе и Воронежского фронта) на Украине в марте 1943 г.

Но вернёмся к ходу операции. Стремясь усилить натиск своих сил на оборону противника, Ставка ВГК настоятельно требовала от командования фронтов большей организованности, чёткости в управлении войсками и решительности. Поэтому М.А. Рейтер этим же вечером, 26 января, отдал приказ 13-й А продолжить наступление и ночью, чтобы не допустить закрепления неприятеля на заранее подготовленном рубеже Воловчик, Волово, Липовчик. А Ф.И. Голиков бросил все силы на доставку горючего 4-м тк. И эти усилия уже на следующий день дали определенный эффект.

Главную роль 27 января на обоих фронтах сыграли танковые соединения, которые их командование массировало на направлении главного удара. Н.П. Пухов перед рассветом ввёл в прорыв для развития успеха оперативную подвижную группу под командованием своего заместителя генерал-майора М.И. Глухова[198]: 129-я отбр полковника Н.В. Петрушина (48 танков), артиллерийский противотанковый полк, два аэросанных батальона и два дивизиона «катюш». Пройдя через боевые порядки 307-й сд, она устремилась к Воловому, которое обороняла всё та же 82-я пд. Однако начавшаяся пурга не позволила подойти к селу на рассвете. М.И. Глухов разделил свои силы на две части и нанес одновременно два фланговых удара по селу. В разгар боя начали подходить и части 307-й сд. Кроме того, командарм передал на усиление группе 4-й армейский лыжный отряд майора А.П. Завьялова. В результате к полудню этот последний крупный опорный пункт немцев на пути к г. Касторное был взят.

Однако ситуация в полосе 13-й А по-прежнему оставалась сложной. 148-я сд продолжала безуспешно штурмовать Ломигоры, а разрыв между её левофланговыми дивизиями и наступавшими соединениями первого эшелона увеличился до 15 км. В это время разведка обнаружила подтягивание немцами свежих сил из района реки Тим. Возникала угроза правому крылу ударной группировки. Поэтому Н.П. Пухов решил приостановить движение на юг второго эшелона армии (280, 211,74 и 81-я сд) и, развернув его на запад, выйти на рубеж Советский – Мармыжи, тем самым создать внешний фронт окружения. А задачу взять Касторное он возложил на подвижную группу Глухова. Для её усиления он дополнительно передал 118-ю тбр, а для закрепления успеха планировалось использовать 307-ю сд. «Быстрейшая ликвидация узла сопротивления в районе Ломигоры-Мишино была крайне важна для успеха всей операции, – отмечали офицеры Генерального штаба, анализировавшие в 1944 г. ход боевых действий в полосе 13-й А. – Эту задачу можно было решить только обходом Ломигоры с востока. Но командир 148-й сд по-прежнему продолжал лобовые атаки и только после нажима сверху решил обойти Ломигоры с востока двумя батальонами. Фланговая атака увенчалась успехом – к 24.00 27 января Ломигоры были взяты. В результате ненужного упрямства и непонимания обстановки 148-я сд в лобовых атаках в течение 26 и 27 января потеряла убитыми и ранеными свыше 1800 человек»[199].

К исходу дня соединения первого эшелона 13-й А заняли хорошо укрепленный рубеж: Воловчик, Волово, Липовчик, прикрывавший направление на Касторное, а 129 и 118 отбр овладели Большим и развили успешное наступление на Куликовку, располагавшуюся в 15 км от Касторного. Таким образом, за двое суток пройдя около 25 км, преодалев основной и тыловой рубеж 13-го ак, войска

Брянского фронта к исходу 27 января были уже на подходе к главной цели операции. Они располагались: 148-я сд заняла Ломигоры, группа Глухова, овладев Волово, наступала на Касторное, 132-я сд освободила Липовчик, Новопавловку, имея передовой отряд в Васильевке (с этого рубежа она вошла в состав группы Глухова), 8-я сд выбила противника из Большовки, 15-я сд главными силами заняла Борки, 211 и 81-я сд находились на марше, а 74-я сд очищала от врага восточный берег р. Кшень[200].

Используя успех 13-й А, под напором которой немцы начали отходить в юго-западном направлении, более активно перешла к преследованию неприятеля 38-я А Воронежского фронта. Как уже отмечалось, первоначально войска Чибисова должны были ударом на Нижнюю Ведугу рассечь окружаемую группировки, но замысел реализовать не удалось. Поэтому Ф.И. Голиков приказал перенацелить её основные силы на Касторное для усиления нажима на оборонявшегося здесь противника. Это дало хороший толчок для развития наступления, за 27 января её войска продвинулись на глубину до 15 км.

Благодаря решительным действиям танкистов Кравченко существенный успех сопутствовал и войскам главной ударной группировки Воронежского фронта. После получения горючего 4-й тк К.С. Москаленко сформировал сводный отряд из части сил корпуса и пехоты, который возглавил командир 45-й тбр подполковник П.К. Жидков. С рассветом отряд двинулся из Горшечного на север и к исходу дня ворвался на станцию Касторная Нов., а также вышел на южные подступы к г. Касторное. В это время основная часть корпуса подходила к селу Бычёк. Выйдя в этот район, соединение Кравченко перекрыло противнику пути отхода на юго-запад. И хотя пехота 40-й А на её правом фланге по-прежнему пыталась взять Синие Липяги, а на левом – лишь завязала бои за Старый Оскол, к исходу суток общая оперативная обстановка кардинально изменилась, окружение немецких и венгерских войск в «воронежском выступе» вошло в завершающую стадию.

Наряду с упорным сопротивлением противника на развитие операции отрицательное влияние оказывал ряд проблем с управлением, возникших на дивизионном уровне. Так, на Воронежском фронте наблюдалась определённая инертность мышления и нерешительность командиров соединений 60-й А. Большинство из них не смогли выработать эффективную тактику прорыва обороны противника в сложных условиях и по-прежнему наносили фронтальные удары пехотой по укреплённым узлам сопротивления. В результате командование 2-й А не очень значительными силами (частью группы «Зиберт») сковав главную группировку армии, продолжало упорно держать оборону в полосе соседней 40-й А и отводить войска из намечавшегося «котла».

На Брянском фронте успешной боевой работе мешали иные проблемы, но тоже связанные с управлением войсками в дивизиях. Из приказа командующего 13-й А № 05/оп от 28 января 1943 г.: «Ход наступательных действий показывает, что управление войскам в ряде соединений остается на недопустимо низком уровне. К числу недостатков, резко отрицательно влиявших на успешное развитие боевых действий, отношу:

1. Пренебрежение некоторыми начальниками штабов дивизий радиосредствами связи; особенно это относится к начальникам штабов 132 и 8-й сд. Штаб 129-й тбр на вызовы рации штаба армии вообще не отвечает…

3. Штабы дивизий связь на новых командных пунктах заранее не готовят. При переезде теряют связь со штабом армии и никаких мер к ее восстановлению со своей стороны не принимают; это особенно относится к начальникам штабов 211, 132 и 81-й сд… Подобные начальники штабов не понимают самых элементарных требований по управлению войсками.

4. Командиры дивизий, уезжая вперед, находясь при одном из своих полков, теряют управление остальными полками, не обеспечивают управление и связь со своими штабами; в результате штабы, не зная решения командира, оказываются неспособным контролировать и организовывать проведение в жизнь решения командира дивизии и войска остаются неуправляемыми. Все это нарушает планомерную боевую работу, замедляет темпы продвижения войск, ведет к ненужным потерям и напрасной трате времени»[201].

В это время существенное отрицательное влияние начали оказывать и проблемы с управлением частями в постоянно увеличивающейся оперативной подвижной группе 13-й А, которые при её спешном формировании не были учтены. М.И. Глухов не получил не то что штаба, хотя уже к середине операции он управлял по сути корпусом, но даже более или менее сколоченной опергруппы для управления войсками. Отсутствовали необходимые средства связи, ему был выделен лишь один легковой автомобиль и адъютант, который выполнял функции офицера связи. Соподчиненность внутри группы не была установлена, в результате она имела рыхлую структуру[202]. Поэтому возможности командира группы в тяжелых зимних условиях (пурга, сильные морозы) были ограничены, он не мог оперативно решать возникавшие вопросы, а следовательно, влиять на ситуацию в полосе наступления, как этого требовала обстановка.

Решительный перелом наступил только на пятые сутки операции. Хотя и с разной скоростью, но войска ударных группировок 13-й и 40-й А продолжали настойчиво двигаться к г. Касторное. В то же время другая их часть уже действовали в западном направлении с целью создания внешнего фронта окружения. Утром 28 января группа Глухова завязала бой за Касторное. С юга и запада к нему двинулись 129-я отбр и лыжники отряда Завьялова, а к северо-западным окраинам вышла 118-я тбр. Оборонявшийся враг оказал ожесточенное сопротивление. Вскоре с юга подошёл сводный отряд 40-й А. В 14.30 после тяжелого боя первыми в посёлок ворвались танки и мотопехота бригады Бригвадзе. Её 1-й тб капитана И.И. Волкова, обнаружив в районе железнодорожного вокзала отходящий состав, подбил паровоз и не допустил эвакуации уже подготовленных войск и техники со станции. Окружённый враг цеплялся за каждый дом, наступавшим не хватало сил, прежде всего пехоты, а 307-я сд помочь не могла. В это время она основными силами вступила в бой юго-западнее Куликовки с отрядом 82-й пд в 1500 человек, пытавшимся прорваться из окружения. А часть подразделений, вышедших утром в район исходных позиций 118-й тбр, действовала вяло и необходимой помощи ударной группе подполковника Брегвадзе не оказала. «Во время атаки 28 января 1943 г. танкисты с десантом ворвались в город, однако части 307-й сд за ними не пошли, – докладывал заместитель начальника особого отдела 13-й А капитан госбезопасности М.П. Александров, – а остались на окраинах до 30 января 1943 г., пока он не был очищен от противника, из-за этого бригада потеряла несколько танков, которые были сожжены из домов горючей смесью»[203]. По той же причине – нехватка пехоты – ещё более значительные потери в ходе боя в Касторном понесла и 129-я тбр. Согласно спецсообщению ОО НКВД 13-й А, в её батальонах вышло из строя 17 боевых машин, в том числе 3 сгорели, остальные требовали среднего и заводского ремонта[204].

В помощь танкистам Н.П. Пухов направил 8-ю сд, которая во второй половине дня нанесла удар вдоль железной дороги и вышла на северные окраины города. Однако хотя к исходу суток войска трех армий (13, 38 и 40-я А) полностью блокировали его и даже заняли центральную часть, но окончательно очистить кварталы от неприятеля не удалось, в том числе из-за слабого взаимодействия между частями даже отдельных соединений и отсутствия в них чёткого управления. В отдельных случаях из-за плохо налаженной штабами связи ситуация доходила до абсурда и боестолконовений между своими подразделениями. «27 января штаб 8-й сд в течение 10–12 час. не имел связи с 229, 310-м сп и не знал, в каком направлении полки действуют, – доносил 00 НКВД 13А. – 28 января в 20.00 подвижной отряд занял г. Касторное, 0 чём полки дивизии не знали. 151-й сп 8-й сд в 5.00 29 января 1943 г. сосредоточил батальоны на расстоянии 1 км от ст. Касторное и ждал указаний о штурме. Не дождавшись указаний из штаб дива, командование 151-м сп приняло самостоятельное решение вести наступление. В 5.40 в штаб 151-го сп поступило донесение о том, что их батальоны заняли Касторное без сопротивления противника, не зная того, что г. Касторное был занят в 20.00 28 января. 27 января 1943 г. штаб 229-го сп 8-й сд в течение всего дня не имел связи с двумя батальонами и не знал, где они находятся. Учебный батальон при наступлении на г. Касторное, находясь на её окраинах, в 17.00 встретился с разведкой, высланной 310-м сп. Разведка, признав учбат за противника, открыла огонь, в результате чего были жертвы. Несмотря на то, что с 8-й сд была установлена конная и пешая связь, донесение из полков в штабдив поступали на третьи сутки по причине того, что полки не знали местонахождения КП дивизии, и наоборот. Такое же положение было и в 148-й сд, когда штаб дивизии 29 января не имел абсолютно связи с полками и фактически боем не руководил, а с 507-м сп связь установили только 30 января»[205].

Ситуация в 148-й сд стала для командования Брянским фронтом последней каплей, переполнившей терпение. 30 января комдив А.А. Мищенко отстраняется от должности и на его место назначается командир 654-го сп полковник П.Н. Коноплёв, но ненадолго. Уже в середине февраля 1943 г. его переведут на должность заместителя, а А.А. Мищенко вновь примет соединение[206].

Но вернёмся к событиям у Касторного. 27 января с наступлением сумерек удалось разгромить вражеский отряд и 307-ю сд. Более 500 солдат и офицеров сдались в плен, остальные были уничтожены и частично рассеяны. Среди убитых оказался и командир 82-й пд генерал-лейтенанта А. Бентш. Немцы явно не ожидали столь стремительного рывка советских войск в условиях сильных морозов и метелей. «Мы никак не предполагали, что наступление будет так тщательно подготовлено и будет иметь такой успех. Мы в штабе были поражены его силой и не могли даже опомниться от первых ударов, как русские прорвали нашу линию обороны и стремительно двинулись вперёд, – откровенно признал попавший в плен старший лейтенант Мюллер, начальник разведки 82-й немецкой пехотной дивизии. – Командир дивизии убежал на машине, и я его больше не видел… На третий день боёв в дивизии осталось не более 1000 солдат»[207].

К полуночи 28 января накал боёв в Касторном стих, хотя перестрелки и переодически вспыхивавшие ожесточенные, но короткие схватки продолжались в городе до второй половины 29 января. В руки советских войск попали богатые трофеи: документы и имущество штаба 13-го ак, 15 танков, до 6000 автомашин, 820 вагонов с вооружением и продовольствием, до 1000 лошадей и свыше 100 складов с различным военным имуществом[208].

28 января 38-я А, сломив сопротивление противника, вышла на рубеж: Семеновка, Землянск, Перлевка, а 40-я А – Нижнедевицк, Березовка. Таким образом, к исходу 28 января «котёл» юго-восточнее Воронежа стал реальностью, а его полное блокирование советскому командованию казалось делом нескольких дней. В «кольцо» попали семь дивизий (57, 68, 75, 88, 323, 340 и 377-я пд) одной из лучших в вермахте 2-й армии, а также две дивизии союзников – 6 и 9-я венгерские. Уже первые результаты не могли не радовать советское командование. По донесению штаба Воронежского фронта с 25 по 29 января в плен попали 22 000 немецких и венгерских военнослужащих[209]. Однако удержать инициативу и полностью уничтожить окружённого врага не удалось. Как уже отмечалось, ещё продолжались бои за Касторное, а силы, действовавшие на направлении главного удара 13-й А, уже двинулись на запад. «К моменту выхода в район Касторного оперативная обстановка для нас складывалась довольно благоприятно, – объяснял то поспешное решение А.М. Василевский, – так как в обороне врага на участке железной дороги Касторное-Курск до Купянска образовалась примерно 300-километровая брешь, слабо прикрытая войсками»[210].

Однако прорыв оперативной группы Глухова со сводным отрядом армии Москаленко в г. Касторное и выход стрелковых дивизий 40-й А на рубеж Горшечное, Быково, Ефросиновка не смогли перекрыть все пути отхода войскам двух армий противника. Между Касторное и Быково, т. е. между танковыми соединениями обоих фронтов, находившимися в районе Касторное-Лачиново, и стрелковыми частями 40-й А, действовавшими на рубеже Просторное-Быково, ещё был разрыв в 25 км, который не полностью контролировался советскими войсками. Такой же промежуток образовался между Горшечным и Старым Осколом после выхода 4-го тк к Горшечному. Своевременно прикрыть его К.С. Москаленко не успел, на всё войск не хватало. По данным разведки, основные силы окружённых находились именно в этом районе, т. е. юго-восточнее Касторного, в «треугольнике» Верхнее Турово – станция Нижнедевицк – Вязноватка, и могли использовать для прорыва оба «коридора». Вместе с тем 38 и 60-я А, которым было поручено расчленить эту группировку, демонстрировали низкую результативность.

И Ставка, и командование Воронежским фронтом не в полной мере учли эти факторы, а также силы и упорство врага. Стремясь использовать благоприятную оперативную обстановку, ещё до завершения основной фазы Воронежско-Касторненской операции, Москва потребовала от командования фронтов развернуть наступление на Курск и Харьков. Еще 21 января, в разгар уничтожения острогожско-россошанской группировки, А.М. Василевский и Ф.И. Голиков доложили в И.В. Сталину свои соображения о плане дальнейших действий фронта после завершения Воронежско-Касторненской операции. Согласно документу к 30 января предполагалось на рубеже р. Оскол (от Старого Оскола до Уразово) развернуть основные силы фронта и нанести ими три удара по сходящимся направлениям на Харьков. Эта идея вечером 26 января была закреплена решением И.В. Сталина. Исходя из его указаний 28 января, т. е. в наиболее драматичный момент операции, Ф.И. Голиков, отдавая приказ на уничтожение тогда ещё полуокружённой группировки юго-восточнее г. Касторное, одновременно распорядился 1–2 февраля выдвинуть соединения правого крыла фронта на рубеж рек Тим и Оскол для наступления на харьковском и курском направлениях. 38-й А предстояло нанести удар на Обоянь, 60-й А – на Курск, а 40-й А – на Белгород и далее на Харьков[211]. Таким образом, завершение ещё проводившейся операции отходило на второй план.

Ф.И. Голиков недооценил потенциал окружённой вражеской группировки, в его плане дальнейших действий не было даже намёка на возможность её прорыва из «мешка». Следовательно, не были предусмотрены и меры по его противодействию[212]. Уничтожение якобы полностью деморализованной тридцатипятитысячной группировки было поручено лишь одной армии Чибисова, которой на это отводилось всего двое-трое суток. Хотя она насчитывала лишь 27 500 личного состава[213]. Это был явный просчёт как в оценке численности противника, находящегося в «котле», так и собственных возможностей, который и привёл к прорыву из окружения части сил неприятеля. Анализируя эту проблему, офицеры Генерального штаба писали: «Следует отметить, что неприятелю удалось вывести часть своей воронежской группировки главным образом потому, что 13-я А Брянского фронта и 40-я А Воронежского фронта, наступавшие на ст. Лачиново с разных направлений, не завершили окружение. Последующий ход боевых действий показал, что необходимо было главные силы 13-й А использовать для образования плотного кольца и установления с частями Воронежского фронта локтевой связи. Для оперативного обеспечения окружения в этих условиях следовало бы выдвинуть на рубеж р. Тим только часть сил 13-й A. Кроме того, для той же цели можно было использовать фронтовые резервы и часть сил 48-й А»[214]. А о том, в каком тяжёлом состоянии находились наступавшие соединения 40-й А, свидетельствует такой факт. Командование 25-й гв. сд, которая на её правом крыле фактически в одиночку создавала внутренний фронт окружения, из-за высоких потерь и отсутствия пополнения в это время было вынуждено вместо трёх стрелковых батальонов в каждом полку сформировать по два[215].

Командование ГА «Б», хотя и понимало, что войска в значительной мере измотаны и понесли существенные потери, испытывали трудности с боеприпасами, транспортом и горючим, но сдаваться на милость победителя не собиралось. Нельзя не согласиться с полковником B. П. Морозовым, который отмечал: «Вместо того чтобы надежно закрыть промежутки и расчленять вражескую группировку, основные усилия, по существу, направлялись на выталкивание немецко-фашистских войск. А всё это, в конечном счёте привело к тому, что борьба с воронежско-касторненской группировкой затянулась и приковала значительно больше сил, чем рассчитывало командование фронта»[216].

Уничтожение окруженного врага существенно осложнялось тяжелыми зимними условиями. Метели, длившиеся несколько суток, забивали пути и затрудняли продвижение войск. Артиллерия и тылы отставали на десятки километров, не хватало боеприпасов, горючего и продовольствия. Бронетехника вязла в полутораметровых сугробах, авиация 2-й ВА практически бездействовала.

Командование вермахта активно искало пути разрешения кризиса. 3 февраля 1943 г. произошла смена командования 2-й А, генерал-лейтенант Г. фон Зельмут был снят с должности, а на его место прибыл генерал пехоты В. Вайсс. Рокировка была вызвана недовольством Берлина действиями прежнего командующего и неверием в то, что он может переломить ситуацию. Параллельно в штабе самой 2-й А шла активная работа по выработке решения о выводе войск из «мешка», и главным шагом в этом, по его мнению, должен был стать захват крупного узла дорог станции Горшечное.

С 29 января по 1 февраля дивизии правого крыла Воронежского фронта продолжали уничтожать воронежско-касторненскую группировку и одновременно готовились к проведению новой операции. По распоряжению К.С. Москаленко, задачу обороны Горшечного комдив-25 возложил на 73-й гв. сп подполковника А.С. Белова, усилив его учебным и пулемётным батальонами и 29-й оиптд. Однако эти силы оказались не способны удержать врага. 31 января многочисленный отряд, сохранивший тяжелое вооружение и бронетехнику, после тяжёлого ожесточённого боя вновь захватил станцию. «Не считаясь с потерями, – вспоминал П.М. Шафаренко, – гитлеровцы шли сплошной стеной за танками, стреляя на ходу из автоматов. Видимо, призрак Сталинграда гнал их вперёд: во что бы то ни стало вырваться из котла было их единственной целью»[217]. Восстановить положение не удалось даже после того, как комдив отдал приказ контратаковать неприятеля остальными двумя полками. Лишь в ночь на 5 февраля силами уже двух дивизий – 25-й гв. сд и 206-й сд станцию отбили, но было поздно. Несмотря на очевидное численное превосходство противника и стойкость гвардейцев, Военный совет 40-й А ответственность за сдачу станции возложил на подполковника А.С. Белова, сняв его с должности[218].

После захвата Горшечного для дальнейшего прорыва на запад командованием 2-й А были оперативно сформированы три группы:

– Бекемана, численностью до 10 000 человек (остатки 75, 340 и 377-й пд, а также двух венгерских – 6 и 9-й пд),

– Зиберта, имевшей примерно 8000 (части 57, 68 и 323-й пд),

– Гольвитцера, состоявшей из остатков двух пехотных соединений – 26 и 88-й пд.

Коридор у станции оказался одним из наиболее важных. Через него были выведены группы Зиберта и Гольвитцера, которые между 12 и 15 февраля полностью вышли из района окружения вместе с прибившимися к ним разрозненными группами. А группа Бекемана оказалась отсечена и уничтожена советскими войсками.

Таким образом, успешно завершить ликвидацию «котла», как планировалось 1 февраля, не удалось. Гитлеровцы оборонялись ожесточенно, приковав к себе силы всей армии Чибисова и значительной части армии Москаленко. 3 февраля лишь 60-я А и частично 40-я А перешли в наступление на Курск и Харьков, одновременно участвуя в двух операциях: завершая Воронежско-Касторненскую и начиная (вместе с 69-й А и 3-й ТА) Харьковскую.

Негативное влияние на ход уничтожения группировки оказало отсутствие единого центра управления войсками, завершавшими её окружение и уничтожение. Несогласованность в действиях двух фронтов под Касторным осложнило и Харьковскую наступательную операцию. Войска Москаленко, скованные боями в Горшечном, не смогли нанести удар в направлении Белгорода 2 февраля одновременно с соединениями левого крыла фронта и перешли в наступление только 3 февраля, да и то не полностью. Большая же часть армии до 7 февраля была задействована в «котле». Но и после объединения всех сил в районе Касторного под командованием генерал-лейтенанта Н.Е. Чибисова, уже им были допущены существенные просчёты. Командарм-38 не проявил должной инициативы и распорядительности. На путях отхода противника на запад сильные заслоны выставлены не были, войска действовали пассивно, ни разу враг не был атакован основными силами армии. В результате значительное число живой силы противника, от 25 000 до 30 000 человек из примерно 125 000, попавших в «кольцо», вырвались из него. Хотя некоторые советские исследователи потом утверждали, что до Обояни дошли без тяжёлого вооружения и техники до 7000 человек[219], но эти данные были явно занижены. Кроме того, когда уже стало очевидно, что большая группа войск неприятеля выскользнула из окружения, находившиеся в районе р. Тим и не связанные боем две наши стрелковые дивизии не были направлены на то, чтобы отрезать врагу путь к г. Обоянь.

В советской исторической литературе встречается утверждение о том, что операция под Касторным и Горшечным окончилась 2 февраля 1943 г. (с началом наступления Воронежского фронта на Курск и Харьков), но фактически боевые действия Воронежского фронта по ликвидации «котла» завершились только 17 февраля после выхода его войск в район Обояни. Это подтверждает и маршал Советского Союза А.М. Василевский: «…Из-за невероятно тяжёлых зимних условий завершение Воронежско-Касторненской операции несколько затянулось. Преследуя и уничтожая остатки вражеской группировки «Зиберт», советские войска за 15 дней наступления продвинулись с боями на 130 км» [220].

Таким образом, в результате операции не только были созданы необходимые условия для освобождения территории западнее линии Малоархангельск – Курск – Шебекино, но уже в ходе её завершающего этапа начал формироваться так называемый Курский выступ, ставший в июле 1943 г. эпицентром грандиозной битвы на Огненной дуге. Окружение основных сил ГА «Б» под Касторным и последовавший затем стремительный рывок советских войск к Курску и Белгороду, заставил Гитлера согласиться с предложением командующего ГА «Центр» о выводе 9-й А генерала В. Моделя из «Ржевского выступа», которое он высказал при личной встрече ещё 26 января 1943 г. К 5 февраля 13-я А вышла на рубеж: Шалимово, Гнилая Плота, Городище, Телегино, Свобода, Щигры, перерезав ж.д. дорогу Орёл – Курск и тем самым создав угрозу левому флагу орловской группировки вермахта. Для его прикрытия германское командование приступит к спешному выводу сюда силы армии Моделя. Уже в апреле она будет сосредоточена севернее Курска, и на её основе Берлин начнет формирование одной из двух ударных группировок для реализации знаменитого плана «Цитадель» по окружению двух советских фронтов в Курской дуге. Кстати, на рассвете 6 февраля 1943 г. передовой отряд 183-й сд под командованием капитана А.И. Ткачёва решительным ударом освободил железнодорожную станцию Прохоровка, которая войдет в историю как эпицентр одного из крупнейших сражений лета 1943 г.

Воронежско-Касторненская операциям вошла в истории Великой Отечественной войны как одна из успешных. Задуманная первоначально как оперативная, она переросла в стратегическую. В ходе её Красная Армия продвинулась в западном направлении на 240 км, очистив от оккупантов Воронежскую и значительную часть Курской области. Были освобождены несколько десятков населённых пунктов, в том числе три города – Воронеж, Касторное и Старый Оскол, разгромлены 8 немецких и 2 венгерских дивизии. А в общей сложности, по советским данным, оккупанты потеряли более 83 000 солдат и офицеров[221], в том числе и трёх командиров соединений: 82 пд генерал-лейтенанта А. Бентш (умер от ран), 323-я пд полковника А. Небауэра и 377-я пд генерал-майора А. Лехнера (убит). «2-я армия оказалась сильно потрепанной, – писал бывший генерал вермахта П. фон Бутлер. – К тому же она потеряла во время прорыва основную массу своей техники»[222]. Но особенно большие потери понесли союзники гитлеровцев. Как отмечено в журнале боевых действий верховного главнокомандования вермахта: «Ход событий в полосе 2-й венгерской армии за несколько дней привёл к полнейшему её развалу»[223]. После войны бывший генерал вермахта и по совместительству военный историк К. фон Типельскирх писал: «Потери 2-й немецкой армии были очень большими, на 2-ю венгерскую армию вообще больше не приходилось рассчитывать. Введенный в её полосе немецкий армейский корпус отошёл с боями за реку Оскол. Остатки альпийского корпуса и 24 танкового корпуса также не могли больше вести боевые действия»[224].

Воронежско-Касторненская вместе с Острогожско-Россошанской стали первыми после победы под Сталинградом операциями, закончившимися окружением значительных группировок врага. В этой связи надо отдать должное генералу армии[225] А.М. Василевскому и генерал-лейтенанту Ф.И. Голикову, которым по праву принадлежит ведущая роль в планировании и проведении этих операций. Ставка высоко оценила вклад полководцев в эту победу. 28 января 1943 г. они были награждены орденами Суворова 1-й степени.

Нельзя не сказать и о той дорогой цене, которую пришлось заплатить за этот успех. Так, по данным штаба Воронежский фронт только в ходе первой фазы операции с 24 января по 1 февраля 1943 г. он лишился более 33 000 человек убитыми, пропавшими без вести и ранеными, причём треть из этого числа, более 11 500, приходится на потери 40-я А[226].

Мощные удары, нанесенные в ходе Воронежско-Касторненской операции по ГА «Б», которая удерживала значительную часть юго-западного направления советско-германского фронта, поставили это стратегическое объединение вермахта на грань катастрофы. Чем незамедлительно воспользовалась Ставка ВГК, нанеся в начале февраля 1943 г. решительные удары сразу тремя фронтами – Брянским, Воронежским и Юго-Западным в направлении Украины.

В истории битвы за Курск (период формирования Курской дуги) есть ряд важных событий, которые находятся «в тени» более масштабных сражений. К таковым можно отнести боевые действия на втором этапе Харьковской оборонительной операции советских войск с 13 по 21 марта 1943 г., которые привели к завершению формирования южной части Курской дуги и стабилизации здесь фронта. Одна из главных причин слабой изученности этого периода – скудная база первоисточников. В начале 1990-х годов был рассекречен ряд фондов Центрального архива Министерства обороны РФ, в том числе и за 1943 г. В научный оборот начал поступать значительный массив неизвестных ранее материалов, которые позволяют не только понять ход боевых действий, оценить планы и решения командования противоборствующих сторон, но и определить уровень подготовки войск, степень влияния отдельных соединений и объединений на результаты ряда сражений, представление о которых в научном мире и в обществе уже устоялось. Подобного рода документами являются материалы отчётов штабов двух соединений: 3-го гвардейского Котельниковского и 2-го гвардейского Тацинского танковых корпусов о драматических страницах обороны района Белгорода в марте 1943 г.

После ввода в бой во второй половине февраля 1943 г. переброшенных из Франции моторизованных соединений СС оперативная обстановка в полосе Воронежского фронта, войска которого действовали здесь, с каждым днём обострялась. С 27 февраля по 3 марта 1943 г. армии правого крыла Юго-Западного фронта генерала армии Н.Ф. Ватутина, оставив до 120 км освобождённой в ходе зимнего наступления территории, отошли за р. Северский Донец и заняли оборону по линии: Змиёв, Изюм, Красный Лиман. Враг не только нанёс большой урон его войскам, но полностью восстановил коммуникации ГА «Юг» и создал благоприятные условия для нанесения контрудара по левому крылу Воронежского фронта. Однако его командующий генерал-полковник Ф.И. Голиков, как и его сосед, вовремя не оценил эту угрозу. Его армии продолжали наступление на Полтаву даже в тот момент, когда правый фланг войск Ватутина был полностью смят противником. Приказ о переходе к обороне Ф.И. Голиков отдал только 1 марта, оговорив, что на правом крыле фронта войска должны были овладеть Сумами и Суджей. Причём это решение 2 марта было одобрено Ставкой ВГК. Под давлением ГА «Юг» эпицентр боёв начал смещаться к Харькову и к востоку от него, в район Борисовки – Томаровки – Белгорода.

Боевые действия в марте 1943 г. в районе Белгорода мало изучены. Авторы ряда исследований, опубликованных в последние годы по этой теме, обычно завершают рассказ о втором захвате Харькова немцами отводом группировки 3-й танковой армии генерала П.С. Рыбалко с приданными частями из города 16 марта. Но ещё до того момента, как корпус СС 11 марта приступил к его штурму, Ставка ВГК, прогнозируя стремление неприятеля прорваться к Курску, начала спешно стягивать под Белгород крупную группировку сил. 9 марта 1943 г. командование Воронежским фронтом было проинформировано, что в его распоряжение передаются: 2-й гв. Тацинский, 3-й гв. Котельниковский и 18-й танковые корпуса. Кроме того, в его полосу уже шли эшелоны с войсками двух гвардейских армий. Но оперативная обстановка осложнялась с каждым часом. Немцы заняли Старый Люботин, западную часть г. Люботин, с. Олыианы и ст. Максимовка (15 км юго-восточнее Богодухова). Таким образом чётко определилось намерение неприятеля обойти Харьков с севера, через Дергачи.

Генерал-полковник Ф.И. Голиков решил сосредоточить подходящие подвижные соединения между Белгородом и Харьковом в районе: Микояновка, Казачья Лопань, Золочев, Муравлевка, чтобы нанести удары в юго-западном направлении во фланг и тыл боевых групп неприятеля. Таким образом он планировал сбить темп наступления врага на Харьков с запада и юго-запада и разгромить его передовые боевые группы. Однако выполнить этот замысел не удалось. 2-й гв. Ттк генерал-майора В.М. Баданова сосредоточился уже 6 марта 1943 г. на правом фланге Юго-Западного фронта. Но по настоянию Н.Ф. Ватутина был оставлен в его распоряжении и направлен на Змиёв, а затем на Тарановку, Нов. Водолага с целью нанести удар во фланг противнику, наступающему на Харьков из района Новая Водолага – Валки. Но этот замысел остался нереализованным. В результате манёвра корпусом было потеряно драгоценное время – минимум трое суток, он подошел к Белгороду только вечером 10 марта измотанным, имея в строю лишь 80 танков. Комкор получил приказ: ударом в направлении Дергачи разгромить неприятеля на северной окраине города и занять район Дергачи-Черкасская Лозовая, но выполнить задачу не смог. Это предельно осложнило положение советских войск. К концу 11 марта немцы овладели Шевченковом (северо-восточнее Харькова) и вышли на белгородское шоссе. В то время как второй эшелон фронта – 69-я армия генерал-майора М.И. Казакова ещё не заняла оборону в этом районе, как планировалось. Таким образом, путь на Белгород был фактически открыт.

Учитывая конфигурацию линии фронта, Ф.И. Голиков выводит корпус Баданова на фланг боевых групп неприятеля, продвигающихся на Харьков с севера (в р-н Казачья Лопань-Журавлевка), поставив задачу: во-первых, прикрыть белгородское направление, во-вторых, обеспечить подход и развёртывание 3-ГО гв. Ктк и 18-го тк. 3-й гв. Ктк генерал-майора И.А. Вовченко в ночь с 12 на 13 марта, ещё не закончив сосредоточения, был направлен из Волчанска через Белгород к Микояновке. Откуда немедленно был развернут в район Борисовки против ударной группы мд «Великая Германия», которая 13 марта овладела Борисовкой и создала угрозу Белгороду с запада. Соединение Вовченко в этом районе сыграло очень важную роль: не имея мотопехоты, лишь танковыми бригадами без тылов и артподдержки, при сильном воздействии немецкой авиации корпус задержал части противника на 8 суток. Хотя действовать единой компактной группой совместно со 2-м гв. Ттк он не мог.

18-й тк генерал-майора Б.С. Бахарова прибыл в полосу фронта, имея исправными лишь 20 танков (Т-34 – 8, Т-70 – 12), только 13 марта в Рогань (южн.) в тот момент, когда корпус СС, обойдя Харьков с севера и северо-востока, овладели Сороковкой (17 км восточнее), Рогань (сев). Он был немедленно подчинён генералу П.С. Рыбалко для борьбы с частями немцев, выходившими с севера в район Непокрытое, Каменная Яруга. Утром следующего дня в корпуса Бахарова осталось лишь 4 исправные боевые машины. Таким образом, план создания бронетанковой группировки фронта, в основном по объективным причинам, не был реализован[227].

Тем не менее советскому командованию подвижными резервами удалось взять ситуацию под контроль: окончательно остановить продвижение ГА «Юг», оперативно закрыть образовавшуюся брешь на стыке 40 и 69-й А, что явилось одним из важнейших составляющих успеха. В результате 27 марта 1943 г. фронт стабилизировался по реке Северский Донец, тем самым завершилось формирование южного выступа Курской дуги.

К сожалению, хотя танковые корпуса Баданова и Вовченко полностью справились с возложенной на них задачей, сковали боем ударные группы неприятеля и не допустили прорыва немцев через Северский Донец, враг был остановлен очень большой ценой. Так, из 201 танка, находившегося 9 марта 1943 г. в строю во 2-й гв. Ттк, к моменту вывода его в резерв (вечером 24 марта) осталось лишь 12 боеспособных и 10 – с разбитой ходовой частью, которые использовались в качестве неподвижных огневых точек[228]. Безвозвратные потери корпуса за этот период составили 128 боевых машин[229]. Ещё в более тяжёлом положении оказался 3-й гв. Ктк. Ситуация в соединении подробно изложена в отчёте его командования (док. № 1).

Наряду с объективными причинами (качественным превосходством бронетехники противника, отсутствием резервов у командования Воронежским фронтом, начавшаяся распутица и т. д.) на высокие потери влияли и субъективные факторы. В начале марта после тяжелейшего наступления в составе Юго-Западного и Южного фронтов оба корпуса находились на формировании. И к моменту переброски под Белгород оно не было завершено. В документах № 1 и № 3 без преувеличения изложено тяжёлое состояние соединений перед его прибытием под Белгород. Корпуса не были обеспечены самым необходимым для выполнения поставленных перед ними задач: бригады имели большой некомплект личного состава, бронетехники, экипажи не подготовлены к боям, не хватало средств эвакуации, части усиления не успели прибыть в корпуса.

Кроме того, сосредоточив на узком участке фронта крупную танковую группировку, советская сторона не смогла обеспечить её надёжным прикрытием с воздуха, наладить должное управление войсками и взаимодействие со стрелковыми дивизиями 69-й и 40-й армий. В результате, несмотря на то, что гвардейцы в этих боях проявили беспримерное мужество и героизм в борьбе с превосходящим врагом, оба прославившихся под Сталинградом корпуса за считаные дни были разгромлены и перестали существовать как крупные танковые соединения.

На эффективность боевой работы танкистов и высокую убыль бронетехники существенно влияли необдуманные, поспешные решения, а часто и неспособность ключевых фигур в руководстве фронта, 40-й и 69-й армий, которым были приданы корпуса, организовать боевые действия столь крупных войсковых формирований. Об этом ярко свидетельствует отзыв старшего офицера Генштаба полковника В. Чернова (док. № 2). Уже 15 марта Ф.И. Голиков требует от командующего 69-й А генерал-майора М.И. Казакова «более бережно относиться к использованию танков, не расходовать их на решение частных задач»[230]. Однако это не возымело должного эффекта. Боевые машины часто действовали разрозненно, не единой ударной группой, а в качестве танков НПП. Бригадам ставились несоразмерные их возможностям задачи, а когда они их не выполняли, танкистов обвиняли в нераспорядительности, бездействии и даже трусости. Так, утром 19 марта, после того как 69-я А основными силами отошла за р. Северский Донец, а боевые группы двух дивизий СС овладели Белгородом, командующий 40-й А генерал-майор К.С. Москаленко посчитал виновным в сдаче города командира 3-го гв. Ктк генерал-майора А.И. Вовченко, бригады которого действовали в другом направлении, под Борисовкой, заявив: «Действия Вашего корпуса 18.3.43 г. неудовлетворительные, нерешительные и трусливые…Если и сегодня Вы будете так действовать, то будет поставлен вопрос об отрешении Вас от должности»[231].

В конце марта-начале апреля 1943 г. был проведён глубокий анализ боевых действий Воронежского фронта в ходе двух Харьковских операций, результатом которого стали существенные изменения в руководстве ряда соединений и объединений, однако командиры 3-го гв. Ктк и 2-го гв. Ттк сохранили свои посты. А генерал-майор В.М. Баданов в июне 1943 г. был назначен командующим 4-й гв. ТА. Этим решением Ставка ясно дала понять, какую важную роль сыграли эти соединения в тот критический момент. Следует отметить, что и в дальнейшем танкисты Тацинского и Котельниковского корпусов не раз демонстрировали высокое профессиональное мастерство и стойкость в боях с гитлеровскими захватчиками.

Представленные ниже документы интересны не только богатой и разнообразной информацией по истории одного из крупных сражений Великой Отечественной войны, об опыте использования крупных подвижных соединений в боевых действиях с превосходящим противником, но и как наглядный пример мужества и стойкости советских воинов.

Документ № 1

«Краткий отчет о боевых действиях

3-го гвардейского Котельниковского танкового корпуса с 11 по 21 марта 1943 г.» [232]

Корпус в течение декабря месяца 1942 года, января и февраля 1943 года участвовал в беспрерывных боях в составе Сталинградского, а затем Южного фронтов, совершал рейд на Ростов и Батайск, в первых числах марта 1943 г. был выведен на формирование в район Глубокое.

2 и 3 марта 1943 г. части корпуса основными своими подразделениями сосредоточились в районе Глубокое. 3 марта корпус начал переходить на новые штаты, в это же время на базе корпуса стала развертываться 5-я гвардейская танковая армия, в состав которой перешли целый ряд ответственных командиров корпуса, в т. ч. – начальник штаба корпуса, начальник оперативного отдела, офицера связи, а также был передан весь транспорт Управления корпуса.

4 и 5 марта прибыла материальная часть – танки «Т-34» и «Т-70». 5 марта был получен приказ грузиться и следовать в новый район сосредоточения для формирования, укомплектования и сколачивания. 6 марта со ст. Глубокое отошли первые эшелоны танков, в это же время в адрес корпуса в различных пунктах отгружались пополнение, вооружение, боеприпасы, материальная часть и отдельными эшелонами следовали к месту сосредоточения.

В пути следования по железной дороге было изменено первоначальное решение о сосредоточении корпуса в районе Старобельск, и эшелоны были направлены на ст. Волчанск[233], куда 10.03.1943 г. прибыли первые эшелоны танков. Корпусу совершенно не было дано времени на формирование, укрепление, сколачивание частей и соединений, даже была исключена возможность получить пополнение, вооружение, транспорт и распределить его частям.

Разгрузка эшелонов корпуса в районе Волчанск началась 10 марта и продолжается по настоящее время[234]. До сего времени не прибыли эшелон с пополнением в 2500 человек, эшелон с вооружением /20 вагонов/. К началу 11 марта на ст. Волчанок было разгружено 3 эшелона танков, остальные на подходе по ж.д.

В это же время [10–11 марта. – З.В.] на железнодорожных станциях от Валуек до Волчанска были разгружены: 1436-й артполк самоходной артиллерии, 266-й миномётный полк, 388-й батальон связи, 153-й сапёрный батальон и 73-й мотоциклетный батальон. Но до сего времени в состав корпуса не прибыли: артиллерийский полк, батальон связи, саперный батальон, а мотоциклетный батальон прибыл только 23 марта.

Таким образом, на 10 марта с/г корпус только начал сосредотачиваться в новом районе. 11 марта с/г мною был получен приказ – сосредоточить корпус в районе Микояновка, к исходу дня 13.03.1943 г. ожидать подхода остальных частей.

В порядке выполнения приказа, не ожидая выгрузки и сосредоточения остальных частей корпуса в районе Волчанок, корпус тремя танковыми бригадами, поэшелонно /без тылов, мотострелковых батальонов и одного танкового батальона 19-й гв. тбр/ выступил вечером по маршруту: Волчанок, Белгород, Микояновка, а остальные части корпуса еще находились в пути по железной дороге.

В момент нахождения корпуса на марше в 3.00 12.03.1943 г. был получен приказ – повернуть корпус на другое направление – Томаровка[235], Борисовка[236]. В это же время я получил боевую задачу – немедленно атаковать Борисовку и овладеть ею.

Марш на Борисовку корпус совершал по двум дорогам: по правому маршруту – Белгород, Томаровка, Борисовка 18-я гв. тбр, по левому – Белгород, Ближний, Борисовка – 3-я гв. ттбр, за ней во втором эшелоне 19-я гв. тбр /без одного танкового батальона/.

3-я гв. ттбр в районе Становой /на марше/ встретилась с группировкой противника в составе до 60 танков, 20 самоходных орудий, до батальона пехоты и вступила с ней в бой, выбила противника из Становой и овладела таковым.

18-я гв. тбр к этому же времени вышла в район Стригуны, где выполняла последующие боевые задачи по овладению Борисовкой[237].

С 13 по 21 марта с/г пять танковых батальонов корпуса без артиллерии и мотопехоты в беспрерывных боях на рубеже – Борисовка, Томаровка, Калинина, Козычев, Ближний сдержали упорно наступающего противника, пытавшегося с запада овладеть Белгородом.

В это же время неукомплектованная 2-я гв. мотострелковая бригада с одним батальоном 19-й гв. тбр, с миномётным полком получила задачу от заместителя командующего Воронежским фронтом[238] первоначально оборонять рубеж западнее Волчанска, а в последующем Старый Город, Михайловка[239], где находится и по настоящее время, входя в подчинение командарма 69 и 64-й.

17 марта с/г. противник, действуя с юго-запада, вышел на дорогу Харьков-Белгород, смяв части 69-й армии и 2-го гв. танкового корпуса, 18 марта – овладел Белгородом. Это поставило танковые батальоны корпуса в очень тяжелые условия боя, т. к. дороги к тылам в район Белгорода и западнее были отрезаны, питание танковых батальонов, ремонт и восстановление боевых машин были по существу исключены, однако танковые батальоны вели упорные бои, не сдавая противнику занятых рубежей. И только 19.03.1943 г. в 13.30 во исполнение приказа командарма-40[240] отошли на новые рубежи, понеся большие потери.

В течение шестидневных беспрерывных танковых боев танкисты корпуса впервые встретились с массированным применением противником пикирующей авиации, вооружённой пушкой с реактивным снарядом. Действиями пикирующей авиации противник наносил танковым бригадам небывалые потери, так, например:

19.03.1943 г. на боевые порядки 18-й гв. тбр вылетом авиации противника было выведено из строя и сожжено 26 танков, из них 19 «Т-34».

…В районе действия 3-й гв. ттбр авиация противника целыми днями бомбила и обстреливала боевые порядки танков. Над некоторыми танками пикирующие бомбардировщики заходили до 10 раз. Против наших танков противник применял группы танков нового типа «Тигр». В боевых порядках танков противник имел всегда самоходную артиллерию, очень умело налаживал взаимодействие своей артиллерии и мотопехоты. В то же время он располагал совершенно точными данными от своей авиаразведки о наших боевых порядках и направлениях движения. Следует отметить, что в первый же день боя авиация противника вывела из строя все средства радиосвязи в бригадах и корпусе.

Такое положение ставило в очень тяжёлые условия боя наши танковые батальоны. Кроме того, противник располагал явным превосходством в силах /примерно в 2,5 раза/, однако его попытка овладеть Белгородом с запада была отражена.

В боях с 13 по 21 марта с/г корпус понес потери в личном составе: убитыми и ранеными – 903 человека, танков «Т-34» – 110, «Т-70» – 46, автомашин разных – 45, миномётов – 8, станковых пулеметов – 6.

Выводы.

1. Несмотря на большие потери, которые понесли танковые батальоны корпуса в боях на подступах к Белгороду с запада, 3-й гв. Ктк задержал противника, не допустив его к Белгороду до тех пор, пока противник не бросил крупную механизированную группу с юга из направления Харькова.

2. Корпус к моменту и в период боев не был готов для выполнения наступательных операций, т. к. отсутствие пехоты, артиллерии, средств управления, средств связи, отсутствие тылов – не дало возможности успешно развивать наступательные действия.

3. Корпус, будучи неукомплектованным и несформированным в период боевых действий фактически был расколот на две части: танковые батальоны вели бой, все остальные части находились в районе Волчанска и в пути.

4. Бригады корпуса неполно штатные, без мотострелковых, пулеметных батальонов, противотанковых батарей и с очень ограниченным количеством автотранспорта.

5. Управление корпуса – штаб не укомплектован, без средств связи, без автотранспорта. Батальон связи как основное средство управления войсками до сего времени не прибыл.

6. До сего времени не поступили полностью машины, занаряженные от Южного фронта в количестве 250 штук. Поступило 170 машин, из которых 100 не на ходу.

7. В период боевых действий корпус совершенно не был прикрыт авиацией, не был поддержан артиллерией и совершенно отсутствовало взаимодействие с пехотой.

Командир 3-го гв. Котельниковского танкового корпуса гв. генерал-майор танковых войск /Вовченко/

Документ № 2

Краткое замечание[241].

В необходимости взаимодействия всех родов войск сейчас не клянётся только ленивый, однако факты вопиющего безобразия в этом отношении продолжают множиться, в сложной обстановке их можно считать закономерностью. Всё это происходит и потому, что за изолированное и неэффективное использование того или иного рода войск не несут личную ответственность те командиры, которым доверено координировать усилия таких крупных соединений, как танковый корпус, авиадивизия, артдивизия и т. д.

Сложность обстановки – вот объективный фактор, оправдывающий таких начальников не только формально и фактически, но и очищающий полностью от угрызений совести за кровь, напрасно пролитую нашими бойцами и командирами, и за потери в материальной части, не вызываемые необходимостью.

Танковый корпус по частям успевает прибыть своей боевой частью на опасное направление и вступает в бой с превосходящими силами противника, а авиация? О ней «нечего сказать»! А зенитная артиллерия – её тоже нет! И танкисты одни вступают в единоборство с артиллерией, танками, авиацией и пехотой противника! Что может быть при этом, и пионер скажет: «Самолёты противника наглеют, спускаются до башни, расстреливают танки из пушек и разрушают их бомбами, а беззащитные танкисты проклинают своих начальников и судьбу, которая породила их танкистами, и падают жертвами неумелого руководства больших начальников». В результате 156 танков подбито и сожжено за 8 дней боёв и манёвра.

Избежать повторения такого позора можно не только учёбой на опыте войны, но и жёстким наказанием во всеуслышание Красной Армии тех начальников, которые были виновны в таком руководстве. Расстрел одного «горе-начальника» и объявление всему начальству армии напомнит другим командирам учиться на опыте войны. До сих пор за плохую организацию взаимодействия самое большое – снимают с должности, не всегда это становиться известно начальствующему составу.

28 мая 1943 г. Полковник /В.Чернов/

Документ № 3

Выводы из «Отчёта о боевых действиях 2-го гвардейского Тацинского танкового корпуса за период с 25 февраля по 26 марта 1943 г.»[242]

«I. 9 марта 1943 г. корпус введен в бой в районе Змиёв, имея задачу – не допустить противника к Харькову. К этому времени корпус был полностью укомплектован боевой материальной частью и личным составом. 4 гв. мотострелковая бригада и мотострелково-пулемётные батальоны танковых бригад не имели вооружения, а личный состав был без обуви, ввиду чего 4 гв. мсбр не принимал участия в выполнении боевой задачи корпуса на всем протяжении.

Корпус выступил на выполнение боевой задачи несколоченным, т. к. времени на это абсолютно не было. В основном был пополнен личным составом, который в большинстве своём не участвовал в боях и даже не отстрелял 1-го упражнения начальных стрельб.

Никакого отбора личного состава в гвардейский корпус не производилось. Водительский состав имел по 4–5 часов вождения танков. Командиры машин малоопытные, в большинстве не участвовавшие в боях, плохо ориентируются в наблюдении из танка, не натренированы, с прицельными оптическими приборами работать не могут, из танкового оружия стреляют плохо. Личный состав, прибывший на пополнение МСПБ, на 75 % в боях не участвовал и около 15 % не стреляли из винтовок 1-го упражнения начальных стрельб, в посадке и высадке на танк не натренированы.

Боевая материальная часть получена из двух заводов: Челябинского танкового завода и Сормовского, по качеству далеко уступают машинам Тагильского завода. Особенно имел место выход из строя: подшипников, поддерживающих колеса, подшипников, поддерживающих ленивца, выхода из строя соединительной муфты, водяной помпы, прокладок головки блока, срез гаек пальцев роликов ведущего колеса, выход из строя бандажей поддерживающих колёс.

II. Корпус выступил на выполнение задачи по тревоге и в дальнейшем перебрасывался на другие участки также неожиданно, не имея времени на подготовку к маршу, разведку маршрутов, подготовку дорог и переправ. Марши совершались большие по неразведанным дорогам, в результате чего были случаи ненужного выхода из строя танков, как то: застревали в болотах, балках и проваливались на переправах. Не было времени на профилактический и текущий ремонты, несмотря на то что совершались большие марши и велись непрерывные бои (в среднем каждая машина прошла до 500 км, израсходовав 250 моточасов).

Отсутствие эвакуационных средств и недостаточное количество ремсредств в бригадах приводило к лишнему выходу из строя танков по техническим неисправностям.

Колесный транспорт к моменту выступления корпуса был укомплектован на 50 % к штату, из которого 50 % требовало капитального и среднего ремонтов, впоследствии были понесены большие потери от авиации противника, что в результате сказалось на снабжении частей. Отсутствие автотранспорта в МСПБ-нах танковых бригад и 4-й гв. мотострелковой бригаде не давало возможности своевременно использовать личный состав как кулак пехоты, так как он передвигался в пешем строю или же частично десантом на танках.

III. В силу сложившейся обстановки на всём протяжении боёв за март месяц корпус использовался в бою вразрез с приказом НКО № 325[243].Танки бросались в бой прямо с марша без разведки местности и переднего края обороны противника, без артподготовки и ее сопровождения, почти без пехоты и абсолютно без прикрытия авиации.

Нашей авиации на всем протяжении боев почти не было, особенно в момент отхода наших частей на восточный берег р. Северный Донец. Зенитных средств в корпусе нет, что послужило излишним потерям боевой материальной части. Авиация противника действовала безнаказанно, т. к. и в других частях также не было средств ПВО, которые могли бы прикрыть части корпуса с воздуха.

Танки использовались на сильно пересеченной местности, где были большие заносы и местами грязь, что так же послужило частичному выходу танков из строя.

Наша пехота, как правило, шла в бой только за танками, в результате много танков вышло из строя, подорвавшись на минах, т. к. танки с хода шли в бой, пехота полосу наступления, как правило, не изучала, данных о противнике не имела и действовала вслепую там, куда вели танки.

В момент отхода наших частей на восточный берег р. Северский Донец корпус не представлял из себя ударного кулака, а был разбросан на 60–70 км для прикрытия стрелковых частей. Пехота 160, 183, 107 и 340-й сд была неуправляемая: отходила, не оказывая достаточного сопротивления противнику, и не предупреждала наши танки о появлении противника. В результате танки корпуса оставались одни, вели бой наземного и воздушного прикрытия, подвергаясь удару превосходящих сил противника.

IV. Противник имел численное превосходство в танках, самоходной артиллерии и мотопехоте. В течение всего периода наступления прикрывал свои действия беспрерывными массированными налетами бомбардировочной и штурмовой авиации по боевым порядкам и коммуникациям наших войск.

На штурмовой авиации (очевидно, истребителях танков) применил 37-мм автоматическую противотанковую пушку, прямым попаданием которой вывел несколько «Т-34» из строя. Танки противник применяет с большой осторожностью во взаимодействии с самоходной артиллерией, мотопехотой и авиацией. На сильно пересеченной местности танки не использует.

В его мотомехчастях отмечается большое количество транспортёров и бронемашин.

Пехота вся посажена на автотранспорт. Действию танков с самоходной артиллерией всегда предшествует появление машин и транспортеров с автоматчиками, которые, убедившись в отсутствии средств ПТО и минных полей, дают сигнал к движению танков мотоколонн. Значительно содействует ей в этом разведывательная авиация противника, сопровождающая колонны, чего у нас совсем не практикуется.

Командир 2-го гв. Тацинского танкового корпуса гвардии генерал-лейтенант танковых войск Бадан

Вопрос отнюдь не риторический. Существует устойчивое мнение (особенно оно распространено в западной историографии), согласно которому неоднократный перенос даты начала наступления на Курск (май-июнь 1943 г.) существенно приблизил поражение германских войск летом 1943 г. Напомню, первый раз операцию «Цитадель»[244] отложили 20 апреля по вполне объективным причинам: 9-я А генерал-полковника В. Моделя не была готова к операции (она даже не успевала полностью сосредоточиться для удара). С этим, в принципе, были согласны все. А вот дальнейший перенос даты наступления на 12 июня, озвученный Гитлером сначала как предложение для обсуждения на совещании 4 мая и утверждённый им в приказе от 6 мая, вызвал среди генералитета вермахта бурные споры. Своё майское решение Гитлер обосновал тем, что ещё не готов главный козырь летней кампании – танки «тигр» и «пантера». Однако отсрочка оказалась не последней. Ни в мае, ни в первой декаде июня промышленность Германии не выполнила план выпуска этой бронетехники, и Гитлер вновь перенёс наступление, сначала до 21 июня, затем до 3 июля и наконец 25 июня установил окончательную дату – 5 июля.

Она и вошла в историю как момент начала одной из крупнейших битв Второй мировой войны.

Впервые эту точку зрения высказали германские военачальники сразу же после войны. Так, например, фельдмаршал Э. фон Клейст в 1951 г. утверждал, что «с битвой под Курском немцы опоздали на четыре недели, таково было наше мнение перед началом боёв»[245]. Схожую оценку высказывал и фельдмаршал Э. фон Манштейн, командующий ГА «Юг», которая в июле 1943 г. наносила удар с юга из района Белгорода по обороне Воронежского фронта. В своей книге воспоминаний, опубликованной в Германии в 1955 г., он писал, что «Цитадель» могла быть успешной, если бы она началась самое позднее в конце мая – начале июня 1943 г.[246] Главный аргумент – до этого времени русские оперировали дивизиями и корпусами зимнего периода с низкой боеготовностью, а пауза в июне дала Москве возможность их полностью восстановить.

Среди исследователей наиболее развёрнуто эту позицию на примере 9-й армии генерал-полковника В. Моделя, которая наступала на Курск с севера через полосу Центрального фронта, обосновал американский исследователь С. Ньютон в книге «Курская битва. Немецкий взгляд»[247]. Однако приводимые в ней цифры, в частности укомплектованности советских соединений и объединений, не всегда точны, поэтому его выводы вызывают большие сомнения. Попробуем разобраться в этом вопросе, используя недавно рассекреченные в ЦАМО РФ боевые документы Красной Армии того периода.

Составляющих успеха советских войск в битве на Огненной дуге было несколько, но главных факторов три. Во-первых, высокая степень готовности войск, оборонявших Курский выступ. Во-вторых, наличие многочисленных резервов у Ставки ВГК. В-третьих, мощнейшая полевая оборона, выстроенная за апрель-июнь 1943 г. в этом районе. Утверждение германских военачальников и их сторонников в среде западных историков о неготовности советских войск в районе Курска к боям в мае 1943 г. основывается на незнании деталей замысла Ставки ВГК на летнюю кампанию и размаха работы проведённой в период весенней оперативной паузы. 12 апреля 1943 г. в Кремле в ходе совещания И.В. Сталина с заместителем Верховного главнокомандующего Маршалом Советского Союза Г.К. Жуковым, начальником Генерального штаба Маршалом Советского Союза А.М. Василевским и его заместителем генерал-полковником А.И. Антоновым был сделан вывод: сразу же после завершения периода распутицы (примерно начало мая) вермахт предпримет наступление с целью ликвидации Курского выступа. Поэтому принимается предварительное решение о переходе к стратегической обороне. До конца месяца планировалось войска Центрального и Воронежского фронтов, удерживающие Курскую дугу, в основном восстановить, а их военным советам в тесном взаимодействии с Генеральным штабом разработать планы оборонительной операции. 25 и 28 апреля командование обоих фронтов доложило: решение поставленных задач в основном завершается. Ставка ВГК утвердила общий замысел представленной ими Курской стратегической оборонительной операции[248]и отдала приказ: полностью подготовить войска к отражению удара неприятеля – к 10 мая, а также установила дату их возможного перехода в наступление – не позднее 1 июня 1943 г. [249]

Именно благодаря выполнению дальновидных решений 12 апреля 1943 г., уже к концу первой декады мая советская сторона была в основном готова к ведению успешных оборонительных боёв под Курском с теми силами, которыми в этот момент располагал вермахт в этом районе. А к началу июня численность Центрального и Воронежского фронтов достигнет показателей, которые они будут иметь в июле, перед Курской битвой. О том, что это было именно так и задача Ставки действительно была решена своевременно, наглядно свидетельствуют следующее цифры.

Итак, на 30 марта 1943 г. Центральный фронт генерал-полковника[250] К.К. Рокоссовского имел всего 304 464 человека, а к 5 мая его численность увеличилась до 365 641 (на 61 167)[251], что составило 78 % от его численности к началу Курской битвы. При этом численность его 13-й А генерал-лейтенанта Н.П. Пухова, которой предстояло принять главный удар армии Моделя, за этот же время возросла до 114 456 (на 42 552), это 86 % от её состава на 5 июля. Увеличение главным образом произошло за счёт передачи ей трёх стрелковых дивизий, хотя и средняя численность её собственных дивизий тоже заметно выросла – на 18 % (с 6378 до 7527). Для армии Пухова апрель стал периодом, когда она получила самое большое пополнение живой силы за всё время подготовки к летним боям. К 29 мая в её распоряжение поступило ещё 14 701 человек, тем самым её числилось увеличилась до 129 157 красноармейцев и командиров, или 97 % от наличия на 5 июля. А общий состав фронта на конец мая составлял 451 179[252] человек, или 97 % от общей численности к началу операции «Цитадель».

Столь же высокими темпами шло восстановление боеспособности и войск Воронежского фронта генерала армии Н.Ф. Ватутина. На 5 апреля в нем числилось 208 391, а на 5 мая – 351 459 (на 143 068)[253] военнослужащих, или 84 % от плана на 5 июля. За это время было направлено: в 6-ю гв. А генерал-лейтенанта И.М. Чистякова (находившуюся на вероятном направлении главного удара) – 30 262 человека, и её численность достигла 72 836 (рост средней численности стрелковой дивизии на 28 %, с 5982 до 7666), и в 7-й гв. А генерал-лейтенанта М.С. Шумилова (оборонявшей район, где враг, возможно, планировал нанести вспомогательный удар), 9407, в результате её численность составила 67 231 человек (рост средней численности дивизии на 27 %, с 5965 до 7600). К 30 мая общая численность фронта Ватутина выросла до 409 785 (98 % к данным на 5 июля), а армий Чистякова и Шумилова на 5 июня до 79 937 (около 100 %) и 71 332 (93 %).

Схожее положение складывалось и по артиллерийским средствам. На 6 мая и Центральным фронтом, и 13-й А было получено 80 % орудий и ствольных миномётов (без реактивных систем) от того количества, которое у них будет на 5 июля 1943 г., а 29 мая весь фронт имел: 4544 полевых и противотанковых орудия и 7161 ствольный миномёт, или соответственно 85 % и 89 % к началу битвы, 13-я А располагала 1361 орудием и 1943 ствольными миномётами, что соответствовало 87 и 89 % к 5 июля, а 70-я А, которая оборонялась левее 13-й А и также примет на себя мощный удар неприятеля соответственно, – 796 (93 %) и 1280 (98 %).

Не так оперативно и равномерно шло пополнение войск Рокоссовского и Ватутина танками. На 3 мая Центральный фронт имел 674 танка (и 38 самоходных артустановок)[254], или 40 % от их наличия на 5 июля, а 13-я А – 137 танков[255], или 64 % от числа к началу боёв. Положение же с бронетехникой на юге Курской дуги в это время было заметно лучше.

Причин этого было две. Во-первых, в начале весны возникли существенные перебои с поставкой бронетехники с заводов в действующую армию. Согласно докладной записке № 1149518с от 11 марта командующего БТ и МВ Красной Армии заместителю председателя ГКО В.М. Молотову, за первые десять суток марта 1943 г. все пять танковых заводов СССР выполнили план лишь на 18,4 %, т. е. вместо 1935 танков Т-70, Т-34, КВ-1с и КВ-8 войска приняли от них лишь 357[256]. Во-вторых, подвижные соединения, участвовавшие в боях на Воронежском и Юго-Западном фронтах зимой и в начале весны 1943 г., понесли очень большие потери. В отдельных корпусах общее число танков не превышало численности полнокровного батальона. Из-за этого уже в конце марта Ставка ВГК приняла решение: пополнить их в первую очередь[257]. В течение апреля на эти цели направлялась основная часть техники, идущей с заводов. Поэтому восстановление бронетанковых войск Ватутина шло семимильными шагами. Так, только за две недели, с 1 по 15 апреля, они получили 219 новых боевых машин и 6432 человека для танковых корпусов и бригад[258]. В результате если 9 апреля фронт располагал 276 исправными танками, то на 21 апреля в строю находилось уже 540. Параллельно с поступлением новой техники активно шёл ремонт аварийных боевых машин ремонтными средствами фронта. Кроме того, 28 апреля Ставка официально передала в подчинение Н.Ф. Ватутина 1-ю танковую армию генерал-лейтенанта М.Е. Катукова, прибывшую с Северо-Западного фронта в район Курска ещё в марте, а также несколько отдельных танковых соединений и частей. К 5 мая армия Катукова уже практически полностью была укомплектована бронетехникой, она располагала 481 танком, и к 5 июля получит в качестве пополнения лишь 61 машину[259].

Поэтому в начале мая Центральный фронт существенно уступал соседу: на 15 мая Воронежский фронт имел в строю 1380 танков или 76 % от того количества, что он получит к началу Курской битвы, а Центральный в два раза меньше. Но уже к концу этого месяца ситуация начала меняться, и на 5 июня у К.К. Рокоссовского числилось всего 1216 танков (72 % от числа на 5 июля), в том числе в 13-й А – 171 (80 %) [260].

Напомню, что в теории военного искусства существует аксиома: для успеха наступательной операции на стратегическом уровне атакующая сторона должна располагать большими силами, чем имеют обороняющиеся, минимальное соотношение 3:2[261]. Хотя, например, немецкий генерал Г. Хейнрици, бывший командующий 4-й А, которая довольно успешно действовала в составе ГА «Центр», в беседе с английским военным историком Л.Б. Гартом утверждал: «В некоторых случаях мои войска удерживали оборонительные позиции, когда соотношение сил нападения и обороны было 12:1 и даже 18:1»[262].

Учитывая, что для решения задач «Цитадели» Гитлер придавал первостепенное значение именно бронетанковым войскам, приведу некоторые данные по их численности в рассматриваемый нами период. Так, на 4 мая 1943 г. в ГА «Центр», в которую входила и 9-я А, было всего по списку 442 боевых машин (Т-3, Т-4 и ни одного Т-6 «тигр»), из них в строю находились 71 %, т. е. 314, а в ГА «Юг» – 1087 танков, из них исправными числилось 728[263] – 67 %. Таким образом, уже в мае соотношение на севере Курской дуги по этому важному типу вооружения соответствовало 1,5:1 в пользу советской стороны, а на юге 1,3:1. Серьезный недокомплект бронетехники будет наблюдаться в строевых частях даже в середине первого месяца лета. По состоянию на 16 июня 1943 г. четыре дивизии ударного[264] 47-го тк 9-й А будут иметь линейных танков: 2-я тд – 59, 4-я тд – 91, 9-я тд – 33, 12-я тд – 61 (из них 18 с короткими орудиями)[265]. Для генерального наступления это крохи, особенно если учесть, что и в мае, и в первой половине июня в группировку Моделя поступили лишь частично «тигры», вообще не было самоходных орудий «Фердинанд» и «Бруммбэр», которые использовались противником для прорыва главной, наиболее укрепленной полосы обороны советских войск. Они начнут прибывать в их войска лишь со второй половины июня – в начале июля.

Кроме того, германские войска на севере Курского выступа даже в июне будут испытывать острую нехватку боеприпасов, армейские склады окажутся полупустыми. 5 июня оперативное управление штаба ГА «Центр» телеграммой № 3398/43 уведомит командование 9-й А, что «положение со снарядами для лёгких полевых гаубиц (105-мм), предназначенных для операции «Цитадель», ухудшилось, и создание необходимых запасов снарядов остаётся под вопросом. Кроме того, наблюдаются затруднения с доставкой пулемётных патронов, расход которых превысил плановые показатели ввиду высокой активности противника»[266].

Лучше обстояло дело с бронетехникой в 4-Й ТА, но и там её было заметно меньше, чем будет перед ударом на Курск. Например, разница в численности танков в моторизованных дивизия СС на 1 июня и 4 июля составляла: «Лейбштандарт Адольф Гитлер» – 26 машин (80 и 106 соответственно), «Дас Райх» – 23 (67 и 90 соответственно)[267], «Мёртвая голова» – 18 (99 и 117)[268]. Таким образом, за июнь и четверо суток июля корпус СС ещё получит в общей сложности 67 боевых машин, или чуть больше 21 %. Ещё хуже складывалось положение с этим видом вооружения в мд «Великая Германия», которая к 5 июля 1943 г. будет самым подвижным мощным соединением вермахта в районе Курской дуги. На 1 июня в ней числилось всего 92 танка, а на 4 июля она будет располагать 346 (200 приданных на усиление «пантер» и 146 танков в собственном полку)[269]. Поэтому нельзя не согласиться с командиром 7-й тд ГА «Юг» генерал-майором Г. фон Функом, который изначально критиковал «Цитадель», называя её «идиотской», и утверждал, что вся «будущая операция нарушает основные правила руководства войсками»[270].

Не могу не остановиться на утверждении С. Ньютона о якобы принципиальной ошибке В. Моделя, которую он допустил по вине разведки в докладе Гитлеру при подсчёте соотношения сил бронетехники его армии и войск Рокоссовского в начале мая. «В противоположность оценкам немецкой разведки, на советском Центральном фронте было развернуто только приблизительно 1000 танков и штурмовых орудий в конце апреля – начале мая, а не 1500, — пишет американский исследователь. – Это была принципиальная ошибка, которая во многом объясняет, почему Модель настаивал на отсрочке наступления. Когда 800 танкам противостоят 1500, командующий армией имеет законное право утверждать, что для наступления крайне необходимы дополнительные танки. Если бы Модель понял, что превосходство русских в бронетехнике было приблизительно 200 машин, у него было бы больше желание действовать. В период ожидания [май-июнь. – З.В.] 9-я А увеличила численность своих танков на 25 %, в то время как советские войска свои почти удвоили»[271].

Во-первых, цифры и соотношение, указанное С. Ньютоном, неточны. Как свидетельствую приведенные выше данные, в начале мая В. Модель не располагал 800 танками. Их во всей ГА «Центр» было почти в половину меньше, в то время как фронт Рокоссовского превосходил немцев в танках более чем в 1,5 раза: 442 против 674.

Во-вторых, если опираться на воспоминания фельдмаршала Э. фон Манштейна и генерал-полковника Г. Гудериана, которые участвовали в известном совещании в Мюнхене 4 мая 1943 г., где было оглашено письмо В. Моделя и решался вопрос о переносе начала «Цитадели» с мая на июнь, требование о поставке танков, выдвинутые в этом послании, не являлись основными. Изначально командующий 9-й А не располагал большими силами бронетехники, вся она находилась на юге, и поставлять её в больших объемах ему никто не обещал. Поэтому для прорыва советской обороны он ещё в начале апреля выбрал иной, чем Э. фон Манштейн, «инструментарий» – пехоту, усиленную артиллерией, самоходками и сапёрами. Этот подход оставался неизменным вплоть до начала Курской битвы. Поэтому по мере усиления рубежей Центрального фронта, его, как и командующего 4-й ТА генерал-полковника Г. Гота[272], в первую очередь беспокоил вопрос: «Будут ли способны войска первого эшелона прорвать главную и вторую полосу советских войск, чтобы танки вышли на оперативный простор?» Так как для развития успеха в глубину, после преодоления наиболее укрепленной части обороны, к маю минимальным количеством бронетехники 9-я А уже располагала. А для надёжного «проламывания» рубежей Центрального фронта Модель считал, что передовым частям нужно обязательно дать именно хорошо бронированную бронетехнику, с мощным вооружением, которая на первом этапе прокладывала бы дорогу пехоте, уничтожая советские долговременные огневые точки и танки. 3 мая в его распоряжении ни одной такой бронеединицы не было. Хотя ещё в апреле ОКХ ему обещало к концу месяца поставить «тигры». Поэтому генерал-полковник требовал не просто увеличить численность бронетехники из-за того, что у русских её в 1,5 раза больше, а настаивал на получении образцов именно для прорыва сильной обороны, таких как «тигры», «пантеры» и противотанковые самоходные артустановоки «фердинанд», которые, как он считал, будут наиболее эффективны в первые дни операции.

Кроме того, как свидетельствуют трофейные источники, обнаруженные мной в Национальном архиве США, для командующего 9-й А наряду с получением средств прорыва не меньшее значение имело решение вопроса доведение пехотных дивизий до приемлемой численности, т. к. они были серьёзно истощены[273]. Ситуация весной с пополнением их живой силой оказалась столь острой, что из-за неё ОКХ 20 апреля 1943 г. первый раз отложило дату начала «Цитадели»[274]. Поэтому к своему письму генерал-полковник приложил весомый аргумент – аэрофотосъёмку, чтобы Гитлер мог лично увидеть огромный масштаб инженерных работ в полосе советской обороны и тем самым подтолкнуть его или к отмене наступления или к быстрому усилению армии необходимой бронетехникой и людьми.

Поэтому трудно согласиться с утверждением, что, зная истинное число танков у К.К. Рокоссовского, В. Модель уже в мае был бы готов участвовать в наступлении на Курск. Генерал-полковник являлся противником «Цитадели». Он один из не многих не только понимал её бесперспективность, но и, что очень важно, не боялся говорить открыто об этом Гитлеру, доходчиво аргументируя свою позицию.

Будет неверным утверждать, что ситуация с восстановлением боеспособности войск Центрального и Воронежского фронтов в первой половине мая 1943 г. шла без сучка без задоринки. Не следует воспринимать всю информацию из приведённых выше донесений их штабов буквально, т. е. если написано, что поступало на фронт, то это не значит передано непосредственно в части и подразделения. Определённое количество вооружения и техники, значившееся как полученное фронтами, находилось ещё на их складах или подходило к их станциям разгрузки. Например, Н.Ф. Ватутин 11 мая докладывал в Ставку: «Войска Воронежского фронта к выполнению задач по обороне готовы. Все стрелковые дивизии 38, 40, 6-й гв. и 7-й гв. А, за очень небольшим исключением, имеют по восемь и более тысяч человек. 69-я А имеет дивизии численностью шесть-семь тысяч человек. Дивизии 35-го гв. стрелкового корпуса[275] укомплектованы полностью по штату. Основные партии вооружения прибыли по железной дороге в самые последние дни. Поэтому основная часть вооружения будет выдана на руки войскам к исходу 14.5.43 г. В пути на железной дороге находятся ещё девять транспортов с вооружением, которые будут получены войсками в период 18–20.5.1943 г. После этого войска будут иметь: миномётов, ружей ПТР, ППШ и полковую артиллерию – 100 % положенного по штату, винтовок – 74 %, пулеметов ручных – 57 %, пулемётов «Максим» – 65 %, 45-мм орудий —71 %, 76-мм пушек ДА – 80%о и 122-мм гаубиц – 70 %…Дивизии 69-й А к 20.5.1943 г. будут также доведены до численности не менее 8000 каждая. Танковые части и соединения почти все пополнены до штата»[276].

И тем не менее, уже к середине мая все войска того же Воронежского фронта были приведены в высокую степень готовности, а его командование было уверено в собственных силах настолько (и не без основания), что даже обратилось в Ставку с предложением первыми нанести удар. «После первого предупреждения [8 мая о возможности начала вражеского наступления – З.В.], — пишет маршал Советского Союза А.М. Василевский, – когда оно не подтвердилось, Военный совет Воронежского фронта усмотрел в этом колебания, а быть может, и отказ врага от перехода в наступление и просил Верховного главнокомандующего решить вопрос о целесообразности нанесения упреждающего удара. И. В. Сталин очень серьёзно заинтересовался этим предложением, и нам – Жукову, мне и Антонову – стоило некоторых усилий, чтобы убедить его не делать этого»[277]. Трудно себе представить, чтобы руководство фронта, понимая, что его войска ещё не готовы к боям, проявляло бы такую инициативу, когда Москва на этом не настаивала и даже, наоборот, Генштаб считал подобный шаг преждевременным.

Завершая рассмотрение вопроса боеготовности советских войск под Курском в начале июня 1943 г., считаю важным ещё раз подчеркнуть: приняв 12 апреля предварительное решение перейти к стратегической обороне и, определив вероятное направление главного удара противника, советское Верховное командование в течение месяца в основном восстановило фронты, оборонявшие Курский выступ, и непосредственно их армии, действовавшие на главных направлениях. Как и было запланировано, к 10 мая численность группировок Рокоссовского и Ватутина по двум важнейшим показателям для ведения обороны – в живой силе и артсредствам превысила 80 % от показателей на 5 июля (танков – 40 и 74 % соответственно). А к 5 июня общая численность личного состава Центрального и Воронежского фронтов преодолела планку 98 %, поступление артиллерии приблизилось к 90 %, число танков колебалось от 72 % до 76 % от данных на 5 июля 1943 г.

Таким образом, оба стратегические объединения были практически полностью готовы к Курской битве. В то же время, например, группировка 9-й А в начале мая не получила даже того минимума, что был обещано перед «Цитаделью». Её пехотные и танковые соединения ещё не были полностью восстановлены и не могли решить задачи летней кампании. Советская же сторона уже в это время могла отразить удар имевшихся у неприятеля сил. Поэтому утверждение Э. фон Манштейна о том, что к концу мая перед ГА «Центр» и «Юг» в районе Курска находились войска Красной Армии, якобы не полностью боеспособные, далеко от исторической правды[278].

Существенную роль как в успешном завершении Курской оборонительной операции, так и в победе на Огненной дуге в целом, сыграли советские стратегические резервы – Степной военный округ. Напомню, три из пяти его сухопутных объединений – 5-я гв. танковая, 53-я и 5-я гв. общевойсковые армии, – активно участвовали в отражении наступления ГА «Юг» в полосе Воронежского фронта. Поэтому для всестороннего анализа заявленной проблемы крайне важно понимать, в каком состоянии находились эти войска в рассматриваемый период. Формировать свои резервы Ставка ВГК начала ещё в феврале 1943 г. Однако из-за осложнений в ходе наступления на Украине завершение этого процесса, то есть объединение войск в военный округ, произошло только после стабилизации фронта на юго-западном направлении.

4 апреля 1943 г. заместитель начальника Генерального штаба генерал-лейтенант А.И. Антонов направил командующему 41-й А приказ НКО СССР: до 15 апреля сформировать на базе штаба армии управление Резервного фронта[279] (с 15.04.1943 г. Степной военный округ). А через два дня, 6 апреля, И.В. Сталин подписал документ, адресованный заместителю командующего Юго-Западным фронтом генерал-лейтенанту М.М. Попову, с редким даже для той поры грифом: «Совершенно секретно. Только лично. В собственные руки», который гласил:

«Ставка Верховного главнокомандования приказывает:

1. Сформировать к 30 апреля 1943 г. Резервный фронт. Дислокация полевого управления Резервного фронта в районе Воронежа.

2. Назначить командующим Резервным фронтом генерал-лейтенанта тов. Попова М.М., освободив его от должности заместителя командующего Юго-Западным фронтом. Допустить к исполнению должности начальника штаба Резервного фронта генерал-майора Озерова Ф.П.

3. В состав Резервного фронта включить:

а. Полевое управление Резервного фронта, развернув его на базе полевого управления 41-й армией по штату № 02/240,

б. 2-ю резервную армию,

в. 24, 53, 66, 47 и 46-ю армии,

г. 5-ю гв. танковую армию,

д. 1, 3 и 4-й гв. танковые корпуса, 3, 10 и 18-й танковые корпуса,

е. 1 и 5-й механизированные корпуса.

4. Исполнение донести»[280].

На первом этапе формирования фронта (округа) перед его командованием стояли две главные задачи: к концу апреля сосредоточить армии в указанных им районах дислокации и одновременно начать их доукомплектование. В предстоящей летней кампании на свои резервы Москва возлагала большие надежды. Поэтому их комплектование стало делом первоочередным. Для этого был назначен специальный куратор от ГКО, член Политбюро ЦК ВКП(б) А.И. Микоян, который имел не только широкие полномочия, но и обладал большими организаторскими способностями. К указанному сроку все войска округа находились в отведённых им местах и даже некоторые уже приступили к боевой подготовке. После решения первоочередных задач Ставка потребовала в течение мая довести численность резервов до штатной и провести сколачивание боевых подразделений и частей, чтобы к 1 июня округ был полностью готов к ведению боевых действий, как в обороне, так и в наступлении. С 1 по 15 мая – учения на уровне взвод – рота – усиленный батальон, а с 16 по 31 мая – стрелковый полк.

Кроме того, в последний месяц весны планировалось существенно изменить боевой состав округа. К концу мая он должен был располагать пятью общевойсковыми (4-я и 5-я гвардейские, 27-я, 47-я и 53-я), одной танковой (5-я гвардейская) и одной воздушной (5-я) армиями, а также тремя танковыми (3-й и 4-й гвардейские и 10-й), тремя механизированными (2-й и 3-й гвардейские, 1-й) и тремя кавалерийскими (3-й, 5-й и 7-й гвардейские) корпусами. Именно с этой группировкой сил он вступит в Курскую битву.

Все перечисленые задачи в основном были решены в указанные сроки.

Данные о численности войск СтепВО к началу мая пока, к сожалению, не обнаружены. Как утверждал А.И. Микоян, все армии должны были быть «доукомплектованы, вооружены и обеспечены всеми видами довольствия в следующие сроки: 2-я резервная (63-я) и 24-я (4-я гвардейская) – к 15 апреля, 66-я (5-я гвардейская) – к 20 апреля, 46-я и 53-я – к 25 апреля, 27-я – к 30 апреля и 47-я – к 10 мая»[281]. Как уже упоминалось выше, обеспечение резервов Ставки шло в первоочередном порядке, поэтому их запросы исполнялись даже раньше, чем заявки командования Центрального и Воронежского фронтов. На 1 июня 1943 г. разница в уровне укомплектованности войск, развёрнутых в Курской дуге, и резервов колебались в пределах 10–15 %. Поэтому можно предположить, что сроки, указанные А.И. Микояном, по основным видам вооружения и личного состава были выдержаны. Если к 10 мая численность группировок Рокоссовского и Ватутина по двум важнейшим показателям для обороны – в живой силе и артсредствам превысила 80 % от показателей на 5 июля, то войска Попова имели эти цифры в пределах 90–95 %. Существенные проблемы в округе могли возникнуть лишь с бронетехникой, так как её потери в действующей армии к началу распутицы были очень высокими. В своих мемуарах А.И. Микоян указывает, что к 25 апреля все 10 танковых корпусов округа в среднем были укомплектованы: личным составом – на 60 %, вооружением – 38 %, имуществом – 60 %[282]. Поэтому предполагаю, что если к 10 мая на Центральном и Воронежском фронтах танков числилось 40 % и 74 % соответственно, то в СтепВО, вероятно, в пределах 65–70 %.

На начало июня 1943 г. развернутые данные удалось найти не только в общем по округу, но и по всем его армиям. Согласно докладу М.М. Попова на имя И.В. Сталина от 1 июля 1943 г., для доведения войск до штатной численности не хватало лишь 6000 человек, из которых 2000 планировалось передать в стрелковые дивизии и 4000 – в танковые и мехсоеденения[283]. Следовательно, если учесть, что к началу боёв численность СтепВО была 573 295 человек, в том числе в боевых частях – 449 130, то по живой силе он был укомплектован практически на 100 %.

С артиллерией ситуация была тоже нормальной. Подавляющее большинство её частей было доведено до штата, не хватало:

30 45-мм ПТО (в пути уже находилось – 8),

37 76-мм полковых пушек (47),

17 122-мм гаубиц (8)

71 37-мм зениток (18).

А по некоторым видам артсредств имелся весомый внештатный запас. Например, по 76-мм дивизионным пушкам обр. 1942 г.: штат— 1595, в наличии – 1616, уже в пути – 20; по миномётам: 50-мм: 2359, 2487; 80 соответственно, 82-мм: 4460, 4596, 98; 120-мм:1820, 1894 и 79[284].

Более значительные, но далеко не критичные проблемы существовали с бронетехникой, а также с частями боевого усиления, обеспечения и резерва. На 3 июня округ ещё недополучил 433 танка и САУ (в т. ч. 233 Т-34, 196 Т-70), что составляло 25,6 % от штатной численности [285]. В отдельные танковые корпуса не прибыли следующие подразделения:

10-й тк – медсанвзвод и танковый резерв,

18-й отк – танковый резерв,

3-й гв. тк – танковый резерв,

4-й гв. тк – полевой хлебозавод и танковый резерв,

1-й мк – сап, зенап и танковый резерв,

2-й гв. мк – сап, зенап, минполк, батальон связи и танковый резерв,

3-й гв. мк[286] – сап, зенап, минполк, иптап и танковый резерв.

Однако все эти проблемы не оказывали большого влияния на боеспособность тех трёх армий, которым будет суждено в июле 1943 г. участвовать в срыве «Цитадели». Так, в стрелковых дивизиях 53-й и 5-й гв. А по штату должны были иметь по 56 000 бойцов и командиров. К 1 июня они располагали соответственно: 55 796 (и уже было занаряжено – 1449) и 53 303 (при этом для неё на подходе был эшелон с пополнением численностью 2500 человек)[287].

Практически полностью была укомплектована и 5-я гв. ТА, хотя у неё были определённые проблемы. Напомню, с середины марта и до 5 июля 1943 г. включительно она имела только два корпуса: 29-й танковый и 5-й гв. механизированный, хотя Москва обещала вернуть Ротмистрову его «родной» 3-й гв. Котельниковский танковый, но так и не передала. 6 июля, перед маршем на Воронежский фронт, вместо него в состав армии был включён 18-й отк. Поэтому при анализе состоянии армии, приведённом ниже, будут использоваться данные именно по этому соединению, а также по 10-му тк из 5-й гв. А, который уже 7 июля 1943 г. будет переброшен на юг Курской дуги (под Прохоровку).

5-я гв. ТА по штату должна была иметь 37 231 военнослужащего, на 1 июля она располагала 35302, т. е. некомплект составлял 1929, или 5 % от штата. По отдельным видам орудий (76-мм ДА, 122-мм гаубицам) и миномётам (50, 82-мм) её войсками было недополучено от 4 до 13 единиц (причём вся эта материальная часть уже находилась в пути), а по некоторым системам (120-мм миномёты и 45-мм ПТО) наблюдалось превышение штата от 4 до 10 стволов[288].

Значительно больше не хватало бронетехники, но не в самой армии Ротмистрова, а в отдельных корпусах округа, которые будут действовать совместно на Воронежском фронте. На 3 июля 1943 г. некомплект танков и самоходных артустановок составлял в:

29-й тк: Т-34 – 4; БТР МЗА-1 – 19;

5-й гв. Змк: Т-34 – 2; БТР МЗА-1 – 3;

прочих боевых частях армии: Т-70 – 3;

18-й отк: Т-34 – 35; Т-70 – 7; БТР МЗА-1 – 14;

10-й тк: Т-34 – 32; Т-70 – 7; БТР МЗА-1 – 8[289].

Следовательно, если перед вступлением в бой 12 июля 1943 г. 5-й гв. ТА в трёх корпусах (18-й отк, 29-й тк и 5-й гв. Змк), отдельном мотоциклетном и танковом полках резерва командарма имела всего 690 боевых машин (без САУ), то отсутствовавшие на 3 июня в 18, 29 тк и 5-й гв. Змк 48 танков от этой численности составляли лишь 0,07 %, в то время как корпус СС на 1 июня 1943 г. относительно 4 июля недополучил 21 % танков.

И в завершение отмечу, что в письме М.М. Попова среди наиболее существенных проблем также называлась нехватка большого числа лошадей, 28 000, в том числе 26 000 – для кавалерийских корпусов, остальные – для стрелковых дивизий. Однако учитывая, что кавалерийские соединения в отражении удара на Курск участия не принимали, эта проблема к обсуждаемой теме отношения не имеет.

Таким образом, весь СтепВО и отдельные его объединения, которые сыграли важную роль в оборонительной фазе битвы под Огненной дуге, к 1 июня 1943 г. были практически полностью готовы к боям и располагали примерно такой же численностью основного вооружения и личного состава, какая будет у них к 5 июля. О чём, судя по утверждениям ряда германских военачальников, руководство третьего рейха даже не подозревало. В то же время надо признать, что за последующий месяц, июнь, уровень обученности личного состава округа, безусловно, повысился, а также были решены те проблемы с комплектованием, о которых упоминалось выше.

А теперь коснусь ещё одного важного аспекта рассматриваемой темы. На провал «Цитадели» заметно повлияло не только состояние наших войск под Курском, но и умело выстроенная глубокоэшелонированная оборона. И хотя на этот фактор, как решающий в неудаче вермахта, германские генералы и западные исследователи указывают не часто, тем не менее считаю важным кратко остановиться и на её состоянии в этот период. Если подробно анализировать основные усилия и Н.Ф. Ватутина, и К.К. Рокоссовского в мае-июне, то они были направлены на совершенствование оборонительных рубежей и обучение личного состава по их эффективному использованию. Для этого имелись серьёзные объективные причины. Например, как свидетельствуют акты проверок комиссиями Генштаба, проведённые в первой половине мая, на главной армейской полосе войск Воронежского фронта почти все работы первой и второй очереди были выполнены. Что же касается второй и третьей полосы, то здесь были выявлены существенные, но не критичные недоработки в инженерном оборудовании позиций (слабое минирование межполосья[290], неглубокие траншеи, плохая маскировка и т. д.), которые уже к началу июня в определенной мере были устранены. Так, до 5 мая 6-й гв. А удалось выставить лишь 17 % ПТМ из 90 000 и 16 % ППМ из 64 000, которые были установлены к 5 июля. В 7-й гв. А данные показатели даже на 16 мая тоже были крайне низкими, хотя и выше, чем у 6-й гв. А: по ПТМ примерно 22,4 % из 65 000, по ППМ 16,9 % из 84 000[291]. А к 5 июня положение резко изменилось: 6-я гв. А выполнила план по ПТМ на 50 %, по ППМ на 62,5 %, 7-я гв. А – соответственно на 46,2 и на 35,7 %.

Следует подчеркнуть, что незначительное количество мин, выставленных в мае, не свидетельствовало о том, что танкоопасные направления на рубежах Центрального и Воронежского фронтов были открыты для германской бронетехники. К 5 мая планы минирования местности перед главной армейской полосой и в её системе был выполнены. Проблемы с минированием оставались в межполосье, а также во второй и третьей полосах. Причины этого крылись, во-первых, в распутице, осложнявшей работу транспорта и минёров, во-вторых, в отсутствии необходимого количества минно-взрывных средств. С конца апреля поставки мин шли из центра с опозданием, и командование фронтом активно изыскивало внутренние резервы, главным образом, ставка делалась на трофеи – немецкие снаряды и мины. Однако и здесь возникало немало трудностей, в том числе нередко и в силу субъективных факторов. Из приказа начальника инженерных войск РККА генерал-лейтенанта М. Воробьева № 49 от 18 июня 1943 г.: «23 мая в районе Воронежа взорвался временный склад противотанковых мин Воронежского фронта. На складе было сосредоточено 2700 ПТМ, которые вывозили представители Воронежского фронта… Немецкие Т-35 транспортировались без взрывателя с незакрытыми отверстиями в крышках и помещенными внутрь капсюлями-детонаторами. Взрыв произошёл от неосторожного обращения с минами при разгрузке. Работавший состав не был проинструктирован, не знал минно-подрывного техники и мер предосторожности при обращении с ней. Командный состав не организовал работу и не руководил ею. Взрывом уничтожено 2700 мин, 2 автомашины, погибли 7 военнослужащих, 15–20 гражданских лиц, находившихся в районе склада, так как место для склада было выбрано в непосредственной близости от шоссе с интенсивным движением»[292]. И тем не менее к началу лета готовность системы обороны обоих фронтов находилась в пределах 70 %.

Для «чистоты эксперимента» было бы неплохо сравнить и другие показатели, например наличие у советских войск боеприпасов, ГСМ и т. д. Это задача для будущего исследования. Но и приведённые выше данные, если их рассматривать в комплексе, позволяют с уверенностью утверждать, что после 1 июня 1943 г. дальнейшее оттягивание начала «Цитадели» для Красной Армии не имело принципиального значения, как в прочем уже и в начале мая. Обе немецкие ударные группировки у основания Курской дуги были не в силах не только превзойти Центральный и Воронежский фронты по численности, что, повторюсь, согласно теории военного искусства является необходимым условием для успеха наступления, но даже приблизиться к численности их живой силы, бронетехники и артиллерии. А ведь в тылу, за войсками Рокоссовского и Ватутина, уже в мае были развёрнуты крупные резервы Ставки ВГК, объединённые в Степной военный округ.

Поэтому ни при каких условиях Германия на победу под Курском не могла рассчитывать ни в мае, ни в июне, а послевоенные утверждения немецких военачальников и их сторонников о возможности успеха операции «Цитадель», если бы удар был нанесён в начале лета 1943 г., лишь хорошая мина при плохой игре. Доводы в пользу этой точки зрения, встречающиеся в западной исторической литературе, в том числе и те, что приводит фельдмаршал Э. фон Манштейн, при детальном анализе документальных источников не подтверждаются. Да и сам фельдмаршал признал, что командование вермахта ошибалось в вопросе оценки уровня боеспособности советских войск под Курском, и после войны давал высокую оценку работе, которую провело военно-политическое руководство СССР в преддверии летних боев 1943 г., в том числе и операции «Цитадель». В своих мемуарах он писал: «Мы, конечно, не ожидали от советской стороны таких больших организаторских способностей, которые она проявила в этом деле, а также в развёртывании своей военной промышленности. Мы встретили поистине гидру, у которой на месте одной отрубленной головы вырастали две новые»[293].

Одна из ключевых проблем истории Курской битвы, по которым отечественным исследователям пока не удалось прийти к единому мнению: «Почему несмотря на то, что Москва знала о планах Берлина срезать Курскую дугу, в июле 1943 г. на её северном выступе войска вермахта углубились в оборону на 12–15 км, а на южном – до 35 км, в результате чего создалась угроза распыления стратегических резервов?» В частных беседах и даже на официальных встречах общественности с генералами-ветеранами войны этот вопрос не раз поднимался уже со второй половины 1950-х годов, но в открытой печати впервые был упомянут лишь в 1966 г. в книге «Великая Отечественная война 1941–1945. Краткая история»: «Чем объясняется, что имея к началу оборонительного сражения численное превосходство над врагом как в людях, так и в технике, Воронежский фронт не смог наличными силами измотать и обескровить ударную группировку противника и остановить её наступление без привлечения новых сил? В отличие от Центрального, командование Воронежским фронтом не сумело точно определить, на каком направлении противник будет наносить главный удар. Оно рассредоточило усилия в полосе шириной 164 км, не массировало силы и средства на направлении главного удара врага»[294].

С такой оценкой не согласился непосредственный участник тех событий, бывший заместитель Верховного главнокомандующего Маршал Советского Союза Г.К. Жуков. В своей статье, опубликованной в «Военно-историческом журнале» № 9 за 1967 г., он достаточно взвешенно и вполне объективно оценил результаты боевой работы Воронежского фронта на первом этапе Курской битвы и отмёл утверждения, будто бы его командующий генерал армии Н.Ф. Ватутин допустил ошибку при планировании системы обороны и распределении сил. «Критика… командования Воронежским фронтом построена на неточном подсчёте плотности сил и средств в специфических условиях оперативно-стратегической обстановки… – писал он, – не надо забывать, что по 6-й и 7-й гвардейским армиям Воронежского фронта противник в первый день нанёс свой удар почти пятью корпусами (2-й танковый корпус СС, 3-й танковый корпус, 48-й танковый корпус, 52-й армейский корпус и часть корпуса «Раус»), тогда как по обороне Центрального фронта – тремя корпусами. Легко понять разницу в силе ударов немецких войск с орловского направления и из района Белгорода»[295].

Однако уже в конце сентября 1967 г. на эту статью последовала неожиданно резкая реакция бывшего командующего Центральным фронтом Маршала Советского Союза К.К. Рокоссовского. Причём не в открытой печати, а в письме, направленном после публикации материала в «Военно-историческом журнале» его главному редактору В.А. Мацуленко. Редко встретишь такой сильный по внутреннему эмоциональному накалу и в то же время далёкий от исторической правды документ. Аргументы, приводимые К.К. Рокоссовским, идут вразрез с реальными событиями, о которых уже тогда, в общем-то, было известно многим. «Ударная группировка противника, действовавшая против Воронежского фронта, – писал он, – состояла из 14 дивизий, из коих было 5 пехотных, 8 танковых и одна моторизованная, а ударная группировка противника, действовавшая против Центрального фронта, состояла из 15 дивизий в составе 8 пехотных, 6 танковых и одной моторизованной. Таким образом, если группировка противника, действовавшая против Воронежского фронта, несколько превосходила по количеству танков, то группировка его, действовавшая против войск Центрального фронта, значительно превосходила по количеству пехоты и артиллерии.

Более удачные действия войск Центрального фронта объясняются не количеством войск противника, а более правильным построением обороны»[296].

Очень спорное утверждение. Вероятно, К.К. Рокоссовский запамятовал, что к 5 июля 1943 г. его фронт, даже по оценке советских историков, имел на 2740 артминстволов больше[297], чем Воронежский, а в ГА «Юг», действовавшей против войск Ватутина, числилось в 1,5 раза больше бронетехники, чем в ударной группировке 9-й А, развернутой южнее Орла. Кроме того, в полосе Воронежского фронта наступало не 14 немецких дивизий, а 17. В то время как против Центрального – в полном составе лишь 15[298]. Причём их боевая мощь была разной: на севере Курской дуги – ниже, а на юге – выше. Так, 10-я мд, находившаяся в 9-й А, не имела бронетехники[299], численность её боевого состава насчитывала 4322 военнослужащих, а в мд СС «Дас Райх» – 7350 человек[300] и 116 танков[301]. Перед Воронежским фронтом находилось и самое сильное соединение вермахта из всех, что принимали участие в «Цитадели», мд «Великая Германия». На 4 июля 1943 г. в ней числилось 112 танков[302], и она была усилена 10-й танковой бригадой с 200 Pz.V[303]. Такая же ситуация наблюдалась и с пехотными соединениями. Например, в 9-й А наступали на главном направлении 6-я пд и на вспомогательном – 73-я шд. Они имели на 4 июля 1943 г. боевого состава соответственно 3121 и 4545 человек[304]. Причем, замечу, 73-я шд была самой сильной по боевому составу во всей 9-й А. А наносившие удар на Курск с юга в составе 4-й ТА на обоянском направлении (главное) 167-я пд и на корочанском (вспомогательное) – 106-я пд АГ «Кемпф» – 6776 и 65 77[305].

Спор маршалов стал интересным источником исторической информации для исследователей, но только сегодня, так как в 1960-е годы в полном объёме до специалистов и широкой общественности он не дошел. «Компетентные органы» не были заинтересованы, чтобы факт обмена столь резкими посланиями двух уважаемых в стране полководцев стал достоянием широкой общественности, и, не вникая в суть дела, постарались его погасить, а на все документы, в том числе и упомянутое письма[306], лёг гриф «для служебного пользования». Хотя, как ни странно, из мемуаров обоих маршалов было вымарано не всё. В результате читатель узнал позицию К.К. Рокоссовского, которую он подробно изложил в своих мемуарах, а разобраться в предложенной Г.К. Жуковым оценке тех событий возможности не было. Так в обществе закрепилось мнение о якобы «ошибке Ватутина» при подготовке к Курской битве. Недавно рассекреченные в Центральном архиве Министерства обороны РФ (ЦАМО РФ) материалы обоих фронтов за 1943 г. позволяют проанализировать эту проблему детально, с привлечением документов, ранее известных лишь узкому кругу лиц высшего командного звена Красной Армии.

Итак, при выработке замысла Курской оборонительной операции, работа над которой началась с середины апреля 1943 г., Н.Ф. Ватутину предстояло решить несколько важных и вместе с тем крайне сложных задач:

– определить наиболее вероятные направления главного и вспомогательного ударов противника,

– подготовить план действий войск фронта с целью безусловного решения задачи Ставки ВГК: остановить противника не далее тактической полосы,

– разработать принципиальную схему сосредоточения сил и возведения оборонительных рубежей для блокирования вражеского наступления.

Все эти вопросы стояли и перед его соседом, К.К. Рокоссовским, но Н.Ф. Ватутин изначально оказался в более трудном положении. Чтобы удержать войска ГА «Юг» в тактической зоне, было необходимо создать в ней высокую плотность[307] сил и средств. А именно этого ему и не хватало. В полосе Центрального фронта было лишь три вероятных направления на участке протяжённостью всего 95 км (или 31 % участка его обороны), где враг, перейдя в наступление, мог создать серьёзную угрозу. А на юге Курской дуги неприятель мог использовать не менее четырёх направлений на участке до 164 км (или 67 % участка фронта). При этом оба командующих получали примерно одинаковое количество войск и тяжелого вооружения: на 5 июля 1943 г. численность боевого состава Центрального фронта составила 467 179[308] военнослужащих при протяжённости полосы обороны 306 км, а Воронежский – соответственно 417 451[309] на 245 км. Поэтому цена ошибки в прогнозе Ватутина была значительно выше, чем Рокоссовского. Это заставляло его более тщательно и творчески подходит к планированию, в полном объёме использовать все возможности для укрепления рубежей своих войск.

Не имея возможности создать высокую тактическую плотность на всех вероятных направлениях главного удара неприятеля без использования всех резервов, Н.Ф. Ватутин решил повышать устойчивость обороны за счёт повышения оперативной плотности[310], в том числе путём увеличения её глубины в центре и на левом фланге фронта. Разработанный им план обороны был сложным и многоуровневым. Он имел не одну, а как минимум две первостепенных задачи:

а) остановить и обескровить противника в тактической зоне на мощных армейских полосах[311] (изначально от войск требовалось задержать немцев на первых двух полосах);

б) подготовить благоприятные условия (прежде всего создать удобный плацдарм) для развертывания ударных сил с целью перехода в контрнаступление на Харьков и далее к Днепру.

За точку отчёта генерал армии принял два на тот момент очевидных обстоятельства. Во-первых, главной целью неприятеля на первом этапе наступления должен стать прорыв в район Курска. В докладе И.В. Сталину от 21 апреля 1943 г. он писал: «…Противник… нанесёт концентрические удары на северо-восток из района Борисовка – Белгород и на юго-восток из района Орла, чтобы окружить наши войска, расположенные западнее линии Белгород-Курск… Против Воронежского фронта предпримет главный удар из района Борисовка-Белгород в направлении на Старый Оскол и частью сил на Обоянь и Курск. Вспомогательные удары можно ожидать… на Волчанок, Новый Оскол и Суджа, Обоянь, Курск»[312]. Таким образом, исходя из боевого построения Воронежского фронта, можно было ожидать основные удары по его центру и левому флангу, а конкретно: по обороне 40-й А, в стык 40-й А и 6-й гв. А, по 6-й гв. и в стык с 7-й гв. А, а также в стык Воронежского и Юго-Западного фронтов.

Во-вторых, наиболее удобным для действия подвижных соединений врага являлись три района:

– вдоль дороги Белгород-Обоянь (Обоянское шоссе),

– по линии: Белгород-Яковлево-Прохоровка-Марьино,

– междуречье Северского Донца и реки Разумная от Белгорода в общем направлении на г. Короча и далее на село Скородное.

Опираясь на эту оценку, командующий предположил, что, вероятнее всего, неприятель попытается протаранить танковыми клиньями при поддержке больших сил авиации рубеж 6-й гв. А генерал-лейтенанта И.М. Чистякова: /иск/Трефиловка, Восход, южная опушка леса юго-западнее Черкасское, южная окраина Триреченое, лог Задельный, лог Лапин, южная окраина Берёзов, Гремучий, Ерик, Шопино, выс. 211.6, роща восточнее дома инвалидов, Черная Поляна[313] (главный удар) и 7-й гв. А генерал-лейтенанта М.С. Шумилова: Шишино-Старый Город-ИТК-Безлюдовка-Волчанск/иск/[314] (вспомогательный). Следовательно, ширина участка, где можно ожидать главный удар, составляла примерно 111 км, или 46,3 % полосы обороны по начертанию переднего края.

Исходя из этого он разработал следующую схему распределения сил фронта. Основные усилия предлагалось направить на укрепление левого фланга (участка в 164 км), чтобы перекрыть все возможные направления главного и вспомогательного ударов. Сюда предполагалось выдвинуть в первый эшелон три общевойсковые армии (40-я, 6-я гв. и 7-я гв. А). Они должны были занять две армейские полосы. На третьей полосе 6-я гв. и 7-я гв. А (на прохоровском и корочанском направлениях) следовало развернуть 69-ю А, а за ней на первый фронтовой рубеж (по линии Кривошеевка-Столбище) выдвинуть резервный 35-й гв. ск.

Кроме того, на центр и левое крыло фронта планировалось нацелить все подвижные (2-й гв. и 5-й гв. тк.) и противотанковые резервы. В результате из 35 стрелковых дивизий, которые подчинялись Н.Ф. Ватутину, 22 он предполагал сосредоточить на обоянском и корочанском направлениях. В результате по всему фронту на одну дивизию в среднем должно было приходиться 10 км, а на направлении главного удара – 5,2 км. Кроме того, армиям Чистякова и Шумилова фронт должен был передать:

– из 70 имевшихся артиллерийских полков усиления – 44, или 68 %,

– из 6 танковых бригад непосредственной поддержи пехоты (НПП) и 10 танковых полков НПП – 50 %,

– из 11 гвардейских миномётных полков «катюш» – 8, или 73 %[315].

Таким образом, для удержания наиболее ответственных направлений планировалось выдвинуть всего 63 % стрелковых дивизий, от 50 до 73 % танковых и артминсредств, занять войсками армий первого стратегического эшелона и резервами фронта четыре оборонительных рубежа на глубину до 60 км (т. е. от первой траншеи главной армейской полосы до последней траншеи первого фронтового рубежа). Столь значительное расстояние определялось сложным рельефом местности. Интервал даже между одними и теми же армейскими полосами (межполосье), но на разных направлениях существенно колебался (как правило, в плюс). Из-за этого в центре и на правом фланге фронта были запланированы (и потом возведены) промежуточные рубежи. Они явились одной из особенностей системы полевой обороны на юге Курского выступа, т. к. на севере их не было.

По такому же пути пойдет и Центральный фронт, но тактическая плотность здесь окажется выше. К.К. Рокоссовский передаст в подчинение 13-й А генерал-лейтенанта Н.П. Пухова, удерживавшей вероятное направление главного удара, колоссальные силы и средства, сюда же будут нацелены и его основные резервы. Войска Пухова тоже займут четыре оборонительных позиции (три армейские полосы и первый фронтовой рубеж). Но по условиям местности расстояние между полосами будет меньше, чем между такими же позициями на Воронежском фронте, примерно в два раза. Поэтому глубина обороны на направлении вероятного удара здесь будет не 60 км, а 30 км. Однако за счёт узкого фронта обороны 13-й А (32 км) и огромных сил, сконцентрированных в руках её командующего (12 дивизий), она будет иметь очень высокую тактическую плотность, в среднем 2,7 км на одну стрелковую дивизию. «На угрожающем участке, – пишет К.К. Рокоссовский, – где, зная тактику немцев, мы ожидали нанесения главного удара противника на фронте шириной 95 км, было сосредоточено 58 % стрелковых, 70 % артиллерии и 87 % танков и САУ… Второй эшелон и фронтовые резервы также были расположены на направлении вероятного наступления основной группировки противника»[316].

Таким образом, оба командующих фронтами использовали один и тот же принцип построения обороны на вероятном направлении главного удара неприятеля, но разные средства: К.К. Рокоссовский создавал её глубину лишь за счёт 13-й А, а Н.Ф. Ватутин дополнил силы 6-й, 7-й гв. А фронтовыми резервами. Да иначе и не могло быть, ведь всё планирование шло под контролем единого центра – Генштаба, и все принципиальные вопросы решались там. И лишь после его одобрения руководство фронтами имело право предложить Ставке свой план обороны.

Тем не менее после войны в спорах о том, «кто лучше воевал под Курском?», К.К. Рокоссовский использовал именно различие в средствах с целью доказать, что он и его штаб, создав «суперармию» Пухова, силами которой практически перекрывались все три вероятных направления главного удара, поступил правильно, а Н.Ф. Ватутин, привлекая свои резервы для создания оперативной плотности, якобы опрометчиво, т. к. распылил силы по всему 164-км участку и не создал необходимой плотности там, где враг действительно ударил. Но при этом он умолчал, что сделать это было невозможно по объективным причинам. «Правильное определение наиболее опасного для войск фронта направления наступления противника, – настаивал К.К. Рокоссовский, – соответствующая этому группировка войск, маневр силами и средствами в процессе сражения явились основными факторами более успешных действий войск Центрального фронта, чем Воронежского, где основные – главные силы этого фронта располагались равномерно на всём этом участке»[317]. То есть, по мнению К.К. Рокоссовского, Н.Ф. Ватутин должен был часть сил 69-й А и 35-го гв. ск выдвинуть с фронтового рубежа на армейские, в затылок армий первого эшелона, чтобы создать высокую тактическую плотность. Это должно было остановить врага уже на расстоянии 10–15 км, как произошло в ходе битвы на севере Курской дуги. Но такой подход неприемлем для ситуации, сложившейся на Воронежском фронте, т. к. здесь действовала более сильная группировка врага, чем перед Центральным фронтом, а артиллерии у К.К. Рокоссовского было значительно больше, чем у Н.Ф. Ватутина. Не понятно, почему при подсчёте плотности обороны[318] в полосе 13-й А её дивизии, перекрывавшие все три направления и находившиеся на всех четырех рубежах (на трёх армейских и фронтовом), по мнению К.К. Рокоссовского, следует учитывать, а при ведении таких же подсчётов в полосе Воронежского фронта войска 69-й А и 35-го гв. ск надо исключить, хотя они, как и дивизии Пухова, занимали армейскую тыловую полосу и первый фронтовой рубеж, перекрывая главное направление удара врага – обоянское и корочанское.

Безусловно, формально свои резервы командующий Воронежским фронтом использовал не по прямому назначению. Существовало правило: если это «чистые» резервы, то они не должны «привязываться» к конкретным участкам обороны, т. к. в любое время могли понадобиться для локализации прорыва или усиления опасного направления. Однако война требовала творческого подхода к оперативному искусству, да к тому же для такого решения были веские причины. Во-первых, Ставка ВГК выделила Воронежскому фронту по меркам того времени огромные резервы не случайно, а из-за большего, чем на Центральном, числа танкоопасных направлений в его полосе. Во-вторых, право предлагать, как ими распорядиться, имел именно командующий фронтом, и он благоразумно решил, что создавать высокую тактическую плотность силами 69-й А и 35-го гв. ск на наиболее ответственных направлениях неоправданно, т. к. при необходимости в ходе боёв их оттуда оперативно снять будет невозможно. Он считал, что более эффективно использовать их для создания именно оперативной плотности (т. е. повторюсь, стремиться к глубине обороны). Здесь они могли играть двоякую роль: и удерживать занятый рубеж в случае прорыва противника к их позициям, и в то же время их можно было быстро перебросить на другие участки, ведь это был второй стратегический эшелон фронта, войска которого, по расчётам, сразу не должны были вступить в бой.

Мотивы предложений генерала армии станут более понятны, если учесть ту важную деталь, что в момент, когда разрабатывался этот вариант, Москва ещё не решила, будет ли она наступать или обороняться в ходе летней кампании. До конца апреля помимо 69-й А и 35-го гв. ск в распоряжении Н.Ф. Ватутина находились лишь два подвижных соединения – 2-й гв. Ттк и 5-й гв. Стк[319], которые можно было использовать только для фланговых контрударов, и не более того. Затем он получил более серьёзные силы – 1-ю ТА. Однако Ставка сразу же запретила её использовать в обороне, в крайнем случае можно было запланировать её для нанесения контрударов при глубоком прорыве противника, т. к. это объединение готовили к наступлению на Украину. И лишь в конце мая, когда Москва окончательно определилась с замыслом летней кампании, подвижные резервы будут включены в план обороны с выделением им конкретного рубежа. Поэтому если бы Н.Ф. Ватутин сосредоточил 69-ю А и 35-й гв. ск на опасных направлениях для создания тактической плотности, как это сделал К.К. Рокоссовский (передав в подчинение 13-й А свой резервный 18-й гв. ск)[320], он просто лишился бы большей части резервов – главного рычага влияния на оперативную обстановку. В преддверии предстоящей операции это означало заведомо обрекать себя на поражение. Особенно если противник предпринял бы не один, а два мощных удара по обороне фронта, как предполагал Н.Ф. Ватутин.

С этими его предложениями по распределению сил и средств были согласны и Г.К. Жуков, и А.М. Василевский, которые активно участвовали в разработке плана общей для Центрального и Воронежского фронтов Курской оборонительной операции.

Опираясь на изложенную выше концепцию системы обороны, Н.Ф. Ватутин предложил следующий план действий своих войск по вариантам. По его мнению, при разработке этого документа следовало обязательно решить два ключевых вопроса.

Во-первых, как не допустить глубокого вклинения врага в оборону фронта в первые, наиболее опасные несколько суток вражеского наступления и удержать его танковые соединения в тактической полосе. Надо отметить, что Н.Ф. Ватутин сразу (в апреле) с высокой точностью рассчитал ожидаемую численность немецкой танковой группировки, которая будет прорывать полосу его фронта. «…Следует ожидать, что противник сможет создать ударную группировку силою до 10 танковых дивизий и не менее шести пехотных, – отмечал Николай Фёдорович, – всего до 1500 танков, сосредоточения которых следует ожидать в районе Борисовка – Белгород – Муром – Казачья Лопань»[321]. По данным разведки предполагалось, что эти силы должны быть собраны в начале мая, когда закончится распутица и враг будет готов к наступлению. Напомним, что для реализации «Цитадели» в оперативном приказе № 6 от 15 апреля 1943 г. ГА «Юг» выделялось 7 пехотных, 9 танковых и моторизованных дивизий[322], а к началу июля 1943 г. в войсках Манштейна будет чуть больше 1500 бронеединиц.

Во-вторых, как снизить пробивную мощь немецких ударных групп не только путём огневого поражения бронетехники и личного состава первого и второго эшелонов, но и заставить командование противника распылять силы танковых клиньев по всему фронту, а не концентрировать их на острие главного удара.

При решении этой задачи Н.Ф. Ватутин в первую очередь рассчитывал опереться на своего важного «союзника» – местность. Удачное использование этого фактора, как при подготовке Курской битвы, так и непосредственно в ходе летних боёв, было одной из характерных черт его полководческого почерка. Единственный случай, когда он был вынужден проигнорировать условия местности в ходе контрудара под Прохоровкой, привёл к тяжёлым последствиям. Изюминкой его плана явилась идея по расколу боевого клина ГА «Юг», нацеленного на Курск, путём создания мощного узла сопротивления на смежных флангах двух ударных группировок ГА «Юг», (4-я ТА и АГ «Кемпфа»). Н.Ф. Ватутин предполагал, что основная группировка Манштейна будет сосредоточена в районе Томаровка-Белгород и нанесёт главный удар на север, в направлении Обоянь или на северо-восток – на Прохорову (4-я ТА), а вспомогательный – от Белгорода на восток (АГ «Кемпф») в направлении г. Короча. Прорыв вдоль обоянского шоссе – самый короткий путь к Курску, в то же время здесь была хорошая возможность надежно заблокировать наступление, если правильно использовать условия местности, особенно поймы рек Ворскла, Пена, Донец и Псёл, как естественные противотанковые препятствия. Однако быть уверенным в том, что Манштейн двинет свои основные силы на Обоянь, никто не мог. Чтобы противника подтолкнуть к нанесению главного удара именно вдоль Обоянского шоссе и втянуть его основную группировку в оборону фронта там, где наиболее выгодно нам (а прорыв в первые дни был практически неизбежен), Н.Ф. Ватутин применил военную хитрость, которая гражданскому человеку может показаться крайне циничной. Командующий предложил выстроить полки дивизий на главной полосе 6-й гв. А, удерживавшие обоянское направление, в один эшелон (в линию), а дивизий 40-й и 7-й гв. А, – на смежных флангах с 6-й гв. А, в два эшелона, т. е создать на армейских стыках более высокую тактическую плотность сил, чем в полосе армии Чистякова. Вместе с тем 40-й и 7-й гв. А планировалось серьёзно усилить. Первой предполагалось передать почти столько же сил и средств, сколько и 6-й гв. А, а оборона второй уже имела мощное естественное усиление – реку Северский Донец, и дополнительно в её полосу нацеливались значительные подвижные и противотанковые резервы фронта. Таким образом, Н.Ф. Ватутин одновременно стремился показать немецкой разведке, что обоянское направление объективно самое удобное место для главного удара на Курск, т. к. оперативная плотность советских войск здесь не слишком велика, и одновременно готовился создавать мощный рубеж у соседей И.М. Чистякова, если враг ударит не на Обоянь, а на Корочу (через полосу 7-й гв. А) или Суджу (40-й А). Следует отметить, что на необычную особенность системы обороны Воронежского фронта – низкую тактическую плотность войск на наиболее вероятном направлении главного удара противника и относительно высокую – на стыках 40-й и 7-й гв. А с 6-й гв. А – впервые обратили внимание советские военные историки Г.А. Колтунов и Б.С. Соловьёв в книге «Курская битва». Однако они не объяснили причин, а лишь отметили, что это решение «соответствовало сложившейся обстановке»[323].

Следовательно, изначально командующий фронтом жертвовал как минимум двумя стрелковыми дивизиями, развёрнутыми у обоянского шоссе (52-я гв. и 375-я сд), подставляя их под удар значительно превосходящего неприятеля. Он не мог не понимать, что в первый день они если и не будут полностью уничтожены, то их потери окажутся очень высокими. Однако этот приём – один из распространённых в арсенале военачальников. К тому же командующий фронтом будет делать всё от него зависящее в части создания развитой системы обороны на этом участке и усиления этих дивизий, чтобы свести к минимуму их потери в первые сутки боёв.

Но «заманить» неприятеля на обоянское направление – это полдела, главное было, чтобы он увяз в этом районе и не смог двигаться дальше на север. Анализ обнаруженных в ЦАМО РФ документов свидетельствует, что принципиальная схема блокирования 4-й ТА выглядела следующим образом. Для успешного продвижения наступающих войск в глубь советской обороны было важно, чтобы обе группировки Манштейна (4-я ТА и АГ «Кемпф») двигались с одной скоростью и единым (сплошным) фронтом. Это позволяло экономно использовать войска, концентрируя их на острие удара, затруднять манёвр оборонявшимся силами и средствами, т. е. создавать условия для быстрого преодоления рубежа 6-й гв. и 7-й гв. А и расширения коридора прорыва, что крайне важно в первые дни наступления. Следовательно, основную (обоянскую, 4-ю ТА) группировку было необходимо, втянув в систему главной полосы армии Чистякова, как можно дольше удерживать в ней, выбивая всеми возможными средствам бронетехнику. Для этого планировались следующие мероприятия. Во-первых, выделить 6-й гв. А наибольшее количество артиллерии и других противотанковых средств усиления, а её полосу (особенно главную) максимально «нафаршировать» инженерными заграждениями, создав образец современного полевого укрепления с учётом боевого опыта и передовых разработок. Чтобы её войска как можно дольше могли удерживать врага, нанося ему потери и давая возможность подтягивать оперативные резервы.

Во-вторых, учитывая, что первый удар будет наиболее сильным, а дивизии Чистякова выстроены «в ниточку», предполагалось, что они смогут удержать свои позиции не более суток. Поэтому было решено уже на второй, максимум третий день операции выдвинуть на вторую полосу 6-й гв. А войска 1-й ТА генерал-лейтенанта М.Е. Катукова, они должны были стать как бы третьим эшелоном армии Чистякова. Трём танковым и механизированным корпусам предстояло усилить оборону в излучине р. Пена и «бронированным щитом» перекрыть танкоопасный «коридор» между реками Пена и Липовый Донец (по линии: Сырцево – урочище Изотово – Яковлево – Большие Маячки), через который немцы двинутся от Белгорода на север (к Обояни), а возможно, и на северо-восток (к Прохоровке). Следовательно, ни о каком фактическом ослаблении 6-й гв. А речи не шло. Ни для одной армии фронта не планировалось третьего эшелона, да к тому же бронетанкового, на обоих вероятных направлениях, обоянском и прохоровском (при необходимости в этот район предполагалось выдвинуть в том числе и 5-й гв. Сталинградский танковый корпус).

Вместе с тем командующему 40-й А генерал-лейтенанту К.С. Москаленко поручалось разработать несколько сильных контрударов на своём левом фланге в направлении полосы 6-й гв. А. Планировалось, что, как только противник прорвёт оборону на обоянском направлении первого эшелона, войска Москаленко должны будут ударить по левому крылу этой группировки. Именно для этой цели (наряду с обороной суджанского направления) командарму 40-й А были переданы значительные силы артиллерии и танков НПП. По их численности его объединение было на третьем месте среди шести армий фронта. В интервью, которое К.С. Москаленко дал в 1963 г. «Военно-историческому журналу»[324], он утверждал: Н.Ф. Ватутин передал ему столь значительные силы потому, что допускал сильный удар противника не только по 6-й гв. и 7-й гв. А, но и по его армии. Не следует заблуждаться по поводу этих слов. Г.К. Жуков писал: «Вообще И.В. Сталин никогда не обсуждал с командующими фронтами замысел целой кампании. Он ограничивался обсуждением лишь одной конкретной операции фронта или группы фронтов»[325]. Мотив Верховного главнокомандующего понятен, этот принцип помогал повысить уровень секретности. При планировании стратегических операций это правило распространялось и на другие структуры действующей армии, в том числе и командармов. Поэтому К.С. Москаленко и не знал, и не имел права знать всех тонкостей вариантов планов оборонительной операции Воронежского фронта. Из-за этого в своём интервью он лишь повторил то, что было закреплено в одном из первых официальных документов по подготовке операции, апрельском письме Н.Ф. Ватутина И.В. Сталину.

Но вернемся к «плану Ватутина». В зависимости от того, как будет развиваться ситуация, одновременно с 40-й А готовилась перейти в контрудар (со второго эшелона фронта) по правому крылу группировки, нацеленной на Обоянь, и 69-я А генерал-лейтенанта В.Д. Крючёнкина. Таким образом, Н.Ф. Ватутин предполагал: примерно на 2-3-й день боёв ударный клин ГА «Юг» на обоянском направлении должен будет упереться в «бронированный щит» 1-й ТА, а его фланговые части, зажатые поймами рек Ворскла и Донец, попасть в мощные «клещи», созданные 40-й и 69-й А. Но при этом враг будет вынужден продолжать вести тяжёлые бои и с войсками 6-й гв. А.

Советское командование не имело точных данных о силах, которые ГА «Юг» предполагала привлечь для нанесения главного удара, а потому опасность преодоления врагом даже «огненного коридора» четырёх армий все же существовала. Чтобы снизить её и, в случае прорыва второго эшелона 6-й гв. А, не дать немцам развить этот тактический успех до оперативного, было крайне важно надежно заблокировать и их вспомогательную группировку, которая, по расчётам Н.Ф. Ватутина, должна была ударить по 7-й гв. А восточнее Белгорода на г. Корочу. При срыве её наступления даже значительные силы Манштейна на обоянском направлении не смогут за относительно короткий срок выйти на оперативный простор. На это будут влиять два основных фактора: потери в ходе прорыва и одновременно необходимость выделения существенных сил для прикрытия флангов, растягивающихся по ходу движения вперёд.

Однако всё это может сработать лишь в том случае, если противник сразу после прорыва главной полосы 6-й гв. А не бросит в бой крупные резервы. Но и этот вариант всесторонне просчитывался, для него готовились большие резервы и у фронта. Тем не менее если одновременно с подходом значительных резервов ГА «Юг» её вспомогательная группировка не будет заблокирована

7-й гв. А, то, естественно, начнётся распыление советских оперативных, а возможно, и стратегических резервов. В таком случае оборонительная операция пойдёт по наихудшему сценарию с тяжёлыми последствиями. Поэтому следовало не допустить объединения в единый ударный «кулак» обеих группировок (обоянской и корочанской) и развести их уже с первых дней наступления, чтобы заставить Манштейна тратить силы на прикрытие не двух флангов (в случае единого ударного кулака), а четырёх.

Н.Ф. Ватутин предлагал решать эту задачу следующим образом. Во-первых, надёжно укрепить рубеж 7-й гв. А по всему фронту, чтобы ни в коем случае не допустить движение противника (АГ «Кемпф») через её полосу с той же скоростью, с которой может прорываться группировка на Обоянь, если немцы преодолеют главную полосу 6-й гв. А. Во-вторых, создать непреодолимое препятствие на стыке 6-й гв. и 7-й гв. А и отражать удар вспомогательной группировки не только силами 7-й гв. А, но и 69-й А (или с её позиций фронтовыми резервами).

Удар по смежным флангам – самый распространённый и эффективный приём прорыва при наступлении. Командующий же решил использовать его в ходе обороны. Он учёл, что за передним краем дивизий первой линии 6-й гв. и 7-й гв. А. расположено трудно проходимое заболоченное место – точка слияния Северского и Липового Донца. Поэтому именно здесь он и определил стык армий, а затем планировал укрепить этот участок (Ерик – Чёрная Поляна – Старый город – исправительно-трудовая колония): как уже отмечалось, построить здесь дивизии в два эшелона и сосредоточить значительное количество артиллерийских средств. К концу июля 1943 г. в двух дивизиях на смежных флангах 6-й гв. и 7-й гв. А (81-я гв. и 375-й сд) была создана плотность 19–23 орудия на погонный километр[326]. Столь высокого показателя не было ни на одном участке Воронежского фронта. Кроме того, как и требовал Ген. штаб, дополнительно, специально для прикрытия стыка армий, их командование выделяло внушительные силы – танковые, артиллерийские и инженерные подразделения, которым предписывалось в короткий срок разработать планы контрударов и взаимодействия между собой на случай прорыва.

Однако этими мероприятиями усиление не завершалось. Н.Ф. Ватутин планировал между поймами рек сосредоточить ещё и 69-я А для прикрытия всё того же стыка 6-й гв. и 7-й гв. А. В результате естественное препятствие – междуречье Северского и Липового Донца, имевшее форму клина, направленного остриём к переднему краю, усилиями войск Крючёнкина должно было превратиться в клинообразный, укреплённый узел сопротивления. А перед его остриём готовились развернуть два эшелона стрелковых частей, многочисленную артиллерийскую группировку 81-й гв. и 375-й сд и средства усиления. Следовательно, командующий предполагал, что если неприятель не сможет преодолеть стык 6-й гв. и 7-й гв. А, он будет вынужден пытаться обойти его, а значит, единый фронт наступления ударной группировки Манштейна будет расколот на два самостоятельных направления. Если же враг попытается прорваться в глубь 6-й гв. и 7-й гв. А, правый фланг его основной (обоянской) и левый – вспомогательной (корочанской) группировок попадут под контрудар 69-й А и подвижных резервов фронта.

Первоначально (в апреле) для контрударов совместно с армией Крючёнкина предполагалось задействовать только отдельные танковые корпуса (2-й гв. тк и 5-й гв. тк), которыми тогда располагал Н.Ф. Ватутин. Но, как уже упоминалось выше, в конце мая Ставкой будет принято решение использовать непосредственно в обороне под Курском и танковые армии. Для этого Воронежскому фронту передадут объединение Катукова (1-ю ТА), и генерал армии немедленно отдаст ему приказ разработать варианты контрударов в тесном взаимодействии с отдельными корпусами в рамках своего замысла. Этот шаг станет важным дополнительным элементом, который и придаст советской стороне уверенность в «Плане Ватутина» (на главных направлениях) и, безусловно, повысит устойчивость обороны фронта в целом.

Далее предполагалось, что после того как ГА «Юг» будет остановлена, 6-я гв. А и 1-я ТА при поддержке частью дивизий 69-й А одновременно с 40-й А должны будут рассечь её группировку на обоянском направлении, а часть резерва фронта во взаимодействии с 7-й гв. А параллельно нанесут удар по корочанской группировке. После ликвидации обеих группировок Манштейна Воронежскому фронту совместно с подоспевшим к этому времени стратегическим резервом Ставки ВГК Степным военным округом предстояло перейти в решительное контрнаступление через Белгород и Томаровку на Украину.

Учитывая, что 7-я гв. А обороняла вероятное направление вспомогательного удара противника, а также то, что перед её рубежом находилась река Северский Донец, Н.Ф. Ватутин выделял М.С. Шумилову меньше артсредств, чем И.М. Чистякову, но в то же время передал 7-й гв. А больше танков НПП (по численности более корпуса) и нацелил в её полосу часть своего подвижного (2-й гв. Ттк) и противотанкового резерва. В целом для решения поставленной задачи эта армия получала внушительные силы.

Передний край 69-й А, развернутой уже в начале апреля за стыком войск Шумилова и Чистякова, проходил по линии Богородицкое, Выползовка, Алексеевка, Нечаевка, Белый Колодезь, Больше Троицкое, Белянка, Ефремовка. Перед ней были поставлены три главных задачи[327]. Во-первых, удержать свой рубеж и отразить возможные атаки противника. Во-вторых, в случае прорыва полосы 6-й гв. и 7-й гв. А или отхода их фланговых дивизий во взаимодействии с их войсками и фронтовыми резервами уничтожить прорвавшегося врага. В-третьих, в случае успешного отражения впереди стоящими армиями удара неприятеля быть готовыми к наступлению и развитию успеха в трёх направлениях: Томаровка-Грайворон-Ахтырка; Белгород-Харьков, Волчанск-Харьков. Но проблема заключалась в том, что армия Крючёнкина изначально была самой слабой на Воронежском фронте. Даже к моменту начала Курской битвы в ней не было полностью завершено переформирование и пополнение соединений. Командующий предполагал это и ещё в конце апреля приказал генерал-лейтенанту С.Г. Горячеву, командиру 35-го гв. ск, наладить взаимодействие с её штабом, чтобы он в любой момент мог быть оперативно включен в состав армии. Позиции корпуса располагались в 15–25 км за рубежом 69-й А и составляли как бы её вторую оборонительную полосу. Корпус Горячева имел три стрелковых дивизии. Хотя они и были сформированы только в апреле 1943 г., но к началу боёв их численность была доведена практически до штата. Вместе с тем уже в ходе операции 69-ю А предполагалось дополнительно усилить из средств фронта.

Н.Ф. Ватутин сделал всё от него зависящее для усиления армии Крючёнкина и поэтому рассчитывал, что 6-я гв. и 7-я гв. А, приняв на себя первый удар противника, во взаимодействии с 1-й ТА нанесут ему серьёзные потери, а 69-я А должна столкнуться с уже обескровленными и измотанными вражескими соединениями. Поэтому она будут вполне способна выполнить возложенные на неё задачи: стать заслоном на стыке 6-й гв. и 7-й гв. А и фланговым тараном в случае прорыва их флангового прикрытия. Однако эта часть его плана оказалась наиболее слабо просчитана. Расчёты на стойкость войск Крючёнкина и Горячева оказались чрезмерно завышены, в том числе и по субъективным причинам. Командный состав их дивизий, назначенный на свои должности весной 1943 г., оказался не в состоянии не только выполнить боевые задачи, но в ряде случаев даже исполнять свои элементарные обязанности.

«План Ватутина» в том виде, как он представлен выше, до недавнего времени историкам известен не был. Возможность в полной мере понять замысел командующего Воронежским фронтом появилась лишь после того, как в 2009–2014 годах были проанализированы рассекреченные ЦАМО РФ документальные источники фронтового и армейского звена. Вероятно, поэтому и сегодня отдельные отечественные исследователи продолжают поддерживать точку зрения К.К. Рокоссовского об ошибке Н.Ф. Ватутина и даже развивать. По их мнению, якобы наличие в 40-й А перед Курской битвой большого количества сил и средств является подтверждением неспособности руководства фронтом верно определить направление главного удара Манштейна. Поэтому оно «размазало» свои силы по всем вероятным танкоопасным направлениям[328]. Действительно, по количеству личного состава и вооружению армии Москаленко и Чистякова были практически равны, но это не противоречит замыслу командующего фронтом. Ведь в письме от 21 апреля 1943 г. высказывалось мнение о том, что в полосе 40-й А немцы могут нанести не главный, а лишь вспомогательный удар[329], а учитывая, что Н.Ф. Ватутин возложил на К.С. Москаленко ещё и задачу оттянуть на себя часть сил противника из полосы 6-й гв. А, существенное усиление этой армии было вполне оправданно.

И тем не менее, ещё раз подчеркну, рубеж 6-й гв. А всегда рассматривался как наиболее опасный, куда ГА Юг, вероятнее всего, бросит основные силы. Причём эти оценки оставались не только на бумаге. Об этом свидетельствует и пункт «Плана Ватутина» о выдвижении после начала боёв именно в полосу этой армии всех подвижных резервов фронта – 1-й ТА, 5-го гв. Стк и 2-го гв. Ттк. По личному приказу начальника штаба фронта генерал-лейтенанта С.П. Иванова с конца мая их командование будет проводить рекогносцировку маршрутов движения и ночные марши бригад именно в полосу армии Чистякова[330]. На участке 52-й гв. сд 6-й гв. А будет подготовлен передовой КНП для генерал-лейтенанта М.Е. Катукова, а на второй полосе в районе с. Яковлево будет зарыта в землю в полном составе 1-я гв. тбр в качестве передового отряда 3-го мк 1-й ТА. В полосе же 40-й А ничего подобного в это время не готовилось.

Армия Москаленко изначально имела главную задачу: наряду с обороной собственного рубежа (вероятного направления вспомогательного удара) способствовать контрударами удержанию группировки противника, наносящей удар по 6-й гв. А, а также при необходимости выделением в её полосу соединений на усиление обоянского направления. Несколько опережая события, отмечу, что этот вывод подтверждают и практические шаги Н.Ф. Ватутина уже в ходе оборонительной операции. Так, с 5 по 15 июля в полосу 6-й гв. А он вывел из 38-й А лишь 5 частей и соединений, из них только одну стрелковую дивизию и две танковые бригады, а из 40-й А – 16, в том числе три стрелковые и одну зенитную дивизии, восемь танковых и истребительно-противотанковых бригад[331]. Кроме того, даже ослабленная 40-я А примет участие в контрударе 8 июля 1943 г., проведя хотя и «демонстративные», но все же успешные контратаки против левого крыла 4-й ТА по планам, которые были разработаны в период подготовки к Курской битве. Кстати, в отчёте штаба армии о боевых действиях 8 июля 1943 г. упоминается о разработанном ранее и утвержденном руководством фронта плане удара во фланг обоянской группировки противника (в направлении Томаровки) с целью оттягивания сил из полосы 6-й гв. А и причинах его невыполнения: «Согласованный вопрос перехода ударной группировки войск левого крыла 40-й армии в наступление на Томаровку, после изъятия почти всех средств усиления и одной стрелковой дивизии[332], распоряжением штаба фронта от 8.7.1943 г. был переключён на демонстративные действия в этом же направлении в составе двух дивизий. Своим распоряжением командарм эту операцию поручил провести командиру 52-го стрелкового корпуса генерал-майору тов. Перхоровичу… с 10.00 8.7.1943 г.»[333].

И последнее. При анализе решений Н.Ф. Ватутина (как, впрочем, и К.К. Рокоссовского) по ключевым вопросам подготовки к Курской битве, на мой взгляд, всегда следует держать в поле зрения два важных аспекта, которые помогут избежать ошибки в оценках его деятельности. Во-первых, командующий любого фронта оперировал теми силами и средствами, которые ему представляла Ставка, исходя из её собственного видения оперативной обстановки, а оно (это видение), к сожалению, не всегда соответствовало реальности. «Разрыв» между понятиями «требуется для решения поставленных задач» и «есть в наличии у фронта» должен был заполняться талантом полководца в организации и ведении боевой работы, а также повышением напряжения войск. Но часто дефицит сил был значительно больше, чем командующий имел в своём распоряжении этой не видимой для глаза субстанции, а у личного состава был предел физических возможностей. У К.К. Рокоссовского перед Курской битвой такого «разрыва» практически не было, ему предоставили всё, что нужно для обороны, и даже больше, а у Н.Ф. Ватутина он будет «зашкаливать» все разумные пределы (из-за просчёта Москвы в определении главного удара противника в районе Курской дуги[334]). И никакие выдающиеся способности лично генерала армии и его подчинённых компенсировать это были не в состоянии. Именно поэтому уже на второй день немецкого наступления Ставка спешно двинет на юг крупные резервы, а не из-за того, что Н.Ф. Ватутин окажется недальновидным военачальником, а войска его фронта менее стойкие, чем их соседи.

Во-вторых, в разработке Курской оборонительной операции участвовали от 15 до 20 высококлассных, по меркам того времени, профессионалов высокого ранга. Документацию готовил штаб фронта, согласовывал с представителями Ставки Маршалами Советского Союза А.М. Василевским и Г.К. Жуковым, которые в апреле-мае 1943 г. находились больше в войсках под Курском, чем в Москве, затем она тщательно проверялась и анализировалась в Ген. штабе. И лишь после этого поступала на обсуждение в Кремль. Безусловно, никто не застрахован от ошибок, но в такой «технологической цепочке» ошибки могли быть только очень крупные, т. е. стратегического характера. По крайней мере, тот факт, что в полосе армии Чистякова, оборонявшей вероятное направление главного удара противника, оперативная плотность войск ниже, чем на её стыках с соседями, или, что 40-я А имела больше танков, чем 6-я гв. А, разработчики операции прекрасно знали. Ибо именно с наличия и распределения сил и средств начиналось планирование любой обороны. Если же эта проблема была решена именно таким образом, значит, следует в первую очередь искать мотив, а не просто констатировать факт и ставить точку.

Таким образом, весь «План Ватутина» был нацелен на то, чтобы с первых дней наступления противника, опираясь в первую очередь на сложный рельеф местности и скоординированные действия всех армий левого крыла фронта, во-первых, распылить силы его ударных группировок, во-вторых, нивелировать их качественное превосходство над нашими войсками в бронетехнике. Подчеркну, ставка, сделанная командующим фронтом на максимальное использование условий местности, оказалась единственно верным решением не только при возведении армейских полос, но и для раскола ударных группировок Манштейна. И хотя его план, в силу допущенной Ставкой ВГК ошибки в определении главного удара германских войск на Курск, в полном объёме не будет реализован, его дальновидность и расчёт сыграют колоссальную роль в успешном отражении наступления ГА «Юг».

Наименее изученной проблемой отечественной историографии Курской битвы является вопрос численности ударных группировок германских войск и боевой состав их соединений перед наступлением на Курск. Хотя её решение крайне важно как для понимания общего замысла летней кампании вермахта, и прежде всего её ключевого элемента – операции «Цитадель»[335], определения реального потенциала войсковых формирований, привлечённых для её реализации, так и для оценки вклада армий каждого из шести советского фронтов, участвовавших в срыве последнего стратегического наступления немцев на востоке. Основных причины, не позволявшие нашим учёным приступить к анализу этого вопроса, две. Во-первых, советским исследователям изначально было закрыт доступ в западные архивы, т. к. в СССР информация из них априори считалась ложной. В 1946–1956 годах военные, обобщавшие боевой опыт войны в целях повышения обороноспособности страны, были вынуждены использовать две группы источников: трофейные документы и материалы советских разведорганов (допросы пленных, перебежчиков и т. д.). Однако документы вермахта, как правило, захватывались не регулярно, поэтому были разрознены и не давали общей картины событий, а показания военнопленных оказывались малоинформативными и часто недостоверными. Иная же информация, например спецорганов Красной Армии, грешила схематизмом и завышением потенциала противника. Особенно значительный объём недостоверных данных шёл от разведслужб действующей армии в первый период войны, что заставило советское Верховное командование дважды (осенью 1942-го и весной 1943 г.)[336] проводить их реорганизацию. Поэтому до 1991 г. все отечественные исследования по Курской битве базировались на источниках из наших архивов, а их достоверность по проблемам, касающимся войск вермахта, была крайне низкой. Иногда авторы использовали данные из публикаций «идеологически близких» или в крайнем случае «нейтральных» западных авторов, но они обычно играли лишь вспомогательную роль.

Во-вторых, когда в 1990-е годы у российских учёных появилась возможность работать в зарубежных архивных учреждениях, например Национальном архиве США, то выяснилось, что для отбора, систематизации и анализа большого количества документации даже по такому не очень сложному вопросу, как состояние германских войск под Курском летом 1943 г., потребуется значительное время. Кроме того, получить весь необходимый объём источников для проведения всестороннего исследования оказалось проблематично, прежде всего по финансовым причинам.

Тем не менее уже в начале 2000-х годов в России стали появляться первые публикации и монографии по этой проблеме. Однако касались они лишь ударных объединений ГА «Юг» – 4-й ТА генерал-полковника Г. Гота и армейской группы «Кемпф»[337] генерала танковых войск В. Кемпфа. Как известно, германское командование планировало окружить Центральный и Воронежский фронты в Курской дуге двумя встречными ударами. Из этих объединений севернее Белгорода формировалась южная группировка. После прорыва обороны Красной Армии она должна была соединиться под Курском с северной, наступавшей от Орла и состоявшей из 9-й А генерал-полковника В. Моделя. Таким образом, в ходе наступления все три объединения играли ключевую роль. Летом 1944 г. 9-я А попала в «котёл» под Минском, и в качестве трофеев советскими войсками был захвачен большой массив её боевой документации, которая потом поступила в ЦАМО РФ и составляет сегодня внушительную часть его трофейного фонда. Остальные документы были частично уничтожены, но основную часть командованию армии всё же удалось переправить в Германию, откуда они в 1945 г. попали в Национальный архив США. Массив, хранящийся в ЦАМО РФ, состоит в основном из документации оперативного характера (оперативного и разведывательного управления штаба, касающейся непосредственно боевых действий), статистических же материалов или отчётов практически нет. Вероятно, это тоже сыграло свою роль в том, что, несмотря на наличие большого объёма источников по 9-й Аза 1943 г., о боевом потенциале именно этого объединения вермахта и перед, и во время Курской битвы мы знаем сегодня меньше всего.

Более десяти лет мне довелось работать в Национальном архиве США с материалами его трофейного фонда по Второй мировой войне. Обнаруженные в ходе этого исследования новые, ранее не вводившиеся в научный оборот материалы и легли в основу предлагаемой статьи.

Для более полного понимания проблемы считаю сделать одно, на мой взгляд, важное пояснение. При подготовке операции «Цитадель» в полосе ГА «Центр» Берлин принял довольно необычное для столь крупного наступления решение: возложил ответственность за него не на командующего группой генерал-фельдмаршала Г. фон Клюге, а на командующего 9-й армией генерал-полковника В. Моделя, из войск которой и формировалась ударная группировка южнее Орла. Мотивы этого шага лежали на поверхности. Во-первых, особое отношение Гитлера к В. Моделю, который открыто, не в пример многим генералам вермахта, демонстрировал свои нацистские убеждения и приверженность его политике. Во-вторых, генерал-полковник показал большое упорство и высокие профессиональные качества как при обороне Ржевского выступа в тяжелых для вермахта условиях, так и при выводе своей армии из него в марте 1943 г. Поэтому Гитлер решил, что именно на этого генерала можно положиться при реализации крайне спорного плана «Цитадель», расколовшего весной 1943 г. элиту рейха на два противоположных лагеря. Причем, что немаловажно, генерал-полковник на начальном этапе был ярым сторонником его реализации. Была и ещё одна сугубо прагматичная цель. Командующий армией уже был включен в список кандидатов на руководство группой армий, и весной 1943 г. дважды проходил стажировку, исполнял обязанности командующего ГА «Юг», замещая фельдмаршала Манштейна, который проходил лечение в Германии. Таким образом, проведение столь крупной операции как «Цитадель» являлось ещё одним шагом при подготовке к новой высокой должности.

Формальное отстранение Клюге от подготовки к летней кампании на пользу делу не пошло. Назначение Моделя ответственным за операцию хотя и снимало значительную часть проблем лично с фельдмаршала, который, как профессионал, не мог не понимать её авантюрный характер и туманные перспективы, но в то же время ущемляло его самолюбие, обострило и без того непростые отношения с командующим 9-й А. Всё это в комплексе крайне негативно сказалось как на восстановлении войск 9-й А после зимних боев, так и на подготовке ударной группировки к наступлению на Курск, обеспечение её всем необходимым.

Итак, каков же был боевой и численный состава войск Моделя в преддверии операции «Цитадель»? В отечественной и зарубежной литературе этот вопрос поднимался не раз, но значительная часть данных, приводимых в публикациях и монографиях, разнится даже по основным показателям. Советские историки, как правило, использовали обобщённые цифры или по всей немецкой группировке в районе Курской дуги (т. е. 4-я ТА, 9-я А и АГ «Кемпф»), или же по всей ГА «Центр», войска которой обороняли в том числе и орловскую дугу, без выделения данных по 9-й А. Однако и здесь единого мнения нет. Например, авторы первого советского открытого труда по Курской битве полковники Г.А. Колтунов и Б.Г. Соловьёв дают общую численность солдат и офицеров ГА «Юг» и «Центр», которые привлекались для «Цитадели», «…около 900 000»[338]. А их коллеги из Института военной истории во втором томе книги «Великая Отечественная война 1941–1945», вышедшей уже в России в 1998 г., утверждают, что эта цифра больше, «свыше 900 000»[339], причем, по их мнению, Модель располагал 22 танковыми и пехотными дивизиями[340].

В начале нового столетия отечественные исследователи продолжили горячо обсуждаться этот вопрос. В монографии кандидата военных наук Л.Н. Лопуховского, опубликованной в 2005 г., утверждается: «В состав северной [группировки. – З.В.] вошли: 9-я армия и часть сил 2-й армии… всего 26 дивизий, 460 тыс. человек»[341]. А в труде уже упомянутого Института военной истории «Огненная дуга», вышедшем в 2003 г., названа новая цифра, значительно не совпадающая даже с той, что приводилась его сотрудниками ранее, – 24 пехотных, 6 танковых и 1 моторизованная дивизии, общей численностью 460 000[342].

Следует отметить, что Г.А. Колтунов, участник битвы под Курском, был единственным советским историком, на протяжении длительного периода настойчиво пытавшимся разобраться в проблеме численности ударной группировки Моделя. И не без успеха. По его данным, в 10 дивизиях первого эшелона 9-й А, перешедших в наступление 5 июля 1943 г., действовало 160 000 человек[343]. Если не учитывать ошибочное число дивизий, указанное им, а лишь сложить личный состав всех соединений армии, действительно находившихся в этот день в первом эшелоне, то цифра практически совпадёт с реальной, разница в несколько сот человек. Причём надо учитывать, что этот теоретический расчёт был сделан ещё в начале 1970-х годов лишь на основе трофейных документов из ЦАМО РФ и собственного опыта.

Ряд зарубежных авторов также обращались к этой проблеме, но и им в полной мере решить задачу пока не удалось. Например, известные американские специалисты по истории Великой Отечественной войны Д. Гланц и Д. Хауз в книге «Курская битва. Решающий поворотный пункт Второй мировой войны» приводят практически верную цифру общей численности 9-й А к началу Курской битвы – 335 000 человек[344], но с ней одной трудно работать. Она не даёт представления ни о численности отдельных дивизий, ни о боевом составе её ударных соединений, поэтому невозможно понять степень недокомплекта как всей армии, так и её отдельных соединений. Таким образом, эта цифра не помогает ответить на вопросы: какие же силы были непосредственно задействованы Моделем как в целом при ударе на Курск, так и на отдельных направлениях в ходе прорыва тактической полосы Центрального фронта.

Основная причина появления разных цифр всё та же – неполная база архивных источников. Обратимся к донесениям штаба 9-й А командованию ГА «Центр» и Сухопутных сил Германии (ОКХ), обнаруженным в Национальном архиве США. Итак, на 1 июля 1943 г. армия Моделя располагала пятью корпусами – двумя армейскими (20 и 23-й ак) и тремя танковыми (41,46, 47-й). Они объединяли в своём составе 18 дивизий[345]: 14 пехотных и штурмовых (6, 7, 31, 45, 72, 86, 102, 137, 216, 251, 258, 292, 383-я пд и 78-я шд) и 4 танковых (2, 9, 18, 20-я тд). Кроме того, в качестве общевойскового резерва 46-й тк получил «группу Мантойфель» (9, 10, 11-й егерские батальоны), а 23-й армейский – 87-й пехотный полк 36-й пехотной дивизии (пд), 8-й и 13-й егерские батальоны. В результате общая численность 9-й А составила 331 131 человек[346], в том числе: 9316 офицеров, 2638 служащих (вольноопределяющихся в офицерском звании), 59 296 унтер-офицеров и 259 881 рядовых. В эту цифру не включены 3421 офицер, служащий и рядовой, находившиеся в санитарных частях на 1 июля 1943 г., а также личный состав 18-го тяжёлого миномётного полка и 312-й роты радиоуправляемых сапёрных машин, штабы которых вовремя не представили донесение. Поэтому на основе архивных источников их численность пока установить не удалось.

Кроме того, для усиления ударной группировки Моделя в случае успешного развития наступления командующий ГА «Центр» фельдмаршал Г. фон Клюге сформировал резерв в составе одной моторизованной дивизии (10-я мд, без танков) и «группы Эзебека»[347] (4-я и 12-я тд), хотя к началу Курской битвы эти силы подчинялись напрямую фельдмаршалу и считались его личным резервом. На 4 июля 1943 г. во всех дивизиях, предназначенных для «Цитадели» (кроме 12 тд[348]), и в двух резервах (23-го ак и «группе Мантойфель»[349]) находилось всего 191 755 человек (дивизии – 189 786, резерв – 8312).

Таким образом, согласно штатному расписанию на 1 июля 1943 г., 9-я А имела общий некомплект 48 233 человека, в том числе 42 658 – в дивизиях и 5575 – в частях корпусного и армейского подчинения[350]. В эти цифры вошли следующие категории военнослужащих: рядовые для строевых частей и соединений – 23 606 (21 583 – для дивизий, 2023 – для армейских и корпусных частей), рядовые общего резерва для запасных полевых батальонов дивизий – 3007, хиви[351] – 15 198 (12564 и 2634) и немецкие солдаты на должности хиви – 6422 (5504 и 2634).

Для армии, готовившейся к генеральному наступлению, такой некомплект являлся существенной проблемой. Судя по трофейным источникам, и Модель, и Клюге, и ОКХ это понимали. Но из-за общего дефицита живой силы в Германии до начала операции решить её так и не удавалось. Хотя надо признать, для этого сделано было немало. Непосредственно перед «Цитаделью» недокомплект рядового состава предполагалось снизить примерно на треть. 30 июня ОКХ сообщило начальнику штаба армии полковнику X. фон Эльверфельдту, что для

9-й А занаряжено 9 маршевых батальонов (5,5 – для пехотных дивизий и 3,5 – для танковых) общей численностью от 5 до 7 тысяч человек. Их прибытие в Орёл планируется до дня «X» (5 июля 1943 г.). Поэтому уже в ночь на 1 июля в войска ушло распоряжение о распределении этого личного состава. Согласно этому документу, непосредственно на передовую должны были направить меньше половины новобранцев: «В скором времени ожидается прибытие пополнения. Его следует использовать для пополнения нехватки личного состава в первой линии в: 137-й пд – 450 человек, 251-й пд – 450, 6-й пд – 600, 10-й тд – 300, 258-й пд – 300, 292-й пд – 300, а также для направления в унтер-офицерские школы в качестве дивизионного резерва. В частности, 1,5 маршевых батальона должны пройти обучение в технической школе. Часть составить основу учебного батальона в Локте и резерва группы «Вайс» с непосредственным подчинением 20-му ак. Один маршевый батальон направить в техническую школу в Брянске для обучения в танко-гренадёрском учебном батальоне. За обучение двух оставшихся маршевых батальонов (танко-гренадёрских) возложить ответственность на «штаб Брайтенбуха»[352]. Оба батальона разместить в районе Кром»[353].

Однако уже через двое суток поступило новое сообщение о том, что пополнение прибудет между 5 и 9 июля, а в войска оно начнет подходить лишь к исходу 9 июля, т. е. после того, как основные боевые действия в полосе армии (в рамках «Цитадели») завершатся. В частности, 216-я пд 23-го ак, которая понесёт существенные потери в ходе наступления, 9 июля получит маршевый батальон № 124 общей численностью 963 человека[354].

Существовали серьезные проблемы и с качеством призывного контингента. Высокие потери заставили командование вермахта снизить планку требований к новобранцам. В это время даже в полевые войска СС уже поступали отобранные не из чистокровных арийцев или близких к ним народов (согласно расовой теории) добровольцы, а все подходящие по здоровью мужчины из оккупированных стран, в том числе не отнесенные к «нордической расе»: поляки, чехи, словенцы и т. д. В то же время крупные провалы на фронте серьёзно поколебали веру в победу Рейха, в оккупированных странах росли антивоенные настроения, их население стремилось любым путём избежать участия в мировой бойне. Поэтому в вермахте, относительно прежних лет, возросло число дезертиров и перебежчиков, а это первый показатель падения духа войск и потери ими внутреннего стержня.

В документах германской армии дезертирство фиксировалось на протяжении всей войны, но в различные периоды его масштаб был разным: до начала 1943 г. его размах можно оценить как несущественный. Это объяснялось, во-первых, мощной пропагандой, во-вторых, пониманием самими военнослужащими той степени злодеяний, которые они творят в СССР, и тем, что за это им по формальным и человеческим законам полагается, и в-третьих, не столь значительным числом рекрутов из оккупированных стран в составе действующей армии на советско-германском фронте. После Сталинграда ситуация изменилась. Резко обозначилась неуверенность солдат и даже младших офицеров в возможности победы в войне и, как следствие, возраставшее стремление спасти свою жизнь. Вместе с тем в больших масштабах в вермахт поступало пополнение из «фольксдойче»[355], славян и даже русских, а также призывников из таких, даже по оценкам немецких офицеров, традиционно неустойчивых земель, как Эльзас и Лотарингия. Причем контингентом, призванным с захваченных стран, как правило, пополнялись пехотные дивизии. Перед началом Курской битвы в некоторых из них, например в 168-я пд ГА «Юг», иностранцы составляли до 40 % общей численности [356].

В некоторых зарубежных изданиях можно встретить утверждение, что к началу «Цитадели» пораженческие настроения в обеих немецких группах армий под Курском были изжиты. «Период распутицы, сокращение линии фронта и следовавшие затем периоды затишья были для немецких дивизий очень кстати, – пишет К. фон Типпельскирх, – «Сталинградский шок», и раньше ощущавшийся лишь в войсках наиболее сильно пораженного им южного участка фронта, был в конце концов преодолен и там»[357].

Вероятно, бывшему генералу вермахта очень хотелось выдать желаемое за действительное, вот и появился в его работе этот далекий от реальности пассаж о якобы локальных случаях упаднических настроений зимой и в начале весны 1943 г. Документальные источники обеих сторон рисуют иную картину во всех соединениях германской армии на Востоке. В этой связи показательным является приказ ГА «Юг» от 13 апреля 1943 г., в котором от командования армий требовалось: «В дивизиях, прибывших с запада, необходимо внимательно следить за потерями. В случае, если в результате первых боестолкновений их численность сократится до 80 человек в роте, возникнет угроза утраты их боеспособности, т. к. их моральное состояние делает их чувствительными к потерям».[358] Интересная деталь, об этом документе штаб 4-й ТА вспомнил за несколько суток до Курской битвы и потребовал от командования именно дивизий его строгого выполнения. Трудно представить, чтобы приказ касался, например, корпуса СС, он ведь тоже прибыл с запада, хотя настрой на победу его личного состава был неизмеримо выше, чем в соединениях вермахта. Но ясно одно: даже перед «Цитаделью» боевой дух солдат повсюду начал падать, и немецкое командование искало любые средства, чтобы остановить этот процесс.

Если проследить эволюцию морально-политического состояния германских войск, например находившихся перед Центральным фронтом с марта до конца июня, то, по советским разведданным, действительно прослеживается тенденция укрепления дисциплины и боевого духа войск. Однако утверждать, что к началу Курской битвы пораженчество было изжито – явное преувеличение. Из справки разведотдела штаба 13-й А о состоянии войск противника перед её фронтом на 28 июня 1943 г.: «Настроение большинства немецких солдат довольно подавлено, чувствуется усталость от затяжной войны. Поражение немецких войск, понесенное зимой 1942/1943 г., подорвало у солдат веру в возможность победы Германии. Особенно такие настроения распространены среди солдат, призванных из резерва (старше возраста), и солдат не немецкой национальности. Та часть солдат, которая ещё продолжает верить в победу, все свои надежды возлагает на летнее наступление 1943 г. Но у этих солдат нет полной уверенности в благоприятном исходе войны для немцев. Так, например, по показаниям солдата 59-го мп 20-й тд Дерингера, среди солдат идут разговоры: «Если летнее наступление 1943 г. сорвется, то зимой немцам придётся отступать до Польши, и война будет проиграна».

Затянувшееся затишье на фронтах в СССР действует на солдат угнетающе. Они говорят: «Лучше двигаться на запад, чем стоять на месте». (Из показаний солдата 78-й шд Юрковича Франца). Среди последних пополнений в 9-й А противника вливается большое количество солдат не немецкой национальности или немцев с территории, не входившей ранее в состав Германии (слове нов, люксенбуржцев, эльзасцев), которые в большинстве своём настроены пораженчески и не хотят воевать за немцев. Перебежчик из 215-го штурмового полка 78-й штурмовой дивизии Кугель Франц заявил: «Я не солдат, а люксенбуржец». Поэтому он говорит, что не желает воевать за Германию. Эти пораженческие настроения часто исходят из тыла, в письмах от родных. Большое воздействие на ухудшение морально-политического состояния немецких солдат продолжают оказывать бомбардировки англичанами западных областей Германии»[359].

О снижении боевого духа свидетельствуют и трофейные источники. В них отмечается опасная для вермахта тенденция увеличения случаев добровольного перехода на сторону Красной Армии военнослужащих-немцев. Например, 17 июня 1943 г. оперативное управление штаба 9-й А донесло в группу армий, что в 78-й шд произошло чрезвычайное происшествие: к русским перебежало 6 немцев, из которых 4 «фольксдойче». Подобного рода происшествия были и раньше, и рассматривались они как серьёзные. Руководству разведки армии было поручено тщательно расследовать его причины, а тыловики получили распоряжение задержать запланированную отправку на фронт около 150 призывников «фольксдойче». Кроме того, штаб Эльверфельдта потребовал более тщательно изучать прибывающее пополнение в учебных частях[360]. Свидетельством того, что эта тенденция шла по нарастающей, явится переход на сторону Красной Армии уже в

ходе операции «Цитадель» ряда военнослужащих 9-й А, среди которых будет и исполняющий обязанности командира 2-го батальона 11-го моторизованного полка 9-й тд обер-лейтенант Г. Франкенфельд[361], по национальности немец. Представить такое, например в 1942 г. – крайне трудно.

И тем не менее следует отдать должное нашему противнику: немецкая военная машина в это время, хотя и с возрастающим напряжением, но работала все ещё исправно. Поэтому советская армейская разведка справедливо указывала на то, что «в целом политико-моральное состояние частей противника, действующих против 13-й А, остается удовлетворительным»[362].

А теперь рассмотрим численность ударной группировки Моделя, т. е. войск, выделенных непосредственно для реализации «Цитадели». В операции планировалось использовать все соединения армии, кроме 20-го ак и 102-й пд из 46-го тк, которые тем не менее должны были поддерживать наступающих соседей своими огневыми средствами с места. Следовательно, в боевой клин вошли 18 дивизий: 13 армейских (4 танковых (2, 9, 18 и 20-я), 9 пехотных и штурмовых (6, 7, 31, 86, 216, 258, 292, 383 и 78-я), 3 – из резерва ГА «Центр» (10-я мд без танков), а также 2 – из «группы Эзебека» (4 и 12-я тд). Списочный и боевой состав этих соединений на 4 июля 1943 г. приведен в таблице № 1.

Кстати, в своих мемуаровах Э. фон Манштейн отмечает, что ГА «Центр» для наступления выделила якобы не одну, а две моторизованные дивизии[363]. Российский исследователь полковник А.В. Лобанов называет даже её номер – 20-я и добавляет, что она, вместе с 8-й тд, находилась в резерве Клюге[364]. Возможно, фельдмаршал имел в виду 36-ю пд. Она действительно была моторизованной, но задолго до начала Курской битвы. Уже с середины 1942 г. это соединение комплектовалось как обычное пехотное, хотя и именовалаось моторизованным, а к началу июня 1943 г., вероятно, её переименовали, т. к. в трофейных документах 9-й А за июль она уже проходит, так же как и её полки, как пехотная. Что же касается 20-й мд, то в архивных источниках за период «Цитадели» такое соединение в действиях на орловской дуге не упоминается.

Как видно из приведённых данных, Модель сформировал костяк ударного клина по иному принципу, не как его сосед Манштейн. Основу его группировки составляли не танковые, как в ГА «Юг», а пехотные дивизии[365], в которых числилось 118 583 военнослужащих (с учетом пяти егерских батальонов их боевой состав[366] насчитывал 39 212 человек), т. е. 35,8 % от общей численности армии или 61,8 % от личного состава, привлекавшегося для «Цитадели» (без учета 12-й тд). Средняя численность одной пехотной дивизии оставалась низкой и составляла 11 853 человек, при боевом составе 3578 и средней численности одного пехотного батальона 392 военнослужащих. Из всех дивизий по численности заметно выделялась только 78-я штурмовая, которая была самой многочисленной в армии. На 4 июля 1943 г. она располагала 15 961 военнослужащими при боевом составе 4545 и средней численности одного батальона (из шести) – 660 чел. А самой слабой являлась 216-я пд, в ней числилось 10 059 солдат и офицеров при боевом составе 2802 и средней численности пехотного батальона (из шести) 354 чел.

Тем не менее даже при не полностью укомплектованном штате средняя пехотная дивизия 9-й А по общей численности превосходила однотипное соединение Центрального фронта (стрелковую дивизию) примерно на 4000 чел. Однако если учесть, что именно пехотные дивизии должны были решить главную задачу первого, наиболее важного, этапа «Цитадели» – пробить советскую глубоко эшелонированную оборону, то эти цифры не выглядят значительными, и становится понятным, почему Модель на протяжении всей подготовки к наступлению настойчиво ставил и перед Клюге, и перед ОКХ два основных вопроса: усиления армии тяжелой бронетехникой прорыва и живой силой для пехотных соединений. Кроме того, пехотные дивизии располагали и довольно скромными артсредствами. К 27 июня все пять корпусов 9-й А имели 1189 орудий, в том числе 620 лёгких, 477 тяжёлых и 92 зенитки[367]. Их основная масса находилась в четырех ударных соединениях. В 20-м ак числилось всего лишь 161 пушка и гаубица (120/41) или в среднем 40 стволов на дивизию [368]. Это был самый низкий показатель по армии. Для сравнения, например, не самая сильная дивизия первого эшелона 13-й А Центрального фронта – 8-я стрелковая, располагала только штатными 294 артединицами (140 орудий, 125 ствольных миномётов и 22 реактивные установки М-8), а со средствами усиления – 407 (соответственно 202, 169 и 22)[369].

В танковых дивизиях (кроме 12-й тд) находилось всего 64 870 человек, т. е. 19,6 % от наличных сил армии или более 33,8 % личного состава её ударной группировки и резерва Клюге для 9-й А. Подвижные соединения (кроме 12-й тд) были более многочисленны, чем пехотные (за исключением 78-й шд), они насчитывали в среднем 12 974 солдата и офицера при среднем боевом составе 3506. Наиболее сильной являлась 2-я тд, в которой по списку числилось 14 234 человека (в боевом составе 3571), а самой слабой – 18-я тд, имевшая в строю 12 028 человек (3479). Для проведения крупной наступательной операции это были приемлемые показатели, хотя, например, танковые дивизии ГА «Юг» имели большую численность.

Ситуация с анализом численности танков и штурмовых орудий в частях и соединениях 9-й А перед Курской битвой очень похожа на то, как освещена проблема её укомплектованности живой силой. В советской историографии приводилась лишь общая цифра бронетехники, которая была собрана в двух группах армий для операции «Цитадель» – 2700 единиц[370], без детализации по армиям и тем более по дивизиям. Откуда эти данные почерпнуты, непонятно, так как авторы сносок не давали. Цифра бронетехники в армии Моделя перед началом наступления российскими учеными впервые была опубликована в 1998 г. В упомянутом выше многотомном труде сотрудники Института военной истории указывают, что 9-я А располагала 746 танками, из них 45 «тигров» и 280 штурмовых орудий [371]. Но и у этих данных отсутствует ссылка на источники, что, безусловно, снижает степень доверия к ним. В последующие годы в публикациях отечественных авторов новых данных не приводилось. За рубежом к этой проблематике также проявляется интерес, только за последние 20 лет к ней обращались Т. Енц, Н. Цетерлинг и А. Франксон, Д. Гланц и Д. Хауз. Но и там единого мнения пока нет, а большинство авторов тоже приводит цифры без указания источников. Причём при самом беглом сравнении их данных с архивными материалами выявляется существенное разночтение. Например, непонятно почему американские исследователи Д. Гланц и Д. Хауз утверждают, что каждый дивизион штурмовых орудий 9-й А, кроме 909-го, который авторы, кстати, вообще не учитывают в составе 9-й А, располагал 36 штурмовыми орудиями[372]. Хотя в то время по штату они должны были иметь 31 единицу. О том, что это требование в войсках в основном выполнялось, свидетельствуют и трофейные источники из Национального архива США[373]. Исключение составлял лишь 185-й дивизион, в котором на 1 июля 1943 г. числилось 32 САУ. Такая же «разноголосица» наблюдается и с цифрами по танкам. Опираясь главным образом на архивные материалы 9-й А, ранее не вводившиеся в научный оборот, а также на работу Н. Цетерлинга и А. Франксона[374], которая, на мой взгляд, самая достоверная в настоящее время, мне удалось определить численность всех частей и соединений ГА «Центр», выделенных для «Цитадели». Собранные данные приведены в таблице № 2.

По состоянию на 1 июля 1943 г. в четырёх корпусах Моделя числилось в общей сложности 783 бронединицы, из них 420 танков (в т. ч. 31 «тигр») и 363 штурмовых орудия (вместе с САУ ПТО «Фердинанд»). Кроме того, в «группе Эзебека» находилось 164 танка. Таким образом, для проведения операции ГА «Центр» на 1 июля 1943 г. располагала 947 боевыми машинами (584 танка, 363 штурмовых орудия и «Фердинанды»).

Танки 9-й А в основном были сосредоточены в четырёх дивизиях – 513 единиц, 505-м оттб – 46 и 656-м противотанковом полку – 25. Средняя численность дивизии составляла 87 боевых машин, или 81 % от штата[375]. Самой мощной была 2-я тд, располагавшая 118 боевыми машинами, в том числе 6 командирскими и 12 лёгкими, устаревшими Pz.ll, которые в открытом бою использовать было нельзя. Наиболее малочисленной являлась 18-я тд, в которой находилось 69 боевых машин, из них 5 командирских.

И тем не менее считаю нужным оговориться, что и эти цифры могут быть в дальнейшем уточнены. В ходе работы с архивными материалами выяснились два аспекта, которые с большой вероятностью будут способствовать этому. Во-первых, из-за острого дефицита бронетехники шло её перераспределение как между частями и соединениями внутри ударной группировки Моделя, так и между его армией и «группой Эзебека», которая подчинялась Клюге. Причём не во всех боевых донесениях каждое решение о передаче техники фиксировалось. Например, после того как штаб ГА «Центр» 21 июня уведомил полковника X. фон Эльверфельдта о том, что обещанных «пантер» армия не получит, её командующий попытался хотя бы полумерами сгладить остроту ситуацию с бронетехникой в первом эшелоне. 27 июня он распорядился, «чтобы сверхштатные Pz.NI с пушкой Л60 (д[376]) были вновь возвращены в 505-ю оттб»[377]. Однако эту информацию удалось обнаружить лишь в журнале боевых действий, в боевых же донесениях об этом распоряжении Моделя не упоминается. Практически половина боевых машин 12-й тд «группы Эзебека» была передана соединениям 9-й А. Из 88 танков, которые числились в ней на 1 июля: 12 – Т-3 (к) находились в 656-м противотанковом полку; 8Т – 4 (д) и один Pz.NI (к) – в 258-й пд; один Pz.NI (к) – в 102-й пд; семь Pz.NI (д) и один Pz.NI (к) – в 505-й оттб; один Pz.IV (к) – в учебном подразделении в Брянске, четыре Pz.IV (д)[378] и три Pz.l – в краткосрочном ремонте. Причём перед Курской битвой об этом мы находим упоминание лишь в одном донесении дивизии на 19.15 1 июля 1943 г.

Поэтому не исключено, что в дальнейшем могут выявиться подобные рокировки, неизвестные сегодня в других дивизиях. Во-вторых, часть бронетехники поступала в армию буквально за несколько суток до начала боёв и фиксировалась различными ведомствами. Поэтому, учитывая значительное количество документации и по 9-й А, и по ГА «Центр», нельзя с уверенностью утверждать, что, например, за сутки-двое перед наступлением в ту или иную дивизию не поступили новые боевые машины, которые сегодня нами не обнаружены. Кроме того, за четверо суток из ремонтных в боевые подразделения могло поступить какое-то число танков, которые не указывались в боевых донесениях. В результате общая цифра хотя и несущественно, но может возрасти.

Впрочем, это предположение в большей мере всё-таки относится к соседу Моделя, группе Манштейна. Здесь значительный объём бронетехники поступал вплоть до начала боевых действий. Так, например, если судить по графику подхода техники в 4-ю ТА, штаб которой направил её в ГА «Юг»[379] 1 июля 1943 г., то на этот момент из двух батальонов «пантер» прибыл лишь один 51-й (104 Pz.V), а 52-й (100 Pz.V) всё ещё находился в пути и должен был подойти примерно 3 июля. О времени его прибытия обнаружить документы пока не удалось, известно лишь, что в донесении 48-го тк на 19.15 2 июля он ещё не числился в его составе[380]. Если учесть, что время превышения графика поступления рот 51-го ттб (на станции Богодухов, Новая Бавария, Одноробовка) колебалось от 07 до 15 часов, то с большой долей уверенности можно утверждать, что батальон мог прийти накануне Курской битвы.

Что касается бронетехники, которая могла быть передана 9-й А уже непосредственно в период наступления с 5 по 11 июля 1943 г. как отдельными партиями, так и в составе дивизий, то, судя по обнаруженным документам, её оказалось крайне мало. Единственным существенным пополнением стал подход 8 июля уже упомянутых 14 «тигров» 3-й роты 505-й отб. Была ещё одна относительно крупная партия бронетехники, о которой армия получила сообщение 8 июля. Она состояла из: 24 150-мм САУ «Бизон» (sIG 33) для 2-й и 4-й тд, 10 штурмовых танков Stu Pz.IV «Бруммбэр» для 216-го дивизиона, 2 командирских танка для 2-й тд, 12 САУ «Шмель» для 12-й и 18-й тд, а также 6 лёгких бронетранспортеров с орудиями для 18-й тд[381]. Однако прибытие её ожидалось только 9-10 июля, а в войска – на сутки-двое позже, поэтому вся эта техника принять участие непосредственно в наступлении не смогла, а значит, и учитывать её при оценке состояния армии в ходе «Цитадели» не следует.

Помимо танков в ходе наступления 9-й А значительная роль отводилась штурмовым орудиям. Как свидетельствуют данные из таблицы № 1, они составляли чуть больше 38 % от общей цифры бронетехники ударного клина.

При планировании боевого построения ударного клина Модель большую часть бронетехники, 689 единиц (420 танков и 269 САУ), сконцентрировал в два корпуса, 47-й и 41-й, которые должны были действовать на главном (ольховатском) и вспомогательном (поныровском) направлениях. Причём танки были переданы в 47-й тк – 326 единиц, а штурмовых орудий и «Фердинанды» в 41-й тк – 207. Фланговые корпуса – 46-й танковый и 23-й армейский – получили сущие крохи, три дивизиона штурмовых орудий общей численностью 91 сау. Для прорыва главной полосы обороны войск Рокоссовского (первой из трех) и отражения возможных танковых атак в качестве бронированного тарана в ударных соединениях Моделя – 47-й и 41-й тк – планировалось использовать два сильных войсковых формирования, укомплектованных новыми образцами техники: 656-й противотанковый полк под командованием подполковника Э. фон Юнгенфельда (41-й тк) и 21-ю отбр полковника А. Бурмейстера, которая проходила по документам как «танковая бригада Бурмейстера». Полк состоял из 216-го дивизиона штурмовых танков майора Б. Каля, 653-го дивизиона противотанковых самоходных орудий майора X. Штейнваха, 654-го дивизиона противотанковых самоходных орудий капитана К.-Х. Ноака и отдельной роты танков командования полка. Первый дивизион имел на вооружении 45 150-мм штурмовых самоходных орудий Stu Pz.IV «Бруммбэр», остальные два – по 45 САУ «Фердинанд», а отдельная рота – танки Pz.NI с 50-мм и 75-мм орудиями. Кроме того, в качестве усиления (для прикрытия рот дистанционно управляемых саперных подрывных машин) полк получил 10 штурмовых орудий.

Единственной бронетанковой частью 21-й отбр был 505-й отдельный тяжёлый танковый батальон (оттб) майора Б. Сованта, который должен был иметь по штату 45 Pz.VI. До начала боёв «тигры» прибывали частями, и ими меняли (танк на танк) Pz.NI, которые находились в батальоне временно. Но к началу наступления в батальоне численность тяжёлых машин до штата довести не удалось. В отечественной историографии Курской битвы, несмотря на значительное число публикаций, по вопросу использования и комплектования 505-го оттб ясности нет. Главная причина этого – игнорирование авторами архивных материалов и использование большинством из них лишь открытых зарубежных источников, причём часто с ошибками. В отдельных работах встречаются явные противоречия, из-за которых даже трудно разобраться в том, какую же мысль автор хотел донести. Например, в книге М. Барятинского «Тигры» в бою» на странице 143 читаем: «Первоначально батальон укомплектовывался по старому штату и к 20 апреля 1943 г. насчитывал 20 «тигров» и 25 Pz.HI. К 6 мая несколькими эшелонами 505-й батальон был передислоцирован на Восточный фронт, в группу армий «Центр». 10 июня 1943 г. танки Pz.Ul были из батальона изъяты, вместо них прибыли ещё 14 «тигров», и батальон достиг штатной численности в 45 единиц тяжёлых танков»[382]. А уже на стр. 146 указано совсем иное: «К 5 июля 1943 г. в 505-м оттб насчитывался только 31 танк «тигр». Дело в том, что 3-я рота этого батальона прибыла в район боевых действий только 8 июля»[383]. Непонятно почему, если к 20 «тиграм» подошли ещё 14 машин, их стало не 34, а полный штат – 45 единиц. При этом, по утверждению автора, до 5 июля в батальоне числилось только 31? По мнению другого исследователя (М. Коломиец), перед Курской битвой 505-й оттб «имел положенное по штату количество «тигров» – 45 машин, при этом к утру 5 июля все были исправны»[384].

Каково же действительно было число «тигров» в б-не М. Сованта, в момент вступления в бой? В трофейных источниках отмечено, что до начала «Цитадели» все запланированные Pz.VI в 9-ю А не прибыли. Между 10 и 15 июня была получена последняя перед её началом партия этих машин, но не 14 единиц, а 11. Ими заменили все Pz.NI, имевшиеся в этот момент в батальоне, но затем, как отмечалось выше, по личному распоряжению Моделя все «тройки» вновь вернули М. Сованту, так как поступление остальных «тигров» задерживалось. Поэтому утром 5 июля 505-й оттб перешёл в атаку, имея в своём составе два типа боевых машин: 31 Pz.VI и 15 Pz.NI. Остальные «тигры» (3-я рота) прибудут только на четвёртый день операции.

Немецкое командование учло значительную глубину и высокую плотность минных полей в советской обороне, которые были прикрыты мощной артгруппировкой, особенно на главной полосе. Поэтому, чтобы снизить потери тяжёлой бронетехники на первом этапе наступления, полку Юнгенфельда и бригаде Бурмейстера были приданы три роты дистанционно управляемых сапёрных подрывных машин в составе 72 Sdkfz 301 «Голиаф», в частности 505-й оттб[385] получил 312-ю, а 656-й тп – 313-ю и 314-ю роты.

Как уже упоминалось выше, кроме четырех танковых дивизий, 21-й отбр и 656-го полка, в ударный клин армии были включены подразделения штурмовых орудий. К 5 июля Модель располагал семью отдельными дивизионами, которые имели в общей сложности 218 StuG/StuH. Все дивизионы предполагалось использовать в составе дивизий первого эшелона. Это значительно больше, чем в войсках ГА «Юг», нацеленных на Курск. У Гота и Кемпфа их насчитывалось всего три дивизиона и одна отдельная рота, в состав которых входили 106 StuG/StuH, или 10,4 % от бронетанкового парка, выделенного для «Цитадели». Из-за слабой бронезащиты и малочисленности они могли играть лишь ограниченную роль. Поэтому их предполагалось использовать главным образом в качестве средства усиления пехотных дивизий для прорыва на узких участках или как мобильный противотанковый резерв командиров соединений. Хотя не исключалась поддержка дивизионами и бронетанковых частей в ходе массированных танковых атак.

Если сравнивать основные показатели состояния дивизий Моделя и Манштейна, нацеленных на Курск, то 9-я А заметно проигрывала соседям. Для примера возьмём такой важный аспект, как численность живой силы. 4-я ТА и АГ «Кемпф», включенные в боевой клин ГА «Юг» (также развернутые на главном и вспомогательном направлениях), получили пять корпусов – три танковых (3, 48 и 2-й тк СС) и два армейских (52-й ак и ак «Раус»), состоявших из 17 дивизий: 8 пехотных (57, 106, 167, 168, 198, 255, 320, 320-я) и 9 танковых и моторизованных[386](3, 6, 7, 11, 19-я, «Великая Германия», «Лейбштандарт Адольф Гитлер», «Рейх», «Мёртвая голова»), в которых числилось 297 831 военнослужащий, что на 106 076 больше, чем у Моделя. Естественно, это существенно повышало уровень укомплектованности личным составом соединений Манштейна. В среднем в пехотной и танковой (моторизованной по штату танковой) дивизии Гота и Кемпфа стояли на довольствии соответственно 16 357 и 18 552 чел., что превосходило однотипные соединения 9-й А на 4999 и 2195 чел. соответственно. А средняя боевая численность пд ударного клина Манштейна превышала такой же показатель в армии Моделя почти в два раза и составляла примерно 6344[387].

Главных причин столь существенной разницы в укомплектованности дивизий было две: во-первых, общий дефицит живой силы и техники в Германии, во-вторых, разный уровень задач, стоявших перед группами армий. Наступление планировалось проводить на относительно узких участках, которые в общей сложности составляли менее 14 % от всего советско-германского фронта. ГА «Юг» являлась основной, т. к. перед ней ставились более сложные задачи. До намеченного рубежа встречи в районе Курска войскам Моделя предстояло пройти примерно 75 км, а Манштейна – почти в два раза больше – 125. И каждый раз, когда возникал очередной виток напряжённости, связанный с появлением данных о существенном росте обороны советских войск на Курской дуге, и Гитлер, и ОКХ в первую очередь усиливали южную группировку, а не северную. Наглядным свидетельством этого могут служить изменения во второй половине июня: решение о передаче обещанных 9-й А 200 «пантер» в состав армии Гота. Поэтому ГА «Юг» из-за того, что ей были выделены значительные силы для проведения контрудара в районе Харькова, уже в конце марта обладала значительно большим потенциалом, чем её сосед. Армия Гота, получив в период подготовки «Цитадели» дополнительные силы, к 5 июля почти удвоила свою мощь. У Моделя такой возможности нарастить силы не было.

Кроме того, анализ трофейных источников свидетельствует, что на уровень укомплектованности 9-й А заметное влияние оказывали и субъективные факторы. В апреле практически месяц был упущен из-за непонятного и явно безосновательного игнорирования нужд армии руководством штаба ОКХ, лишь письмо Моделя на имя Гитлера сразу сдвинуло проблему с места[388]. Ещё одним наглядным примером может служить затянувшаяся переброска последней партии пополнения – 9 маршевых батальонов, которые были отправлены к Моделю ещё до 28 июня, а из-за проволочек прибыли на место лишь в конце «Цитадели». Ведь проблема с пополнением была основной, и о ней знали все ключевые фигуры вермахта ещё весной, но никто, кроме штаба Эльверфельдта, и пальцем не шевельнул, чтобы ускорить его прибытие хотя бы к началу боёв.

Были и другие факторы: отсутствие сотрудничества между Клюге и Моделем, плохое состояние основных магистралей в орловской дуге, удары партизан по железным дорогам, многочисленные боестолкновения в течение мая-июня с ударными группами Центрального фронта, после которых дивизии понесли существенные потери и армия была вынуждена пополнять их целыми маршевыми батальонами (например, 258 и 7-я пд)[389], а также нерасторопность тыловиков. В документах штаба армии встречаются просто вопиющие факты наплевательского отношения всех ответственных структур снабжения и комплектования к нуждам армии, готовившейся к генеральному наступлению. Например, в первых числах июля её войска сидели на «голодном пайке»: не было снарядов для полевой артиллерии и противотанковых орудий. Об этом Модель и его штаб с начала июня доносили во все инстанции, включая и Берлин. В ходе последней встречи перед «Цитаделью» Модель лично просил у Гитлера помощи хотя бы противотанковыми снарядами. Но он не был услышан. Уже в ходе боёв ген. – пол. напомнит о своей просьбе начальнику штаба ОКХ ген. К. Цейцлеру, однако до завершения операции их так и не получит!

Нельзя не коснуться и такой на первый взгляд «не военной» причины снижения численности соединений 9-й А, как заболевания с госпитализацией. В отечественной историографии минувшей войны данной проблеме, к сожалению, не уделено должного внимания. Хотя она оказывала прямое влияние в том числе и на ход боевых действий. В исторической литературе нередко можно встретить утверждение, основанное на воспоминаниях некоторых фронтовиков: «Солдаты в окопах не болели, их организм быстро адаптировался к экстремальным условиям». Это правда, но не вся. Архивные документы свидетельствуют об ином положении дел, вот лишь один пример. С 1 по 30 июня 1943 г. общая убыль личного состава в 6-й пд армии Моделя составила 288 солдат и офицеров (или 2,5 % от её общей численности), в т. ч. 216 выбыли по причине заболеваний. Почти все госпитализированные, 215 солдат и унтер-офицеров, – из боевых частей, т. е. 6,8 % боевого состава дивизии при средней численности пехотного батальона 407 человек. На первый взгляд цифра небольшая, но если учесть, что в это время соединение не вело боёв, то её значение, безусловно, возрастет, т. к. она наглядно свидетельствует, что в тыловом районе (практически на отдыхе) лишь одна дивизия лишилась 53 % состава пехотного батальона. А ведь таких дивизий в 9-й А было 21. Теперь проведём простую арифметическую операцию 21 х 215, в результате получится 4536, т. е. цифру сравнимую с численностью боевого состава 78-го шд, самого сильного пехотного соединения Моделя. Естественно, не во всех дивизиях процент заболевших в это время оказался таким высоким, хотя в некоторых был и больше. Например, в 4-й тд из-за вспыхнувшей эпидемии тифа в апреле 1943 г. число госпитализированных заметно увеличилось. В этот момент шло сосредоточение (первое) армии для нанесения удара на Курск, а дивизия вынуждена была больше чем на неделю приостановить переброску войск в район исходных позиций. Не трудно представить, как бы развивались события, если бы «Цитадель» началась, как и планировалось, 28 апреля или 3 мая.

Не менее остро эти проблемы стояли и перед советским командованием. Вот лишь один пример. Согласно отчету штаба тыла Воронежского фронта, по неполным данным, только за две недели, с 5 по 18 июля 1943 г., оборонительных боёв во фронтовые медучреждения был госпитализирован 7871 чел. по причине заболеваний, не связанных с поражением на поле боя[390]. Это полнокровная стрелковая дивизия. Причем эпидемии инфекционных заболеваний в это время не фиксировалось. А весной 1943 г. во всех войсках в районе Курской дуги ситуация была ещё более сложной. Так, в ряде дивизий первой линии Воронежского фронта из-за отсутствия необходимых жиров в рационе красноармейцы были поражены куриной слепотой. После заката бойцы начинали плохо видеть даже вблизи. В результате в соединениях, где было много уроженцев Средней Азии, сложилась напряжённая обстановка[391]. Их командование было вынуждено направлять в разведпоиски, в боевое охранение, в ночное дежурство у пулемётов только русских, украинцев и белорусов, которые оказались не столь подвержены воздействию этого заболевания. Ежедневные наряды и ночные дежурства людей выматывали, качество службы падало. В условиях передовой вопрос стоял крайне остро, поэтому для его решения было привлечено два управления фронта – санитарное и тыла.

Существенной угрозой для наших войск стал тиф. Из-за широкого распространения этого инфекционного заболевания на недавно освобожденной территории, сначала решением Военного совета Центрального фронта от 30 марта 1943 г., полосу обязательного отселения мирного населения уменьшить с 25 км до 3 км от переднего края, а 30 апреля К.К. Рокоссовский был вынужден по тем же причинам просить лично И.В. Сталина уменьшить прифронтовую зону для своих войск с 25 км хотя бы до 15 км, что и было сделано. Сыпной тиф в марте-апреле свирепствовал повсюду, и с ним велась напряженная борьба. Распространению заболевания способствовала плохое санитарное состояние местности, мирного населения и крайняя измотанность людей. «Хожу по деревням, где стоят наши подразделения, – писала в дневнике военврач санбата 140-й сд этого фронта Л.М. Жданова (Гаркавенко). – Иду из дома в дом, заставляю мыться, прожаривать бельё в печках. Много больных среди гражданского населения. Сыпняком переболел весь медсанбат во главе с Белобородовым (командир. – Авт.). Немцы оставили очаги сыпного тифа в каждой деревне, в каждом доме. В подразделениях есть единичные случаи, но, думаю, вспыхнуть эпидемии в дивизии не дадим»[392].

Ещё одна проблема – случаи суицида. В ходе подготовки к контрудару 10 и 11 июля 1943 г. в частях 5-й гв. А под Прохоровкой наблюдалась волна самоубийств среди младших офицеров, которые только прибыли из резерва и ещё в боях не участвовали: командиров взводов, рот, миномётных батарей. Нервные заболевания во всех действующих армиях были явлением постоянным и в зависимости от напряжения боёв росли. Так, например, в начале боевых действий английских войск в Тунисе (в период Второй мировой) количество нервных заболеваний было всего 2 % от всех потерь. Однако по мере усложнения обстановки их число возросло до 15 %[393]. А в армии США за весь период Второй мировой войны было зафиксировано около 1 000 000 случаев нервно-психических заболеваний, и по этой причине около 525 000 военнослужащих было уволено из армии[394].

Случаев нервных срывов и расстройств различной степени тяжести в Красной Армии за годы минувшей войны было немало даже среди опытных, закалённых военачальников. Хотя этот важный фактор боевой жизни войск в отечественной историографии практически не освещён. «Напряжение, потрясение – это случалось с людьми на войне и бывало не только тогда, когда мы только еще начинали побеждать, а и потом много позже, – нервы не выдерживали, – вспоминал бывший начальник Генерального штаба РККА маршал Советского Союза А.М. Василевский. – Помню, например, как на реке Миус[395], когда уже было подготовлено наступление в армии Герасименко[396]. Герасименко не играл главной роли в предстоящем наступлении… но его армия тоже выполняла наступательные задачи. И вот мы приехали утром накануне наступления на КП вместе с Толбухиным[397]. Разговаривали с Герасименко. Все было нормально. Я и до этого у него бывал. Он готовился к наступлению, и к нему не было никаких особых замечаний ни у меня, ни у Толбухина. В разговоре я его спросил:

– Ну, как у вас войска, как они себя чувствуют?

И вдруг он, срываясь на крик, сказал:

– Войска… Войска… – и, махнув рукой, добавил: – Ничего у нас не выйдет!

– Как не выйдет?

– Ничего у нас не выйдет…

Мы вызвали в его присутствии начальника штаба армии, спросили его мнение о готовности частей к операции. Он сказал, что всё в порядке, всё подготовлено, есть уверенность в успехе. Тогда я вынужден был сказать в присутствии Толбухина, что раз командующий армией не верит в успех и заявляет об этом перед началом наступления, то нам придётся поставить вопрос перед Ставкой о его отстранении, потому что с таким настроением идти в наступление невозможно.

И вдруг Герасименко как-то весь обмяк и произнес почти, можно сказать, со слезами в голосе, и вид у него был совершенно измученный:

– Извините, не знаю, что со мной случилось, как все это у меня вырвалось. Измаялся. Всю ночь не спал, думал, как выйдет, как получится… Изнервничался, издергался… Устал. Надо поспать.

В Ставку мы не доложили, от армии его не отстранили. Он выспался, пришёл в себя и в дальнейшем выполнил причитавшуюся на его долю задачу»[398].

Все перечисленные выше проблемы по отдельности играли не очень существенную роль, но в комплексе их влияние на снижение боеспособности войск 9-й А в преддверии Курской битвы оказалось заметным.

Существовали ли перечисленные выше проблемы в ГА «Юг» при подготовке к Курской битве? Безусловно, но, во-первых, не все и не в тех масштабах. Например, такой крупной антипартизанской операции, как «Цыганский барон», в которой был задействован весь 47-й тк, не было. Хотя борьба с ними в это время активно велась и в северной части Житомирской области, где располагался один из крупных партизанских краёв, и в других местах. Однако эти акции были существенно меньше по масштабу и, главное, без привлечения войск ударной группировки, сформированной для «Цитадели».

Во-вторых, у Манштейна с Готом и Кемпфом не было столь напряжённых отношений, как у Клюге с Моделем. Он лично отвечал за успех «Цитадели», поэтому делал все, что мог, для них и даже в ущерб для обороны других участков своей группы. Примером может служить переброска из 1-й ТА в 4-ю ТА 3-й тд и 198-й пд. Фельдмаршал считал, что если уж принято решение о переходе в наступление, то «надо сделать всё для достижения полного и быстрого успеха операции «Цитадель»[399]. Следует отдать должное, на протяжении всего периода подготовки летних боёв он твёрдо придерживался этого принципа. Хотя ещё раз подчеркну, для этого в его группе были созданы необходимые условия.

И наконец, в-третьих, транспортная система и система снабжения ГА «Юг» была более отлажена и подвергалась не столь мощному давлению партизан, как это наблюдалось в орловской дуге. Да и проводить такие масштабные перегруппировки, как это был вынужден делать Модель, на юге необходимости не было.

Приведённые выше данные свидетельствуют о том, что на 5 июля 1943 г. армия Моделя была самой слабой из двух группировок, привлекавшихся для реализации плана «Цитадель». Это относится и к общему числу ударных соединений, выделенных для захвата Курска, и к их численному составу. Несмотря на значительные усилия по восстановлению дивизий 9-й А и неоднократный перенос начала наступления, военно-политическое руководство Германии оказалось не в силах удовлетворить даже минимальные потребности войск Моделя, т. е. довести его армию хотя бы до штата. Для реализации столь масштабных и крайне сложных задач она должна была обязательно получить ещё и дополнительные средства усиления, в первую очередь артиллерию и тяжёлую бронетехнику прорыва. Однако по объективным причинам сделать это не удалось, что явилось одной из главных причин провала генерального наступления вермахта на советско-германском фронте летом 1943 г.

Одним из важных и крайне запутанных вопросов в истории Курской битвы является деятельность советских разведорганов по выявлению замысла германского командования на стадии обсуждения и планирования операции «Цитадель», а также определения даты её начала. Как известно, ни одна разведка не может выиграть битву, а тем более войну, но она в зависимости от уровня организации, как правило, оказывает большую помощь в этом. Вклад наших спецслужб в срыв летнего немецкого наступления 1943 г. весом. Тем не менее в советской историографии этот вопрос не был всесторонне освещён по объективным причинам. К тому времени ещё не истёк 50-летний период секретности документации военной поры, установленный законом. Следовательно, и обсуждать предметно было нечего. С 1993 г. начался процесс рассекречивания фондов ЦАМО РФ за 1943 г. В научный оборот стал поступать большой массив неизвестных ранее источников, которые позволяют не только понять ход боевых действий, оценить планы и решения командования противоборствующих сторон, но и узнать много нового о ключевых эпизодах подготовки Курской битвы.

В первую очередь это относится к широко известным событиям ночи с 4 на 5 июля 1943 г., когда в полосе 13-й А Центрального фронта был захвачен немецкий сапер, сообщивший о том, что наступление вермахта на Курск начнётся через несколько часов. Имя его Бруно Формелл. В отечественной и западной историографии сложилось устойчивое мнение о том, что именно от него советскому командованию стали известны точная дата и время начала операции «Цитадель». Эта информация позволила принять верное решение о начале контрартподготовки и нанести изготовившимся ударным группировкам Манштейна и Моделя большой урон. Хотя некоторые германские историки считают это утверждение явным преувеличением. Во-первых, солдат не мог обладать стратегической информацией, во-вторых, не опубликованы документальные источники – протоколы допросов этого военнопленного. Поэтому неясно, какие сведения он выдал.

Действительно, за весь послевоенный период в нашей стране ни разу не были опубликованы протоколы допросов Б. Формелла, даже после их рассекречивания в 1993 г. Впервые и об этом пленном, и о том, что именно его показания стали ключевыми при принятии решения: начать заранее запланированную контрартподготовку в ночь на 5 июля 1943 г., в начале 1960-х годов написал сначала в журнале, а затем и в мемуарах бывший командующий Центральным фронтом Маршал Советского Союза К.К. Рокоссовский[400]. Информация с указанием фамилии сапёра и кратким изложением сообщённых им данных также была включена в третий том «Истории Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 г.»[401] – первый официальный труд по истории минувшей войны.

Затем были опубликованы рассказы заместителя командира 15-й Сивашской стрелковой дивизии 13-й А ген.-м. В.Н. Джанджгавы[402] и командира отдельной разведывательной роты майора Н.С. Колесова[403] о том, каким образом был захвачен сапёр. Эти воспоминания стали главным и единственным источником данных о тех событиях. Хотя они и не отвечали на главный вопрос, что же дословно сказал пленный, и почему именно его показаниям поверило советское командование.

О том, что при описании прошлого советские историки вольно обращались с фактами, широко известно. Поэтому всё, что связано с Б. Формелло, и у отдельных отечественных, и у западных специалистов вызывает непонимание и даже настороженность. А существовал ли вообще это «язык»[404], т. е. успел ли он сказать что-то или, как нередко случалось, погиб во время захвата? Ситуацию запутывает и то обстоятельство, что 4 июля 1943 г. в полосе той же 13-й А, причём в том же самом месте, в районе села Верхнее Тагино[405], сдались в плен ещё двое военнослужащих 6-й пд солдат (гренадер) Э. Мекинда и С. Микчич из 3-й роты 1-го батальона 18-го пехотного (гренадерского) полка. Естественно, они были подробно допрошены. Однако неясно, почему советская сторона так высоко оценила данные не этих перебежчиков, добровольно сдавшихся, а захваченного силой Формелла. Ответить на эти вопросы удалось лишь недавно благодаря обнаруженным протоколам допросов военнопленных 13-й А за июль 1943 г. в ЦАМО РФ и трофейным документам 9-й А в Национальном архиве США.

О том, что две ударные группировки вермахта в районе Белгорода и южнее Орла нацелились на Курск, советское командование знало ещё весной. С 29 июня по 3 июля 1943 г. всеми видами разведки Центрального фронта был зафиксирован подход крупных сил вражеской бронетехники, артиллерии и пехоты перед фронтом обороны 70, 13 и 48-й армий. Но затем 4 июля движение в тылу врага прекратилось. Причём и в районе орловской дуги, перед Центральным фронтом, и на юге Курского выступа. Кроме того, наша авиация отметила длинные колонны германских войск, которые двигались от Белгорода, т. е. от переднего края Воронежского фронта, не на север (исх. позиции для атаки), как можно было ожидать, а на юг. Складывалось впечатление, что германское командование отменило наступление на Курск и готовит удар в Донбассе. Уже после войны из трофейных документов и воспоминаний германских полководцев[406] стало известно, что это были отвлекающие мероприятия с целью ввести советское командование в заблуждение относительно своих ближайших планов. В начале же июля 1943 г. необычное поведение противника встревожило командование обоих фронтов. Поэтому перед разведкой армий первого эшелона была поставлена задача: взять контрольных пленных и уточнить обстановку. Но принятые немцами жёсткие меры контроля за личным составом передовых частей и усиленное боевое охранение не позволяли выполнить приказ. «Мы хорошо подготовились к битве, – вспоминал бывший начальник Ген. штаба Маршал Советского Союза А.М. Василевский. – Но крайне необходимо было узнать день и час начала фашистского наступления. За этой тайной мы напряжённо охотились. Войсковой разведке была дана задача: во что бы то ни стало добыть языка. Подобные операции войсковая разведка выполняла обычно успешно и скоро. Тут же ничего не могли сделать даже самые опытные разведчики… Каждую ночь наша разведка, теряя людей, возвращалась ни с чем. А в наших главных штабах ждали. Ждали с нетерпением, я бы сказал, с нервным нетерпением, очень нужных для нас сведений: «День и час». Это дало бы возможность в самый нужный момент упредить начало вражеского рывка, обрушить на фашистских солдат всю силу артиллерии и бомбового удара как раз в тот момент, когда они сосредоточатся в передовых траншеях. Возникла необычайная ситуация: проблема языка волновала всех, вплоть до Верховного главнокомандующего»[407].

К этому моменту успешные разведпоиски были, но доставленные пленные пока ничего ценного сообщить не могли. Перед полуднем 4 июля 1943 г. А.М. Василевский, находившийся в штабе Воронежского фронта, связался с представителем Ставки ВГК на Центральном фронте Маршалом Советского Союза Г.К. Жуковым и сообщил, что в 6.00 4 июля разведгруппа 375-й сд захватила сапёра 168-й пд, который участвовал в разминировании минных полей перед своим передним краем. На допросе он показал, что части 168-й пд утром 5 июля перейдут в наступление, они получили 3-дневный запас продовольствия, разминировали свои минные поля в глубине боевых порядков и перед первой траншеей. Кроме того, под Белгородом пленный видел много танков[408].

Примерно в это же время в штабе Центрального фронта возникла надежда, что ситуация наконец меняется к лучшему. Утром поступило сообщение из 13-й А, в котором говорилось: в 7.00 в полосе 15-й сд, в районе южной окраины села Верхнее Тагино, на нашу сторону перешли два солдат 3-й роты 18-го пехотного полка 6-й пд Эдвин Микинда и Станисла Микчич, по национальности словенцы. Однако в протоколе предварительного допроса ничего существенного не содержалось, т. к. солдаты прибыли в дивизию с маршевым пополнением недавно, 27 июня 1943 г., поэтому о положении на передовой и ближайших планах командования знали крайне мало. Хотя Э. Микинда подробно рассказал обо всём, что с ним происходило с момента призыва в марте 1943 г. (Док. 1). По его словам, наступление должно начаться через четверо суток. Но разведчики в этом усомнились. Во-первых, несколько часов назад пленный на Воронежском фронте сообщил о вероятном начале наступления 5 июля. Во-вторых, 2 июля из Ставки ВГК поступила ориентировка о том, что наступление ожидается между 3 и 6 июля. В-треть-их, наблюдение за поведением противника в последнее время свидетельствовало о его готовности к удару. Тем не менее в условиях дефицита информации сообщения перебежчиков приняли к сведению, и разведка получила приказ: в ближайшие часы подтвердить или опровергнуть их.

Напряжение в штабе Центрального фронта нарастало, а ясности не было вплоть до начала второго ночи 5 июля (по московскому времени), когда командующий 13-й А генерал-лейтенант Н.П. Пухов позвонил лично К.К. Рокоссовскому и сообщил, что в ходе организованного начальником разведки 15-й сд капитаном П.Г. Савиновым очередного разведпоиска, в районе села Верхнее Тагино, группа во главе с лейтенантом И.С. Мелешниковым[409]захватила сапёра, солдата Бруно Формелла всё той же 6-й пд. На предварительном допросе, который провёл начальник разведки армии подполковник И.И. Крыжановский, пленный сообщил, что наступление немцев начнётся между 1.00 и 2.00 5 июля. (Док. 2.). Если учесть, что это европейское время, по-московскому – примерно в 3.00. Кроме того, пленный охотно рассказал много важных деталей о составе 6-й пд, боевом построении её частей для предстоящей атаки, средствах усиления и задачах (Док. 3). Значительная часть того, что он говорил, советским разведчикам была уже известна. И хотя он путал номера соседних дивизий и приданных частей, по сути, его ответы были правдивы и важны для советской стороны. Это наводило на мысль, что пленный говорит искренне и ничего не утаивает. К тому же в 6-й пд он был не новичок, и вполне мог знать тот относительно большой объём информации, который сообщал. Следовательно, опасность провокации со стороны противника или намеренное введение советской стороны в заблуждение самим пленным по предварительной оценке казалась минимальной. Таким образом, фронтовая разведка сделала своё дело, решение было за командованием, и оно его приняло. В 2.20 5 июля 1943 г. из глубины обороны фронта начал нарастать гул, и вся полоса перед изготовившейся к удару группировкой 9-й А противника вспыхнула огнём. Началась контрартподготовка советских войск, а вместе с ней и грандиозная Курская битва, ставшая коренным переломом в Великой Отечественной войне.

Остается без ответа лишь один, но важный вопрос: «Почему же перебежчики, допрошенные 4 июля до захвата Б. Формелла, не знали точного времени начала наступления или они его намеренно скрывали?» Дело в том, что согласно приказу № 109 штаба 9-й армии, который был продублирован командованием всех её четырех корпусов, привлекавшихся к операции «Цитадель», приказ о наступлении и обращение Гитлера к солдатам и офицерам, которым предстояло участвовать в Курской битве, был зачитан до 19.00 4 июля[410]. Сам документ стал поступать непосредственно в дивизии только в середине дня. Церемония прослушивания пластинки с обращением фюрера для высшего командного звена армии была организована на командных пунктах корпусов[411] двумя сутками ранее. Следовательно, о начале наступления именно в ночь на 5 июля никто из немецких солдат, попавших в руки советской разведки до 19.00, знать не мог, а ефрейтор Б. Формелл был захвачен на минных полях в 23.00

4 июля 1943 г. Поэтому его данные о начале атаки оказались наиболее точными из всех, которые к этому времени удалось получить советской стороне. Хотя они и не соответствовали времени, установленному для наступления всех корпусов 9-й А. Это явилось одной из главных причин малой эффективности контрартподготовки, проведённой войсками Центрального фронта в ночь на

5 июля 1943 г. Находившийся в этот момент в штабе Рокоссовского маршал Советского Союза Г. К. Жуков вспоминал: «Наблюдая ход сражения и опрашивая пленных, я пришёл к выводу, что как Центральный, так и Воронежский фронты начали её слишком рано: немецкие солдаты ещё спали в окопах, блиндажах, оврагах, а танковые части были укрыты в выжидательных районах»[412].

Однако отдельные генералы из руководящего звена Центрального фронта даже через несколько десятилетий после тех событий, несмотря на авторитетное мнение бывшего заместителя Верховного главнокомандующего, а также ряд объективных факторов, подтверждавших его (о которых расскажу в следующей статье), продолжали убеждать общественность, что у них всё прошло без сучка и без задоринки. «У нас на Центральном фронте всё получилось по наиболее благоприятному варианту, – писал в книге воспоминаний начальник штаба артиллерии этого фронта генерал Н.Г. Надысев. – В осуществлении плана артиллерийской контрподготовки нам сопутствовала удача – мы вовремя и с достоверной точностью узнали о времени перехода противника в наступление» [413].

Тем не менее информация Б. Формелла была полезной для советской стороны. Она помогла определить тот тонкий временной рубеж, с которого наконец начиналась давно ожидаемая Москвой летняя кампания вермахта.

Документ № 1

Исх. № 48

Предварительный протокол допроса[414]Перебежчика немецкой армии солдата Эдвина Микинды, принадлежащего 3 роте 18 пп 6 пд, перешедшего на нашу сторону в районе южн. Верх. Тагино 4.7.43 г.

Вопрос: Биографические данные и прохождение службы до прибытия на фронт.

Ответ: Солдат Эдвин Микинда, родился 17.6.20 г. в с. Кюнсдорф (Клагенфуртский округ, Австрия), словен, холост, служащий на горно-металлическом заводе, окончил гимназию и торговое училище, беспартийный. Призван в армию в декабре 1942 г. в г. Вайсс-Кирхен (р-н Моравска – Острава), проходил боевую подготовку в 3-й роте 2-го учебного мотострелкового батальона до 20.3.43 г., затем был переброшен в г. Санкт-Пельтен (Австрия), откуда в составе маршевого батальона (1200 солдат) был направлен в СССР по маршруту: Вена-Силезия-Брест-Литовск-Минск-Брянск-Белые Берега (28.4.43 г.); оттуда был переброшен через Брянск в р-н Думиничи. Там была организована школа боевой подготовки Вейса[415].

Затем батальон в составе трёх рот был направлен в с. Кокино, где кроме них находилось до роты танкистов (принадлежности их не знает). В Кокино использовались как рабочий батальон для проведения земляных работ (отрывка щелей и блиндажей для боеприпасов). Часть батальона была направлена в Брянск в саперную школу; более 200 солдат было переброшено через Брянск, Орел на ст. Змиёвка (27.6.43 г.). Часть вагонов прибывшего эшелона была направлена поездом дальше, а около 80 солдат было влито в качестве пополнения в состав 6-й пд, которая дислоцировалась в 20 км западнее Змиевки в районе Плоты. После распределения по полкам 6 солдат (в том числе Микинда) были зачислены в 3-ю роту 18-го пех. полка 6-й пд. 2.7.43 г. рота прибыла на передовую и заняла оборону в районе южн. Верх. Тагино, сменив части какой-то дивизии (нумерацию не знает). В окопах было оставлено вооружение части, находившееся там раньше, в частности МГ-42[416], расположенные на расстоянии 50 м друг от друга. По пути видел много новых автомашин, двигающихся по направлению к фронту (опознавательных знаков на них не замечал). Танков не видел.

Вопрос: Дислокация частей на линии фронта.

Ответ: Участок роты по фронту – 250 м. КП 3-й роты расположен в 200 м от переднего края в блиндаже. Соседей не знает. Также не знает, где расположены штабы. В 2 км от переднего края видел вторую линию обороны (только окопы без пулемётных ячеек). Перед окопами первой линии обороны тянется проволочное заграждение (в один кол). Имеются ли минные поля – не знает.

Вопрос: Состав и вооружение роты.

Ответ: Численный состав 3-й роты (без обоза) – 80 солдат. Это в основном немцы. В роте два словена. Рота состоит из трёх взводов; во взводе 2–3 отделения (по 5–9 солдат), в его роте 8 отделений. Возрастной состав роты – молодежь 1924 года рождения и солдаты старших возрастов от 27 до 40 лет.

Вооружение роты: 12 лёгких пулеметов (МГ-42), 12 автоматов, пистолеты и карабины, миномётов в роте не видел. На участке отделения имеется одно ПТР. Кроме того, придано два тяжелых пулемета. Видел также одно пехотное орудие (калибр 150-мм).

Фамилии командиров роты, батальона и полка не знает.

Вопрос: Задача части.

Ответ: Задача дивизии: наступать через 4 дня в направлении Курска. К моменту наступления для поддержки пехоты должно быть сосредоточено шесть танковых дивизий. Среди солдат распространяли слухи, что русские якобы совсем не ожидают этого наступления. О русских частях, противостоящих дивизии, ничего не знает.

Вопрос: Химическая подготовка в роте.

Ответ: Ходят разговоры, что русские первые могут начать применять ОВ. Противогазы у всех солдат с новыми фильтрами 1943 г. Кроме того, у всех солдат имеются накидки и лозантик[417]. Химзанятия проводились только в Германии (изучение ОВ). Последнее окуривание проходили в апреле 1943 г. в Чехии.

Вопрос: Питание в роте.

Ответ: Дневной хлебный паек солдат – 600 г. Кроме того, солдаты получают раз в день горячее и черный кофе без сахара, а также 125 г сыра и 50 г маргарина. Солдаты питанием недовольны.

Вопрос: Настроение среди солдат.

Ответ: Немцы хотя и устали от войны, но частично ещё верят в победу Германии. Словены воевать не хотят. В полку были случаи самострелов. В Словении широко развёртывается партизанское движение. Семьи партизан подвергаются репрессиям и расстрелам.

Опознавательного знака дивизии и номера полевой почты 3-й роты 18-го пп не знает.

Допросили: зам. начальника РО ШТАРМ 13 майор (Бухтин) военный переводчик РО ШТАРМ 13 капитан административной службы (Миронов)[418]

Документ № 2

Данные предварительного допроса[419] ефрейтора Бруно Формелла, принадлежащего 1-й роте 6-го саперного батальона 6-й пд.

Ефрейтор Бруно Формелл, по национальности поляк, захвачен в плен в ночь на 5.7.43 г. в районе Верх. Тагино. Пленный показал:

«6-я пд прибыла в середине июня с.г. из района Починок (близ Смоленска) в Орел. Саперный батальон в течение 8 дней располагался в районе Булатово (30–35 км южнее Орела). В ночь с 1 на 2.7.43 г. прибыл на передовую. Пехотные полки 6-й пд прибыли на день позднее. 6-я пд сменила на участке Верх. Тагино – 106-ю пд[420], которая была передвинута вправо (западнее). 6-я пд прибыла в составе трех пехотных полков: 18, 37 и 58-го пп. Саперный батальон поротно придан всем трем пех. полкам с задачей обеспечить подготовку к наступлению. 1-я рота сап. батальона придана 37-му пп, 37-й пп занимает участок: Верх. Тагино и западнее. Левее его расположен 18-й пп, правее – 58-й пп. Штаб 18-го пп расположен в свх. Садовод. Западнее 58-го пп располагается 106-я пд, о наличии которой пленный слышал от солдат-артиллеристов отдельного дивизиона штурмовых орудий.

В тылу 6-й пд сосредоточено 4 тд и большое количество артиллерии (это слышал из разговоров солдат и младших командиров). 6-ю пд поддерживает 105-й отдельный дивизион штурмовых орудий[421]. Каждому батальону придано по четыре штурмовых орудия из состава 106-го дивизиона. По разговорам среди солдат и мл. командиров 6-я и 106-я пд должны наступать на Курск. В это же время должно начаться наступление немецких частей с юга и запада с целью окружения частей Красной Армии, находящихся в Курском выступе (языке)[422]. Одновременно на других участках должны наноситься демонстративные удары.

Начало наступления с 1 до 2.00[423] 5.7.43 г. Задача: 6-й пд прорвать оборону на 6 км. а затем успех должны развить танки.

Группа сапёров – 3 чел. и 6 стрелков, вооруженных ручным пулеметом, – имела задание проделать проход в русском минном поле для пехоты. Другие группы позднее должны были проделать проходы в минных полях для штурмовых орудий».

Начальник РО ШТАРМ 13

Подполковник___(Крыжановский)

5.7.43 г.

Документ № 3

Исх. № 49. Из 13А № 251 передано в 12.55 6 июля, принято штабом фронта 6 июля в 13.30. Каминский[424].

Протокол допроса[425]

Военнопленного немецкой армии ефрейтора Бруно Формелла, 1914 г. рождения, из с. Больша близ г. Нейштадт, поляка по национальности, образование – 6 классов народной школы, рабочего кирпичного завода, принадлежащего 6-му сап. батальону (1 рота) 6-й пд, захваченного в районе Верх. Тагино в ночь на 5.7.43 г.

Вопрос: Прохождение службы до прибытия на фронт.

Ответ: 11 мая 1942 г. был мобилизован в немецкую армию в г. Хекстер (Германия), где и проходил боевую

подготовку в 6-м запасном сап. батальоне до 13 сентября 1942 г.

20 сентября 1942 г. был направлен из г. Мюнден в состав саперной роты (120 чел.) на Восточный фронт по маршруту: Мюнден, Берлин, Познань, Варшава, Барановичи, Минск, Смоленск, Вязьма, Ржев (20.9.42 г.). До конца марта дивизия отходила до г. Дорогобуж, где пробыла до мая 1943 г. В начале мая дивизия была переброшена в Смоленск, а оттуда в середине мая в район Починок. 15–17 июня с.г. дивизия была направлена в г. Орёл. Сапёрный батальон располагался в течение 8 дней на отдыхе в 30–35 км южнее Орла. На передовую саперный батальон прибыл в ночь с 1 на 2 июля; пехотные полки 6-й пд прибыли на фронт на день позже. 6 пд сменила на участке Верх. Тагино 106 пд, которая передвинулась вправо (западнее).

Вопрос: Дислокация частей на линии фронта.

Ответ: В районе Верх. Тагино и западнее вышел 37-й пп 6-й пд; слева к нему (восточнее) примыкает 18-й пп 6-й пд; справа (западнее) – 58-й пп 6-й пд; западнее 58-й пп – 106-й пд. Где находится штаб дивизии – не знает. Штаб 18-го пп располагается в заводском здании свх. Садовод. В районе севернее Лебедихи имеется склад боеприпасов. В тылу 6 пд сосредоточены якобы 4 танковые дивизии и большое количество артиллерии. Штаб саперного батальона дислоцировался в с. Верх. Тагино. У мельницы западнее Захаровки имеется новый мост через р. Ока (грузоподъемность моста 24 т). Севернее Верх. Тагино через р. Ока – старый мост.

Вопрос: Состав и организация дивизии и саперного батальона.

Ответ: 6 пд состоит из трех пехотных полков: 18, 37 и 58-й пп. Кроме того, в дивизии имеется арт. полк (номера не знает) и 6-й сап. батальон. Пехотные полки предположительно 3-батальонного состава. Каждому батальону придано по 4 штурмовых орудия из 105-го отдельного дивизиона штурмовых орудий (калибр примерно 75 мм). Подробнее о составе пех. полков не знает.

6-й сап. батальон состоит из трех рот. Численный состав 1-й роты – 60 сапёров, 2-й и 3-й роты – по 80 сапёров. Роты 3-взводного состава. В каждом взводе 3 отделения (по 6–7 сапёров в отделении). Каждому пехотному полку придано по одной роте саперного батальона, а каждому пехотному батальону по одному саперному взводу. Каждую стрелковую роту обслуживает одно отделение саперов. 1-я рота сап. батальона была придана 37-му пп. Саперы имеют на вооружении винтовки и снабжены деревянными щупами с железными наконечниками; имеются также миноискатели. Национальный состав сап. батальона – в основном немцы, имеется небольшой процент поляков. Пополнение в батальон поступало главным образом из состава выздоравливающих. Недостатка в боеприпасах и в саперном имуществе не ощущается.

Вопрос: Командный состав дивизии.

Ответ: Фамилию командира дивизии не знает[426]. 37-м пп командует полковник Дельмер.

Командир саперного батальона – капитан Вельниц.

Командир 1-й роты сап. батальона – ст. лейтенант Бим(?)[427]. Командир 1-го взвода 1-й роты – ст. фельдфебель Шторк; адъютант сап. батальона – лейтенант Хеер.

Вопрос: Задачи дивизии и саперного батальона.

Ответ: Задача 6-й пд и 106-й пд, по разговорам среди солдат и мл. командиров, наступать на Курск. Немцы должны одновременно наступать с юга, севера и запада с целью окружения частей Красной Армии, находящихся в языке. На других участках фронта должны наноситься демонстративные удары с целью дезориентировать русских. Наступление должно было начаться в 1–2 часа ночи 5.7.43 г. и 106-й пд должны были поддерживать танки, а 6-ю пд – 105-й дивизион штурмовых орудий. 6-я пд должна была прорвать оборону на 6 км, а затем успех должны развивать танки. Задача сап. батальона: разминирование минных полей с целью подготовки наступления.

В ночь на 5.7.43 г. группа в составе трех сапёров, шести стрелков и одного унтер-офицера, вооруженных карабинами пулеметов, получила задание проделать один проход (шириной 1,5–2 м) через русское минное поле для прохождения пехоты. Другие группы сапёров должны были позже проделать более широкие проходы для штурмовых орудий. Мины на переднем крае немецкой обороны были якобы удалены сапёрами и 106-й пд.

Вопрос: Состояние химической подготовки.

Ответ: В роте имеются противогазы с новым фильтром 1943 г. (действует 5 часов, а не 4 часа, как старый). В 1-й сап. роте имеется 6 хим. разведчиков – нюхачей. Они снабжены резиновыми комбинезонами, хим. разведчики проходили хим. подготовку в с. Муравьево (близ Ржева) в течение трех недель. 1 июня поступил приказ об обязательном ношении солдатами противогазов при себе. В сап. роте имеются один ранцевый огнемет. Огнемётчик – ефрейтор Лакса.

Газовый офицер сап. батальона – фельдфебель Гроде. В саперных ротах имеется также до 100 или больше дымовых шашек. Последнее окуривание проходило в г. Хекстер (Вестфалия) в августе 1942 г. Сигнал газовой тревоги – свистящая ракета.

Вопрос: Питание в роте.

Ответ: Солдаты получают ежедневно 750 г хлеба, 40 г масла, 40 г консервированного мяса или рыбы. Солдаты до 22-летнего возраста получают дополнительно 500 г хлеба на день и по 15 г мяса и масла. Утром и вечером солдаты пьют кофе. На день выдается по 6 сигарет или 2 сигары.

Вопрос: Настроение солдат в роте.

Ответ: Одна четверть солдат в роте верит в победу Германии. Солдаты старшего возраста в большинстве своём не верят в успешное для Германии окончание войны. Большинство молодых солдат – члены гитлеровской организации молодежи – настроены ещё довольно бодро. Дисциплина в роте строгая. Она поддерживается в основном придирчивыми унтер-офицерами. В тылу для солдат роты проводились довольно часто беседы о положении на фронтах.

Вопрос: Обстоятельства захвата в плен.

Ответ: В плен захвачен в момент разминирования наших минных полей и проделывания проходов в них в 23 часа в ночь с 4 на 5.7.43 г.

Опознавательный знак 6 пд: темно-зеленый щит с красной буквой Г (немецкой).

Номер полевой почты 1-й роты 6-го сап. батальона – 20126.

Допросили: Начальник РО ШТАРМ 13

Подполковник (Крыжановский)

в/переводчик следственной части

капитан адм. службы (Миронов)

При планировании оборонительной операции Центрального и Воронежского фронтов их командование разработало ряд мер, призванных нанести германским войскам существенный урон ещё на исходных позициях для рывка к Курску. Наиболее эффективной, как ожидалось, должна была стать контрартиллерийская подготовка. В документах их штабов отмечается, что мероприятие имело главную цель – «сорвать атаку противника, не дать возможности осуществить наступление в данный момент»[428]. Это был очень масштабный замысел, для его реализации оба фронта привлекли беспрецедентные для того времени силы: 51 артиллерийский и миномётный полк, 11 полков PC и значительное число расчётов 82-мм и 120-мм миномётов, а в полосе 6-й гв. А даже использовался огонь танков и стрелковых подразделений [429]. Весь послевоенный период в официальной отечественной историографии Курской битвы контрартподготовка оценивалась как весьма удачная находка, которая была реализована «без сучка и без задоринки». А главное, в ходе её проведения противнику был нанесён существенный урон, поэтому она якобы сыграла весомую роль в срыве плана «Цитадель».

Впервые эта точка зрения была изложена в третьем томе фундаментального труда «История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945», который вышел в свет во время «хрущевской оттепели». В нём отмечалось, что когда советская артиллерия открыла огонь, то «…немецкое командование оказалось застигнутым врасплох. Многие немецкие генералы и офицеры решили, что советские войска их упредили и сами переходят в наступление. Это внесло неуверенность в руководство войсками, поколебало их веру в успех операции, понизило моральное состояние солдат и офицеров». А начавшаяся позже артиллерийская подготовка провалилась «… из-за того, что система наблюдения и командные пункты врага были нарушены и управление артиллерией и авиацией ослаблено, он [противник. – З.В.] не смог нанести сколько-нибудь серьёзные потери советским войскам, в особенности хорошо замаскированной и рассредоточенной артиллерии»[430].

Эта оценка продолжала доминировать и после 1964 г., когда политическое руководство страны сменилось и взгляды на события войны стали пересматриваться. Например, в книге воспоминаний Маршала Советского Союза А.М. Василевского, опубликованной уже в 1970-е годы, отмечается: «Посоветовавшись с Ватутиным, мы решили в ночь на 5 июля провести предусмотренную планом артиллерийско-авиационную контрартподготовку, которая, как выяснилось позже, дала исключительный эффект…Даже не зная деталей результатов контрартподготовки, мы испытывали чувство большого удовлетворения её общими итогами. Гитлеровцы с трудом смогли начать наступление вместо 3 часов утра 5 июля тремя часами позже»[431]. Маршал не разъясняет, из какого источника получены данные о времени начала наступления, но по ходу изложения становится понятно: от пленных и перебежчиков. Прямо скажем, сомнительный источник, тем не менее, долгие годы именно это утверждение и кочевало из книги в книгу.

Очень эффективным считал упреждающий удар нашей артиллерии и Маршал Советского Союза К.К. Рокоссовский. По его мнению, изложенному в мемуарах, в результате внезапно открытого огня по изготовившимся к наступлению немецким войскам они понесли большой урон, особенно в артиллерии, была нарушена система управления в передовых соединениях[432].

Однако если мы обратимся к публикациям других полководцев и военачальников, вышедшим в нашей стране в тот же период, и прежде всего тем из них, кто имел непосредственное отношение к организации контрартподготовки, то они далеко не все свидетельствуют в пользу этой версии. Например, Г.К. Жуков писал: «Слов нет, артиллерийская контрподготовка нанесла врагу большие потери и дезорганизовала управление наступлением войск, но мы всё же ожидали от неё больших результатов» [433].

Если судить по данным из трофейных документов штабов ГА «Юг» и «Центр», все дивизии их ударных группировок перешли к реализации плана «Цитадель» по графику, в строго установленное время, и к концу операции углубились в наши рубежи на юге Курского выступа на 35 км, а на севере – до 15 км. Причём особенно тяжёлое положение сложилось именно в первые дни Курской битвы. Как свидетельствует Г.К. Жуков, войска неприятеля «в первый же день, несмотря на небывалую плотность огня нашей обороны, продвинулись на 3–6 км»[434] и это только на Центральном фронте, а на Воронежском – в два раза дальше, здесь они полностью преодолели наиболее укрепленную главную армейскую полосу обороны. Уже 5 июля Н.Ф. Ватутин отдал приказ о выдвижении к передовой всех своих резервных корпусов и 1-й ТА[435], а на следующий день Москва была вынуждена направлять сюда для блокирования прорыва стратегические резервы[436], подготовленные для освобождения Украины. В этой связи неясно, в чём же был «исключительный эффект» упреждающего огня нашей артиллерии и его влияние на наступление противника? Ведь в параграфе 501 Полевого устава Красной Армии 1943 г. указано, что контрартподготовка является основным мероприятием срыва наступления противника[437]. Поэтому в документах фронтов требовалось упреждающим огнём сорвать его или, по крайней мере приостановить. Но ни того ни другого добиться не удалось.

К сожалению, в официальных изданиях на это противоречие внимания не обращалось. За истекшие более чем 70 лет процесс планирования и проведения контрартподготовки оказался настолько запутан и мифологизирован, что даже в академических трудах, издающихся в современной России, по-прежнему можно встретить утверждение, будто бы при её проведении «…немецкие войска понесли урон в людях и технике, огонь артиллерии был дезорганизован, управление войсками нарушено. В итоге наступление против Центрального фронта задержалось на 2,5 часа, а против Воронежского – на 3 часа»[438]. Хотя, какое значение и для наступления противника, и для победы Красной Армии в Курской битве имели эти несколько часов, авторы не разъясняют. И вообще, была ли эта действительно задержка или в подсчёты времени вкралась элементарная ошибка? Кроме того, в подобных изданиях не приводятся конкретные цифры потерь неприятеля, а заявления о том, что они действительно имели место, не подтверждаются ссылками на архивные источники. Что, естественно, настораживает читателя и снижает ценность сведений в публикациях об этом событии.

Рассекреченные ЦАМО РФ в период с 2011 по 2014 г. документы, а также трофейные материалы из NARA USA, ставшие доступными сегодня отечественным исследователям, позволяют разобраться в том, как шло планирование контрартподготовки и каковы были её реальные результаты. Поэтому обратимся к этим источникам. Хотя сразу надо сказать, что в обоих архивах документов по этой теме оказалось не так много, как хотелось бы.

Не секрет, что в операции «Цитадель» элемента оперативной внезапности не было. О замысле Берлина срезать Курский выступ советская сторона знала достаточно подробно уже апреле 1943 г. Поэтому планирование упреждающего артудара шло одновременно с разработкой Курской оборонительной операции, и он являлся её неотъемлемой частью. Это мероприятие не было новым изобретением советского командования специально к летним боям 1943 г., как может показаться при знакомстве с военно-исторической литературой советского периода. Как один из элементов обороны войск Красной Армии, контрартподготовка была закреплена в статье 242 2-й части Боевого устава артиллерии, утвержденном ещё в 1941 г. Положение о ней также было внесено и в Полевой устав РККА 1943 г. (ст. 561), хотя и под несколько измененным наименованием «контрподготовка». Однако, как отмечало командование артиллерии Центральным фронтом в своих указаниях по её организации от 16 мая 1943 г.: термины сути не меняли, это было одно и то же мероприятие[439], хотя оно и имело некоторые особенности:

«2. Контрподготовка организуется решением командующего армией (командира корпуса) с привлечением артиллерии, авиации, а в некоторых случаях и танков.

3. Контрартиллерийская подготовка организуется командующим артиллерией армии (корпуса, дивизии) по их собственной инициативе или составляет основную часть контрподготовки армии (корпуса) с утверждением командующего армией (командира корпуса).

4. Контрартиллерийская подготовка организуется на основании тщательного анализа данных всех видов разведки противника, группировки его живой силы, танков и артиллерии.

5. Контрартиллерийская подготовка может проводиться в масштабе армии, корпуса и дивизии и в этом случае будет носить характер общей или частной подготовки.

…Для проведения контрартиллерийской подготовки должны привлекаться: 120- и 82-мм миномётные батареи, дивизионная артиллерия, вся артиллерия усиления.

Огонь должен быть максимально массированным, огневой удар – неожиданным и одновременным на всю тактическую глубину расположения целей, подлежащих огневому воздействию»[440].

Следует отметить, что причины, которые подтолкнули Рокоссовского и Ватутина провести контрартподготовку, были противоположными. На Центральном фронте это решение принималось, если можно так выразиться, под влиянием переизбытка сил, а на Воронежском – от их недостатка. Уже к началу февральско-мартовского наступления на Брянск войскам Рокоссовского, помимо штатных артчастей стрелковых соединений (отдельных дивизионов и полков), было выделено 20 артиллерийских и миномётных полков РГК, хотя на место они прибыли лишь после боёв, к началу апреля. Кроме того, в апреле продолжался процесс формирования этого фронта, а для его завершения ему запланировали (и начали передавать) дополнительно значительные силы артиллерии, во-первых, для доведения до нормы всех штатов, во-вторых, сверх того, для предстоящего контрнаступления летом 1943 г., в том числе и бригады PC большой мощности (300-мм). В результате предполагалось, что в мае в войсках Рокоссовского будет развернута мощнейшая артмингруппировка общей численностью до 150 полков, бригад и отдельных дивизионов[441]. Ещё раз подчеркну, изначально она готовилась для отражения ожидавшегося после завершения распутицы наступления противника на Курск. Таким образом, упреждающий артудар здесь напрашивался сам собой. Фронт Ватутина после тяжёлой Харьковской оборонительной операции, наоборот, к концу марта оказался обескровленным, и рассчитывать на получение столь значительных сил, как у соседа, его командованию не приходилось. В течение апреля Москва обещала довести войска только до фронтового (сокращённого) штата, т. к. Генеральный штаб и Ставка считали, что в ходе предстоящего наступления главные силы враг сосредоточит в орловской дуге (против Центрального фронта). Кроме того, параллельно с пополнением войск в Курском выступе, шёл процесс создания стратегического резерва – Степного ВО, который требовал значительных материальных и людских ресурсов. Поэтому одновременно с восстановлением боеспособности своих частей и соединений Н.Ф. Ватутин искал любые дополнительные приёмы для усиления обороны и борьбы с противником[442]. Контрартподготовка для этого подходила как нельзя лучше.

Чтобы понять, какая роль отводилась упреждающему артогню в системе обороны фронтов, для примера обратимся к плану штаба Рокоссовского по использованию артиллерийской группировки в борьбе с наступающим противником. Вкратце он выглядел так. Первый этап – уничтожение неприятельских сил на занятой ими территории и непосредственно перед передним краем наших войск. Для нанесения потерь боевым группам, находившимся на исходных позициях перед атакой в 3–5 км от передовой за 30, максимум 60 минут до наступления и должна была начаться контрартподготовка. После её завершения при подходе сил противника на 200–300 м к переднему краю должен быть открыт заградительный огонь орудиями с закрытых позиций, чтобы отсечь пехоту от танков и снизить темп атаки. На втором этапе планировалось истребление бронетехники при входе её в зону прямого выстрела[443] противотанковых орудий на переднем крае главной полосы. Ожидалось, что здесь враг понесёт основные потери, так как будет задействована не только артиллерия, но и мины, ПТРы, гранаты, бутылки с зажигательной смесью. И наконец, на третьем – в ходе возможной борьбы за главную полосу обороны, где предполагалось использовать не только противотанковые резервы (иптап и иптабр), но и гаубичные полки на прямой наводке, подвижные отряды заграждения и даже установки PC[444]. Примерно по такому же плану готовились действовать и соседи, артиллеристы Воронежского фронта.

Поступавшие в конце марта-апреле 1943 г. данные от разведки, а также анализ местности, на которой заняли оборону войска Центрального и Воронежского фронтов, позволили советской стороне сделать вывод, что с большой долей вероятности вермахт нанесёт главные и вспомогательные удары: на севере Курской дуги – в полосе 13-й А и, возможно, по флангам её соседей слева и справа, а на юге – по 6-й гв. и 7-й гв. А. Поэтому для реализации замысла контрартподготовки руководство фронтов предложило задействовать силы артиллерии пяти армий первого эшелона: на Центральном – 48, 13 и 70-я А, на Воронежском – 6-й и 7-й гвардейские. Генеральный штаб поддержал. План упреждающего артудара готовился и корректировался в течение трех месяцев с учётом поступавшей информации от разведорганов. При его разработке штабы обоих фронтов решали целый комплекс различного рода проблем, но главные были три: выявление наиболее важных целей для артиллерии, определение количества и номенклатуры артсредств для их подавления и, наконец, самая сложная – назначение времени открытия огня и его продолжительность. От успешного решения этих задач в основном и зависел успех всего мероприятия.

Однако сначала, в первые несколько недель, эти фундаментальные вопросы были отодвинуты на второй план обстоятельством, неожиданным даже для руководства фронтов. Возможно, это покажется странным, но на первом этапе планирования в апреле-начале мая командование артиллерией фронтов было вынуждено, во-первых, разъяснять своим подчинённым суть контрартподготовки и значение её для будущей операции, во-вторых, учить их разрабатывать её план и готовить документацию. «Ещё в марте-апреле 1943 г. войскам был отдано распоряжение о планировании контрартиллерийской подготовки, – писал в отчёте штаб артиллерии Центрального фронта её командующий генерал В.И. Казаков. – При очередной поверке оказалось, что штабы артиллерии армий неясно себе представляют задачи контрартиллерийской подготовки и порядок её планирования. Поэтому в первых числах мая штаб артиллерии фронта приступил к разработке директивы об организации, планировании и проведении контрартподготовки. Необходимость подготовки такой директивы была совершенно насущной, т. к. взгляды на артиллерийских начальников всех степеней по этому вопросу были различны… Директива… была разослана в войска 16.05.1943 г. Вслед за этим штаб артиллерии фронта приступил к деятельному контролю её исполнения во всех звеньях… Для того чтобы привести артиллерийские штабы к единому пониманию основных вопросов контрартподготтовки, мало было дать директивные указания, пришлось ещё напряженно поработать в войсках и разъяснением добиться желаемого результата. За май и июнь планы контратподготовки, составленные штабами артиллерии армий, неоднократно переделывались, т. к. не удовлетворяли нашим требованиям»[445].

Схожая ситуация сложилась и на Воронежском фронте. Причин того, что в конце второго года войны артиллерийские начальники армейского уровня не знали, как планировать уставные мероприятия, было несколько. Во-первых, отсутствие опыта. Контрартподготовка в масштабах фронта до этого практически не проводилась, т. к. в первый период войны отсутствовали её необходимость и условия для полномасштабного проведения. Во-вторых, общий профессиональный уровень артиллерийских командиров, даже такого звена, как армия, был еще не высок, отсутствовала стабильность кадров. Да и сами штабы артиллерии были малочисленны. На этот момент они состояли практически из двух отделов: оперативного и разведывательного. Только в марте 1943 г. в оперативный отдел была введена должность старшего помощника начальника по обобщению опыта боевых действий. По сути, оборона Курской дуги стала первой стратегической операцией, перед которой командный состав артиллерии сразу двух фронтов на практике отрабатывал весь комплекс планирования и подготовки этого важного элемента боевой работы войск.

Кропотливая работа по вскрытию системы артогня противника, позиций его артиллерии, определение районов возможного складирования средств обеспечения и развёртывания ударных групп началась с первых дней стабилизации фронта. Наряду с воздушной и наземной разведкой подробную и, что очень важно, достоверную информацию о целях для упреждающего удара предоставляли штабы инженерных войск. Особенно существенную роль они играли в сборе данных о противнике в полосе 7-й гв. А генерал-лейтенанта М.С. Шумилова, которая занимала оборону в районе Белгорода по левому берегу р. Северский Донец. Хотя армия находилась на направлении предполагаемого вспомогательного удара немцев (корочанское направление), по мнению командования Воронежским фронтом, контрартиллерийская подготовка в её полосе являлась важным элементом плана всей оборонительной операции. Река здесь играла первостепенную роль, т. к. именно она диктовала неприятелю места переправ, а значит, и наиболее вероятные районы сосредоточения его ударных групп. Начальник инженерных войск фронта генерал-майор Ю.В. Бордзиловский докладывал: «Река… взята нами под особо тщательный контроль… в результате выявлено сосредоточение противником переправочных средств в районах: севернее Соломино, Топлинка, Андреевка /западнее Топлинки/. В период непосредственной подготовки противником наступления было выявлено усиление работ по строительству мостов вблизи от переднего края и через реку:

10.6 немцы построили затопленный мост в районе села Топлинка,

13.6 в районе Пушкарного отмечен ремонт моста,

13.6 установлено наличие деревянного, низководного балочного моста в районе Михайловка, Супруновка,

20.6 дешифрованием аэрофотоснимков у Михайловки выявлено две исправные переправы,

20–26.6 в район Андреевки прибыло переправочное имущество 20 понтонов на автомашинах и одна понтонная часть»[446].

Параллельно с этим поступали сведения и о подготовке германскими войсками участков местности на переднем крае для прохождения через него частей, в том числе и у кромки западного берега Северского Донца. 15 июня наша разведгруппа, проникшая в тыл 168-й пд, установила, что в районе села Покровка (севернее Белгорода) вдоль железной дороги исчезли колючая проволока и большое минное поле. Через четверо суток, в ночь на 20 июня, в районе села Огурцово группа инженерной разведки перед окопами частей 320-й пд обнаружила поваленные колья с колючей проволокой и разминированное минное поле, которое находилось здесь ранее. 22 июня на юго-восточной окраине Архангельского немецкие сапёры пытались снимать мины, а через двое суток постом наблюдения инженерных войск было отмечено то же самое, но уже между с. Кондырево и Домом Инвалидов (левый фланг 6-й гв. А).

Собираемая по крупицам информация на передовой и в тактической полосе неприятеля аккумулировалась, обобщалась и дополнялась командованием обоих фронтов, после чего в форме приказов и распоряжений спускалась вниз. Например, в штабе инженерных войск Воронежского фронта велась специальная схема укреплений ГА «Юг», которая пополнялась данными ежедневных донесений, поступавших по телефону из армий и дивизий первой линии, а также каждые 3 дня разведсводками со схемами, информацией авиации, показаниями пленных и зафронтовой агентурой. Эта схема один-два раза в месяц размножалась по 200–300 экз. и направлялась как по линии инженерных войск (до дивизионного инженера включительно), так и общевойсковым командирам (до стрелкового полка).

В результате к началу июля анализ собранных данных позволил руководству Воронежского фронта, во-первых, убедиться в том, что враг, несмотря на переносы даты наступления, не отказался от него, причем в тех направлениях, которые прогнозировались, во-вторых, довольно точно определить участки в полосе 7-й гв. А, где он намерен форсировать Северский Донец. По донесениям службы Бордзиловского, это могли быть Михайловский плацдарм, район сел Топлинка и Соломино.

Значительно труднее шла работа по определению целей для контрартподготовки на наиболее вероятном направлении главного удара ГА «Юг» – в полосе 6-й гв. А, которая удерживала обоянское направление (в том числе и шоссе Белгород-Обоянь). Удобных мест для перехода в наступление формирований от дивизии и выше, в том числе и танковых, здесь было значительно больше, примерно 65 % всего участка армии. Следовательно, для обеспечения эффективности упреждающего удара требовалась максимальная точность данных о вероятных районах развёртывания ударной группировки противника и огневых позиций его артиллерии. Как и у соседей, в течение мая – июня все силы войсковой, инженерной и артиллерийской разведки 6-й гв. А были нацелены на сбор информации о возможных районах сосредоточения немецких войск. Существенную помощь в этой работе оказывала 2-я воздушная армия. В её распоряжении находился 454-й бап, укомплектованный американскими самолётами «Бостон», которые были оборудованы современной фотоаппаратурой. Кстати, Центральный фронт тоже имел такие же средства разведки. Ещё в апреле штабу его артиллерии был передан 98-й отдельный корректировочно-разведывательный авиаполк в составе четырёх эскадрилий. Оба полка активно использовались для выявления позиций вражеских огневых средств, НП и крупных складов перед фронтом армий первого эшелона. «В подготовительный период лётчики проделали огромную работу по многократной крупномасштабной фотосъёмке всей глубины немецкой обороны, – вспоминал начальник штаба артиллерии Центрального фронта генерал Г.С. Надысев. – К началу оборонительного сражения все штабы артиллерии армий главного направления были обеспечены картами с подробными дешифрованными данными о противнике»[447]. Однако, как покажут дальнейшие события, полностью вскрыть схему распределения огневых средств неприятеля и районы развёртывания его ударных группировок разведке обоих фронтов не удалось. Причин несколько.

Первая – это слабость нашей разведки. Не секрет, что в это время войсковые разведорганы Красной Армии проходили стадию реформирования и фактически только становились на ноги, в то время как враг умело и энергично применял уже отработанные способы маскировки с учётом технических возможностей советской стороны. Один из простейших и наиболее распространённых способов выявления мест сосредоточения противника – заброска в его расположение разведгрупп и систематическое наблюдение (подслушивание) за его поведением у кромки переднего края. Однако проникновение разведгрупп в тыл перед наступлением из-за высокой концентрации войск в тактической полосе и повышенных мер контроля, которые в это время вводились немцами на переднем крае, было задачей предельно сложной и редко успешной. Поэтому разведка располагала в основном данными, собранными наблюдателями в ночное время, когда, как правило, и шла наиболее интенсивная переброска сил. С этой целью перед Курской битвой, например, в войсках Центрального фронта были прорыты ходы сообщения от наших траншей через нейтральную полосу (даже под рядами колючей проволоки) почти до боевых позиций врага. Для скрытого наблюдения (прослушивания) его ближайших тылов в этих траншеях специально подбирали солдат с хорошим слухом, зрением и способностями длительное время сосредотачивать внимание при наблюдении, а при наличии и со знанием немецкого языка. В обиходе их называли «слухачами». Из воспоминаний сотрудника разведотдела 13-й А полковника В.М. Дорошенко: «Данные наблюдения дополнялись подслушиванием. Для этого каждую ночь небольшие группы разведчиков покидали свои траншеи и, преодолевая бесчисленные минные поля и проволочные заграждения, уползали в темноту. Бесшумно подбирались они к вражеской обороне и с удобных мест слушали, что делалось в стане врага. Полученные сведения групп подслушивания сопоставлялись с другими данными, и по ним в разведывательном отделе армии безошибочно определяли смену немецких частей и соединений. Так, в начальный период нам удалось установить смену 20-й танковой дивизии гитлеровцев на левом фланге армии. Данные наблюдения и подслушивания в этом случае подтвердила радиоразведка»[448].

Такие «секретные» траншеи были выявлены немцами ещё в мае, во время проведения ими разведки боем в полосе 48-й и 13-й А. Тогда командование 9-й армии ошиблось, расценив их как средство для скрытного подвода сил с целью неожиданного удара по передовым подразделениям, и распорядилось лишь усилить наблюдение за тыловой полосой наших войск, чтобы не упустить момент начала формирования ударной группировки. Но в нескольких местах они сохранились, и ими активно пользовалась наши разведчики перед началом боёв, чтобы повысить точность собираемой информации. Однако добывать необходимые данные с каждым днём становилось все труднее. Немецкая сторона пристальное внимание обращала на средства маскировки. Указания о её активном использовании давались уже в первом приказе Гитлера № 6 от 15 апреля 1943 г. о проведении «Цитадели»[449]. К началу июля система различных мер маскировки и дезинформации работала в полном объёме. И хотя скрыть перегруппировку значительных сил у Курской дуги было невозможно, сохранить в тайне конкретные районы сосредоточения отдельных соединений и частей, а также незаметно подтянуть тяжёлое вооружение к переднему краю неприятелю удавалось часто. Вот лишь один пример. С 1 по 4 июля 1943 г. в полосу 41-го тк 9-й А, которая готовилась наступать через полосу Центрального фронта, начали подходить новые тяжелые самоходные орудия «Фердинанд». По оценке самих немцев, обычному человеку шум их двигателей был слышен за 30 км[450], что значительно больше по сравнению с другими танками. При этом звук работы двигателя этой САУ имел ещё и характерную особенность, непохожую на шумы какой-либо иной техники. В распоряжении армии Моделя транспорта, способного перевозить по полевым дорогам и шоссе «Фердинанд», который имел боевой вес более 65 тонн, не было. Поэтому для их переброски была разработана специальная система маскировки, а именно: движение самоходных установок сопровождалось полётами нескольких самолетов над этим районом, чтобы их гул заглушал работу двигателей бронетехники. Это требование для марша батальонов САУ было специально оговорено в распоряжении штаба 9-й А, однако оно не всегда выполнялось. Так, например, в ночь на 2 июля из-за ненастья самолёты летать не могли, и самоходки шли без их сопровождения. Опасаясь, что советская разведка зафиксировала их передвижение, командование 9-й А на следующий день приказало штабу 23-го ак днём начать перемещение других самоходок StuG в полосу 216-й пд через район, где ночью находились «Фердинанды». Расчёт был прост: если подход «Фердинандов» советской разведкой был обнаружен, движение штурмовых орудий создало бы впечатление, что они из этого места уходят[451]. Сработал ли этот приём маскировки, или советская сторона не смогла распознать сосредоточение тяжелых САУ в тылу передовых частей противника перед центром обороны 13-й А, осталось неизвестным. В разведсводке 13-й А за 2 июля 1943 г. о САУ ничего не сказано, отмечено лишь, что «в течение ночи в районах Хитрова, Хитровский, Архангельское был слышен шум моторов»[452], т. е. район сосредоточения «Фердинандов» указан точно, а что там происходило (подошла или ушла из района техника), в документе не указано. Несколько опережая события, отмечу, что, несмотря на «необычный голос» «Фердинандов», утром 5 июля 1943 г. все САУ, без потерь на исходных позициях от нашего упреждающего огня, были введены в бой.

Командование ГА «Юг» тоже активно маскировало свои приготовления к наступлению. Особенно много усилий для этого прилагалось там, где не было естественных масок. Например, местность на западном берегу Северского Донца покрыта лесом, но он не имел большой глубины, чтобы в нем можно было спрятать значительные силы АГ «Кемпф», которая двигалась к переднему краю. Командир 7-й тд генерал-майор Г. фон Функ из армейской группы, которая в ходе «Цитадели» вела бои в полосе 7-й гв. А, писал: «При выборе исходных позиций для наступления необходимо было произвести тщательную разведку местности с целью выявления имеющихся на ней укрытий, а также заблаговременно обеспечить искусственные укрытия от наблюдения противника. Войска следовало разместить на исходных позициях рассредоточенно.

Местность по обе стороны шоссейной дороги Белгород – Бродок [главная дорога 7-й тд. – З.В.] не имела почти никаких естественных масок, препятствовавших наблюдению противника, особенно его авиации. Сама дорога, проходившая по возвышенности, просматривалась из глубины расположения противника. Поэтому движение по этой важнейшей магистрали могло проходить только при наступления темноты или при плохой видимости»[453].

Если сравнивать с другими армиями, то меры маскировки, применённые войсками Кемпфа, вероятно, явились наиболее эффективными, хотя, как ни парадоксально, но они не спасли их от серьёзных потерь именно в ходе контрартподготовки. И тем не менее в 22.00 4 июля 1943 г. во время переговоров по БОДО[454] М.С. Шумилов доложил Н.Ф. Ватутину: «Расцениваю смену частей и огневые налёты, которые проводит противник, как прикрытие смены частей. Большого усиления пехоты в этом районе не наблюдал, а исключительно подход к переднему краю и уход от переднего края мелких групп от взвода и редко до роты противника. Вчера в 20.00 наблюдали порубку леса севернее Топлинки и в урочище Коровинская. Предполагаю, что лес рубится для постройки оборонительных работ, а не для переправы, т. к. в течение сегодняшнего дня и вечера не наблюдали спуск леса с гор к реке в районе Архангельское – Старица. Никакого усиления войск противника не наблюдалось»[455]. Таким образом, в момент, когда ударная группировка Кемпфа уже находилась на исходных позициях перед войсками 7-й гв. А, её командующий считал, что никаких данных о готовности противника к наступлению нет.

Приведу ещё один показательный пример, свидетельствующий об уровне эффективности иного вида разведки того времени – артиллерийской. Сразу после начала наступления корпуса СС в его полосу был направлен самолёт-артразведчик. На основе его данных 132-е арткомандование доносило штабу корпуса СС, что «обнаруженные с воздуха цели совпали на одну треть (!) с уже разведанными целями артиллерийской разведкой»[456]. Трудно представить, что эффективность нашей разведки в это время была выше, чем немецкой. Особенно если учесть, что войска противника находились в движении, а советские средства обнаружения целей отставали от германских аналогов. Это откровенно признавал и Г.К. Жуков: «Следует сказать, что к началу действий противника план контрподготовки у нас в деталях полностью ещё не был завершён. Не были точно выявлены места сосредоточения в исходном положении и конкретное размещение целей в ночь с 4 на 5 июля. Хотя при тех разведывательных средствах, которыми мы тогда располагали, нелегко было точно установить местоположение целей… В результате нам при контрподготовке пришлось вести огонь в ряде случаев не по конкретным целям, а по площадям»[457].

Второй важной причиной, существенно влиявшей на точность собираемых советской стороной данных по целям для артиллерии, было это активное использование противником средств радиоперехвата для того, чтобы определять, насколько информирована советская сторона о местах расположения его сил и средств. С этой целью в каждом корпусе было развёрнуто по несколько постов радиоперехвата. Например, только в 23-м ак 9-й А на 4 июля 1943 г. числилось 6 постов, с началом боёв дополнительно было развернуто ещё два[458]. И работали они довольно эффективно. Вот лишь один факт. Из журнала боевых действий 48-го тк ГА «Юг» за 3 июля 1943 г.: «Во второй половине дня средствами армии было перехвачено донесение противника, в котором он сообщал о движении 450 наших грузовиков по дороге Гоайворон-Борисовка. В этой связи командир корпуса принял дополнительные меры по усилению маскировки»[459].

Кроме того, помимо подразделений, специализировавшихся на радиоперехвате, даже строевые части противника имели техническую возможность для прослушивания радиосредств Красной Армии. Напомню, ещё перед войной в войска вермахта поступила радиостанция TORN.FU.G образца 1939 г. и стала основной в полковом звене управления. Она имела сетку частот (85,0-120,0 м), совпадавшую с советскими радиостанциями (РАФ, РБ и РСБ). Поэтому в сочетании с многофункциональным магнитофоном TON Sb, который шёл в комплекте с ней, широко применялась для радиоразведки и ввода в заблуждение советской стороны.

Советской стороне было известно об этих возможностях неприятеля. Командование войсками и отделы контрразведки «Смерш» активно боролись с болтунами. Например, начальник штаба Воронежского фронта, в связи с переходом войск к обороне, уже в первых числах апреля 1943 г. разослал своим подчинённым директивное письмо, в котором отмечалось: «Вести решительную борьбу с болтунами, при переговорах по телефону, радио, телеграфу потребовать в полной мере использования переговорных таблиц и кодированных карт. Ключи к переговорным таблицам менять не реже одного раза в сутки. Ключи сообщать только шифром или нарочным»[460].

Однако жёсткие требования и суровые меры не всегда давали необходимый эффект, т. к. масштабы явления были значительными. Советские офицеры, особенно тактического звена, далеко не всегда соблюдали дисциплину в радиоэфире. Кодовые таблицы игнорировались, а разговоры часто велись на примитивном языке, лишь слегка похожем на коды, который противник быстро разгадывал. Например, снаряды называли огурцами, танки – коробочками, соседние подразделения – соседними хозяйствами и т. д. Донесения из немецких пунктов радиоперехвата пестрят сообщениями советских офицеров с различного рода информацией о противостоящем неприятеле и собственных подразделениях. Обобщая опыт боёв своих частей на обоянском направлении летом 1943 г., начальник штаба 71-й гв. сд 6-й гв. А подполковник П.И. Любомудров[461] указывал: «При донесениях по телефону о действиях противника допускают [командиры. – З.В.] преступную халатность, раскрывая расположение своих войск благодаря неосторожным открытым разговорам, так, например: «Противник атакует мой левый фланг», «Противник ведёт огонь по правому флангу моего соседа» и т. д., чем открывают место своего фланга или стыка с соседом»[462].

Данные радиоразведки внимательно анализировались в штабах войск групп армий «Юг» и «Центр», и, естественно, принимались соответствующие меры, в том числе и по смене позиций артиллерии, которые были засечены советской стороной. При этом на старом месте, как правило, оставались макеты орудий и миномётов, а также поддерживалась видимость присутствия их расчётов. Например, в журнале боевых действий 292-й пехотной дивизии 9-й А, готовившейся для удара на Курск через ст. Поныри, за 2 июля 1943 г. отмечено: «Радиоразведкой подтверждено, что противник внимательно отслеживает все наши перемещения, прилагая к этому все усилия. Поэтому необходимо улучшить маскировку»[463]. Безусловно, нерадивые командиры не могли выболтать всё, что удалось установить нашей разведке перед началом боёв. Но, эта проблема существовала и влияла на точность данных, готовившихся для упреждающего огня.

Вместе с тем, при разработке замысла контрартподготовки советская сторона столкнулась и с объективным фактором, который невозможно было полностью преодолеть. Дело в том, что за май и июнь удалось выявить позиции артиллерии только немецких дивизий, которые находились в первом эшелоне, а места развёртывания артполков тех соединений, что подойдут для участия в наступлении и приданных им на усиление, выяснить было крайне трудно. Предположить, опираясь на условия местности, где могут находиться те или иные силы, безусловно, можно, но для этого надо было знать точное время наступления, а также общую численность ударной группировки, чтобы очертить границы территории, где она может развернуться.

В этой связи вопросы определения объектов и очередность их подавления являлись первостепенными. В то время в нормативных документах советской артиллерии чёткого перечня главных и второстепенных целей для контрартподготовки не было. Генеральный штаб отнёс решение этой проблемы к компетенции фронтов. Рокоссовский и его штаб решили, что главными для уничтожения должны стать позиции артиллерии и наблюдательные пункты неприятеля, и лишь потом пехота и танки на исходных позициях. Например, в перечне целей плана артиллерии 13-й А районы сосредоточения живой силы и техники составляли лишь 17 %. Командование Воронежского фронта подошло к решению проблемы по-иному. Основной задачей артиллерии оно считало уничтожение вражеских войск, изготовившихся для броска. В плане огня войск 6-й гв. А таких объектов было 77 % от общего числа целей, намеченных для упреждающего удара. Общим для обоих фронтов было определено время контрартподгоотовки – 30 минут и количество расходуемых боеприпасов – полбоекомплекта.

Развёрнутого объяснения причин диаметрально противоположных решений командования артиллерии фронтов в архивных документах пока найти не удалось. Первым из отечественных исследователей, кто не только поднял эту проблему в открытой печати, но и предложил её решение, был советский военный историк полковник Г.Т. Хорошилов[464]. В своём выступлении 15 августе 1968 г. в Москве, на научно-практической конференции, посвященной 25-й годовщине победы в Курской битве, он привёл следующие факторы, повлиявшие, по его мнению, на выбор штаба Рокоссовского:

а) наличие в войсках фронта мощных средств для борьбы с артиллерией неприятеля;

б) наличие более достоверных данных о положении вражеской артгруппировки;

в) относительно небольшая ширина участка, где ожидался удар (30–40 км);

г) чувствительность войск первого эшелона к огню немецкой артиллерии из-за высокой плотности полков и дивизий, которые были сосредоточены на узких участках фронта, особенно в 13-й А[465].

На мой взгляд, первые три фактора (пункта) если и играли роль, то далеко не главную, и приведены в качестве «довеска». Наиболее обоснованным можно считать лишь четвертый пункт, так как узкий участок прорыва и мощные силы, которыми обладал фронт, наоборот, позволяли нанести большой урон пехотным подразделениям вермахта на исходных позициях. Напомню, численность артиллерии Центрального фронта превышала количество артсредств Воронежского более чем на 2000 стволов. Что же касается чувствительности к артударам наших стрелковых подразделений первого эшелона в условиях их высокой плотности, то этот фактор вполне мог быть и, вероятно, явился определяющим. Особенно после того, как несколько предупреждений Ставки о переходе противника в наступление, полученных в мае, не подтвердились, и стало ясно, что данным разведки верить сложно. А именно они и были ключевыми для определения времени и места сосредоточения немецких войск на исходных позициях. Следовательно, К.К. Рокоссовский предпочёл, как говорит русская поговорка, «синицу в руке, чем журавля в небе». «Синица» в данном случае – уже засечённые огневые позиции артиллерии и НП, а «журавль» – районы, куда, возможно, подойдут (а может, и нет) войска ударной группировки 9-й А.

Именно четвертый пункт был главным мотивом в принятии решения. Это косвенно подтверждает и то, как командование Воронежским фронтом, по мнению того же автора, обосновало свой план действий. По его мнению, ударить именно по подошедшим танкам и пехоте Н.Ф. Ватутина заставили следующие обстоятельства (перечисляю согласно авторской градации их значения). Во-первых, широкий фронт вероятного удара немцев (до 100 км). Во-вторых, повышенная чувствительность войск первого эшелона к танковым ударам (с учётом плотности противотанковой артиллерии полосе 13-й А – 25 стволов на 1 км, а в 6-й гв. и 7-й гв. А – 9-10 стволов). И наконец, в-третьих, меньшее число средств борьбы с вражеской артиллерией[466]. Следовательно, по мнению Г.Т. Хорошилова, оба командующих, и Рокоссовский, и Ватутин, несмотря на разные условия, в которых находились их фронты, сомневались именно в устойчивости пехоты передового эшелона. И контрартподготовка была тем средством, с помощью которого они пытались её поддержать, хотя и по-разному. Логика в этом, безусловно, есть. По воспоминаниям многих участников Курской битвы, весной и в начале лета 1943 г. в советских войсках одной из главных проблем была «танкобоязнь». Командование действующей армии прилагало немалые усилия для её ликвидации. Проводились учения танковых экипажей совместно с пехотой, чтобы бойцы стрелковых подразделений «привыкли» к лязгу гусениц, «обкатывали» их бронетехникой, т. е. танки и самоходки проходили через окопы, в которых находились красноармейцы, издавалась и подробно изучалась литература (памятки) об уязвимых местах новинок германского танкопрома и т. д. Таким образом, меры по поддержке пехоты огнём артиллерии в преддверии вражеского удара вполне укладываются в логику стоявших перед фронтами задач.

Однако существует и иная точка зрения, которая опирается на главную задачу контрартподготовки, – срыв наступления. Например, участник Курской битвы, бывший командующий артиллерией Степного фронта генерал-полковник Н.С. Фомин так оценивал эти подходы: «…Различие в организации контрподготовки объясняется, по нашему мнению, с одной стороны, недостатком опыта, а с другой – наличием разных взглядов на задачи контрподготовки… Нам представляется, что огневой удар необходимо наносить по тем силам, которые предназначены для непосредственного наступления. Если раздавить танки и пехоту, некому будет наступать даже при наличии нетронутой артиллерии. Наоборот, оставшиеся целыми танковые и мотострелковые части и подразделения первого эшелона всегда пойдут в наступление, даже при значительных потерях в артиллерии. Поэтому, по нашему мнению, предпочтение следует отдать решению командующего 6-й гв. А, где основной удар был направлен против танков и пехоты в исходном районе»[467]. Эта точка зрения кажется более обоснованной, особенно после того как ознакомишься с трофейными источниками, данные из которых приведу ниже.

Из работ отдельных отечественных авторов, описывающих события ночи с 4 на 5 июля 1943 г., создаётся впечатление, что перед началом атаки германские войска буквально сгрудились у переднего края в ожидании рывка. Поэтому советская артиллерия, приступив к выполнению плана контрартподготовки, разнесла их в щепки, и командование вермахта было вынуждено в течение последующих двух часов вновь собирать силы[468]. В действительности же всё происходило далеко не так. Противник очень высоко оценивал возможности артиллерии Красной Армии и опасался её. Уже через год после начала войны штабы боевых соединений на Востоке отмечали существенный рост качества боевой работы советских артчастей. Например, в отчёте 9-й тд от 21 июня 1942 г. «Опыт последних боёв нескольких танковых дивизий в Крыму и в районе Харькова», который был направлен её оперотделом для тщательного изучения в части, отмечалось: «Артиллерия противника в управлении и сосредоточении огня достигла успехов. Наблюдаются случаи сильного массированного огня. В связи с этим необходимо применять рассредоточенные боевые порядки (!). Отмечено умелое использование запасных позиций, пристрелочных и «кочующих» орудий. Маскировка артиллерийских позиций отличная»[469]. Германские войска и до этого момента и через год, в районе Курской дуги, учитывали этот опыт. Поэтому, как правило, группировка, сформированная для наступления, делилась на эшелон прорыва и эшелон развития успеха. В свою очередь, каждый эшелон тоже был разделен на ударные боевые группы, на подразделения, которые должны войти в прорыв после захвата первой траншеи, а также на группы, которые усилят наметившийся прорыв первой позиции и будут сопровождать бронетехнику для расширения «коридора» прорыва и т. д. Все эти силы не перемешивались, им отводились отдельные выжидательные и отдельные исходные позиции, находившиеся друг от друга на довольно внушительном расстоянии. Передвижение их с одних позиций на другие жестко регламентировалось и регулировалось офицерами дивизионного уровня. Причем командование противника, предвидя опасность неожиданного удара нашей артиллерии или авиации, внутри эшелона подразделения на позициях тоже не держало скученно. Генерал-майор Г. фон Функ так писал о сосредоточении своей дивизии для броска через Северский Донец у Белгорода: «При занятии исходных позиций соблюдалось радиомолчание. Движение по дорогам автомашин и пешеходов в дневное время было запрещено. Все сооружения тыловых служб и сооружения для размещения войск (за исключением выдвинутых вперёд складов боеприпасов) располагались сначала на значительном расстоянии от исходных позиций. Мостовое имущество, погруженное на специальные автомашины, стояло наготове в лесу»[470].

И наконец, главное, о чём никогда не писали отечественные (советские и российские) исследователи и что не указано в документах штаба Центрального фронта: за несколько часов до начала наступления вся артиллерия ударных группировок Моделя и Манштейна сменила свои огневые позиции. Из телефонограммы штаба 9-й А, направленной в 19.30 4 июля 1943 г. в войска: «Для обеспечения внезапности действий, которые ожидаются русскими, наше наступление должно поддерживаться массированным внезапным огнём артиллерии и авиацией, в этой связи напоминаю о необходимости выполнения командирами дивизий 4 июля следующих мероприятий:

1. Находиться вблизи войск.

2. Переместить всю артиллерию и тяжёлое оружие с запасных позиций на вновь оборудованные основные.

3. Не допускать преждевременного выдвижения на основные позиции артиллерии [подчеркнуто мной. – З.В.]»[471]

Таким образом, если выжидательные позиции теоретически можно было определить по карте (удобная местность для сосредоточения и маскировки больших сил), то исходные (основные) – только в процессе боя. Как свидетельствует приведённый выше документ, даже те данные о местах сосредоточения артиллерии, которые удалось собрать нашей разведке к вечеру 4 июля, могли дать какой-то эффект лишь в ходе первой части контрартподготовки войск Воронежского фронта, проведённой между 22.00 и 23.00. На Центральном фронте она была запланирована только после полуночи, т. е. когда вражеская артиллерия с запасных позиций выдвинулась на основные. Следовательно, наши орудия били по пустому месту или по макетам. Однако, чтобы точно накрыть огнём даже на выжидательных позициях частей противника, надо было знать время начала атаки наверняка, т. к. войска обычно выходят на них примерно за час-полтора до начала своей артподготовки, а это, как известно, главный секрет любой наступающей армии, и добыть его крайне сложно. «Важнейшим фактором, – писал бывший начальник артиллерии Центрального фронта полковник Г.С. Надысев, – игравшим решающую роль в успехе артиллерийской контрподготовки, был выбор времени для её проведения. Наибольший эффект… достигался в том случае, когда удавалось упредить наступающего противника, причем не на день-два, а на несколько десятков минут, на час, то есть так, чтобы огонь артиллерии обрушился на изготовившиеся к наступлению войска. Для этого нужны были прежде всего своевременные и точные данные о времени перехода противника в наступление. А такими данными располагаешь не часто»[472].

Безусловно, всё это тщательно обсуждалось перед началом битвы. И, как увидим далее, советское командование понимало, насколько сложно будет достичь поставленных целей столь крупного мероприятия, к тому же проводившегося впервые сразу в масштабе двух фронтов.

К концу июня командование армий Воронежского фронта, привлекавшихся для контрартподготовки, утвердили, как казалось тогда, её окончательный план. Огонь артиллерии 6-й гв. А предполагалось сосредоточить на четырех направлениях: а) Новая Горянка – Ямное; б) Черкасское; в) Яхонтов – Стрелецкое; г) Берёзов – Гремучий. Для участия в ней было решено использовать:

1) артполки всех четырех стрелковых дивизий первого эшелона – 71-й гв., 67-й гв., 52-й гв. и 375-ю сд;

2) полковую и батальонную артиллерию, а также 82-мм и 120-мм миномёты 71-й гв., 67-й гв., 52-й гв. и 375-й сд;

3) 27-ю и 33-ю тяжёлые пушечные артбригады;

4) 628-й армейский артполк;

5) 295-й и 263-й гв. минполки;

6) 5-й гв., 16-й гв., 314-й гв. и 316-й гв. мп PC.

Всего в перечисленных соединениях, частях и подразделениях для удара по целям перед участком обороны армии в 64 км находилось: 686 артединиц (244 орудия, 347 ствольных миномётов и 95 установок PC). Таким образом, на 1 км фронта в среднем приходилось орудий (без 45-мм ПТО) – 11,5, миномётов – 19, реактивных систем залпового огня – 5,3[473]. Артполки противотанковых опорных пунктов и артиллерию резерва было решено не задействовать, чтобы не раскрывать систему огня на переднем крае и организацию противотанковой обороны. Однако в докладе командира 1008-го иптап, который находился в районе шоссе Белгород – Обоянь, отмечается, что его подразделения тоже принимали участие в контрартподготовке. Но в документе этот момент изложен не совсем внятно, можно лишь предположить, что, вероятно, действовал не весь полк, а резервная батарея, которая вела огонь с запасных позиций[474].

Командование 7-й гв. А для упреждающего удара планировало привлечь следующие силы дивизий первого эшелона:

1) артполк 81-й гв. сд и её средства усиления: 161-й гв. апап, 265-й гв. пап, 114-й гв. иптап, 290-й минполк, 97-й гв. и 315-й гв. мп PC и 153-й гв. ап 73-й гв. сд;

2) артполк 78-й гв. сд и её средства усиления: 3/671-й ап 213-й сд (находилась во втором эшелоне);

3) артполк 72-й гв. сд и её средства усиления: 3/109-й гв. апап, 1 и 2/671-й ап 213-й сд;

4) артполк 36-й гв. сд и её средства усиления: 1 и 2/109-й гв. апап, 115-й гв. аиптап и 43-й гв. ап 15-й гв. сд (находилась во втором эшелоне) [475].

В общей сложности для контрартподготовки планировалось задействовать 328 орудий, 36 миномётов и 47 систем PC[476].

В некоторых отечественных изданиях встречается утверждение, что М.С. Шумилов увеличил продолжительность упреждающего огня на 10 минут относительно соседа, поэтому в полосе его армии он длился не 30, а 40 минут[477]. Однако в отчётных документах 7-й гв. А эти данные подтверждения не находят.

Непосредственно перед началом контрартподготовки её замысел на обоих фронтах претерпел существенные изменения. Н.Ф. Ватутин был вынужден разбить свой план на два этапа и провести дополнительный обстрел целей противника ранее намеченного времени. Он был обозначен как упреждающий артиллерийский налёт. К его выполнению расчёты приступили вечером 4 июля. Второй этап, как и предполагалось, провели уже в ночь на 5 июля, т. е. незадолго до начала вражеского наступления. По сути, он и был контрартподготовкой в чистом виде, и именно на него возлагалась главная надежда. У К.К. Рокоссовского ситуация складывалась по-иному, он не делил план по частям. Но командующий 13-й А генерал-лейтенант Н.П. Пухов 5 июля 1943 г. отказался использовать при проведении упреждающего артудара значительную часть артиллерии. Мотивы этого решения пока не ясны.

Менять планы руководство Воронежского фронта заставила высокая активность противника во второй половине 4 июля. С 16.00 войска 4-й ТА атаковали посты боевого охранения 71-й гв. и 67-й гв. сд, расположенных на правом крыле 6-й гв. А, с целью захвата высот, удобных для наблюдения и ведения артогня. Боевые действия шли на довольно широком фронте с привлечением штурмовых орудий, поэтому советская сторона расценила их как разведку боем перед началом большого наступления. По сути, так оно и было. Как свидетельствуют документы штаба 48-го немецкого танкового корпуса, если бы вечером 4 июля погода позволила полностью сосредоточить его ударные соединения, корпус намеревался в ночь на 5 июля продолжить наступление, т. е. приступить непосредственно к выполнению задач операции «Цитадель»[478]. Опасаясь именно этого, Н.Ф. Ватутин с согласия начальника Генерального штаба А.М. Василевского, который в это время находился на его КП, отдал приказ командующим 6 гв. и 7-й гв. А открыть огонь между 22.00 и 22.30 по определённым для контрартподготовки целям. Из стенограммы переговоров с М.С. Шумиловым: «Н.Ф. Ватутин…Если учесть, что противник в течение последних трех дней подбросил в район Белгород на автотранспорте до двух дивизий и подвел ближе к фронту танки, в частности, 48-й тк, то следует ожидать его перехода в наступление на Белгородском направлении. Севернее Белгород сегодня взят перебежчик из 168-й пд, который показал, что в 168-й пд идёт подготовка к наступлению. Ориентировочно начало наступления, по показанию перебежчика, 5 июля. Перед Центральным фронтом противник также подвел к переднему краю из глубины войска и также, по оценке Центрального фронта, намеревается перейти в наступление.

В целях предупреждения противника и нанесения ему потерь приказываю:

Первое: на участке /пользуйтесь переговорной таблицей…/, а также на участке Топлинка, Графовка, по хорошо обнаруженным Вами объектам противника, по его скоплениям миномётов и батареям произвести огневой налет в следующие сроки: в 22.00 4 июля 5-минутный огневой налет, после этого сделать перерыв на 20 минут и снова провести 20-минутный налёт. Обеспечить, чтобы налет был абсолютно одновременным, внезапным и там, где успеете это, с запасных позиций. Для производства налета разрешаю израсходовать на указанных выше участках следующее количество боеприпасов на орудие: 76-мм – не более 40, 120-мм – не более 20, 152-мм – не более 10, 120-мм мин – не более 10, 82-мм мин – не более 20, 45-мм осколочных снарядов, сколько успеете выпустить за 10 минут. По скоплению противника можно давать по одному залпу PC на дивизион»[479].

Чтобы понять, много или мало было выделено снарядов и мин для первой части контрартподготовки (огневого налёта), надо представлять возможности артиллерийских боеприпасов разного калибра. Например, участок сплошного поражения при взрыве 122-мм осколочного снаряда – до 40 м, боеприпасов меньшего калибра, естественно, меньше. Причём, если разлёт осколков миномётной мины происходит вокруг неё, на 360 градусов, то артснаряд падает в землю не вертикально, а под острым углом к ней, поэтому его взрыв поражает лишь определённый сектор. Учитывая, что в ходе упреждающего удара в основном планировалось вести огонь ствольной артиллерией, нанести существенный урон рассредоточенным войскам неприятеля можно было или при прямом попадании снарядов в группы военнослужащих и технику, или вести массированный огонь, что было невозможно из-за скудности выделенного боекомплекта. Следовательно, вновь возникает проблема определения точного времени начала наступления противника и мест сосредоточения его войск.

Но вернёмся к тому, как выполнили приказ командующего фронтом в войсках. Обе гвардейские армии открыли огонь с 22.30 4 июля. В 6-й гв. А в ходе налёта были накрыты 17 районов сосредоточения танков и пехоты, 12 батарей, 17 наблюдательных пунктов войск 4-й танковой армии противника. По мнению офицеров Генерального штаба, это «немало способствовало срыву наступления немецких передовых отрядов»[480]. Однако в документах дивизий 48-го тк и 2-го тк СО ГА «Юг» об упреждающем ударе русских упомянуто скупо. Причин две. Во-первых, с 16.00 обстрел советской артиллерии по атакующим войскам и районам сосредоточения сил 48-го тк не прекращался, а, наоборот, только усиливался. Поэтому чётко разделить, где вёлся огонь с целью отразить атаки на посты боевого охранения, а где началась контрартподготовка (первая часть – огневой налёт) было практически невозможно. Во-вторых, сам артналёт продолжался недолго, и для него были выделены незначительные силы. Поэтому вся канонада с момента удара по позициям боевого охранения дивизий правого крыла 6-й гв. А и вплоть до начала собственной контрподготовки в 3.30 для войск 48-го тк слилась воедино в страшную какофонию. В журнале боевых действий этого корпуса отмечается: «Ночь проходит в основном спокойно. На всем участке корпуса сильный залповый огонь артиллерийских орудий и миномётов противника»[481]. Примерно в таких же выражениях описана боевая обстановка на передовой и в документах его дивизий.

Ситуация на левом фланге 6-й гв. А складывалась по-иному. Здесь корпус СС приступил к захвату постов БО 52 гв. и 375-й сд только с 2.30 4 июля[482], а до этого обстановка была, как и в прежние дни, относительно спокойной. Поэтому огонь, который был открыт нашей артиллерией после приказа Н.Ф. Ватутина, в документах эсэсовских дивизий зафиксирован, но не во всех, а лишь в тех, что начали подходить во второй эшелон на исходных позициях и огневым точкам на переднем крае, обнаруженным разведкой. Например, дивизия СС «Мёртвая голова» доносила: «С 22.45 на всём участке полка «Теодор Эйке» сильный артиллерийский и миномётный огонь, а также огневой налёт залповыми установками преимущественно по центру и на правом фланге»[483].

По данным штаба артиллерии 7-й гв. А окончательное решение о начале второй части контрартподготовки в её полосе было принято в 24.00 4 июля[484]. После звонка Н.Ф. Ватутина, учитывая, что огонь будет открыт сразу по нескольким направлениям, командующие 6 гв. и 7-й гв. А решили: во время второй фазы контрартподготовки сконцентрировать весь огонь по целям в полосе лишь своих армий и не перенацеливать их на объекты перед фронтом соседей, как это предварительно оговаривалось. И.М. Чистяков попросил М.С. Шумилова усилить огонь его 23-го гв. ск лишь на стыке армий, ударив 120-мм миномётами 1/290-го мп по позициям немцев перед правым флангом левофланговой 375-й сд. Внутри системы обороны 7-й гв. А тоже был проведён ряд существенных изменений. Так, если предварительно планировалось открыть огонь по восьми направлениям, то в последний момент решили вести огонь по трём, т. е. перед полосами обороны не четырёх, а только трёх дивизий – 81-й гв., 78-й гв. и 72-й гв. сд, где было выявлено наибольшее скопление вражеских сил. Находившаяся на крайнем левом фланге 36-я гв. сд получила приказ открыть огонь в полосу соседа справа – 72-ю гв. сд, а 265-й гв. пушечный артполк должен был поддержать впереди стоявшую 78-ю гв. сд[485].

Ровно в 3.00 5 июля тишину на позициях 6-й гв. и 7-й гв. А разорвала артиллерийская канонада. На позиции войск ГА «Юг», словно зажжённые стрелы, понеслись реактивные снаряды «катюш». В сёлах и хуторах, на опушках лесных массивов и по западному берегу реки взмыли вверх столбы огня, дыма и пыли, над районами сосредоточения передовых частей противника, готовых рвануться вперед, повисло огромное, сизое облако с чёрным оттенком, периодически подсвечивающееся изнутри всё новыми и новыми взрывами. Кругом стоял невообразимый грохот, земля под ногами ходила ходуном.

В войсках Шумилова это мероприятие началось более удачно, чем в других армиях обоих фронтов, по объективным причинам. В момент открытия огня передовые группы войск Кемпфа уже около получаса как приступили к форсированию реки. Поэтому снаряды падали не просто по вероятным районам их сосредоточения, а именно куда было запланировано. Причём наиболее успешно выполнить задачу удалось соединения правого крыла 7-й гв. А— артиллерии 81-й гв. (крайний правый фланг) и 78-й гв. сд. Из журнала боевых действий АГ «Кемпф»:

«3.25 (м.в.) Армейская группа в соответствии с планом приступила к форсированию Донца силами корпуса «Раус» и 3 тк. Командующий армейской группой находился на своём НП южнее Белгорода.

4.05 (м.в.). Звонок командующего армейской группой начальнику штаба. Командующий сообщал, что в 3.00 противник отрыл ураганный артогонь по нашим позициям в районе Белгорода. Особенно сильный огонь вёлся по плацдарму [у Михайловки, полоса 81-й гв. сд. – З.В.]»[486].

Перед позициями 81-й гв. сд сложилась редкая ситуация: дивизии 3-го тк концентрировали штурмовые группы для броска через Северский Донец именно в тех районах, о которых было известно советской стороне (и вариантов у них не было), а гвардейцы не только выявили эти места, но и, имея реальную возможность нанести неприятелю урон, сумели её реализовать. Здесь была создана самая высокая плотность артсредств не только по армии, но и по участкам всех двух фронтов, которые были подвергнуты обстрелу в ночь на 5 июля, 68,6 орудий и миномётов и 16 PC. Для сравнения, командование 13-й А на главных направлениях максимум, что смогло создать – это лишь 60 стволов[487]. С большой эффективностью и интенсивностью командир дивизии генерал-майор И.К. Морозов использовал резервный 97-й гв. мп PC. Три его дивизиона начали обстрел мест сосредоточения боевых групп и инженерных подразделений 168-й пд, 6 и 19-й тд АГ «Кемпф» незадолго до полуночи и продолжали вести огонь с интервалами практически до середины 5 июля. Лишь за первые 4,5 часа (с 23.30 до 4.00) по небольшому плацдарму у Михайловки и окраинам Пушкарного было выпушено 424 реактивных снаряда[488]. Параллельно огонь по тем же районам вели 120-мм миномёты 290-го мп (36 ед.) и орудия 161-го гв. армейского пушечного артполка и т. д. Естественно в таких условиях противнику было трудно избежать потерь в передовых батальонах, но вот конкретных цифр найти не удалось. В утреннем донесении штаба 3-го тк в АГ «Кемпф» отмечено: «Ночью ожесточённый огонь артиллерии, залповых систем и миномётов противника по исходным позициям танковых дивизий, особенно на плацдарме у Михайловки. Поэтому мосты у Михайловки не успели навести к началу наступления, как это планировалось ранее»[489].

Однако командир 81-й гв. сд не смог в полной мере использовать все имеющиеся у него возможности. Например, 114-й гв. иптап (укомплектованный 76-мм пушками ЗиС-З) огня не вёл из-за того, что намеченные районы для обстрела находились на предельной дистанции и вероятность попадания была низкой. Поэтому было решено: не раскрывать ни основные, ни запасные позиции полка. По тем же причинам (большая дальность до намеченных объектов) не в полную мощь был использован и приданный ему 153-й гв. ап 73-я гв. сд. В журнале боевых действий указано, что «…с 3.00 5.07.1943 г. полк вёл огонь по обнаруженным районам сосредоточения противника, выпущено 76-мм снарядов – 306, и 122-мм – 87» [490].

Тем не менее задействованных сил при ударе и по переправам, и по самой Михайловке оказалось вполне достаточно, чтобы не допустить форсирования Северского Донца 6-й тд в первый день «Цитадели». Поэтому около полудня командование 3-го тк было вынуждено начать её перегруппировку по дорогам, забитым войсками, в район южнее Михайловки. А переправа этой дивизии началась только на следующий день, 6 июля.

Под сильный удар советской артиллерии попали и штурмовые группы 19-й тд, начавшие преодолевать водную преграду. Утром её командование доносило: «С 1.15 [берлинское время. – З.В.] сильный сосредоточенный огонь вражеской артиллерии и тяжёлого вооружения по предмостным укреплениям и местам наведения переправ… Строительство 60-тонного моста вынужденно прекращено из-за мощного корректируемого огня артиллерии»[491]. В отчёте её штаба удалось обнаружить подробное описание того, что происходило на участках её боевых групп перед броском за реку: «…Мост для «тигров» был наполовину готов. В это время русские начинают хорошо организованный обстрел артиллерией, миномётами и фланкирующими пулемётами по переправам. Несмотря на тёмное время суток, огонь был очень точный. Поэтому одна из надувных лодок, нагруженная до отказа, была потоплена прямым попаданием. Сапёры тоже понесли серьёзные потери, так как под каждой опорой моста стояло 40–60 человек»[492].

Генерал-майор А.В. Скворцов, командир 78-й гв. сд, сосредоточил весь огонь артиллерии на село Соломино, где в этот момент уже находились на исходных позициях передовые батальоны 7-й тд. Сюда были нацелены: 158-й гв. ап, батальонная и полковая артиллерия 228-го гв. и 225-го гв. сп, а также приданный ему 3/671 артполка из 213-й сд. Кроме того, по этому району работала и артиллерия 25-го гв. ск. Обстрел Соломино имел довольно высокую эффективность, и немцы это признали[493]. В результате здесь на участке в 3 км была создана плотность на 1 км: 8 установок PC, 39,6 орудий и миномётов[494].

Ошеломляющий эффект оказало это мероприятие и на войска армейского корпуса «Раус» (АГ «Кемпф»). Например, как вспоминали пленные солдаты 106-й пд, захваченные уже днем 5 июля в ходе боя у станции Топлинка, ночной удар русской артиллерии оказался для них полной неожиданностью[495]. Но в штабных документах корпуса никаких цифр и подробностей потерь обнаружить тоже не удалось.

Мне приходилось слышать мнение коллег, что довести до конца план контрартподготовки командованию 7-й гв. А не удалось – помешал неприятель. Но это не так. Завершение контрартподготовки по времени совпало с началом артподготовки немцев: войска АГ «Кемпф» начали в 3.20, а артиллерия Шумилова закончила свою работу в 3.30. Поэтому со стороны казалось, что нарастающий вражеский огонь заставил советских артиллеристов свернуть начатый обстрел. В действительности же 7-я гв. А просто завершала намеченное. «Артподготовка противника началась с сильного огневого налёта по переднему краю нашей обороны, – отмечается в отчете штаба её артиллерии, – поэтому огонь противника ни в какой степени не отразился на выполнении нашей артиллерией задач контрартподготовки»[496].

Вероятно, по этой причине с подачи немецких солдат пошла «гулять» легенда о том, что благодаря мастерству германских артиллеристов значительная часть советских огневых средств вышла из строя уже в первый час наступления. Это утверждение далеко от реальности. Лишь только немцы перенесли огонь в глубину обороны армии, офицеры штаба артиллерии 7-й гвардейской обзвонили все свои части, а также стрелковые дивизии, чтобы уточнить потери. В результате выяснилось, что ни одно орудие не было выведено из строя[497], зато целый ряд ложных и запасных позиций немцы перепахали на совесть. Судя по архивным документам штаба 7-й гв. А, первые потери в материальной части дивизионная артиллерия начала нести только после 7.00 5 июля, когда враг точно определил координаты отдельных батарей. Например, в 153-й гв. ап за весь этот день огнём артиллерии противника было повреждено три орудия, причём точно известно время их выхода из строя: две 76-мм пушки обр. 1939 г. – утром, в 7.00 и 10.00, а одна гаубица чуть позже[498].

В 6-й гв. А вторая (основная) часть контрартподготовки тоже прошла в намеченные сроки – с 3.00 5 июля. Однако её результаты оказались скромнее, а преувеличений (да и просто откровенного вранья) о ней в отчётных документах штабов всех уровней, на порядок больше. Огонь здесь вёлся следующим образом: сначала пятиминутный огневой налет из всех орудий, затем 15 минут методический обстрел целей, и в завершение вновь 10-минутный огневой налёт по вероятным районам сосредоточения частей ударной группировки 4-й ТА. Кроме того, после первого 5-минутного налёта расчёты 82-мм батальонных миномётов перенесли огонь на немецкие траншеи, а 120-мм полковых – на обратные скаты высот, где предположительно должна была скапливаться живая сила. Дивизионы «катюш» дали два залпа в начале и в завершение контрартподготовки[499].

Уже после войны командарм И.М. Чистяков так вспоминал об этом напряжённом моменте: «Когда отгремели орудия, у меня, да и у офицеров штаба возникло сомнение: принесёт ли эта контрподготовка ожидаемый эффект? Правда, вслух этого не говорили, но каждый так думал…

Мучительно тянется время. Уже 5 часов 50 минут, а противник не наступает. Волнуемся. Звонит ВЧ. Слышу знакомый спокойный голос командующего:

– Иван Михайлович, почему противник не наступает на вашем участке? Скоро шесть, а по данным вашей разведки он должен в пять…

Я молчу. Слов нет. Николай Фёдорович продолжает:

– Не всыпали ли мы по пустому месту несколько вагонов боеприпасов? Тогда попадем мы с вами в историю военного искусства в качестве примера, как не надо проводить контрподготовку.

Убил он меня! Но в эту минуту я уловил отдалённый гул моторов и с облегчением закричал в трубку:

– Товарищ командующий, я слышу гул моторов! Танки! Вот и артиллерия заговорила!

– Ну, хорошо, желаю успеха»[500].

Пытливый читатель сразу же может задать вопрос: «Каким образом, находясь на КП за несколько десятков километров от передней линии, командующий армией мог вообще услышать работу двигателей немецких танков, да к тому же перед началом работы артиллерии, ведь немецкая артподготовка началась перед общей атакой, а не после её начала, и длилась почти час. Кроме того, в первой волне насупающих войск 4-й ТА танков не было, они вводились по мере того как сапёры расчищали им проходы в минных полях?» Вопрос вполне резонный, и ответ на него прост. Как и абсолютное большинство крупных военачальников, свою книгу мемуаров И.М. Чистяков писал не сам. Он лишь рассказывал наиболее запомнившиеся ему эпизоды своей боевой биографии, а сводил их в единое целое и готовил первоначальный текст литературный сотрудник, который не знал всех особенностей системы управления армией и работы её командования, не говоря уже о том, как в действительности начиналась Курская битва. После завершения первого этапа подготовки книги её рукопись начинал править исходя из «политической целесообразности» цензор, для которого достоверность являлась задачей далеко не главной. Поэтому в ней и допущены такие откровенные нестыковки.

В целом идея упреждающего удара была интересной, и она не прошла не замеченной противником. Особенно её вторая фаза – в ночь на 5 июля. Например, на исходных позициях сильным огнём был накрыт 2-й усиленный батальон 2-го грп СС мд СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер». Попал под мощный обстрел и 1-й батальон 1-го грп СС этой же дивизии. Снаряды и мины ложились в основном в расположение пехоты, а стоявшие за ними подразделения 13-й тяжёлой роты «тигров» и дивизионы штурмовых орудий не пострадали. «…Утром стала бить русская артиллерия, – вспоминал механик-водитель «тигра» штурман В. Венд, – в это время мы были ещё не в танках, располагались немного дальше, чуть позади пехоты. Мы были, скажем так, за пределами досягаемости артиллерии противника… или они просто не знали, где мы в тот момент находились»[501].

В докладах частей германских войск отмечалось, что потери были, но они сравнительно невелики. В то же время телефонный кабель оказался сильно повреждён, поэтому пришлось налаживать связь через посыльных. В 3.00 5 июля, т. е. после открытия огня частями Воронежского фронта, начальник штаба 48-го тк полковник Ф.-В. Меллентин начал лично звонить в штабы дивизий, чтобы собрать информацию о потерях и выяснить возможность продолжать выполнять план «Цитадель». Из трех соединений командование двух (11-й тд и 167-й пд) сообщило, что не имеют никаких трудностей, так как их основные силы подошли на исходные позиции позже других. По третьему соединению, мд «Великая Германия», данные отсутствовали, да и они мало что могли дать, так как по сведениям её командования на передовой действовали лишь боевые группы, занятые в боях с боевым охранением гвардейских дивизий, а танковые и артполки были ещё в пути. Они подойдут лишь к утру, в том числе и бригада «пантер». Об убыли личного состава и техники от упреждающего артудара в дивизионных документах 4-й ТА информации тоже нет. Согласно табелю донесений, дивизии отчитывались о потерях лишь за сутки, а урон, понесённый в отдельных боях, указывался редко. Поэтому выделить в цифре потерь за сутки ущерб, нанесённый именно в ходе контрартподготовки, практически невозможно.

Таким образом, установить точные цифры потерь 4-й ТА, как и АГ «Кемпф», в ходе контрартподготовки на основе имеющихся сегодня в распоряжении исследователей источников невозможно, но и так ясно: хотя сам М.С. Шумилов до последнего момента и не подозревал о готовящемся наступлении противника в ночь на 5 июля, её эффект в полосе 7-й гв. А оказался выше, чем у соседа. На это есть две причины. Во-первых, основная масса войск армейской группы была жёстко привязана к определённым участкам, где планировались строить переправы, и эти места советская сторона точно установила. Во-вторых, было верно выбрано время, огонь нашей артиллерии застал неприятеля на переправах и в местах непосредственно перед ними. Это признавали и немцы[502]. Командование дивизий АГ «Кемпф» было вынуждено учитывать, что на форсирование реки потребуется определённое время. Поэтому их части подошли на исходные позиции чуть раньше, чем соединения соседней 4-й ТА, которым для броска к советским траншеям не требовалось строить мосты и переправляться под огнем через русло реки, а лишь подняться в рост и пройти несколько сот метров по полю.

Непростая ситуация сложилась перед началом Курской битвы и на Центральном фронте. Несмотря на собранную разведкой довольно точную информацию и показания пленного ефрейтора Б. Формелла из 6-й пд, захваченного разведчиками 13-й А перед полуночью 4 июля, полной уверенности, что немцы начнут наступление именно в ночь на 5 июля, не было. В книге «Солдатский долг» К.К. Рокоссовский так описывал свои размышления в тот момент: «…Верить или не верить показаниям пленных? Если они говорят правду, то надо уже начинать запланированную нами артиллерийскую контрподготовку… Времени на запрос Ставки не было, обстановка складывалась так, что промедление могло привести к тяжелым последствиям. Присутствовавший при этом представитель Ставки Г. К. Жуков, который прибыл накануне вечером, доверил решение этого вопроса мне»[503].

Согласно данным, приведенным в отчёте штаба артиллерии 13-й А, первичный план контрартподготовки был свёрстан и разослан в войска в конце мая 1943 г. Для его реализации планировалось использовать всю артиллерию войск первой линии обороны, а именно 81, 15, 148-й и 8-й стрелковых дивизий и 4-го артиллерийского корпуса прорыва РГК. В общей сложности в ней готовились принять участие 29 полков (4 – из стрелковых дивизий первой линии, 2 армейских минполка, 1 пушечный полк и силы 4-го акп РГК: 6 лёгких артиллерийских, 8 гаубичных, 4 пушечных и 6 миномётных полков)[504]. Кроме того, предполагалось привлечь 30 % 82-мм и 120-мм миномётов стрелковых полков дивизий первого эшелона (4 батареи 120-мм и 12 рот 82-мм миномётов). В общей сложности для упреждающего удара было запланировано 946 стволов (507 орудий и 460 миномётов)[505]. Таким образом армия, имея протяжённость фронта обороны 32 км, для контрартподготовки планировала создать общую плотность 30,2 орудий и миномётов, т. е.15,8 орудий и 14,4 миномётов.

Удар планировалось нанести по четырём направлениям:

1. Красная Слободка – Глазуновка;

2. Глазуновка – Архангельское;

3. Архангельское – Верхнее Тагино;

4. По всему фронту Красная Слободка – Верхнее Тагино.

До начала июля 1943 г. перед полосой 13-й А было обнаружено 102 артбатареи противника и 49 НП, которые должны были быть уничтожены. Также было запланировано накрыть 31 участок вероятного сосредоточения танков и пехоты[506]. Огонь должен был вестись в три этапа: на первом – 5 минут огневого налёта всеми средствами; на втором – 20 минут методического огня 50 % состава и на третьем вновь 5 минут – огневой налёт наличными артминсредствами.

Окончательное решение о начале контрартподготовки руководством 13-й А было принято примерно за 1,5 часа до первого выстрела орудий войск Моделя. В это же время её командующий генерал-лейтенант Н.П. Пухов наполовину уменьшил число орудий и миномётов для использования в ней, а затем был изменен и график огня. Для первого удара он разрешил использовать лишь два артполка стрелковых дивизий (15 и 81-я сд) из четырех, ранее запланированных, и одну из трех дивизий (5-й ад) 4-го акп. В абсолютных цифрах это выглядит так: 76-мм орудий – 131, 122-мм гаубиц – 126, 122-мм пушек – 28, 152-мм гаубиц-пушек – 32, 120-мм миномётов – 183, 82-мм миномётов – 95. Огонь был открыт 5 июля в 2.15 и длился около 20 минут, за это время была израсходована четверть боекомплекта. В 4.25 был нанесён второй удар, он был значительно мощнее, работало 100 % запланированной ранее артиллерии армии: 76-мм орудий – 220, 122-мм гаубиц – 207, 122-мм пушек – 39, 152-мм пушек-гаубиц – 41, 120-мм миномётов – 321, 82-мм миномётов-139. Обстреливались позиции артиллерии, НП и участки вероятного скопления живой силы и бронетехники неприятеля. В ходе всей контрартподготовки армии Пухова было произведено 35 000 выстрелов [507].

Неопределённость в момент принятия решения на открытие огня и отсутствие достоверных данных о его результатах, которые так и не были опубликованы после войны ни у нас, ни на Западе, во многом повлияла на неоднозначность оценки историками этого важного события переломного этапа войны. Как уже отмечалось, в отечественной историографии возобладала ничем не подкрепленная точка зрения об абсолютном успехе и высоких потерях противника. В её основе лежат оценки из отчётных документов штабов фронтов, которые были подготовлены сразу после Курской битвы: журналов боевых действий, докладов, описаний и т. д. А вышедшие в 1960–1970 гг. под бдительным оком цензуры воспоминания участников тех событий, которые подтверждали «огромные потери врага» от внезапного удара, должны были окончательно закрепить её. Например, в документе «Июльская оборонительная операция, проведённая Воронежским фронтом в период 4-23 июля 1943 г. на Белгородско-Курском направлении» итоги контрартподготовки изложены хотя и крайне лаконично, но недвусмысленно: «Артконтрподготовка застала противника врасплох на его исходных позициях для наступления и, безусловно, нанесла ему значительные потери. В результате в дальнейшем артподготовка и наступление противника, начиная с 3 часов 30 мин 5.7.43 г., велись разновременно и неорганизованно»[508]. На чём основано утверждение, что артподготовка противника была якобы неорганизованной, непонятно, т. к. во всех документах наших армий её называют не иначе как сильной.

Детальный анализ всего комплекса доступных сегодня архивных источников по войскам Воронежского фронта за июль-август 1943 г. позволил обнаружить лишь несколько документов, в которых даются более-менее развёрнутые оценки результатов упреждающего огня. Причем все они относятся к армейскому уровню: в корпусных и дивизионных документах это мероприятие вообще не упоминается. Причина понятна, контрартподготовка – прерогатива командования артиллерии армии, поэтому нижестоящие структуры за неё непосредственно не отвечали и, следовательно, не отчитывались, хотя и являлись прямыми исполнителями. Её итоги в полосе 7-й гв. А наиболее ёмко сформулированы в докладе штаба артиллерии от 4 августа 1943 г.:

«1. Огонь нашей артиллерии нанес потери противнику до начала атаки, что подтверждается показаниями пленных, и морально подавил противника, благодаря чему его наступательный порыв был сильно ослаблен.

2. В результате контрартподготовки противник совершенно отказался от наступления из Михайловки, где, судя по группировке его танковых дивизий (6-я и 19-я тд), намечался на участке армии главный удар, и он был вынужден переправлять их южнее по мере развития успеха на участке 78-й гв. сд.

3. Открыв сильный огонь раньше противника, наша артиллерия тем самым повысила стойкость своей пехоты»[509].

Из всего перечисленного справедливым можно считать, да и то частично, первый и второй пункты. И вот почему. Михайловский плацдарм, не намечался для направления главного удара, как предположила советская сторона. Тем не менее, из-за сильного огня и уничтожения мостов командование 3-м тк действительно было вынуждено перенаправить 6-ю тд для форсирования реки южнее. Безусловно, контрартподготовка повлияла на это решение, но не она сыграла здесь ключевую роль. Приказ о перенаправлении 6-й тд был отдан не сразу после неё и даже не через 2–3 часа, а почти в середине дня 5 июля. А до этого момента артиллерия армии Шумилова держала район Михайловки под постоянным огнём, да к тому же он подвергался систематическим ударам с воздуха советской штурмовой авиации. В этих условиях перебрасывать на небольшой плацдарм целую танковую дивизию немцы сочли нецелесообразным, т. к. предпринятые на рассвете частями 168-й пд несколько попыток с этого клочка земли вклиниться в оборону 81-й гв. сд ни к чему, кроме серьёзных потерь в живой силе, не привели. Поэтому, как только наметился успех южнее, в полосе 78-й гв. сд (соседней с 81-й гв. сд), командование 3-м тк немедленно начало рокировку 6-й тд в этот район.

Что же касается моральной подавленности войск противника в результате 30-минутного артналёта, то это утверждение является спорным. Безусловно, от обстрела во всех дивизиях АГ «Кемпф» были потери, и, естественно, это не придавало военнослужащим оптимизма и боевого подъёма. Однако резкого падения боевого духа или апатии, которая могла существенно отразиться на эффективности войск 5 июля, нигде не отмечалось. Уже после полудня 8 июля 1943 г. весь рубеж 7-й гв. А, а это две укрепленных по последнему слову инженерной мысли того времени полосы, был пробит солдатами армейской группы, и передовые части 3-го тк вступили в бой уже с войсками 69-й А. А к рассвету 12 июля 1943 г. этот же корпус, преодолев первый оборонительный рубеж 69-й А, вышел к тыловой армейской полосе, имея перед атакой утром 11 июля в танковых полках дивизий лишь 16–23 исправные боевые машины[510]. Зная всё это, трудно согласиться с утверждениями офицеров, писавших этот документ.

Такие же малоубедительные и оторванные от реальности доводы в пользу высокой эффективности контрартподготовки в полосе 6-й гв. А приводит в своей книги и И.М. Чистяков. «Только позже, когда мы перешли в наступление, – писал командарм, – в Томаровке, в Борисовке и других населенных пунктах мы увидели тысячи берёзовых крестов над немецкими могилами, да и жители рассказывали нам, сколько им пришлось после этого удара свозить убитых фашистских солдат и офицеров. Артиллерийская контрподготовка не только нанесла серьезный материальный урон фашистам, но и тяжело сказалась на моральном состоянии их войск. Гитлеровское командование убедилось, что расчёт на внезапность удара по нашей обороне сорван. Многие фашистские офицеры и генералы считали, что артиллерийская контрподготовка была началом нашего наступления. Но всё это мы узнали позже, а тогда, как я говорил, меня тревожило одно: перейдут они в наступление или нет? И вторая думка: а не ударили ли мы по пустому месту? Они же могли увести войска! Но я очень надеялся на точность данных разведки…»[511]

Интересно, по каким это признакам местные жители при сборе трупов на поле боя определяли: погиб военнослужащий от контрартподготовки или уже непосредственно в ходе боя? Особенно странным выглядит это утверждение командарма, если учесть, что районы, которые подверглись обстрелу, располагались в зоне непосредственных боевых действий почти трое суток, и лишь после этого туда могли направить мирное население и похоронные команды.

Столь же сомнительные факты находим и в документах штаба артиллерии его армии. В качестве основных доводов в пользу успеха контрартподготовки и высоких потерь немцев в них цитируются показания военнопленных. Так, в отчёте за июль 1943 г. отмечается: «Пленные 167-го пп [512] 332-й пд на допросах показали, что за время нашей артподготовки их полк потерял до 600 солдат и офицеров и до 25 % материальной части и вооружения. Из этого можно сделать вывод, что контрартподготовка в целом нанесла противнику большой ущерб в живой силе и технике»[513].

Если же мы обратимся к настоящим показаниям тех же пленных, например, лейтенанта Ганса Дорфеля, командира 1-го взвода 3-й роты 332-й пд, то прочтём несколько иное: «…наш полк потерял от стрельбы русской артиллерии 4 и 5 июля до 600 человек»[514]. Комментарии в этом случае излишни. Читаем отчёт штаба артиллерии далее: «Уничтожено: живой силы до 4000 солдат и офицеров, танков – 21, танков Т-6 – 3, бронемашин – 2. Подавлено: артбатарей – 12. Подожжено складов – 4»[515]. Несомненно, приведённые данные указаны «на глазок», т. к. никто разбитые «тигры» в расположении ударной группировки противника в ночь с 4 на 5 июля физически считать не мог, не говоря уж о запредельном количестве истребленной живой силы. Судя по трофейным источникам, за две недели жесточайших боёв на Курской дуге дивизии ГА «Юг» не имели таких безвозвратных потерь личного состава[516], о которых доносили подчинённые генерала И.М. Чистякова за полчаса обстрела «вероятных районов скопления». Понимая это, командование артиллерии фронта несколько «скорректировало» данные 6-й гв. А и доносило, что всего по фронту (!) в ходе контрартподготовки уничтожено «не менее 2500–3000 солдат и офицеров»[517].

Однако если посмотреть документы самого штаба артиллерии Воронежского фронта, то в них можно обнаружить ещё более фантастические утверждения: «Известно, что противник намечал своё наступление на 4.7.43 г., а начал лишь 5.7.43 г., что объясняется потерями и дезорганизацией управления, вызванными контрартподготовкой»[518]. Из каких это источников командующему артиллерией генерал-майору С.С. Варенцову стало известно, что противник собирался наступать именно 4 июля, почему же он тогда не доложил об этом руководству фронтом, которое искренне считало, что немцы атакуют наши рубежи в 3.00 5 июля? К сказанному добавлю, что из всех управлений штаба Воронежского фронта, документы которых мне приходилось изучать в ЦАМО РФ, подчинённые генерала С.С. Варенцова отличались особой склонностью к откровенному преувеличению своих заслуг.

Не менее запутанной представляется ситуация с уровнем потерь ударной группировки 9-й А. В отечественных изданиях советского периода разброс данных о результатах упреждающего огня войск Центрального фронта значительный. Так, например, А. Доманк утверждает, что в полосе 13-й А «артиллерийская контрподготовка внесла растерянность в ряды противника, нанесла ему потери. Ответный огонь открыли только 8 фашистских батарей»[519]. Как уже отмечалось, к моменту её начала в полосе армии Пухова для поражения было определено 102 батареи, следовательно, потери противника должны были быть колоссальными. По данным же Г.Т. Хорошилова, после её завершения открыть ответный огонь смогли только 40 % немецких батарей[520], т. е. чуть больше 40 батарей.

При обосновании высокой эффективности контрартподготовки в открытой печати руководители Центрального фронта использовали те же некорректные методы, которые мы отмечали и у генералов на Воронежском фронте. Так, например, бывший командующий артиллерией генерал В.И. Казаков в своей книге воспоминаний писал: «…Наша артиллерия нанесла мощный удар, и советские войска во всеоружии встретили наступление немцев. Очень любопытные в этом отношении показания командира роты 9-й танковой дивизии: «Эти 30 минут были настоящим кошмаром. Мы не понимали, что случилось. Обезумевшие от страха офицеры спрашивали друг друга: «Кто же собирается наступать – мы или русские?» Рота потеряла 20 человек убитыми и 38 ранеными… Убит командир нашего батальона… Шесть танков вышли из строя, не сделав ни одного выстрела»[521].

На протяжении всей операции «Цитадель» 9-я тд действовала в полосе 13-й А. Согласно данным разведотдела её штаба, с 4 по 25 июля 1943 г. в плен попал лишь один командир роты этого соединения. Им оказался перешедший на нашу сторону в ночь на 9 июля в районе поселка Поныри командир 7-й роты 2-го батальона 11-го танкогренадерского полка обер-лейтенант Г. Франкенфельдт. Но, ни в протоколе его допроса[522], ни в его обращении к советскому командованию, которое широко освещалось в советской печати[523], приведенной выше цитаты нет. Действительно, в протоколе он упоминает о гибели командира батальона, в котором он служил, майора Франка, но это случилось не в ночь на 5 июля, а в бою 7 июля. А об упреждающем ударе артиллерии Центрального фронта перебежчик даже не вспомнил. Хотя переводчики, участвовавшие в допросе, особо отметили, что он «показания давал очень охотно и подробно»[524]. Из всех проверенных мной протоколов допросов пленных 13-й А лишь в одном – ефрейтора Э. Зенгера из 1-го батальона 216-го пп 86-й пд, указаны потери именно от контрартподготовки, да и то со слов другого человека: «В результате артналёта русских в ночь на 5.07.1943 г. перед наступлением, 1-й батальон 216-го пп понёс значительные потери, 45 чел. убитыми и ранеными (по словам батальонного врача)»[525].

Думаю, что находившийся в конце 1960-х годах уже в преклонном возрасте В.И. Казаков, кстати, один из выдающихся советских генералов-артиллеристов, не сам придумал этот пассаж, а, вероятно, использовал материал, подобранный для него из многочисленных отчётов, которые после Курской битвы писали его подчинённые. Для офицеров, готовивших подобные документы, это была рутинная работа «на архив», так как описываемые события уже канули в лету и ничего кроме хлопот им не приносили. Поэтому точности и достоверности от них не требовалось. Цифры и цитаты из документов нижестоящих штабов никто не проверял, именно поэтому в них нередко встречаются и ошибки, и опечатки, а показания пленных, как мы видим, откровенно искажались и даже придумывались за них. Однако большинство отечественных исследований советского периода опирались на информацию, почерпнутую именно из этих отчётов и докладов. В том числе и потому, что подлинных документов по этому вопросу в ЦАМО РФ сохранилось крайне мало.

Высокие потери германских войск в ходе контрартподготовки не только подтверждали, но и пытались научно обосновывать ведущие советские специалисты по событиям на Курской дуге – полковники Г.А. Колтунов и Б.Г. Соловьев. В частности, в книге «Курская битва» они приводят интересные детали, но, к сожалению, без ссылки на источники. «Врагу были нанесены большие потери в живой силе, – пишут они, – Достаточно, например, сказать, что свыше 46 % снарядов разорвались на расстоянии, которое обеспечивало поражение орудий и личного состава противника (зона действительного поражения). Количество снарядов, разорвавшихся в радиусе до 20 м от цели (зона сплошного поражения), составило свыше 21 %. Пять целей получили прямое попадание. В результате из 130 батарей врага (?!), ранее отмеченных нашей разведкой в полосе 13-й армии, только 58 батарей открыли огонь во время артиллерийской подготовки»[526]. Безусловно, цифры не только любопытны, но и удивительны. Трудно себе представить, каким образом во время ночного артобстрела советской стороне удалось измерить расстояние от места реального падения 35 000 снарядов до цели. Через некоторое время, Г.А. Колтунов, понимая, что вопрос крайне сложный, а ряд аспектов официальной точки зрения не стыкуется с уже известными фактами и мнением ряда участников тех событий, в статье, вышедшей в сборнике «Битва на Курской дуге», смягчил прежние оценки и признал, что «неполные данные о расположении огневых средств и живой силы противника, несколько преждевременное проведение контраподготовки, а также ограниченность боеприпасов не позволили достичь больших результатов»[527]. Следует отметить, что это оценка была самой объективной из всех, что были опубликованы в открытой печати в советский период.

А теперь посмотрим, какие оценки в боевых документах давали этому мероприятию на Центральном фронте его непосредственные организаторы. Согласно материалам штаба артиллерии, только 13-й А (одной из трех, участвовавших в контрартподготовке) удалось подавить 90-100 батарей, уничтожить до 60 НП, взорвать 10–12 складов с боеприпасами и ГСМ, рассеять и уничтожить до трех полков пехоты, уничтожить до 25 штурмовых орудий (по показаниям пленных!), частично нарушить предбоевые порядки танков и боевые порядки пехоты противника[528].

Если говорить предельно откровенно, то для профессионала эти утверждения «филькина грамота». Никто специальных групп наблюдателей в тыл не направлял и поштучно военнослужащих и самоходки не считал. А приведенное в скобках уточнение о пленных, сделанное офицерами оперативного отдела с целью повысить достоверность этих сведений, доверия, по понятным причинам, не вызывает. Особенно удивляет цифра «до 25 штурмовых орудий». Мне удалось ознакомиться с протоколами допросов (опросов) всех военнопленных и перебежчиков, которые прошли через разведотдел этой армии с 3 по 21 июля 1943 г., однако в них нет подтверждения данной цифры[529]. Кроме того, надо понимать, что для 9-й А потеря на исходных позициях практически целого дивизиона самоходок в условиях острого дефицита артсредств – это не просто крупный урон, а чрезвычайное происшествие, которое не могли обойти вниманием вышестоящие штабы. Например, в ходе боев 5 июля 1943 г. в 23-м ак вышло из строя 17 штурмовых орудий[530]. Для выяснения причин столь крупных, по оценкам корпуса, потерь была создана специальная комиссия, штабы составили целый ряд предписаний, распоряжений и приказов, помимо тех донесений и отчётов, которые подготовила сама комиссия по итогам своей работы. В случае же с 25 штурмовыми орудиями наблюдается удивительная «тишина». Анализ архивных фондов из Национального архива США свидетельствует, что ни один штаб войск 9-й А (ни дивизии, ни корпуса, ни самой армии) о столь крупной убыли бронетехники в боевых донесениях и оперативных сводках не сообщал, и никаких документов по расследованию её причин обнаружить не удалось. Отсутствует информация об этом происшествии и в журналах боевых действий. Все это – верный признак фальсификации данных, приведенных в материалах штаба 13-й А.

Опыт работы с трофейной документацией свидетельствует, что если штабы противника доносили вышестоящему командованию о своих потерях, то они были довольно точными. Следовательно, можно предположить, что в этой связи наиболее правдивыми могут являться документы соединений 9-й Аза июль 1943 г. Однако, к сожалению, и их анализ не дает необходимых нам данных. В её документах и материалах штабов соединений контрартподготовка зафиксирована, но только её первый этап. Все дивизии первой линии – 23-й ак, 41-й и 47-й тк отмечают сильный огонь советской артиллерии с 1.15 до 1.45 (по берлинскому времени). Однако судить о её результатах по этим источникам трудно, так как ни один корпус данных о потерях именно в ходе контрартподготовки не сообщил. Нет в этих источниках и свидетельства того, что артогонь сорвал наступление или из-за него оно было перенесено на 2–3 часа, как утверждается в отечественных изданиях. Напротив, в журнале боевых действий 292-й пд после полуночи указано:

«Сосредоточение проходило нормально и закончилось в 2.00 [берлинское время. – З.В.]. Тем не менее, русские что-то заподозрили и с 1.00 до 1.45 открыли оживлённый артиллерийский огонь вдоль всей линии фронта и по ближайшим тылам. Однако снаряды ложились далеко от целей»[531].

В документах 20-й тд мы находим следующее описание тех событий:

«1.15. Начало сильного вражеского огневого налёта из всех видов тяжелого вооружения. Русские предполагали в 2.00 наступление с нашей стороны. Это подтверждается высказываниями двух перебежчиков с участка 6-й пд. Оживленная деятельность авиации противника в течение ночи.

2.00. 112 грп занимает исходные позиции.

3.40. 21-й танковый батальон и 92-й противотанковый дивизион также занимают свои исходные позиции»[532].

Лишь два упоминания в документах 23-й ак можно без натяжки расценивать как свидетельство того, что его войскам был нанесён более или менее существенный урон именно в ходе контрартподготовки: «В 1.30 78-я шд доложила о мощном артналёте по своему правому флангу и по высоте Кунач. Частично уничтожены наблюдательные пункты… В 2.35… повторное донесение 78-й шд: имеются потери от вражеской артиллерии. Всё остальное в порядке»[533].

В донесениях же 9-й А в ГА «Центр» и в оперативных сводках самой группы в течение суток об упреждающем артиллерийском ударе советских войск ни разу не упоминалось. Подобное молчание можно расценивать по-разному: не исключено, что противник стремился не акцентировать внимание на неудаче. Однако то, что огонь не нанёс значительного урона войскам, изготовившимся к атаке, их артиллерии, а тем более не сорвал (не заставил перенести время) начала общей атаки, – факт очевидный.

Достоверности немецким данным о незначительных потерях от арподготовки добавляет и то, что в документах 9-й А этого времени встречается немало описаний трагических моментов и допущенных её частями ошибок. Например, в журнале боевых действий уже упоминавшейся 292-й пд за 2 июля 1943 г. откровенно признается; «Благодаря многочисленным ошибкам в ходе марша, 2/292-й ап сегодня был засечён вражескими наблюдателями, попал под корректируемый артналёт и понёс потери»[534]. А в донесении самого артполка сведения о потерях изложены ещё более подробно.

Перечисленные обстоятельства позволяют западным авторам утверждать, что существенных результатов от упреждающего удара советской артиллерии не было, огонь вёлся беспорядочно, а расход боеприпасов оказался непомерно велик[535]. Это мнение разделяют и некоторые российские исследователи[536]. Нельзя не признать, что основания для сомнения в эффективности этого важного и масштабного мероприятия есть. О том, что результат контрартподготовки оказался далеко не таким, как рассчитывали и Ставка, и руководство фронтов, после войны откровенно признавал Маршал Советского Союза Г.К. Жуков, являвшийся в ту пору заместителем Верховного главнокомандующего: «Следует, однако, указать, что к началу действий противника в наших войсках план контрподготовки (в деталях) полностью ещё не был отработан. Не были ещё точно выявлены места сосредоточения войск в исходном положении и конкретное расположение целей в ночь на 5 июля. Ясно, что при тех разведывательных средствах, которые тогда имелись, нелегко точно установить местоположение целей, но всё же можно было сделать значительно больше, чем сделали войска фронтов. В результате нашей артиллерии при контрподготовке пришлось вести огонь в основном не по конкретным целям, а по площадям. Это дало возможность противнику избежать массовых жертв» [537].

Более подробно о том, что же не «сделали войска фронтов» и их руководство ещё в 1968 г. писал генерал-полковник Н.С. Фомин: «В 13-й А Центрального фронта момент начала контрподготовки был выбран, в общем, правильно. Однако решение командования этой армии о сокращении наполовину количества привлекаемой артиллерии и времени для нанесения первого удара снижало, по нашему мнению, эффективность огневого поражения противника. Трудно также признать целесообразным нанесение повторного удара по противнику всей артиллерии, когда его войска начали артподготовку атаки, в результате чего огонь нашей артиллерии оказался в ряде случаев нецелесообразным. В 70-й А того же фронта контрподготовку вообще начали через 10 минут после начала артиллерийской подготовки противника. Выбор момента её проведения был не из удачных. В 6-й гв. А Воронежского фронта контрподготовку начали вечером 4 июля, накануне предполагавшегося наступления противника, ограничившись 5-минутным огневым налетом. Ровно в 3 часа утра 5 июля контрподготовка была продолжена в полном объеме. Артиллерия 7-й гв. А начала контрподготовку в 3 часа утра 5 июля одновременно по трем вариантам. При этом за 10 минут до ее окончания противник открыл ответный огонь, начав артиллерийскую подготовку… Можно заключить, что как в выборе момента начала контрподготовки, так и в ожидаемых ее результатах в армиях, по-видимому, чувствовалась некоторая неуверенность. И это естественно, так как выбор момента открытия огня в контрподготовке является едва ли не самым трудным решением, которое должно принять командование… Несомненно… одно: если уж принято решение, то при отсутствии данных, меняющих обстановку, его надо доводить до конца. Дробление же контрподготовки на две части лишь ослабляет силу удара и ожидаемые результаты. Результаты в обоих фронтах, надо полагать, были бы выше, если бы не имели место отмеченные нами слабости»[538]. Краткая и вполне объективная оценка.

Некоторые современные авторы возлагают ответственность за просчёт, в частности, в определении момента открытии огня войсками Воронежского фронта на его командование, но для обоснования своей точки зрения приводят ошибочные доводы. Так, например, Л.Н. Лопухове кий утверждает: «Допрошенный в присутствии члена Военного совета Воронежского фронта Н.С. Хрущева пленный заявил, что «наступление начнется в 3.00 с началом рассвета». Пленный не врал: он, как и все в немецкой армии, жил и воевал по берлинскому времени. То есть начало операции намечалось на 5.00 (3.00 по среднеевропейскому времени) 5 июля. Трудно представить, что на третьем году войны наше командование (особенно переводчики) не знало о разнице во времени. Скорее боялись опоздать с открытием огня, боялись, что противник упредит с началом артподготовки. Тем более стало известно, что войска Центрального фронта уже провели огневой налет в 2.20. В результате артиллерийская контрподготовка началась преждевременно»[539].

Действительно, руководство Воронежским фронтом торопилось. Однако не из-за страха опоздать, а из-за того, что знало ситуацию значительно лучше, чем кто-либо даже сегодня. Дело в том, что в приведённой цитате правильно указано время по часовым поясам, но Советский Союз в этот период жил по так называемому «декретному времени». В целях более рационального использования светлого времени суток постановлением СНК СССР от 16 июня 1930 г. поясное время на территории нашей страны было переведено на один час вперёд. Соответственно разница между берлинским и московским временем сократилась на час. И такое превышение сохранялось весь год, в том числе и в 1943-м, в отличие от так называемого «летнего времени», которое менялось по полугодию. В этом можно легко убедиться, если сравнить описание одних и тех же событий в оперативных документах немецких и советских войск. Следовательно, наступление группировки Манштейна на юге Курского выступа должно было начаться (и началось) не в 5.00, а в 4.00. А предварявшая его артиллерийская подготовка – за полчаса до этого времени, в 3.30. Значит, войска Ватутина открыли огонь в ночь на 5 июля вовремя, как и планировалось, за час до вражеской атаки, а его относительно малая эффективность связана с проблемами, которые были изложены выше.

Как бы ни было, но следует признать, что намеченное советским командованием крупномасштабное мероприятие, которым предполагалось ослабить ударные группировки противника у основания Курской дуги, нанеся их соединениям существенный урон ещё на исходных рубежах, не дало ожидаемого эффекта. Архивные материалы подтверждают относительно высокие его результаты лишь на левом фланге Воронежского фронта, в полосе обороны 7-й гв. А. Помимо того, что здесь штурмовые группы, сосредоточенные у переправ в ожидании сигнала, понесли потери в живой силе и отчасти в технике, упреждающий огонь артиллерии Шумилова способствовал срыву переправы одной из трёх танковых дивизий 3-го тк. Что, безусловно, сыграло определенную роль в том, что в первый день наступления АГ «Кемпф» не смогла прорвать первую полосу обороны 7-й гв. А, и её войска увязли в тяжёлых боях на позициях гвардейцев. На севере же Курского выступа результаты контрартподготовки оказались значительно скромнее и не привели к сколько-нибудь заметным тактическим результатам. Все соединения 9-й А приступили к выполнению операции «Цитадель» строго по графику, а командование армии и ГА «Центр» это мероприятие советской стороны вообще никак не отметило. Поэтому нельзя не согласиться с генералом Н.С. Фоминым, который писал: «Следует признать, что проблема контрподготовки в современных условиях требует серьёзного изучения, поисков лучших форм и способов её проведения»[540].

Реальное состояние вооружённых сил любой страны – основная цель всех разведок, особенно в ходе войны. Сотни агентов, десятки аналитических центров, отделов и служб трудятся круглосуточно, добывая, сопоставляя и анализируя различные данные с единственной целью – представить реальное состояние дел в действующей армии противника. Причём разведчики стремятся получить всестороннюю информацию. Не только цифры личного состава, поставленного под ружьё, вооружения и техники, выпущенной заводами, но и данные об уровне подготовки старшего командного состава, офицеров тактического звена, степени обученности поступающего в действующую армию пополнения. Помимо этого, скрупулезно ведётся учёт количества перебежчиков и дезертиров, анализируется национальный состав, изучаются системы и скорость передачи информации и приказов на различных уровнях. Всё это позволяет выявить не только материально-технические возможности противостоящей стороны участвовать в затяжном военном конфликте, но и боевой дух войск, уровень дисциплины, трения в среде личного состава на национальной почве, которые можно использовать для снижения боеспособности частей, разложения войск и т. д.

Как ни парадоксально, но для обеих сторон, участвующих в войне, было важно надёжно скрыть правдивую информацию подобного рода не только от противника, но и от собственного народа. Ибо в армии любой страны во все времена обязательно было немало негативных моментов, которые, став известными широким слоям общества, могли повлиять на её моральное состояние: поколебать веру войск в своих командиров, а гражданского населения – в умение и желание политического и военного руководства государства защищать страну. Так было и в годы Великой Отечественной войны. Все неудачи, негативные моменты и преступления, происходившие в войсках, а часто и придуманные, активно использовала пропаганда обеих сторон для формирования у советских людей «звериного образа немецко-фашистских захватчиков», а у немцев – «облика недочеловеков с Востока».

Подготовленный в то время специалистами по пропаганде и дезинформации, а затем умело вложенный в головы миллионов людей, этот информационный пласт, обрастая с годами новыми, придуманными уже обычными людьми подробностями, работает по сей день. И продолжает формировать в сознании соотечественников вот уже почти 70 лет искажённый до неузнаваемости облик Красной Армии и далёкое от действительности представление о той Великой войне. Реальное же положение дел в войсках противоборствующих сторон и происходившие в них процессы тогда тщательно скрывались, поэтому в наше время эти аспекты (войны или отдельных сражений) понять крайне сложно. Документы «о непридуманной войне» сегодня скрыты не столько грифами «секретно», а прежде всего миллионами страниц с сопутствующей боевым действиям информацией, которая двигалась непрерывным потоком между штабами сверху вниз и сверху вниз. Поэтому, чтобы обнаружить описания интересующего события или хотя бы отзвук его, исследователям необходимо приложить колоссальный труд, перелопатив документальные «терриконы» в военных архивах.

Но были на войне люди, которым полагалось знать абсолютно всё, что происходит в войсках, и принимать меры для исправления негативных тенденций и предупреждать их появление. К узкому числу таких руководителей в первую очередь относились командующие армиями и фронтами. Среди них был и генерал армии Н.Ф. Ватутин, командующий Воронежским фронтом. Ежедневно на его стол ложились десятки донесений, справок и докладов о состоянии и действиях подчиненных войск и даже отдельных солдат и командиров. Причём большинство из них носили оперативный характер. Эта информация требовала принятия немедленных решений, ибо промедление могло негативно повлиять на результат боевой работы фронта.

Помимо ежедневного потока документов, примерно раз в 5 дней, иногда через десятидневку, от различных служб и управлений фронта и армий поступали итоговые доклады и донесения. В них не столько излагались факты и события, сколько подводились итоги боевых действий за определённый период и, что очень важно, отмечались обнаруженные проблемы, прежде всего отрицательные. Это позволяло командующему сразу выделять наиболее важные вопросы из общего информационного потока и оперативно реагировать на них, если, конечно, это было в его силах. Сегодня это бесценный материал для историков. Опуская субъективные оценки и выводы, которые всегда имеются в документах подобного рода, можно утверждать: знакомство с комплексом (рядом) этих материалов действительно позволяет увидеть реальное положение дел в войсках (хотя, возможно, не во всех сферах), в частности Воронежского фронта. Попробуем и мы, опираясь на эти источники, взглянуть на крупные проблемы, возникшие (или обострившиеся) в ходе отражения наступления ГА «Юг» и ситуацию в его армиях в первые 5 суток (т. е. в самый тяжёлый и ответственный период Курской битвы).

Итак, к 9 июля в штаб Воронежского фронта начали поступать первые отчёты, обобщавшие опыт проводимой операции на всех уровнях. Читая их, Н.Ф. Ватутин видел, что, хотя за три месяца оперативной паузы была проведена колоссальная работа по комплектованию и обучению войск, добиться главного – поднять степень их подготовки до необходимого уровня – не удалось. Как известно, бои – критерий всей работы командного состава. Вот и теперь всё стало на свои места и выявлены ошибки, допущенные в планировании и при практической работе руководством фронта и армий.

В первую очередь стали возникать проблемы с управлением. В РККА несмотря на ряд провалов, допущенных за первые два года войны на оперативном уровне, если не было давления политического руководства, принимались правильные, вполне взвешенные, а порой просто блестящие решения. Например, выбор момента перехода в контрнаступление под Москвой и Сталинградом и определение места нанесения удара по армии Паулюса. К таким дальновидным и хорошо продуманным решениям с полной уверенностью можно отнести и переход к преднамеренной обороне весной 1943 г., да и саму систему построения рубежей в районе Курского выступа. Знакомясь со стенограммами переговоров командующего фронтом, нельзя не отметить точность его прогнозов развития оперативной обстановки и действий противника на ближайшие несколько суток. В это период большинство решений Н.Ф. Ватутина и его штаба по крупным вопросам являлись взвешенными, дальновидными и полностью отвечали складывающейся ситуации на фронте. Генерал армии в совершенстве владел навыками управления войсками стратегического объединения и, что немаловажно, в ходе боевой работы демонстрировал, высокую культуру общения с подчиненными, был корректен и уважал их человеческое достоинство.

Большинство командиров армейского и корпусного звена фронта благодаря своему таланту и боевому опыту тоже вполне соответствовали занимаемым должностям. Однако значительная часть офицеров на оперативно-тактическом и особенно тактическом уровне, как Воронежского фронта, так и всей действующей армии в целом была подготовлена в профессиональном плане слабо. Они не умели быстро и правильно оценивать оперативную обстановку, принимать адекватные решения и своевременно доводить их до войск, налаживать в помощь себе работу штабов соединений и организовывать взаимодействие с соседями. В боевых условиях нередко терялись, проявляя элементарную беспомощность. Это являлось одной из главных причин высоких потерь в войсках, подчинённых им.

Слабым местом командного состава до корпусного звена включительно было неумение организовать взаимодействие всех родов войск в процессе боя. Говоря техническим языком, эти командиры с трудом выстраивали «технологическую цепочку боя» и слабо управляли её элементами, т. е. частями и подразделениями, в процессе «производства». В германской армии тоже существовали подобные проблемы, но в вермахте к обучению офицеров подходили более тщательно, этому придавалось первостепенное значение, как, впрочем и к индивидуальной подготовке солдата. Поэтому её тактические командиры, по крайней мере в ходе Курской битвы, демонстрировали хороший уровень профессионального мастерства. Это позволяло немецким дивизиям и корпусам успешно действовать значительно меньшими силами, чем это делала советская сторона.

Часто подготовка боевых действий в частях и соединениях Красной Армии носила схематичный характер, не отличалась конкретностью, возникавшие вопросы не рассматривались в деталях. Штабы редко прорабатывали несколько вариантов выполнения поставленных задач, мало уделялось внимания «мелочам», которые потом, как правило «выходили боком» – то есть не учитывались проблемы, которые могут возникнуть в процессе боя. Командиры соединений, участвующие в операции, после постановки задач не собирались, не излагали свои первоначальные решения и предложения, возникавшие в ходе планирования вопросы, каждый командир решал их самостоятельно, как умел.

Планы боя нижестоящих частей и соединений не проверялись вышестоящими начальниками. Возможно, это покажется невероятным, но встречалось немало случаев, когда при разработке плана крупномасштабных боевых действий управления даже армий не учитывали действия своего соседа по рубежу обороны. В документах лишь отмечалось его наличие и не более. С большим трудом организовывалась боевая работа приданных частей усиления. Со скрипом шло отлаживание их взаимодействия с частями дивизии или корпуса, к которым они были направлены. Особенно много проблем возникало у командования стрелковых дивизий и полков при взаимодействии с танкистами и артиллеристами. Общевойсковые командиры не знали специфики этих родов войск и особенности тактики, что часто приводило к неправильному использованию приданных средств усиления, излишним потерям и невыполнению приказа. Вот лишь один характерный пример того, как использовало танковые соединения командование стрелковых дивизий 7-й гв. А Воронежского фронта, изложенный командиром 27-й гв. тбр полковником М.В. Невжинским в боевом донесении от 8 июля 1943 г.:

«1. С рассветом 6.7.43 г. 27-я гв. отдельная танковая бригада на основании устного приказа командира 24-го гв. ск действует:/иск/свх. «Поляна», отм. 192.6, отм. 192.8, отм. 140.1, железнодорожное полотно юго-восточнее Ржавец. Бригада взаимодействует: справа – одним танковым батальоном с 72-й гв. сд, слева – ТБ с 213-й гв. сд.

Бригада вела боевые действия на широком фронте – 12 км, они осуществлялись поротно, из-за чего возникли трудности в управлении бригадой и организации взаимодействия с другими родами войск, а также осуществления службы эвакуации и обеспечения.

2. Действия бригады поротно не даёт должного эффекта в ударной силе и манёвре, а также оперативно использовать её на более ответственных участках.

3. Боевые задачи бригада получает устно, без подтверждения письменными приказами. Имелись случаи, когда командиры лично отдают приказы о выполнении боевой задачи без артподдержки и пехоты овладеть с предупреждением: «Если не овладеешь, то я тебя застрелю». Такой разговор произошел с командиром 1-го тб и командиром 72-й гв. сд (справка – донесение командира 1-го тб). В результате такого использования бригада несёт большие потери и в материальной части, и в личном составе»[541].

Часто организация боя на уровне полка – дивизии и даже корпуса ограничивалась лишь постановкой задач. Старшие командиры не вникали в проблемы частей и подразделений, не стремились помочь им словом и делом, а при возникновении вопросов или затяжке исполнения приказов немедленно переходили на повышенный тон, обвиняя их командование в бездействии, трусости и нерасторопности, грозили военным трибуналом и даже расстрелом.

На Воронежском фронте ситуация осложнялась ещё и тем, что часть командиров дивизий и полков перед началом Курской битвы впервые были назначены на эти должности, в некоторых случаях буквально за несколько дней до начала немецкого наступления, а корпусное звено принимало войска в подчинение уже в ходе оборонительной операции. Поэтому даже те стрелковые корпуса, которые были сформированы ещё в мае-июне, не смогли стать полнокровными сколоченными боевыми соединениями. Особенно большая ротация комдивов прошла в 6-й гв. А, находившейся на направлении главного удара ГА «Юг». К 5 июля 1943 г. из шести дивизий, входивших в её состав, в трёх командиры были назначены примерно за два месяца, а один – за неделю до начала боёв[542]. Причём три соединения, где прошла смена командования, занимали оборону в первом эшелоне армии. Пока эти дивизии оборонялись на подготовленных рубежах, проблемы и шероховатости удавалось в основном снимать без особых последствий. Но результаты боёв уже на второй день битвы, 6 июля, особенно в полосе 6-й гв. А, со всей очевидностью продемонстрировали неспособность корпусного звена в полной мере исполнять свои обязанности. Несмотря на относительно неплохую подготовку ряда командиров, слаженной работы соединений не получалось. По сути, их штабы выполняли функцию передаточного звена информации и приказов от руководства армии до дивизий и обратно. Причём делали это из рук вон плохо. Какую-либо инициативу, целеустремлённость старшие командиры не проявляли. Причин этого было несколько, но одна из главных – отсутствие достаточного времени для ознакомления командного состава корпусного управления с подчинёнными соединениями. Так, например, управление 48-го стрелкового корпуса 69-й А начало принимать дивизии под командование 2 июля, а приступили к исполнению своих обязанностей 4 июля, после двух суток знакомства с войсками. А приказы о завершении формирования корпусного звена в 7-й гв. А и 40-й А были отданы уже в ходе оборонительной операции.

Отдельный вопрос – качество кадрового состава штабов. Часто офицеры, теоретически неплохо зная свои обязанности, на практике же, в динамичной, напряжённой обстановке боя, терялись. Не могли правильно организовать отражение вражеских атак вверенным соединением даже на подготовленных рубежах, адекватно реагировать на складывающуюся обстановку, быстро наладить потерянное управление войсками, установить и поддерживать устойчивую связь с командованием и соседями на флангах, а также налаживать эффективное взаимодействие с ними. Из справки управления контрразведки «Смерш» Воронежского фронта: «8 июля 1943 г. командиры 5-го гв. тки 10-готк, будучи вызванными начальником штаба Воронежского фронта генерал-лейтенантом С.П. Ивановым, получили приказ о наступлении на 8.00. По возвращении их на места поступила шифровка, изменяющая время наступления на 9.00. 5-й гв. тк выполнил приказ, продвинулся на 10–15 км, но понёс большие потери и возвратился к 16.00 на прежний рубеж. К этому времени поступил приказ, отменяющий наступление в этот день и, как оказалось, 2-й и 10-й тк, получившие этот приказ своевременно, не приняли участия в наступлении, в результате чего 5-й гв. тк не имел поддержки»[543]. Следует пояснить, что из упомянутых корпусов лишь 10-й тк имел прямую связь со штабом фронта. Но, получив приказ об отмене атаки, штаб 10-го тк об этом не сообщил соседу. Хотя оба соединения готовились действовать вместе и его командованию было известно о проблеме со связью в 5-м гв. тк.

Дело в том, что из-за быстрого перехода с конца 1942-го и особенно в первой половине 1943 г. Красной Армии на корпусное звено управления, возник острый дефицит старших офицеров и генералов, имевших опыт и способных к работе в штабах такого уровня. Остро эта проблема стояла и в войсках Воронежского фронта. Начальник штаба 40-й А генерал-майор А.Г. Батюня докладывал: «Корпусные управления, сформированные из резерва командного состава НКО, в подавляющем большинстве командиры не были участниками Великой Отечественной войны. В то же время имели академическую подготовку. Функциональные обязанности штабами были не изучены, а теоретические знания медленно преломлялись в боевой обстановке, отчего в первые дни управления боевой деятельностью войск осуществлялось плохо и штабу армии целиком и полностью приходилось подменять работу управления корпусов»[544].

Но это были объективные проблемы, и Н.Ф. Ватутин не мог кардинально повлиять на них. Тем не менее, стремясь решить возникавшие трудности с управлением в корпусах в ходе операции, командование армий большинство вопросов брало на себя. Это в свою очередь осложняло работу армейских штабов: увеличивалась нагрузка на их офицеров, средства связи, что также снижало оперативность принятия и исполнения решений, терялось их качество и глубина проработки. Вал текучки так их захлёстывал, что не было времени даже толком проконтролировать отданные приказы и распоряжения.

Вместе с тем обострились проблемы и субъективного характера. Ряд старших офицеров, назначенных на высокие должности, демонстрировал нежелание и неспособность работать на результат. Так предметом постоянного внимания командующего 6-й гв. А генерал-лейтенанта И.М. Чистякова, а затем и лично Н.Ф. Ватутина, стала ситуация в обоих ее корпусах. Уже 7 июля Военный совет фронта был вынужден отстранить сначала временно, а впоследствии окончательно от должности командира 23-го гв. ск генерал-майора П.П. Вахромеева, войска которого удерживали главное танкоопасное направление – Обоянское шоссе и прохоровское направление, с формулировкой «как не справившегося с работой»[545]. Недисциплинированность генерала и пьянство стали одной из главных причин такого решения[546].

Не смог наладить работу управления, установить рабочие отношения с подчинёнными дивизиями, да и не

проявлял особых усилий и настойчивости для этого начальник штаба 22-го гв. ск полковник И.П. Нагаткин. Все службы и отделы работали вразнобой. От корпуса было невозможно добиться ясной и правдивой информации о состоянии дел на рубеже обороны, положении войск и т. д. Сначала в его адрес звучали лишь устные нарекания, но положение не менялось. Из приказа № 0125 по л/с командующего 6-й гв. А от 25 августа 1943 г.: «Начальник штаба 22-го гв. ск… на протяжении всего времени пребывания в этой должности к исполнению своих обязанностей относился недобросовестно, мало уделял внимания вопросам сколачивания отделов штаба корпуса, подготовки штабов дивизий, не вникал в их жизнь, боевую деятельность, не осуществлял контроля за их работой.

Над собой не работает, знаний своих не совершенствует, опыт Отечественной войны не изучает, систематически злоупотребляет спиртными напитками, после чего жалуется на болезнь желудка.

В период проведения корпусом активных боевых операций гвардии полковник Нагаткин проявил полную бездеятельность в руководстве своим штабом, оторвался от штабов дивизий, потерял всяческую ориентировку и не знал действительного положения войск на поле боя, вследствие чего штаб не являлся органом управления командира корпуса в период боёв»[547].

Сразу же после завершения Курской битвы полковник был снят с должности и направлен в распоряжение Военного совета фронта.

О неоднородности командного состава Красной Армии в профессиональном (качественном) отношении знал и, естественно, пользовался этим наш враг. После войны английский военный историк Л.Б. Гарт много часов провёл в общении с генералитетом вермахта, значительная часть которого воевала на советско-германском фронте. В этих беседах, естественно, поднимались и вопросы управления войсками. Вот как оценивали старшие офицеры и генералы германской армии эту проблематику. По их мнению, к середине войны советские командиры воевать научились, и эта учёба у них шла довольно быстро. «В ходе войны русские установили чрезвычайно высокий стандарт командира от высшего до низшего уровня, – утверждал один из его собеседников. – Отличительной чертой их офицеров была готовность учиться»[548]. Однако качество командного звена Красной Армии, по мнению немцев, заметно разнилось между севером и югом советско-германского фронта. На юге были собраны наиболее качественные (т. е. подготовленные, молодые, растущие) кадры, чем на севере. Вероятно, это было связано с более активной и значимой боевой деятельностью в ходе всей войны обеих армий именно в южном секторе (центр, юго-запад и юг). А военачальники, воевавшие севернее, по мнению немцев, выделялись несколько иной особенностью, которая, на мой взгляд, в определенной мере была присуща всем командирам РККА, особенно если опираться на рассекреченные сегодня материалы, и Воронежского фронта. «Как правило, они высоко оценивали высших и низших офицеров, но среднее звено [т. е. полк – дивизия – корпус. – З.В.] считали ненадежным, – пишет Л. Б. Гарт. – Высшее руководство у русских занимали люди, доказавшие свои профессиональные качества и получившие право принимать самостоятельные решения и отстаивать своё мнение. На низших ступенях лестницы находились младшие офицеры, которые в своей ограниченной сфере проявляли хорошую выучку и тактическую смекалку: некомпетентные там долго не задерживались, становясь очередной жертвой вражеской пули или снаряда, – но средние командиры, больше чем в других армиях, были подвержены влиянию других факторов. Не угодить своему начальству они боялись больше, чем встретиться с врагом… Если была организована мобильная оборона, то атак русских обычно можно было не слишком опасаться. Они всегда отличались поистине бычьим упорством, шли в атаку снова и снова. Дело в том, что их командиры постоянно жили в страхе показаться недостаточно целеустремленными, если прекратят наступать»[549]. На штабном языке это называлось лобовыми ударами. Простые же солдаты о таких командирах говорили более грубо, но оттого не менее точно и ёмко: «Заставь дурака богу молиться, он весь лоб расшибёт». Именно против такого бездумного подхода были нацелены распоряжения и приказы, издававшиеся в это время командованием Воронежского фронта. Вот цитата из одного такого документа, который был направлен командирам соединений, вплоть до дивизий, и подписанный лично Н.Ф. Ватутиным: «…Силы артогня полностью не используются, артиллерия в динамике боя отстаёт от пехоты и танков. В дальнейшем не допускать отставание артиллерии. Всякое сопротивление подавлять массированным артминогнём и огнём во взаимодействии пехотного оружия. Отмечается много лобовых ударов и слишком много применяется маневра на окружение противника. Недостатки в тактике действия войск немедленно устранить… Обратить внимание на лучшую организацию взаимодействия огня»[550].

В первые несколько суток Курской битвы в войсках, оборонявшихся в полосе наступления главной группировки Манштейна, эти проблемы накладывались на серьёзные объективные трудности, связанные с управлением, прежде всего в 6-й гв. А. Основная причина, сложная конфигурация фронта, которая сложилась после прорыва корпуса СС на прохоровское направление 6 июля 1943 г. и в ходе дальнейших боев в её полосе. К этому моменту сплошного рубежа обороны не было. Весь армейский участок оказался разорван на несколько частей, поэтому единого центра управления создать не удалось. Частью дивизий, которые вместе с войсками 1-й ТА прикрывали обоянское направление, командовал сам И.М. Чистяков, его основной КП располагался в балке у села Кочетовка. Группой дивизий, удерживавших территорию вдоль р. Липовый Донец, руководил его заместитель генерал-майор П.Ф. Лагутин с ВПУ в селе Сажное. Эти две группы войск были разделены участками обороны соединений двух других армий – 1-й ТА и 69-й А, т. е. войска перемешались. Группировки Чистякова действовали обособленно друг от друга, и координировать их боевую работу в таких условиях оказалось крайне сложно. Ещё труднее поддерживать с ними устойчивую связь и обеспечивать всем необходимым. В некоторых случаях, как это было с 51-й гв. сд, части самих стрелковых дивизий были разбросаны по всему фронту на расстоянии до 30 км.

В этих условиях были крайне важны слаженность и синхронность в действиях руководства 6-й гвардейской и 1-й танковой. Но, к сожалению, в ходе Курской битвы наладить необходимое взаимодействие их штабам не удалось. Сражаясь на одном боевом участке, имея порой войска в одних и тех же окопах, их командование не смогло выстроить эффективной системы взаимоотношений ни между своими дивизиями и корпусами, ни между армейскими управлениями. Оба объединения воевали по принципу – каждый за себя. Вот что докладывал офицер Генштаба при штабе 6-й гв. А об уровне взаимодействия: «В боевых порядках армии действовала 1-я ТА, но штабы армий не стремились к получению постоянной, взаимной информации, в результате взаимодействия пехоты и танков было недостаточно. Все карты оперативного отдела штаба армии не имели боевых порядков 1 – й танковой армии, поэтому затруднялось обеспечение стыков между соседними соединениями и даже приводило к напрасным жертвам»[551].

Подобная проблема, хотя и в меньших масштабах, возникла в это же время и в 1-й ТА. На её правом фланге и в центре полки и бригады 6-го танкового и 3-го механизированного корпусов, а порой и батальоны были густо перемешаны друг с другом и с частями двух дивизий 22-го гв. ск, а также с войсками, прибывавшими на усиление из 38-й и 40-й А. Выдвинутые в полосу 3-го мк танковые бригады 6-го тк имели двойное подчинение. Чтобы произвести необходимую перегруппировку сил или отвести на подготовленный рубеж подразделения, комбриги были вынуждены в ходе боя, когда каждая минута на счету, связываться со штабами обоих корпусов и испрашивать разрешение обоих комкоров. В условиях нехватки радиостанций и плохой работы средств связи большинство задуманных решений из-за этого заранее обрекалось на провал. По такой же схеме приходилось работать при передаче своих приказов и распоряжений командирам корпусов.

Танковые армии однородного состава были в Красной Армии формированием новым, поэтому ряд важных моментов при их создании оказался упущенным или до конца не продуманным. В результате, когда по приказу Н.Ф. Ватутина 1-я танковая армия М.Е. Катукова для удержания обоянского и прохоровского направлений с 7 июля 1943 г. взяла на себя функции общевойсковой, она не имела для этого необходимых средств обеспечения, прежде всего средств связи, и штата личного состава в штабах всех уровней. Достаточно сказать, что, например, штат командующего артиллерией танковой армии был сокращён относительно общевойсковой более чем на 50 %, а в ходе Курской оборонительной операции 1-я ТА получила в два раза больше артчастей и соединений, чем 6-я гв. А имела перед началом немецкого наступления. Принять эти силы, как требовали директивные документы, выстроить систему управления ими и эффективно использовать их командующий артиллерией 1-й ТА полковник И.Ф. Фролов и его штаб был не в состоянии.

Хотя он и его подчиненные делали для этого всё возможное. «На протяжении нескольких дней боёв, – отмечал командующий, – в штабе артиллерии оставался лишь один оперативный работник, остальные командиры непрерывно были в частях»[552].

Тем не менее о прибытии на участок обороны ряда артполков усиления командование артиллерии узнавало, когда в частях заканчивались боеприпасы и их представители приезжали на армейские склады за снарядами. Понятно, что в таких условиях нельзя было создать централизованное эффективное управление артиллерией армии, и артсрествами управляли в основном старшие начальники на боевых участках, где развёртывались прибывавшие полки.

Но значительно большей проблемой стало отсутствие единой, гибкой и многоканальной системы связи в звене армия – корпус – бригада. Дело в том, что после выхода утром 6 июля 1-й ТА на вторую армейскую полосу с обоими передовыми корпусами (6-м тк и 3-й мк), её штаб немедленно установил все виды связи, в том числе и проводную общеармейскую, и связь штаба артиллерии. Однако уже через сутки боя, 7 июля, в результате вклинения немцев на участке 3-й мк генерала С.М. Кривошеина проводная связь была снята из-за угрозы полного уничтожения кабельных линий. Ас подошедшим на прохоровское направление 31-м тк генерал-майора Д.Х. Черниенко, как указано в отчёте штаба армии, в полном объёме связь вообще не устанавливалась из-за «неумения начальника связи корпуса организовать её в реальных условиях сложившейся боевой обстановки»[553], плохой подготовки батальона связи и высокой динамики боёв. Таким образом, устойчивая многоканальная связь была лишь с 6-м тк, а связываться же с корпусами Кривошеина и Черниенко, а также их управлениям со своими бригадами с каждым днём становилось всё сложнее. Из-за господства люфтваффе армейский авиаполк связи мог использоваться лишь ограниченно. Катастрофически не хватало автотранспорта, тем не менее именно офицеры связи были наиболее надёжным средством управления войсками в критические моменты при доставке важных приказов и распоряжений исполнителям. Основным каналом передачи и получения оперативной информации в войсках, оборонявших обоянское и прохоровское направления, стало радио, но в процессе боя часть радиостанций в соединениях вышла из строя. В частности, в районе села Яковлево 7 июля был подбит радийный танк командира 3-го мк, разбиты радиостанции штаба 1-й и 3-й мбр. Выступая перед командным составом 1-й ТА на совещании по итогам Курской битвы, генерал-майор С.М. Кривошеин отмечал[554]: «Управление в корпусе было организовано через командный и наблюдательный пункты. В мою оперативную группу на НП входили представители от оперативного и разведотелов, а также офицеры связи корпуса, частей и соединений, представители шифротдела, связи и две радиостанции. При отдаче распоряжений и получении информации широко применялся вызов командиров к радио. Но обеспечение корпуса рациями РСБ совершенно неудовлетворительное. Наличие в каждой бригаде по одной рации РСБ в штабе позволяет иметь твёрдую, устойчивую штабную связь, но отсутствие второй рации РСБ у комбрига не давало возможности установить командирскую связь между командиром бригады и командиром корпуса. Рация Р-9 на танке комбрига на практике работает надёжно только на расстоянии 4–5 км, поэтому в основном связь командира корпуса и командира бригады велась по штабной линии.

Расчёт радиосредств с нагрузкой на каждую радиостанцию 2–3 абонента себя не оправдал… запаздывали срочные сообщения от командиров бригад… В корпусе необходимо иметь не менее 8 радиостанций РСБ, из которых минимум две смонтированные на танках, а остальные на «Виллисах»[555].

Тяжёлое положение сложилось и в 31-м тк. Штаб 1 – й ТА был вынужден срочно сформировать группу из четырёх радиостанций большёй мощности типа РАФ и направить в корпус. Это в определённой мере выправило ситуацию в звене корпус – армия, но полностью отладить связь внутри корпуса, на уровне корпус – бригада – батальон, до конца операции так и не удалось.

Положенные по штату в оперативном отделе 1-й ТА 13 офицеров связи полностью решить проблему не могли, так как в особо напряжённые моменты рассылались для оперативного подвода к передовой двигавшихся из 38-й и 40-й А частей и соединений. 8-го и особенно 9 июля ситуация со связью сложилась очень тяжёлая. Начальник штаба генерал-майор М.А. Шалин был вынужден направить в войска весь состав штаба артиллерии для встречи и развёртывания подходивших иптап и иптабр, всех офицеров связи, часть оперативного отдела и ещё целый ряд офицеров других отделов были задействованы на передовой для отслеживания оперативной обстановки и передачи в управление.

В той обстановке большую нагрузку приняла на себя оперативная группа при командующем армией и его узел связи. М.Е. Катуков лично разыскивал снявшиеся с места штабы корпусов и даже бригад, устанавливал с ними связь, уточнял оперативную обстановку и тут же отдавал приказы. К сказанному добавлю, что не всегда устойчиво работала связь и с 6-м тк, бомбёжки стали главной причиной её нарушения. В отчёте армии указывается, что в среднем в светлое время суток отмечалось до 18 порывов армейских линий на смежных участках и до 3 – в ночное. Кабельно-шестовые линии разрушались сплошными участками до 3 км одновременно. Ещё до начала боёв из-за проблем с пополнением по приказу Военного совета фронта командование 1-й ТА перевело в тыловые части и подразделения, в том числе и батальоны связи, пожилых (50–53 года) красноармейцев, что заметно снизило оперативность наведения линий связи и их работу в процессе эксплуатации.

И без того до конца не отработанная система управления внутри 1-й ТА осложнялась отсутствием должного взаимодействия танковых и мехбригад со стрелковыми дивизиями 6-й гв. А. Её 90-я гв. и 67-я гв. сд вели боевые действия согласно распоряжениям и приказам 22-го гв. ск и 6-й гв. А. О том, насколько согласованно работали эти штабы, уже говорилось выше. Поэтому в случае отхода какой-либо части или соединения на общем фронте, соседи из другой армии, как правило, узнавали об этом последними, да и то от противника. Подобными неувязками успешно пользовался враг.

Помимо этого серьёзные проблемы возникли и с командирами тактического звена Воронежского фронта. Низкая теоретическая подготовка и незначительный практический опыт командных кадров, особенно в полках и батальонах, отрицательно сказывались на работе штабов, их оперативности, ответственности, глубине оценки ситуации и адекватности принимавшихся решений в оперативной обстановке. Откровенно плохо была налажена работа по сбору и передаче оперативной и разведывательной информации. Не было дня, чтобы командиры соединений, начальники штабов, начальники оперативных отделений, отделов и управлений всех уровней не направляли подчинённым грозных указаний и распоряжений: прекратить волокиту и заняться работой – систематически собирать, обрабатывать и своевременно докладывать данные о действиях своих подразделений и войск противника. Нередко вышестоящее командование сутками не могло добиться внятного доклада об оперативной обстановке на многокилометровых участках обороны. Комкоры и комдивы были вынуждены высылать офицеров связи (штат которых, естественно, не резиновый) в те дивизии и полки, где командиры, имея все средства под рукой, безответственно относились к своим прямым обязанностям, а нередко игнорировали приказы и просто хитрили в передаче объективной и всесторонней информации наверх.

Старшие офицеры и генералы корпусных и армейских управлений, бросая всё, ехали на передний край, чтобы разобраться в происходящем. А донесения отдельных командиров были похожи на творение прозаика, а не на боевой документ. Это относится как к их содержанию, далёкому от реальности, так и к языку, в котором вместо точных и лаконичных фраз встречались выражения «сражались как богатыри», «многочисленный противник уничтожен», «противнику нанесён значительный вред, его потери уточнить невозможно из-за занятия им поля боя». Приведу выдержку из боевого распоряжения начальника штаба 71-й гв. сд подполковника П.И. Любомудрова, в котором он даёт красноречивую характеристику работы своих подчиненных:

«1. В результате напряжённых боёв с 4 по 7.7.43 г. части дивизии проявили исключительный героизм по отражению вражеских атак, однако ряд грубейших недостатков в боевой деятельности войск часто приводит к нехорошим последствиям, а подчас ставит войска в тяжелые условия ведения боя. К таким недочётам относятся:

A) несвоевременная информация об обстановке нижестоящего штаба дивизии, а подчас совершенно не информируют об обстановке, особенно соседних частей. Так, например 219-й гв. сп отдал противнику выс. 235.6 и об этом не доложил, 213-й гв. сп допустил выход двух батальонов противника к Дмитриевке и доложил только тогда, когда создалась угроза захвата противником Дмитриевки. Указанное явление не дает возможности командованию дивизии своевременно влиять на ход боёв.

Б) Штабы полков не ведут разведку, в силу чего не вскрывают своевременно намерений противника, благодаря чему при действиях противника сталкиваются с целым рядом неожиданностей и внезапностей.

B) Плохо организовано взаимодействие со средствами усиления и поддерживающими средствами, командиры частей зачастую не знают, кто находится от них справа, слева и сзади, кто и какие задачи выполняет, а потому не могут правильно использовать общее усилие по уничтожению врага.

Г) Силы врага, как правило, переоцениваются при явной недооценке своих войск, как правило, там, где наступает рота, считают, что наступают батальоны, требуется поддержка огня PC, в то время как для надежного уничтожения или подавления вполне достаточно своих огневых средств.

Д) Частая смена КП и НП частями без разрешения штадива, не обеспечивает непрерывной связью штабы полков со штабом дивизии и может привести к полной потере связи.

Е) Командиры частей при введении в бой своих резервов для восстановления сил положения после выполнения их задач на свое место не отводятся, и командиры частей остаются без резерва, а стало быть, в необходимых случаях не имеют средств, для того чтобы повлиять на исход боя.

Ж) О понесенных потерях за день в живой силе и технике, о боеготовности и безопасности части командиры частей не доносят, ставят командование дивизии в затруднительное положение при принятии решения.

3) При изменении в расположении боевых порядков, при смене рубежа командиры частей не представляют схем расположения частей, очевидно, не требуют указанных схем от подчиненных им подразделений, а поэтому сами подчас не знают истинного положения своих подразделений в той или иной обстановке, что приводит к исправлению принимаемых решений и неправильному использованию последних в бою»[556].

Особая тема – деятельность разведорганов в звене бригада – дивизия – корпус. Вообще работа войсковой разведки Красной Армии к этому моменту была ещё не налажена должным образом. Главная проблема – кадровое обеспечение. Даже в штабах армий и фронтов разведподразделения не были полностью укомплектованы личным составом. И на фоне этого отмечалась высокая текучка опытных кадров. Командованию не удавалось сформировать и поддерживать стабильный состав опытных командиров-разведчиков во всех разведотделах соединений и объединений. Кроме того, точно такие же проблемы существовали и в управлениях штаба фронта. Судя по обнаруженным документам, в работе по организации разведки отсутствовал системный подход. В ряде случаев как к комплектованию личным составом и материально-техническими средствами разведподразделений, так и к подбору, подготовке, обучению и сбережению офицеров-разведчиков относились откровенно наплевательски. Такое нетерпимое положение дел в войсках беспокоило Генеральный штаб, и его руководство пыталось выправлять положение. Так, 5 января 1943 г. заместитель начальника Управления войсковой разведки генерал-майор Л.В. Онянов направил начальникам штабов и разведывательных управлений, отделов фронтов и армий следующее письмо:

«1. Практика показывает, что с началом активных боевых действий наших войск разведотделы штабов фронтов и армий теряют между собой взаимную связь. Вместо того, чтобы своевременно поступившие сведения войсковой разведки помогали командованию и Генеральному штабу предвидеть характер действий противника, они (сведения) из-за опоздания становятся малоценными, отсюда оперативная разведка лишает фронт и Генштаб возможности анализировать обстановку.

2. До сих пор остаётся положение, когда дивизии противника при стабильном положении фронта не отмечаются в течение 15–30 дней, а во время наступления оказывающие сопротивление части противника не опознаются в течение 1–2 суток.

Необходимо:

1. Обеспечить возможность регулярной связи между разведотделами штабов и армий, выделив для этого положенное время пользования прямым проводом и телефонами, но не реже трёх раз в сутки.

2. Кроме того, начальникам разведотделов штабов фронта и армии использовать для связи все дублирующие и дополнительные средства (авто и мотоциклы).

3. Помня, что действующий перед ними противник обладает большой манёвренностью, необходимо не реже одного раза в течение 3–5 дней проверять наличие дивизии противника перед фронтом. Для быстрого установления нумерации частей противника на поле боя выделить группу захвата пленных и сбора документов у убитых и раненых, добиться беспрерывности деятельности этой группы»[557].

Все перечисленные в письме проблемы и недочёты были характерны для войсковой разведки Воронежского фронта. В первую очередь это касалось разведотделов штабов родов войск. На протяжении нескольких месяцев они до конца не были укомплектованы, разведданные не собирались в необходимом объёме и не систематизировались, практически не велось обобщение боевого опыта. Командование родов войск фронта не оказывало необходимую помощь корпусам и армиям в налаживании работы разведки, проявляли инертность и безынициативность. В аналитические подразделения нередко попадали люди, далёкие от этой работы, не имевшие ни навыков, ни способностей к её выполнению. Текучка кадров в разведывательных отделах (отделениях) штабов всех уровней была высокая. Были случаи, когда начальники разведорганов даже корпусов менялись по несколько раз в месяц. Ряд начальников штабов соединений, в обязанности которых входил сбор информации о противнике, без должного внимания относились к проблемам и нуждам офицеров-разведчиков. Приведу выдержку из докладной записки начальника разведотдела штаба БТ и МВ Воронежского фронта подполковника П.И. Шульженко[558]:

«Приказ НКО № 0072 от 19.04.43 г. о мероприятиях по улучшению разведдеятельности войск Красной Армии в бронетанковых и механизированных войсках Воронежского фронта не выполняются. Причиной всему является:

а) безответственность и попустительство со стороны начальника штаба ВТ и МВ фронта полковника Маряхина[559], начальников штабов ВТ и МВ армий, отдельных начальников штабов тк, мк, танковых бригад и их командиров. Нежелание с их стороны по-настоящему руководить разведкой, по-отцовски проявить заботу в воспитании кадров разведчиков;

б) не представляют условий и материальных возможностей начальникам разведки (снизу доверху) руководить и своевременно контролировать ход боевой деятельности подчинённых разведорганов и разведподразделений. Кратко приведу несколько примеров:

По правилам военного времени все войска, находящиеся в первой и во второй линии обороны, всеми способами должны добывать сведения о противнике, изучать его оборону, знать намерения противника и доносить об этом вышестоящему штабу. Однако среди бронетанковых войск нашего фронта дело обстоит иначе. Табель срочных донесений по противнику уже 3 месяца штабами ВТ и МВ армий, штабами танковых бригад и отдельных танковых полков не выполняется. Обследованием войск установлено: штабы ВТ и МВ армий, штабы танковых бригад, отдельных танковых полков совершенно не занимаются изучением противника, не знают и не хотят знать систему его противотанковой обороны даже на вероятных своих направлениях. Спрашивается: о чем же они будут докладывать вышестоящему штабу? Практика боев с противником показала, что, благодаря этому безобразию, танковые войска действуют вслепую и несут ненужные потери. Я не раз обращался к полковнику Маряхину с требованием заставить нижестоящие штабы танковых войск и их командиров по-настоящему заниматься разведкой. Всех виновных в нарушении приказа НКО № 0072 строго наказать, однако на этот счет ответы поступили: основные наши войска находятся в резерве и требовать от них какие-то разведсводки не нужно». И прочее. Это значит, что не нужно заставлять штабы изучать и знать противника?

2. Проводимые мероприятия по оздоровлению разведдеятельности в бронетанковых войсках, как правило, начальником штаба Маряхиным не поддерживаются, а, наоборот, прямо или косвенно с его стороны игнорируются. Так, например, согласно директиве № 1102660 от 2.5.43 г. штаба ГУ ВТ и МВ КА к 1.7.43 г. штабом ВТ и МВ КА выпускается наставление по разведслужбе в бронетанковых и механизированных войсках Красной Армии. Это директива обязывала всех начальников штабов бронетанковых войск под их личную ответственность и при непосредственном участии составить проектные материалы, привлекая для этой цели командиров всех степеней, имеющих богатый опыт Отечественной войны, и обобщённый и тщательно обработанный материал представить в срок по назначению.

Чувствуя попустительство по части разведки со стороны Маряхина, все штабы ВТ и МВ армии и танковых корпусов указанный материал представили в штаб ВТ и МВ фронта недоброкачественный и с опозданием на 5 суток. Данный материал составлен (сверху донизу) только работниками разведотделов, подчас ни имевших никакого практического опыта в боевой работе. Бронетанковые войска 40-й армии и их штаб никакого участия в составлении материала для указанного наставления по разведслужбе не принимал, так как на полученной директиве командующий БТМВ армии генерал-майор танковых войск

Иванов наложил резолюцию своему начальнику штаба: «Доложите Маряхину, что у нас некому составлять материал по разведке». На этом реализация директивы в войсках армии была закончена. Узнав об этом безобразии, я доложил Маряхину и просил принять соответствующие меры, однако и на этот раз никаких мер не принято.

3. Разведотделам и разведподразделениям в частях и соединениях фронта со стороны штабов и отдельных командиров не отдаётся должного внимания в деле их дальнейшего воспитания и роста. Все отдано на совесть и инициативу начальников разведки, которые в силу своей неопытности и недостаточной своей подготовленности не в состоянии поднять на должную высоту разведслужбу корпуса – бригады.

Имеют место случаи нетерпимого отношения к командирам. Так, например, в 5-м гв. Стк только с 1 мая по 14 июля сего года командование корпусом отстранило от работы трех начальников РО штаба данного корпуса – подполковника Водейко, майора Поветкина, майора Ефремова как не справившихся со своими обязанностями. Дело не в том, что Водейко, Поветкин и Ефремов плохие командиры-разведчики, а дело в том, что ими никто по-настоящему не руководил и не заботился о дальнейшем их воспитании. На днях я тщательно обследовал условия работы РО 5-го гв. Стк и установил, что работники отдела при оказании им повседневной помощи со стороны начальника штаба корпуса со своими обязанностями блестяще могут справиться, однако со стороны штаба этой помощи и руководства нет. РО – самый неавторитетный отдел в корпусе, никакого ему предпочтения не отдаётся. Для проверки разведподразделений бригад работники РО выходят на дорогу, останавливая попутные машины для того, чтобы добраться до бригады, так как для этой цели, как правило, штаб подвижных средств не выделяет. И только после моего вмешательства в распоряжение РО выделили один мотоцикл – одноместный без коляски, которым РО не могут управлять.

Подобные материальные условия в работе РО имеют место в остальных частях и соединениях бронетанковых войск фронта.

Не в лучших материальных условиях и я, как начальник РО штаба ВТ и МВ фронта, провожу свою работу. Не всегда предоставляется возможность своевременно выезжать в войска для проверки и контролирования хода боевых действий разведорганов и разведподразделений, так как по делам разведывательной службы почти никогда транспорт мне не представляется, а только приходится использовать попутные машины. Зато начштаба полковник Маряхин сверх всякого штаба имеет лично у себя две машины и один мотоцикл.

4. В своём приказе № 0072 Народный комиссар обороны Маршал Советского Союза то в. Сталин категорически запретил использовать не по назначению командиров-разведчиков, однако, несмотря на это, в бронетанковых войсках Воронежского фронта, благодаря такому отношению к разведслужбе и командирам-разведчикам со стороны перечисленных лиц и штабов, продолжается разбор квалифицированных кадров разведчиков. Командиры-разведчики изыскивают всякие способы для ухода с разведработы на другие должности. Так, только за последние 1,5 месяца два квалифицированных командира-разведчика ушли на другую работу (майор Поветкин, капитан Шабалов), в то время когда фронту недостаёт несколько командиров-разведчиков.

Все мои попытки и требования прекратить подобное безобразие по разваливанию разведки ни к чему не привели, кроме как к обострению отношений с начальником штаба Маряхиным…

Почти весь период зимнего наступления войск фронта подчиненный мне отдел состоял из начальника РО – меня и переводчицы, то есть был укомплектован на 40 %. Напряжённая боевая работа заставляла меня неоднократно ставить вопрос перед начальником штаба Маряхиным об укомплектовании РО. Но, несмотря на все возможности, отдел остался в прежнем составе вплоть до окончания операции. Подобные условия боевой работы мне создал полковник Маряхин, причем сознательно и в период наступления немцев на Белгородском направлении с 5.7.43 г., т. к. один из моих помощников был послан на период боев в танковый корпус в качестве офицера связи, второй помощник с 5.7 по 12.7 работал в комиссии по проверке секретного делопроизводства. Причем характерно отметить, в комиссии работал один он, не считая начальника секретного сектора, старший мой помощник до 12.7 отсутствовал по уважительной причине. Я обратился к Маряхину – как же, мол, быть? При полном моем желании и максимальном напряжении сил я не в состоянии один по-настоящему охватить всю работу в такой напряженный период. Ответ последовал – справишься. Да, как видно, разведслужба и все вытекающие отсюда неприятные последствия Маряхина не касаются.

Все мои попытки и требования прекратить подобное безобразие по части разведки ни к чему не привели, кроме как к обострению взаимоотношений с начштаба полковником Маряхиным.

Я пытался не раз докладывать о подобных нетерпимых безобразиях еще бывшему командующему БТМВ фронта генерал-майору т/в Радкевичу, который неохотно выслушивал мои доклады, направлял меня разрешать эти вопросы к начальнику штаба, считая, что все это мелочи, по которым я не могу договориться с Маряхиным»[560].

На первый взгляд этот документ может показаться кляузой на начальника, с которым подполковник не смог установить рабочие отношения. Но высказанные в докладной проблемы практически полностью были повторены в директиве по итогам летнего и осеннего периода боёв командующего БТ и МВ Красной Армии генерал-полковника Я.Н. Фёдоренко, которую он направил в действующую армию в октябре 1943 г. Следовательно, подобное отношения к разведслужбе было характерно не только для Воронежского фронта.

Был ещё одна негативная особенность советской войсковой разведки, снижавшая её эффективность, – это склонность к преувеличению сил противника. Правилом «Лучше прибавить, чем недосчитать» руководствовались все её подразделения. Зная это, некоторые командиры не доверяли собранной разведкой информации и действовали на свой страх и риск. Немало было и тех, кто просто не умел эти разведанные правильно использовать в боевой работе. Вот документ, который ярко демонстрирует систему работы разведки основного соединения армии Катукова – 3-го мк генерал-майора С.М. Кривошеина в самый напряженный и драматический момент Курской битвы – с 6 по 15 июля 1943 г. Это докладная записка офицера РО 1-й ТА майора Осауменко, который находился в это время в штабе корпуса, на имя начальника 1-го отделения разведотдела штаба 1-й ТА подполковника Андриянова:

«1. С началом ввода корпуса в бой с наступающим противником постоянной, нормальной связи РО корпуса со штабами бригад или, вернее, с помощниками начальников штабов по разведке и разведподразделениями не имел. В результате отсутствия нормальной связи Управление или, вернее, руководство РО корпуса разведдеятельностью бригад осуществлялось плохо.

Помощники начальников штабов бригад хотя и организовывали разведку в процессе боя, высылали дозоры, вели наблюдения и имели значительные данные о противнике, его группировке и действиях перед бригадами, но эти данные не обрабатывались и в РО корпуса своевременно не передавались. В лучшем случае эти сведения попадали в оперативный отдел бригады, а последний передавал их в оперативный отдел штаба корпуса устно, по телефону или зашифрованными по радио в общем боевом донесении. Эти сведения в РО корпуса не попадали. РО корпуса связи с оперативным отделом как следует не налаживал, в результате зачастую не был в курсе обстановки на поле боя.

2. Разведбатальон РО корпуса использовался начальником РО исходя из обстановки, но должного эффекта высылаемые разведорганы не дали для штакора. Из-за плохой организации связи донесения и результаты разведки представлялись несвоевременно (или, вернее, редко). Больше всего докладывались данные о результатах разведки после возвращения группы с выполнения задания.

3…Несмотря на то, что в РО корпуса количество работников составляет положенное по штату и обязанности по штату распределены, работники отдела не стремились работать так, как требовала того обстановка. Не было стремления организовать работу так, чтобы как можно больше давать сведений о противнике своевременно кому положено, их обрабатывать и передавать в РО армии.

Имелись факты, что захваченные документы противника на поле боя у подбитого танка по несколько часов, а то и суток находились то в оперативном отделе, то в отделе контрразведки. Но и после того как эти документы попадали в РО, их отправляли в РО армии через ПСД[561], в то время как эти документы необходимо было направлять срочно нарочным.

Ввиду перегрузки телефонной сети связи РО корпуса с РО армии связь держать было трудно. Такие средства связи как мотоцикл, мотоциклетный батальон РО корпуса не использовал.

Плохо был организован даже такой вопрос как отдых работников РО корпуса. С началом боевых действий в течение двух суток никто из работников РО штакора не отдыхал, а после имел место случай, что, выбившись из сил, на некоторое время засыпали все, не оставив ни одного дежурного работника у телефона. И к тому же несколько дней телефон отдела не был подключен в сеть, и разговоры велись с аппарата оперативного отдела»[562].

Сразу отмечу, это не документ какого-либо расследования, а тем более он не имел цели опорочить кого-либо. Подобные поездки штабных командиров в нижестоящие подразделения практиковались и в других армиях и имели целью улучшить качество их службы. Докладная найдена в обычном деле разведотела армии, она явно носит информативный характер и готовилась для того, чтобы руководство разведки армии имело представление о стиле работы разведки корпуса, его проблемах, слабых местах.

Нелучшим образом была налажена работа по изучению противника и в 6-й гв. А. Точнее, как таковой её не было вообще, офицеры РО корпусов в основном занимались наблюдением за неприятелем и полем боя, о какой-либо системной работе в тылу врага речи не было. Так, командир 22-го гв. ск генерал-майор Н.Б. Ибянский после завершения первой фазы Курской битвы был вынужден обратиться к командарму И.М. Чистякову с просьбой о замене начальника разведки. В представлении он отмечал, что майор Б.И. Дубнер проявил себя безынициативным и неэнергичным руководителем. Он плохо занимался организацией службы и не оказывал должной помощи командиру корпуса. Дело в том, что начальник штаба этого соединения даже в ходе боёв периодически входил в запой, надеяться на какую-либо эффективную работу отделов штаба не приходилось[563]. Это лишь небольшая часть того огромного информационного потока, который получал в это время Н.Ф. Ватутин.

Принимались ли какие-либо меры к кардинальному изменению сложившейся ситуации? Попытки были и не однажды, пример того приказ НКО № 0072, но, к сожалению, как показали события, ни до начала Курской битвы, ни сразу после завершения видимых изменений в вопросе совершенствования войсковой разведки добиться не удалось. А по некоторым направлениям ситуация даже ухудшилась несмотря на то, что этим вопросом весной 1943 г. занимался лично И.В. Сталин.

Уже на третий день наступления ГА «Юг» серьёзной проблемой стали чрезвычайные происшествия в войсках на переднем крае. Из-за неувязок между командованием разных частей и соединений, ошибок, а порой из-за разгильдяйства, безответственности и халатного отношения к своим обязанностям наши подразделения начали вступать в бой между собой. Особенно этим грешили танкисты и летчики. С увеличением плотности войск на участках обороны 1-й ТА, 6-й гв.,7-й гв. и 69-й Аза счёт прибывавших полков и бригад из 38-й, 40-й А и резерва, количество боестолкновений увеличивалось в разы, а налёты авиации на позиции собственных войск росли подобно снежному кому.

Первые два боя с человеческими жертвами между танковыми подразделениями фронта произошли уже 7 июля 1943 г. В сумерках во время марша 192-й отбр через излучину р. Пена (левый фланг 1-й ТА) экипаж Т-34 191-го батальона 200-й тбр 6-го тк, занимавший здесь оборону, уничтожил танк её 417 тб МЗс, которым командовал лейтенант Фатахов, второй – подбил. Погибли механик-водитель и радист, легко ранен командир первой машины, убит командир второй боевой машины – лейтенант Матюшенко. При расследовании выяснилось, что танкисты «тридцатьчетверки» 200-й тбр ночью спутали американские боевые машины с немецкими. Решив, что произошёл прорыв, они открыли прицельный огонь, хотя колонна 192-й отбр шла из их тыла, где противника быть не могло[564].

Второе ЧП произошло в полосе 7-й гв. А. Здесь бой разгорелся днём между частями, которые друг другу были известны. Из донесения командира 262-го оттпп: «…В 21.00 6.7.43 г. из-за отсутствия пехоты 81-й гв. сд танки 1-й роты в количестве 4 КВ сменили рубеж обороны и перешли в район Большая Игуменка. В 12.00 7.7.43 г. артиллерия 81-й гв. сд открыла огонь по танкам 1-й роты. В результате массированного артиллерийского противотанкового огня со стороны противника и своей артиллерии 3 танка 1-й роты были разбиты. Убито: среднего комсостава: командир танка лейтенант Гуров, командир танка лейтенант Пинарский, младшего начсостава: старший сержант Ковалёв, гв. старшина Дюбин. Тяжело ранены: лейтенант Шамаров, старшина Елин, младший механик-водитель. Разыскиваются: командир роты ст. лейтенант Белов с машиной, командир роты ст. лейтенант Косенов»[565].

В следующие дни число подобных происшествий, соответственно и жертв, выросло в несколько раз. Так, например, утром 8 июля 100-я тбр вступила в бой со всё той же 192-й отбр и одновременно с подразделениями 242-й тбр родного 31-го тк[566]. Причина та же: сначала спутали американские танки с немецкими, а затем, вероятно, в горячке боя не поняли, что бьют уже и по «тридцатьчетверкам». А во второй половине этого же дня 99-я тбр 2-го тк атаковала подразделения 285-го сп 183-ю сд 69-й А, которые находились в траншеях первой линии, обороняя ближние подступы к станции Прохоровка (8 км западнее)[567]. Здесь уже счёт погибших и раненых шёл на десятки. Из внеочередного боевого донесения № 05 командира 183-й сд генерал-майора А.С. Костицына на 5.00 9 июля:

«1. В 16.00 8.07.43 г. со ст. Прохоровка [из тыла. – З.В.] в направлении отметки 241.6 с КП 285-й сп был услышан шум моторов. Шли танки, которые развернулись в боевой порядок, открыли сильный артиллерийский огонь по нашим боевым порядкам, роте ПТР, пушкам, стоящим на ОП, и по НП. Продвигаясь в направлении Васильевки, танки своим огнём сожгли несколько домов и подожгли один танк 10-го тк (сосед справа, Васильевка). После чего эти же танки обрушили огонь по нашим боевым порядкам на 1-й сб 285-го сп и начали давить бойцов своими гусеницами в окопах, особенно в 3-й и 5-й ср. Вследствие чего в ответственный период наступления для восстановления прежних рубежей были нарушены наши боевые порядки – 3-й ср, а также 4-й и 5-й стрелковых рот в особенности.

Танки шли без всякого руководства, не соблюдая боевого порядка и строя. Попытки командования 285-го сп объяснить танкистам положение, последние, не обращая внимания, продолжали огонь по нашим боевым порядкам. Командование полка разослало командиров по идущим танкам с задачей объяснить свои боевые порядки и обстановку – с требованием немедленного прекращения огня. Командиры танковых рот ответили, что им поставлена задача: наступать в направлении Андреевка – Васильевка и дополнительная задача наступать на Грезное, продолжали вести огонь и наступление на подразделение 285-го сп и 11-й бригады [11 мсбр 10 тк. – З.В.], которая стояла в Васильевке.

Наступающие танки были 99-й тбр 2-го тк. Командир корпуса – генерал-майор Попов. Из доклада начальника штаба 99-й тбр капитана Пинюк: задача на наступление бригаде ставилась лично командиром 2-го тк генерал-майором Поповым: «…противник находится в селах Андреевка, Васильевка, Козловка, Грезное. И мы действовали согласно поставленной задаче».

По неполным данным от огня своих танков подразделения полка имеют потери: 25 человек убито, 37 ранено. Потери личного состава подразделений полка в основном по 3-й и 5-й ср главным образом получились по вине 99-й тбр, командование которой не уяснило себе обстановки, не предупредило о предстоящем наступлении меня, командование бригады пошло в наступление по нашим подразделениям 285-го сп. В результате чего расстреляли бойцов, и подавили гусеницами танков в окопах, и подорвали свои танки на наших минных полях…»[568].

А вот как описывали участие в боевых действиях 8 июля 99-й тбр офицеры её штаба: «99-я тбр бригада вступила в бой в направлении отм. 258.2, Тетеревино, Лучки. Она наступала во втором эшелоне за 169-й и 26-й тбр… по существу без всякой подготовки, не имея представления о противнике и своих войсках, действующих впереди и на флангах. При достижении действующей впереди 169-й тбр рубежа свх. «Комсомолец» противник, обстреливая танки артиллерией, тяжелыми миномётами и закопанными в землю танками Т-6, начал производить массированные налёты самолётами Ю-88 и противотанковыми Ю-87… Налёт авиации усиливался по мере продвижения бригад вперед, и примерно к 18.00 8 июля 1943 г. эти налёты превратились в беспрерывную атаку с воздуха… Наша авиация активности не проявляла.

Командир 1-й тб, наступая в первом эшелоне за 169-й тбр, ещё в момент развёртывания батальона на исходном рубеже для атаки (ж.д. будка, 500 м севернее Ивановский Выселок) взял неправильное направление и вышел к ж.д. будке в 2 км южнее Ивановский Выселок. Командование бригады срочно направило 2-й тб вместо 1-го тб наступать в первом эшелоне. 1-й тб был остановлен, и ему было дано направление наступать на юго-западную опушку рощи свх. «Комсомолец». Таким образом, 1-й тб оказался во втором эшелоне.

В районе шоссейной дороги командир 1-го тб натолкнулся на колонну 26-й тбр, зная, что 26-я тбр должна действовать справа. Тогда командир 1-го тб повернул колонну и стал наступать по обочине шоссе в направлении

Тетеревино. На подступах к выс. 258.2 батальон встретил огонь двух танков Т-6. Завязалась перестрелка, и 1-й тб, понеся потери в танках, откатился на западную опушку леса свх. «Комсомолец» и вёл огонь с места.

2-й тб, двигаясь за 169-й тбр, вышел на северо-западные скаты выс. 258.2 и, встретив сильный огонь с высот 224.5 и 258.2, спустился в восточную часть Яра Заслонный, потеряв при этом 2 Т-70, занял удобные позиции вместе с 10 танками 169-й тбр и 15-го гв. отпп (остальные частью были подбиты и сожжены, частью заблудились [и вели бой с 285-м сп. – З.В.].

Мотострелковый батальон и рота ПТР, двигаясь десантом на танках 1-го и 2-го тб, с начала налёта авиации противника бросили танки, раздробленные на небольшие изолированные группы (6-10 человек), вместе с пехотой других частей в беспорядке укрывались от налёта авиации противника. Командир мспб, имея при себе минроту, потерял управление батальоном и вместе со своим штабом занялся сбором своих людей. Этим, по существу, занимался и штаб бригады…

Огневой бой наших танков и артиллерии с танками и артиллерией противника в условиях ожесточённых налётов авиации противника продолжался до поздней ночи. К этому времени, усилиями командования батальонов и штабрига, удалось собрать пехоту. В бою 99-я тбр потеряла 21 Т-34 – подбитыми и сожжёнными и 2 Т-70. Убито бойцов и командиров – 21 человек, ранено – 53 человека»[569].

Комментировать документ излишне. Добавлю, что не только экипажи танков и мотострелки не знали оперативной обстановки, не имели карт местности (!), по которой наступали, но и сам генерал А.Ф. Попов не уточнил у командира 285-го сп подполковника А.К. Карпова, КП которого находился в совхозе «Сталинское отделение» (практически рядом с КП 2-го тк), оперативную обстановку и

место расположения подразделений полка. Эти просчеты и несвоевременное выполнение лично командиром корпуса боевого приказа командующего фронтом стали предметом расследования комиссии штаба фронта. По результатам её работы уже после завершения оборонительной фазы Курской битвы, 30 июля 1943 г., Н.Ф. Ватутин подписал приказ № 00212, в котором говорилось:

«7 июля сего года в 21.00 командир 2-го танкового корпуса генерал-майор Попов получил мой приказ – сосредоточить корпус в районе совхоза «Сталинский», занять исходное положение и быть готовым к атаке 8 июля в 10.30.

Получив этот приказ, генерал-майор Попов не принял надлежащих мер к организации встречного боя, не установил связь с командирами пехотных частей, не выяснил положение соседей, хотя имел к этому полную возможность, так как в г. Короча встречался с командующим 69-й армией генерал-лейтенантом Крючёнкиным, войска которого занимали назначенный корпусу район действия.

Имея в своём распоряжении 12 часов до момента готовности корпуса к атаке, генерал-майор Попов не использовал это время для надлежащей организации боя. Свой приказ на наступление он отдал только 8 июля в 9.30, то есть за час до атаки. В силу этого командирами бригад не была обеспечена боевая разведка, не проводилась рекогносцировка местности, не был установлен передний край нашей обороны, а подразделениям 99-й тбр был определен фронт наступления, фактически занятый нашими войсками.

В результате танки 99-й тбр прошли с боем через боевые порядки 285-го стрелкового полка 183-й сд, при этом убито 25 человек, ранено 40 человек. За такое преступное отношение к организации боя командир 2-го тк генерал-майор Попов заслуживает самого сурового наказания вплоть до предания суду Военного трибунала.

Учитывая, что в последующих боях генерал-майор Попов проявил себя смелым, решительным командиром,

обеспечил успешное выполнение поставленных перед ним боевых задач, чем искупил вину.

Приказываю: генерал-майору Попову за допущенные им серьёзные нарушения объявить выговор. Обратить внимание командиров всех степеней на необходимость уделять более серьёзное внимание увязке своих действий с соседями»[570].

Бесспорно, вина комкора очевидна. Тем не менее, ответственность за плохо налаженную работу отделов штаба корпуса по подготовке и доведению до войск боевых документов, офицеров связи и разведки, неподготовленность войск к ответственному бою 8 июля вместе с ним должны были разделить и офицеры управления соединения во главе с начальником штаба полковником В.В. Кошелевым, а также командный состав танковых бригад. Обнаруженные документы свидетельствуют, что руководство бригад этого соединения не всегда точно и чётко исполняли свои служебные обязанности. Они нередко стремились уклониться от получения боевых задач, перекладывали свои обязанности на подчиненных, которые по статусу были не в состоянии их выполнить, иногда просто пьянствовали. Поэтому часто гибли люди и страдало дело. Комкор Попов лучше, чем кто-либо, знал возможности и характеры своих подчинённых и, как мог, старался работать с ними, воспитывать, учить и жёстко требовать. Когда же терпения не хватало, то появлялись следующие распоряжения:

«Командирам 15-го гв. отпп, 99-й, 26-й и 169-й тбр, 58-й мсбр.

Первое. Я крайне возмущен организацией радиосвязи в бригадах. В течение сегодняшней ночи мне лично с трудом удалось вызвать на радиостанцию для переговоров командиров и начальников штабов бригад. Командиры и их штабы дошли до такой наглости, что, видимо, умышленно не хотят по радио доносить о положении частей.

Да они и не могут доложить, потому что штабы находятся в 25 км от передовых боевых порядков (99-я тбр). Если дальше будет продолжаться такая связь, буду вынужден начальников штабов и начальников связи отдать под суд.

Второе. Приказываю: выделить постоянных ответственных штабных командиров, не ниже как зам. начальника штаба, и держать их постоянно на рации, обязать постоянно и своевременно докладывать о положении своих частей в штаб корпуса. Радиостанция обязательно должна быть связана с телефоном, командиром и штабом. Получается абсолютная чертовщина, оставляют одних радистов, а остальные все спят, и нигде их не найдёшь.

Третье. Штабы соединений до того заврались, что незнание положения своих частей стали прикрывать тем, что радиостанции находятся в движении, – это величайший позор и стыд для штабов»[571].

2-й тк не был передовым, но и в хвосте не плёлся. За участие в разгроме противника на Огненной дуге А.Ф. Попов бы награждён орденом Красного Знамени, а в сентябре 1943 г. корпус (в том числе и 99-я тбр) был переформирован в гвардейский[572]. Поэтому организации боя его войск в это время ненамного отличалась от системы подготовки боевых действий других подвижных соединений Красной Армии. Например, в тот же день, 8 июля, на другом участке фронта, в полосе 6-го тк генерал-майора А.Л. Гетмана, произошло схожее происшествие. Под огнём собственной артиллерии погиб один из танковых асов армии Катукова, командир роты 200-й тбр 6-го тк ст. лейтенант Я.Т. Кобзарь, экипаж которого только за одни день 8 июля подбил и уничтожил 17 вражеских танков[573]. А до этого на его личном счету числилось 7 немецких танков. Из донесения начальника политотдела 1-й ТА полковника А.Г. Журавлева: «…Следует отметить, что в некоторых частях из-за отсутствия чёткой согласованности в боевых подразделениях были случаи открытия огня по своим танкам. Например, отважный командир роты Кобзарь, уничтоживший со своей ротой 20 танков противника, 8 июля в 21 час, после боя, стал подниматься в гору по направлению своих частей. Орудийный расчёт одной из батарей принял танк Кобзаря за неприятельский, без команды открыл по нему огонь, в результате чего Кобзарь был убит»[574].

Однако эти происшествия не идут ни в какое сравнение с ошибками, которые допускали лётчики 2-й ВА. Первые налёты Ил-2 на позиции своих войск были отмечены тоже 7 июля. В донесении командира 148-го отп 7-й гв. А указано, что в 11.00 штурмовая авиация при поддержке истребителей бомбила и обстреливала его роты у выс. 191.8, а также район расположения бригад 2-го гв. Тацинского танкового корпуса. На следующий день экипажи 1-го шак вновь прошлись огнём бортового оружия по боевым порядкам Тацинского корпуса, а затем переключились на бригады 3-го мк. 9 июля отдельные ошибки пилотов слились в сплошной поток бомбоштурмовых ударов по соединениям 1-й ТА и 6-й гв. А на прохоровском и обояньском направлениях. Но если штурмовку войск на переднем крае можно было объяснить высокой динамикой боя, за которой не успевали следить штабы авиачастей, и отсутствием сети авианаводчиков, то причину бомбардировок объектов в собственном тылу на расстоянии почти сотни километров от линии фронта понять трудно. Приведу лишь несколько сообщений, поступивших в штаб Воронежского фронта только за 9 июля:

– 5.20. 8 Ил-2 штурмовали 26-ю гв. тбр 2-го гв. Ттк (убит 1 человек, ранено – 12) в район с. Озерово, а также штаб этого корпуса в селе Сажное[575],

– 5.50. 5 Ил-2 обстреливали из пушек, пулемётов и бомбили расположение подразделений 4-й гв. тбр 2-го гв. Ттк[576],

– 8.45. 18 штурмовиков Ил-2 бомбили район ст. Прохорова, на тот момент станция снабжения 6-й гв. А[577],

– 15.30. 6 Ил-2 бомбили район х. Грушки (рядом со ст. Прохоровка[578]),

– 18.32. 13 Ил-2 бомбили район Ольховский, Пересыпь (ближний тыл 6-й гв. А)[579],

– 19.32. 8 самолетов Ил-2 бомбили в собственном тылу железнодорожную станцию Кривцово (80 км от линии фронта)[580].

Были и более масштабные налёты на свои войска, например на 69-ю А. Так, в 2.58 9 июля её начальник штаба полковник С.М. Протас направил в штаб фронта и одновременно командующему 2-й ВА следующую шифровку: «Прошу: 9.7. 43 г. бомбардировать танки и пехоту противника:

А) Прохоровка,

Б) Беленихино – Короча, с предварительной доразведкой и вызовом с КП командарма.

Прикрыть с воздуха боевые порядки армии.

Направить оперативную группу ВВС со средствами связи на КП командарма»[581].

О том, как была выполнена эта просьба, свидетельствует второе письмо начштаба 69-й А за № 110960 в адрес начальника штаба Воронежского фронта и командующего 2-й ВА:

«С 7.00 до 9.00 до 60 Ил-2 бомбардировали боевые порядки 285-го сп, 295-го сп 183-й сд в пунктах: Васильевка, свх. «Комсомолец», выс. 241.6, ущерб выясняем.

Прошу информировать, по чьей заявке бомбардировали данные пункты»[582].

Что помешало штабу воздушной армии уточнить оперативную обстановку в полосе, где предполагалось нанести столь сильный удар, непонятно. Неясно, почему штаб 1-го шак проигнорировал пункт письма о «доразведке» целей, а сразу с утра отдал приказ провести штурмовку рубежей. Во что превратили два полка «Ильюшиных» за два часа интенсивных ударов окопную систему, блиндажи и минные поля двух полков 183-й сд.

Но это лишь часть того происшествия. В момент начала налёта из леса ур. Сторожевое стала вытягиваться 99-я тбр 2-го тк, двигавшиеся в Андреевку для смены 178-й тбр 10-го тк. Заметив колонны, экипажи штурмовиков переключились на них. Зенитных средств в бригаде не было, и лётчики трудились на совесть. Поняв, что попали под бомбы собственной авиации, танкисты начали маневрировать и уходить обратно в лес ур. Сторожевое, а позже, когда начался новый налёт, – за дома сёл у поймы р. Псёл. Основной удар пришёлся по мотострелковому батальону бригады. О чревычайном происшествии майор Тёптин, начальник политотдела 99-й тбр, так докладывал в корпус: «Сегодня наша авиация бомбила боевые порядки бригады и подразделений на марше до трех раз, в результате бомбёжки 75 % личного состава 1-й роты мспб убито и ранено, также ранено до 10 человек из экипажей [танков. – З.В.]»[583].

Общую цифру потерь всех соединений во время трёх авианалётов на 2-й тк обнаружить пока не удалось, есть лишь разрозненные данные. Так, в документах штаба 99-й тбр указано, что лишь в двух местах: у выс. 258.2 и в Васильевке только во 2-й тб и мспб было убито и ранено 30 человек[584].

О подобных фактах обязательно доносилось в Москву. Было сообщено и о ЧП в полосе 183-й сд и 2-го тк в течение 8 и 9 июля. Вероятно, на тот момент такой череды происшествий с одними и теми же соединениями в одном и том же районе по всему советско-германскому фронту не было, и о них доложили лично И.В. Сталину. Уже на следующий день Н.Ф. Ватутин получил от заместителя начальника Генерального штаба генерал-полковника А.И. Антонова распоряжение, в котором указывалось:

«Народный Комиссар обороны приказал:

1. Немедленно расследовать факты и виновных привлечь к ответственности.

2. Обратить внимание командующих армиями, командиров корпусов и дивизий на недопустимость подобного рода явления и потребовать от них более чёткой организации взаимодействия между родами войск и поддерживания непрерывной связи с соседями. О принятых мерах прошу донести»[585].

При бомбёжке командиры стрелковых и танковых частей старались обозначить себя, но это редко помогало. Когда же самолёты 2-й ВА обрабатывали районы расположения своих войск, где имелись средства ПВО, зенитчики были вынуждены обстреливать атакующие самолеты. После чего появлялись новые жертвы уже среди пилотов. К концу оборонительной операции ситуация дошла до критической точки, пехота начали бояться своей авиации и открывала огонь на упреждение по самолетам 2-й ВА, опасаясь, что они будут их бомбить. Так, в приказе командующего 5-й гв. ТА отмечается, что 14 июля 1943 г. мотострелковые подразделения 24-й гв. тбр 5-го гв. мк открыли сильный, но беспорядочный огонь по возвращавшимся на свои аэродромы Ил-2 на малой высоте. Хотя были отчётливо видны красные звёзды на бортах и крыльях штурмовиков[586]. А в документах частей 69-й А, которые действовали южнее Прохоровки, указано, что командиры некоторых стрелковых батальонов боялись обозначать специальными (уставными) полотнами свой передний край из-за частых ударов своей авиации по таким участкам.

Если сравнивать, как применялись все виды боевой авиации противоборствующими сторонами в ходе оборонительной операции на юге Курского выступа, то приходится признать: немцы использовали свои ВВС более эффективно и рационально. Командование противника понимало, какую существенную роль могут сыграть самолёты при прорыве глубокоэшелонированных рубежей, поэтому не только стремилось повышать качественные характеристики боевых машин, создавать новые образцы самолётов, увеличивать их выпуск, но и успешно выстроило систему взаимодействия наземных и воздушных сил, которая позволила использовать этот мощный инструмент боя даже командирам тактического звена. В танковых, моторизованных дивизиях были офицеры наведения от авиасоединений, действовавших на данном направлении. Специально для них выделялись бронемашины и средства связи, благодаря чему они могли эффективно вести свою работу непосредственно с поля сражения. Это позволяло при высокой динамике боя в большинстве своём не только избежать ударов по своим войскам, но главное – чётко координировать атаки танковых клиньев с авиагруппами пикирующих бомбардировщиков и штурмовиков по нашим узлам сопротивления и противотанковым районам. В войсках же, к примеру, Воронежского фронта связи с авиационными соединениями не имели даже управления танковых и механизированных корпусов, не говоря уже о дивизиях.

Чтобы читателю не показалось, что я предвзято отношусь к советским лётчикам вообще и 2-й ВА в частности, процитирую самих авиаторов. Обратимся к докладу № 31 «О недочётах в боевой работе истребительной авиации 2-й ВА в период 4–9 июля 1943 г.» старшего офицера Генштаба при штабе 2-й ВА подполковника И.А. Кузьмичёва[587]: «Начиная с 4.7.43 г. авиация противника массированно и планомерно наносила удары по переднему краю наших наземных войск в тесном взаимодействии с бронетанковыми и механизированными войсками.

Наша истребительная авиация, ведущая борьбу зазавоевание господства в воздухе, поставленную задачу не выполнила. Имея в начальный период численное превосходство в истребителях, мы не сумели удержать инициативу в воздухе в своих руках. Противник вытеснил нас со своей территории и перенёс все воздушные бои и сражения на территорию наших войск. Хотя авиация противника и несла большие потери, она свои задачи выполнила.

В большинстве случаев над полем боя численное превосходство в истребителях было на нашей стороне. И несмотря на это противник в ряде случает безнаказанно бомбардировал наши войска. Наши истребители летали очень много, жгли бесчисленное количество горючего (только за 5.7.43 г. сделано 907 самолето-вылетов истребителей), затрачивали большие физические усилия, отдельные лётчики проявляли подлинный героизм в борьбе, и всё же господство в воздухе оставалось на стороне противника. Причинами неудовлетворительной боевой работы истребительной авиации явилось следующее:

1. Плохое управление воздушными боями в воздухе и над полем боя с земли. Сеть радионаведения и управления истребителями не была организована, радиостанция, находящаяся на участке 6-й гв. А, оказалась неисправной. Командиры 8-й гв. истребительной авиадивизии полковник Ларушкин и 205-й над полковник Немцевич, выехавшие 5.7.43 г. к радиостанциям наведения для управления по радио истребителями над полем боя, ничего существенного сделать не смогли. Они оказались в качестве наблюдателей, а не руководителей своей авиации. Так, в день напряженных воздушных боев 5.7.43 г. командиры дивизии (8-й гв. над, 205-го иап) своей истребительной авиацией не командовали ни с земли над полем боя, ни со штаба, ни с воздуха. Это не могло не сказаться на исходе воздушных боев и сражений.

Штаб воздушной армии и штабы истребительных корпусов, зная об отсутствии радиосети наведения и управления авиацией над полем боя, не приняли решительных мер и не проявляли инициативы в организации сети радионаведения и управления. Таким образом, истребительная авиация в ответственные моменты воздушных боёв не управлялась по радио с земли над полем боя. Лётчики не слышали голоса с земли, не ощущали помощи и поддержки в бою своего командования.

Ещё хуже то, что управление воздушными боями приняло чисто кабинетный характер. Командиры истребительных корпусов и дивизий, их помощники и заместители в бой не летают, не видят, что происходит в воздухе, как дерутся лётчики. Правильно реагировать на ход воздушных боёв они не могли и делать выводы о действиях своих истребителей были не в состоянии.

Управление по радио воздушными боями с КП штабов, отделенных от поля боя на 50–60 км, создавало ненужную нервозность лётчикам при ведении воздушных боёв, дезориентировала их о воздушной обстановке и о содержании выполняемой задачи.

Получив с постов ВНОС сообщение о том, что противник большими группами бомбит наши войска в районе, где нет наших истребителей, с радиостанции КП штаба дивизии или корпуса перенацеливают истребителей, которые покидают заданный район и идут на отражение бомбардировщиков врага по вызову по радио в новый район. Как правило, в таких случаях встречи истребителей с бомбардировщиками противника происходят редко.

Рыская из района в район, истребители не выполняют основной поставленной задачи, полученной перед вылетом, и вспомогательной, полученной по радио. Полёты получаются холостые, бесцельные, не дающие пользы в боевой работе, принося лишь большие материальные издержки государству.

2. Неподготовленность и неумение лётного состава к ведению групповых воздушных боёв и воздушных сражений.

2-я ВА 2 июля 1943 г. получила богатый опыт массированных групповых воздушных боёв в районе Курска. Этот опыт в частях и соединениях не обобщили, не изучили, выводов не сделали. Лётный состав ни практически, ни теоретически не подготовили по тактике ведения массированных групповых воздушных боёв.

Наши лётчики-истребители не научились наносить одновременный мощный массированный удар по крупным группам бомбардировщиков с целью расчленения их с последующим уничтожением. Удары по группам бомбардировщиков наносятся распылённо, как правило, парами, и реже четвёрками.

После первых атак группы истребителей рассыпаются, взаимодействие между группами теряется и не восстанавливается. Все летают парами и реже одиночками, дерутся в воздухе без всякой взаимосвязи. Ведущие командуют своими группами слабо. Собрать группу лётчиков они бессильны из-за плохой дисциплины в воздухе. 5.7.43 года Герой Советского Союза капитан Назаренко водил в бой группу Ла-5 в составе 12 самолётов. Атаковал бомбардировщиков четвёркой, восемь Ла-5 927-го иап не помогли ему в воздушном бою. Все его приказания не выполнялись, он был вынужден вести бой с численно превосходящим противником. Лётчики в групповых боях не подчинены единой воле командира, и поэтому мы несём чрезвычайно большие потери, не нанося врагу ощутимого удара. Имеющиеся радиосредства на самолетах используются слабо.

3. Слабая тактическая подготовка лётчиков-истребителей, отсутствие хитрости и тактических расчётов при ведении воздушных боёв, недостаточный наступательный порыв истребителей.

5.7.43 г. В районе Корочи 4 Пе-2 под прикрытием 4 истребителей встретились с 2 Me-109. Чувствуя свое превосходство, наши летчики успокоились. Немцы, выбрав момент, одной атакой сбили 2 бомбардировщика и 1 истребитель, сами потерь не имея.

8.7.43 г. Наши 8 «Яков» при полёте группой в районе Правороти встретили 2 Me-109. Не приняв боевого порядка и эшелонированного по высоте, группа продолжала полёт, не обращая внимания на 2 Me-109, болтающихся в стороне. Уловив момент, немцы парой внезапно атаковали 8 Як-1, двумя атаками сбили 3 Як-1, сами потерь не имели.

Слабо отработана истребителями техника поиска противника. Часто при барражировании наших истребителей бомбардировщики противника в этом же районе безнаказанно бомбят наши войска. 6.7.43 г. в районе Яковлево патрулировали 12 Ла-5, в это время 18 Ю-88 начали бомбардировать шоссе Яковлево – Обоянь. Сколько ни пытались по радио навести истребителей на бомбардировщиков, результата не достигли.

Неудовлетворительно отработана техника вывода истребителей из воздушного боя. Каждый выходит из боя, как ему заблагорассудится, нет общих выработанных принципов приёмов выхода из боя. Выход из боя не прикрывается соседями, по причине чего мы несём большие потери.

Парность истребителей по-прежнему жёстко не сохраняется. Стремясь иметь личную победу, ведомый, прикрывающий ведущего, атакует противника сам, оставляя ведущего одного, и, как следствие, пара, действующая одиночно, беззащитна, она становится жертвой истребителя противника.

Не воспитали у ведомых лётчиков ответственность за прикрытие своего ведущего, не рассматриваем потерю ведомым ведущего как тягчайшее нарушение воинской дисциплины; не узаконили положение: чтобы заслужить быть ведущим, необходимо сделать 75-100 отличных боевых вылетов ведомым на прикрытие своего ведущего.

Многие истребители неактивно ищут боя, не проявляют дерзкого наступательного порыва, свойственного истребителям. Действуют чрезвычайно осторожно с некоторой оглядкой и даже робостью. Не используют всю техническую мощь своего самолёта. Пассивность в действиях превращала истребителей в беззащитных, жалких куропаток. Такое явление сложилось в силу того, что наши истребители вели боевую работу над полем боя бесконтрольно со стороны авиационных командиров и штабов всех степеней. Командиры не замечали отлично проведённые воздушные бои, заслуживающие внимания и уважения, не видели и безынициативных боёв. Первое и второе не становилось уроком истребительных лётных частей и соединений.

4. Оперативная ограниченность в использовании истребительной авиации и слабое планирование боевой работы истребительной авиации. Наши истребители ведут борьбу с бомбардировочной авиацией противника на своей территории, над своими войсками. Районы патрулирования истребителей редко выходят за границы линии и ВС. Не высылаем патруль истребителей в глубину территории противника с целью уничтожения бомбардировочной авиации противника на его территории до подхода к линии ВС.

Не внедряем свободные полеты истребителей-охотников на территорию противника с целью оковывания и отлучения части сил истребительной авиации над его территорией и уничтожения бомбардировщиков, летающих одиночно и мелкими группами.

Технические возможности позволяют смело переносить действия наших истребителей на территории противника, так как наш самолет-истребитель Ла-5 превосходит Ме-109-Ф по своим лётно-тактическим данным и не уступает истребителю ФВ-190.

Имея задачей не допускать бомбардировщиков бомбить наши войска, задача истребителями не выполняется весьма элементарно (патрулированием) без оперативного размаха и без изыскания новшеств в тактике и действиях истребительной авиации. Планирование боевой работы истребителей выражается в графиках патрулирования, а не в формах ведения борьбы за господство и превосходство в воздухе.

5. Штабы всех степеней оторвались от боевой работы истребительной авиации. Они слабо организуют боевую работу истребителей; не видят воздушных боёв, не контролируют выполнение боевого задания истребителей, не реагируют своевременно на недочёты боевой работы истребителей, не делают оперативно-тактических выводов по проведённым воздушным боям и сражениям. Плохо изучают тактику авиации противника, не противопоставляют свою тактику тактике врага.

Вывод. Истребительная авиация 2-й ВА, имея количественное и качественное превосходство в истребителях перед истребителями противника, вследствие плохого управления, слабой работы штабов и недостаточной организации не смогла завоевать господство и превосходство в воздухе, полностью отдала инициативу в воздухе в руки авиации противника, не заслужила своей работой любви и уважения наших наземных войск»[588].

Как далеки эти выводы от тех пустых славословий о господстве советской авиации в небе над Курской дугой, которыми после войны были переполнены книги и брошюры[589].

С приведённым документом был знаком и командующий Воронежским фронтом, он читал его и оставил свою подпись на нём. При личных встречах и переговорах по БОДО Н.Ф. Ватутин жёстко требовал от командармов: навести порядок в войсках, ставить в известность командование оборонявшихся частей о прибытии средств усиления на их участки, перед перегруппировкой подробно знакомить командный состав с оперативной обстановкой в районе выдвижения, давать необходимое время частям и соединениям на проведение разведки маршрутов, рекогносцировки, установление связи с частями, находящимися рядом, установить чёткую связь авиасоединений и штабов наземных войск. Но, к сожалению, все это слабо помогало. Плохая профессиональная подготовка, малый опыт и низкая дисциплина у многих офицеров боевых частей и штабов накладывалась на ряд объективных причин, которые, безусловно, пыталось решать руководство 2-й ВА, но добиться желаемого результата не смогло.

Так, была установлена прямая связь штаба 2-го гв. Ттк и 1-го шак. Однако после этого его штурмовики как наносили удары по рубежам корпуса в начале операции, так и продолжали утюжить их бомбами и «эрэсами» в дальнейшем, проведя после этого ещё несколько бомбёжек и его КП.

Появился представитель авиасоединения и в 3-м мк, но наладить должного взаимодействия с его войсками он тоже не сумел. Причина банальная – на ответственную должность был прислан человек случайный, не обладавший ни опытом, ни авторитетом. Выступая на совещании высшего командного состава 1-й ТА с анализом действий своего соединения в Курской битве, генерал С.М. Кривошеин делился опытом налаживания взаимодействия со 2-й ВА: «Авиация у нас была чрезвычайно зацентрализована, потому мы её не чувствовали. Взаимодействие танков с авиацией также было неудовлетворительным, особенно со штурмовиками, которые, несмотря на сигналы опознания – «свои войска», несколько раз сбрасывали бомбовые грузы и подвергали штурмовке войска корпуса. Истребительная авиация действовала самостоятельно, не сочетая свои действия с наземными войсками. Одна из главных причин этого – отсутствие при корпусе полноценного представителя от авиасоединения и прямой связи с аэродромами.

Прислали мне в качестве представителя от авиачастей одного капитана, а его никто не слушает. Он требует выслать самолёты, а на его заявки не обращают никакого внимания. Ну, ясно, что мне пришлось отказаться от такого представителя, было всё равно, он был у меня или не был, мне всё равно самолётов не давали.

Что касается расположения аэродромов, то у нас поблизости их не было. Как правило, аэродромы располагались на расстоянии 50–60 км от переднего края обороны, а потому и связь с ними плохая была, и вызвать с них самолёты трудно. Прилетали они обычно тогда, когда и надобности в них не было»[590].

После каждого инцидента на поле боя создавалась комиссия, в которую включали представителей обеих сторон, а также представителей отдела «Смерш» и детально рассматривали суть происшествия и его причины. После чего рекомендовалось принять меры к недопущению подобного впредь, но боестолкновения продолжались уже на других участках.

11 июля 1943 г. Военный совет фронта был вынужден направить командующим армиями и их артиллерией шифровку № 12939, в которой указал, что все происшествия, связанные с плохой ориентировкой войск на поле боя и недостаточным взаимодействием, «в результате чего были случаи, когда отдельные подразделения и группы наших войск в течение 8–9 июля вели бой между собой, своя авиация бомбила свои войска, а наша зенитная артиллерия вела огонь по своим самолётам»[591], будут расследованы военной прокуратурой фронта до 14 июля и будут сделаны соответствующие выводы. При этом командармам и командующим артиллерией было приказано «добиваться более организованного взаимодействия и связи»[592]. Но, увы, и этот грозный приказ мало помог. В тот же день, 11 июля, под собственные бомбы в оперативном тылу угодил командующий 69-й А генерал-лейтенант В.Д. Крючёнкин со своей оперативной группой. Через сутки, 12 июля, в полосе обороны его армии южнее Прохорова произошло крупное боестолкновение, теперь уже между стрелковыми соединениями Воронежского фронта и 5-й гв. ТА, прибывшей из резерва Ставки ВГК. Обратимся к приказу командующего 69-й А: «…Около 17–18 часов 12.07 53-й отдельный танковый полк [5 гв. ТА. – З.В.] начал наступление на 1-й Ново-Александровский Выселок.

Пройдя в колонне к высоте 241.5 (сев. с. Александровка), танки сходу открыли огонь по боевым порядкам 92-й гв. сд и танкам 96-й танковой бригады, находящимся в районе с. Александровка. Произошел бой между нашими войсками, одновременно наши штурмовики обстреляли боевые порядки 92-й гв. сд. Только после вмешательства старшего офицера Генерального штаба Красной Армии подполковника Соколова и командующего артиллерией 35-го гв. ск с большим трудом удалось прекратить этот бой.

Пройдя село Александровка, 53-й танковый полк вступил в огневой бой с танками противника, но через несколько минут, не выполнив задачу, получил команду вернуться обратно. Танки 53-го тп стали отходить, увлекая за собой отдельные группы пехоты. Следовавшая за 53-м тп противотанковая артиллерия также развернулась к бою и не открыла огонь по своей пехоте и танкам лишь благодаря вмешательству офицера Генштаба Красной Армии подполковника Соколова и командующего артиллерией 35-го гв. ск.

Находившиеся на НП в районе высоты 241.5 командир 96-й отд. танковой бригады генерал-майор Лебедев[593] и командир 92-й гв. сд полковник В.Ф. Трунин вмешались в устранение этих безобразий слишком поздно.

Танкисты не были информированы о действительном положении переднего края пехоты, что и повлекло к указанным недоразумениям.

Все вышеуказанное произошло лишь потому, что командиры, коим было поручено ответственное дело – руководство операцией, отнеслись к нему беспечно и халатно, не продумали вопросов взаимодействия, не организовали рекогносцировки местности и разведку противника…»[594].

В тот же день штурмовики 2-й ВА несколько раз утюжили КП 48-го ск 69-й А (18.20–22 «Ил-2» и в 20.30 – 6 «Ил-2»), под обстрел попали его командир генерал-майор 3.3. Рагозный и корпусная опергруппа. Из-за этого комкор был вынужден спешно менять КП. В последующие дни (13 и 14 июля) его штаб и НП в районе с. Лески вновь нещадно бомбили и свои, и немцы. И так далее, и так далее…

Помимо оперативных документов, составленных органами управления войск фронта, для командующего фронтом отдел военной цензуры готовил обзоры о настроении солдат и командиров на основе их писем, которые по тем или иным причинам изымались и не доставлялись адресатам. Подобные обзоры о моральном состоянии войск поступали по каналам военной контрразведки и лично И.В. Сталину. Думаю, читателю будет небезынтересно, узнать, что думал рядовой солдат, тем более прошедший до этого Первую мировую войну, о состоянии войск Воронежского фронта, участвовавших в Курской дуге. Процитирую письмо, его автор, военнослужащий 270-й сд 7-й гв. А Е.Я. Игнатов: «Я нахожусь сейчас в Курской обл., идут бои с раннего утра и до поздней ночи, друзей моих по службе многих не стало, ранило, а многих убило. Меня ранили 22. VII… Плохо воюют большинство нерусских – узбеки, киргизы, казахи, мучаемся мы с ними, из-за них и нас, командиров и политработников, выводят немецкие саперы из строя. При сильном обстреле как залягут, так и не подымешь (в атаку), приходится вставать во весь рост, идти поднимать, а противнику только это и нужно. Немцы, по-моему, изучили, что первыми поднимаются в атаку политработники и командиры. Конечно, это так и должно быть, но немецкие снайперы ловят на мушку именно этих передовиков с целью обезглавить подразделение. Бои идут ожесточённые. Всё моё подразделение, в котором я был, осталось (X). Скажу прямо, что мы страдаем большой неорганизованностью, по двое суток бываем без питания и воды, а это, конечно, отрицательно действует и на боевой успех, особенно при непрерывном наступлении.

В наши тылы забрались люди, которые только больше думают о себе и о начальстве, как бы ему угодить, а о бойцах и средних командирах, которые грудью стоят против противника, забота проявляется по возможности. Враньё, всевозможные выкрутасы, очковтирательство процветают на каждом шагу. Сравним войны. Когда я воевал в 1917–1918 гг., солдаты были дисциплинированы лучше, сравниваю с гражданской войной. Дисциплина была железная. Сейчас «раздемократились». Особенного внимания своевременному воспитанию красноармейца, младшего командира, да и старшего командира не уделялось, а если и делалось что-то, то без достаточного контроля. Приходящее пополнение в военном отношении не обучено. Как старый солдат, знаю, каким должен быть солдат русской армии, у нас, надо сказать, не блещет выправка красноармейца, более того, даже командира. Когда начинаешь подтягивать до уровня настоящего воина, проявляют недовольство, и начинает группироваться мнение, что командир жесток и т. д. и т. п. Лени хоть отбавляй. Кроме всего, что я тебе вкратце рассказал, – я скажу, что неувязки нас заели. К примеру, «Лопата, – говорят, – друг солдата», а в бой мы пошли без лопат. «Обещали». Вот эти обещания настолько надоели, что веры нет. Ко всему приходится относиться с подозрением. Много в штабах просто идиотов. Видишь, дурак, а он занимает пост благодаря тому, что болтает, врёт. Вот так приходится нести уйму обид, объективности нет»[595].

Автор этих строк был человеком, на мой взгляд, неординарным, болеющим за дело, но описывал положение дел в наших войсках, опираясь хотя и на большой, но лишь на собственный жизненный опыт. Поэтому его оценка является взглядом человека «внутри события», а значит, не свободного от крайних форм субъективизма. Однажды в беседе со мной известный советский военный историк, участник Курской битвы полковник Г.А. Колтунов, дал мне следующий совет: «Собственный опыт участия в боях Великой Отечественной научил меня: для любого солдата эпицентр сражения – это его окоп. Поэтому остерегайтесь делать выводы только по мнению очевидцев и участников событий, особенно военных». Руководствуясь этим правилом, обратимся к оценке советских войск, которую давал участник тоже двух мировых воин, в том числе и на территории нашей страны, немецкий генерал Г. Блюментритт[596]. В беседе с известным английским теоретиком военного искусства Б.Л. Гартом он утверждал: «Красная Армия 1941–1945 годов была значительно сильнее царской армии. Солдаты фанатично сражались за идею, это усиливало их упорство и, в свою очередь, подталкивало наших солдат действовать упорнее. На Востоке, как никогда, более верным оказывалось правило «или ты меня, или я тебя». И дисциплина в Красной Армии была куда более жёсткой, чем в царской»[597].

Возможно, кому-то покажется, что собранные на этих страницах не красящие войска Воронежского фронта факты подобраны тенденциозно и необъективно отражают реальную действительность. Но от них никуда не денешься, всё это происходило в действительности и напрямую существенно влияло и на результаты оборонительной операции, и на масштаб потерь. А цитируемые мной документы готовились советскими штабными командирами не с целью «очернительства» своих войск, а чтобы выяснить реальное состояние дел, исправить ошибки и не допустить их впредь.

В ходе Курской битвы Воронежский фронт в отношении организации взаимодействия войск на поле боя и количеству чрезвычайных происшествий особо не выделялся. Приведённые выше данные – это лишь маленькая толика реальной жизни не только фронтов в районе Курского выступа, но и всей действующей армии. Мне не раз приходилось беседовать с участниками Великой Отечественной об этих проблемах, и все они, от рядового до командира полка, высказывали схожую оценку: это реальность, с которой они сталкивались на фронте ежедневно. Факты неувязок, обстрелов своих войск, плохое взаимодействие как на уровне соседних батальонов, так и на уровне дивизий, корпусов и родов войск случались практически ежедневно. При стабильном фронте – реже, в ходе наступления или манёвренной обороне – по несколько раз в день, даже в одних и тех же дивизиях. Часто случаи подобного рода просто не регистрировали на бумаге и не докладывали наверх, если не было жертв. Причины их разные, от стечения обстоятельств и отсутствия связи до элементарного головотяпства, безответственности и слабой подготовки военнослужащих. И, как ни покажется странным, ветераны в один голос отмечали, что даже если настраивать весь личный состав на выполнение уставных норм, вырабатываемых десятилетиями, требований инструкций и наставлений, ежедневно контролировать это командирами всех уровней, при скоплении на небольшой территории значительного числа вооружённых людей, избежать чрезвычайных происшествий удаётся редко. Их количество снизить можно, но полностью устранить нельзя.

И в завершение – несколько личных впечатлений. Увы, как бы мы, живущие через семьдесят лет после тех событий, ни старались понять логику и поступки их участников, полностью сделать это не удастся. Ибо невозможно вернуться назад, в то время, и жить их жизнью. Сегодня практически неизвестен огромный пласт информации о взаимоотношениях в среде высшего командного состава Красной Армии. Абсолютно не освещены в мемуарной литературе стиль работы и методы управления корпусного и дивизионного командного звена, а также ряда других сторон жизни нашей армии 1941–1945 гг. Кроме того, по-прежнему остаются закрытыми и ряд документальных фондов фронтовых управлений, НКО и Ставки ВГК. Но работа исследователей продолжается, и есть надежда, что всё же придёт то время, когда будет написана, возможно, не в деталях, но тем не менее честная и объективная история минувшей войны. Надежда, что приведённый выше материал, которые лишь недавно открыли военные архивы, поможет читателю глубже разобраться в перипетиях тех грандиозных сражений, узнать иные факторы, влиявшие на боевые действия, всесторонне оценить решения и поступки ключевых участников того грандиозного события нашей истории, каковым была битва на Огненной дуге.

Срезать Курский выступ, который образовался в результате советского контрнаступления после разгрома немцев под Сталинградом, встречными ударами в направлении Курска первым предложил командующий ГА «Юг» фельдмаршал Э. фон Манштейн в начале марта 1943 г., ещё до захвата Белгорода корпусом СС. Но предложение оказалось несвоевременным: начиналась весенняя распутица, да и состояние войск ГА «Центр» было очень тяжёлым. Её ударное объединение, 9-я армия генерал-полковника В. Моделя только завершала сосредоточение в орловской дуге и была не готова к столь масштабной операции. Тем не менее мысль Гитлеру понравилась. Берлин был вынужден отказаться от этой идеи тогда и перенес её реализацию на более поздний срок, пока примерно на месяц.

План крупного наступления в центре советско-германского фронта начал приобретать реальные очертания уже в конце марта 1943 г., а 12 апреля на стол Гитлеру лёг готовый проект операции «Цитадель»[598], который в этот же день был им утверждён. А через три дня, 15 апреля, он был воплощён в известном оперативном приказе № 6, излагавшем как цели и задачи летней кампании на востоке, так и принципиальный алгоритм действий групп армий «Юг» и «Центр». Суть «Цитадели» состояла в том, чтобы двумя встречными концентрическими ударами из районов Орла и Белгорода в направлении Курска рассечь оборону двух советских фронтов – Воронежского (генерал армии Н.Ф. Ватутин) и Центрального (генерал армии К.К. Рокоссовский) и окружить их войска. Хотя уже тогда значительная часть генералитета вермахта, причастная к его разработке, отрицательно относилась к этой затее, справедливо считая, что у Германии нет сил для её реализации.

ГА «Юг» должна была стать основной, перед ней ставились более сложные задачи. До предполагаемого рубежа встречи соединениям ГА «Центр» предстояло пройти примерно 75 км, а войскам Манштейна почти в два раза больше – 125. Поэтому непосредственно для прорыва обороны Воронежского фронта, удерживавшего южную часть Курской дуги, планировались большие силы. Для этого ГА «Юг» выделяла 4-ю ТА генерал-полковника Г. Гота и армейскую группу «Кемпф» генерала танковых войск В. Кемпфа, которые располагали в общей сложности 11 пехотными, 9 танковыми и моторизованными дивизиями.

Окончательный план действий был подготовлен после совещания Манштейна и Гота в Богодухове 11–12 мая 1943 года. Именно здесь командующий армией изложил свой план уничтожения советских подвижных резервов под Прохоровкой, который стал сутью первого этапа «Цитадели». По свидетельству начальника штаба 4-й ТА генерала Ф. Фангора[599], Гот планировал осуществить «Цитадель» в два этапа. На первом его армии ставилась задача прорвать две из трёх полос обороны войск Ватутина и совместно с АГ «Кемпф» уничтожить советские оперативные и стратегические резервы в районе станции Прохоровка, которые, как он предполагал, сюда будут переброшены Москвой после возникновения бреши. Генерал-полковник не был уверен в том, что его войска полностью выполнят задачи первого этапа, поэтому цели второго этапа должны были быть определены после сражения у станции.

Общее наступление двух ударных группировок немцев в районе Курской дуги началось в ночь на 5 июля, а на второй день битвы «план Гота» начал приносить первые весомые результаты. Его армия, прорвав передний край уже второй армейской полосы обороны Воронежского фронта, рассекла рубеж 6-й гв. А генерал-лейтенанта И.М. Чистякова и попыталась отбросить на север, в направлении на г. Обоянь, её соединения и подошедшие им на помощь корпуса 1-й ТА генерал-лейтенанта М.Е. Катукова. Боевые группы двух дивизий СС на правом крыле ударного клина 4-й ТА вышли к тыловой армейской полосе, в 12 км западнее станции Прохоровка.

Однако, хотя германские войска преодолели главную и значительную часть второй армейской полосы, но к исходу 6 июля создать сплошной фронт прорыва они не смогли. Наступление АГ «Кемпф» на вспомогательном (корочанском) направлении из района Белгорода развивалось очень тяжело из-за мощного противодействия оборонявшейся здесь 7-й гв. А генерал-лейтенанта М.С. Шумилова. Ни во второй, ни даже в третий день операции немцы не смогли пробиться здесь и установить связь с армией Гота. В результате правый фланг 4-й ТА оказался неприкрытым, и ее командованию ничего не оставалось, как ослаблять ударный клин корпуса СС и направлять целые моторизованные и пехотные дивизии для его усиления.

Таким образом, несмотря на заметный успех в первые два дня наступления ГА «Юг», к исходу 6 июля советская сторона сделала главное – заставила обе её ударные группировки – 4-ю ТА и АГ «Кемпф» – двигаться по расходящимся направлениям. Между их флангами, в междуречье Северского и Липового Донца, стойко дрались войска 69-й А. Это существенно тормозило развитие «Цитадели» и явилось важнейшим фактором успеха Воронежского фронта в ходе оборонительной фазы Курской битвы.

Не всё шло гладко и у Гота. Во-первых, моторизованным дивизиям СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер» и «Дас Райх» после прорыва 6 июля не удалось установить локтевую связь между собой. Командование корпуса потребовало от них в течение последующих суток сомкнуть фланги и привести в порядок войска для дальнейшего рывка, что, естественно, отнимало драгоценное время и срывало сроки операции. Во-вторых, обе эти дивизии вышли на прохоровское направление на довольно узком участке, поэтому, прежде чем двигаться вперед, им было крайне важно его расширить. В противном случае грозило окружение.

В ночь на 7 июля Военный совет Воронежского фронта возложил ответственность за удержание обоянского и прохоровского направлений на М.Е. Катукова[600]. Несмотря на дефицит сил и средств, он быстро организовал эффективную систему подвижной обороны по всему участку прорыва, а перед стыком корпусов (48-го тк и 2-го тк СС) противника был создан мощный узел сопротивления. Командарм настолько умело спланировал действия своих танковых и мехсоединений, что вплоть до начала боёв за Прохоровку дивизии 48-го тк генерала О. фон Кнобельсдорфа (4-я ТА), атаковавшие вдоль Обоянского шоссе, прикрывая левое крыло корпуса СС, так и не смогли выйти из системы второй армейской полосы.

Но силы армий Катукова и Чистякова быстро таяли. Ситуацию усугубляло то обстоятельство, что уже к концу 5 июля Н.Ф. Ватутин был вынужден бросить в бой все свои резервные корпуса. В результате 8 июля на прохоровском направлении в руках противника оказались крупные сёла и одновременно сильные узлы сопротивления – Калинин, Грезное (Грязное), Кочетовка, Сухо-Солотино, Лучки, а на обоянском – Яковлево, Гремучий, Верхопенье. Но главное – эсэсовцы вышли к тыловой армейской полосе обороны, которая проходила по левому берегу в излучине р. Псёл и прикрывала единственный танкопроходимый коридор к Прохоровке между поймой р. Псёл и железной дорогой Белгород-Курск. Соединения, сражавшиеся у обоянского шоссе, испытывали колоссальное давление неприятеля. Помимо того, что против них действовали основные силы двух ударных танковых корпусов 4-й ТА (ежедневно на участке около 40 км немцы использовали здесь до 500 бронеединиц), сюда же были брошены главные силы 8-го авиакорпуса 4-го ВФ.

Не имея возможности помочь М.Е. Катукову резервами, Н.Ф. Ватутин решил с утра 8 июля нанести контрудар по правому крылу 4-й ТА четырьмя танковыми корпусами, имевшими в своём составе 530 танков, в том числе 308 Т-34, при поддержке стрелковых дивизий 69-й А. Часть этих соединений должна была подойти с других фронтов только утром, т. е. непосредственно в день контрудара. Советскими историками данное мероприятие оценивалось как неудачное[601], однако за этой формулировкой скрывались не неудачи танковых корпусов, а скорее неблаговидное поведение отдельных генералов, которые, находясь не первый год в действующей армии, оказались не в состоянии организовать управление войсками. Так, в приказе № 00212 командующего Воронежским фронтом от 30 июля 1943 г. прямо говорилось о невыполнении командиром 2-го тк генерал-майором А.Ф. Поповым приказа по организации боя, несмотря на имевшуюся возможность выполнить его. В результате одна из его бригад прошла по боевым порядкам стрелкового полка 183-й сд на прохоровском направлении и нанесла ему существенные потери[602].

Архивные документы свидетельствуют, что, несмотря на значительные проблемы, с которыми советская сторона столкнулась при организации контрудара, он оказал существенное влияние на ход боевых действий. Н.Ф. Ватутин намеревался измотать неприятеля на втором оборонительном рубеже и ослабить давление на армии Катукова и Чистякова, чтобы дать им передышку и возможность перегруппировать силы. Этого он, хотя и полностью, но добился[603].

Большое влияние контрудар оказал и на планы командования 4-й ТА. Появление на прохоровском направлении крупных подвижных соединений, для Гота стало сигналом к тому, что сражение, запланированное в мае 1943 г., вот-вот начнётся. 9 июля он начинает разворачивать оба танковых корпуса, изготовившихся вначале для прорыва третьей (в северном и северо-восточном направлениях), ещё не занятой войсками Воронежского фронта, тыловой армейской полосы, вновь на вторую полосу для продолжения изматывающих боёв с советскими танковыми корпусами.

С 5 по 9 июля 1943 г., выполняя замысел «Цитадели», основные силы ГА «Юг» наносили главный удар по рубежу армий Ватутина вдоль дороги Белгород – Курск на север и северо-восток. Для Воронежского фронта это был первый, начальный этап оборонительной операции. Несмотря на все усилия неприятеля, наши войска устояли. После пяти суток тяжелейших, кровопролитных боёв Э. фон Манштейну стало ясно, что операция в том виде, как она запланирована, потерпела крах. Обстановка перед предстоящим сражением у Прохоровки складывалась предельно сложно и далеко не такой, как предполагал Гот во время разговора в г. Богодухов. К 9 июля потери 4-й ТА в бронетехнике оказались очень высокими. Из 327 танков, числившихся в 48-м тк утром 5 июля 1943 г. как боеспособные, на 22.30 (берлинское время) 9 июля осталось 123 машины, т. е. 40 %[604]. Ещё катастрофичнее складывалась ситуация с танками в 10-й тбр «пантер», которую предполагалось развернуть к Прохоровке. Она оказалась практически обескровленной: по разным причинам из строя вышло более 90 % Т-5 (из 200 «пантер», прибывших перед Курской битвой, вечером 9 июля числилось в строю 16)[605]. Во-вторых, из-за того, что ГА «Кемпф» продолжала топтаться под Белгородом, Г. Гот был вынужден продолжать держать мд СС «Дас Райх» и 167-ю пд на правом крыле, что не позволяло нарастить силы на направлении главного удара армии и существенно продвинуться в северном и северо-восточном направлениях. Разведка доносила о длинных колоннах войск и техники, двигающихся к Прохоровке. Поэтому угроза мощных фланговых ударов из района станции с каждым днём возрастала, а силы немцев таяли. Для Гота на ближайшие несколько суток первостепенной целью стало уничтожение группировки наших сил перед правым крылом армии (в междуречье Северского и Липового Донца) и проведение сражения с танковыми резервами Красной Армии у Прохоровки, начало которого было явно не за горами.

10 июля начался второй этап оборонительной операции Воронежского фронта. Её основные события развернулись у крупного узла сопротивления советских войск – железнодорожной станции Прохоровка. В этот период основная задача Н.Ф. Ватутина заключалась в том, чтобы не допустить прорыва третьей армейской (тыловой) полосы обороны на прохоровском направлении, нанести максимальные потери противнику и тем самым создать условия для его разгрома.

В решении этих задач главная роль отводилась подошедшим из резерва Ставки 5-й гв. общевойсковой и 5-й гв. танковой армиям, а также 69-й А, оборонявшей станцию. Соединения 1-й танковой, 6-й и 7-й гвардейских армий до конца операции продолжали участвовать в битве в полном составе, но уже не играли ведущей роли. Завершился этот этап в ночь на 17 июля, когда командование ГА «Юг», не сумев добиться цели наступления, приступило к отводу своих сил, в том числе и из-под Прохоровки, на исходные позиции, то есть перешло к решению другой оперативной задачи. Соответственно, изменились и задачи Воронежского фронта – от обороны он перешёл к преследованию неприятеля. Третий, завершающий этап Курской оборонительной операции Воронежского фронта – преследование (на отдельных участках – вытеснение) противника – закончился 23 июля, когда его армии подошли к рубежу, занимаемому ими до 5 июля.

День 12 июля 1943 года стал переломным моментом Прохоровского сражения. Тогда на чашу весов Н.Ф. Ватутин бросил практически всё, что у него было. В ходе начавшегося контрудара произошёл ряд танковых боёв с привлечением артиллерии и пехоты. Наиболее крупным из них стал бой на участке между р. Псёл и хутором Сторожевое (названным впоследствии «танковым полем»), в котором участвовали четыре советских танковых корпуса (2, 18, 29 и 2-й гв. тк 5-й гв. ТА), части четырех стрелковых и одной воздушно-десантной дивизии (9-й гв. вдд, 183, 42 гв. и 95-й гв. сд 5-й гв. А и 69-й А), а также 11-я и 6-я гв. мотострелковые бригады, оставшиеся здесь после ухода в полосу 1-го ТА, 10-го и 5-го гв. тк. Основной цели контрудар в этот день не достиг: противник не был разгромлен, а участвовавшие в нём советские соединения понесли значительные потери. Поэтому официально он был продолжен и закончился лишь 16 июля. Тем не менее благодаря ему продвижение 4-й ТА у станции было остановлено окончательно. Бой соединений 5-й гв. ТА и 5-й гв. А с дивизиями корпуса СС 12 июля 1943 г. завершил первый этап Прохоровского сражения.

Второй, завершающий этап сражения за станцию проходил с 13 по 16 июля. В этот период Э. фон Манштейн готовился к отводу своей ударной группировки из вклинения, образовавшегося в ходе наступления с 5 по 12 июля. Чтобы максимально обезопасить себя при отходе, он приказал ликвидировать мощный узел сопротивления на стыках 4-й ТА и АГ «Кемпф», т. е. окружить и уничтожить силы 69-й А южнее Прохоровки, в междуречье Северского и Липового Донца, путём встречных ударов 2-го тк СС (4-й ТА) и 3-го тк (АГ «Кемпф»). Хотя противник не сумел разгромить эти силы, тем не менее он нанёс им существенный урон и вытеснил их из междуречья, обеспечив своим силам благоприятные условия для отступления.

Но вернёмся к предшествующим планам советской стороны. После анализа сложившейся ситуации Н.Ф. Ватутин и представитель Ставки начальник Генерального штаба маршал Советского Союза А.М. Василевский ещё 7 июля обратились к И.В. Сталину с просьбой выдвинуть для усиления прохоровского направления 5-ю гв. А генерал-лейтенанта А.С. Жадова, которая в это время занимала участок на первом фронтовом рубеже по линии Старый Оскол – село Скородное, и 5-ю гв. ТА генерал-лейтенанта П.А. Ротмистрова из района Острогожска. Предложение И.В. Сталиным было одобрено, и к исходу 9 июля армия Ротмистрова сосредоточилась восточнее Прохоровки, получив задачу усилить оборону стрелковых частей 69-й А, а дивизии Жадова начали подходить сюда через сутки. Таким образом, оба танковых корпуса, которым предстояло с 10 июля решать главную задачу 4-й ТА, уже были скованы тяжёлыми боями, резервов ни у Гота, ни и у Манштейна не было, а очередная, ещё более значительная волна советских подвижных соединений уже катила под Прохоровку.

До 10 июля все внимание командования Воронежского фронта было обращено на обоянское направление. Подход двух гвардейских армий не только заметно укрепил позиции войск фронта у станции, но и позволил Н.Ф. Ватутину усилить обоянское направление и по-иному планировать дальнейшие действия. Он начинает подготовку крупного контрудара с целью окончательно остановить 4-ю ТА и нанести ей тяжелые потери. Его к этому подтолкнул ряд факторов. Во-первых, в 5-й гвардейской и 5-й гвардейской танковых армиях насчитывалось в общей сложности более ста тысяч человек и около тысячи единиц бронетехники (танки и САУ). Эти огромные силы сосредотачивались на фланге вражеской группировки, наносившей удар в общем направлении на Обоянь. Во-вторых, разведка фронта систематически сообщала о подтягивании гитлеровцами больших резервов (корпус и больше), но объективными данными (документами, допросами пленных) это не подтверждалось. В то же время уже 8 июля с передовой стала поступать информация о том, что на флангах – 4-й ТА и АГ «Кемпф» – немцы ведут окопные работы и натягивают колючую проволоку, что наводило на мысль: враг выдыхается, но старается это маскировать. В-третьих, при передаче фронту армий Ротмистрова и Жадова И.В. Сталин поставил условие: использовать их только с разрешения Ставки для контрнаступления, а определять наиболее благоприятный момент и координировать работу по организации ввода их в бой должен был лично начальник Генштаба. Н.Ф. Ватутин лучше, чем кто-либо, понимал: перед Курской битвой, при определении района, откуда немцы нанесут главный удар, Москва допустила ошибку, неприятель основные силы бросил не против Центрального фронта, а против его войск. Убедить же И.В. Сталина в том, что для отражения столь мощного удара необходимы более значительные силы, чем он имеет, пока не удавалось. Бывший член Военного совета фронта Н.С. Хрущёв вспоминал, что ежедневно Н.Ф. Ватутин выслушивал и от Верховного, и от членов Ставки ВГК разносы и упрёки в неумении воевать, в плохой организации боевой работы. Всё это наталкивало на мысль о проведении мощного контрудара (остриё которого должно было располагаться у Прохоровки и направляться в сторону шоссе Белгород – Курск, т. е. по правому флангу 4-й ТА), с целью окончательного разгрома врага и перехода в контрнаступление.

Таким образом, немецкое и советское командование, действуя по неизвестным противостоящей стороне планам, объективно готовило в полосе наступления корпуса СС крупное танковое сражение. Но если Э. фон Манштейн и Г. Гот его спланировали заранее, ещё в мае, и целенаправленно шли к нему, то Н.Ф. Ватутин импровизировал.

Вечером 9 июля было запрошено разрешение Москвы на проведение контрудара. Командование фронта искренне верило, что контрудар перерастёт в контрнаступление, поэтому во всех боевых документах упоминалось именно контрнаступление[606]. Не без колебаний это предложение было одобрено Ставкой и Генеральным штабом. Дивизии правого крыла 69-й А генерал-лейтенанта В.Д. Крючёнкина должны были удержать противника на дальних подступах к Прохоровке и обеспечить развёртывание 5-й гвардейской общевойсковой и 5-й гвардейской танковой армий по линии Грезное (Грязное) – ст. Беленихино. Утром 12 июля, пройдя через позиции войск Крючёнкина, два танковых и один механизированный корпус Ротмистрова, усиленные шестью стрелковыми дивизиями Жадова, должны были мощным ударом расколоть 2-й тк СС пополам и отбросить к Обоянскому шоссе, а при благоприятном развитии ситуации двинутся по Обоянскому шоссе к Белгороду. План был вполне реалистичным, а главное – фронт располагал возможностями его реализовать, правда, лишь в случае удержания рубежа развёртывания корпусов Ротмистрова.

Но генерал-полковник Г. Гот был опытный военачальник и понимал грозящую опасность, поэтому приложил все усилия, чтобы в ближайшие двое суток (10–11 июля) овладеть удобными для развёртывания советских танковых соединений позициями под Прохоровкой и поставить 5-ю гв. ТА в максимально сложное положение. Решать эту задачу он начал в тот самый момент, когда Н.Ф. Ватутин докладывал свой замысел И.В. Сталину. Главную роль должны были сыграть корпус СС обергруппенфюрера П. Хауссера, точнее две его дивизии – «Мёртвая голова» и «Лейбштандарт Адольф Гитлер». Первой предстояло прорваться к Прохоровке через излучину р. Псёл (х. Ключи – с. Береговое-Прохоровка), а второй – нанести фронтальный удар в направлении юго-западных окраин станции (свх. «Комсомолец» – высота 252.2 – ст. Прохоровка)[607]. К утру 10 июля были подготовлены условия для удара эсэсовцев в восточном и северо-восточном направлениях.

К этому времени войска под Прохоровкой понесли существенные потери. Поэтому руководство фронтом постаралось усилить этот район. Уже к вечеру 9 июля здесь во втором эшелоне начали занимать оборону корпуса 5-й гв. ТА. При этом рубеж впередистоящих стрелковых частей должны были укрепить «огнём и гусеницами» бригады 2-го танкового и 2-го гвардейского Тацинского танкового корпусов, которые пока подчинялись напрямую Н.Ф. Ватутину. Через несколько суток, вечером 11 июля, он передаст их П.А. Ротмистрову. Они должны были создать своеобразный «бронированный обруч» тыловой полосы на направлении главного удара корпуса СС. Однако к началу Прохоровского сражения оба соединения понесли ощутимые потери. На 8.00 10 июля в общей сложности они имели в строю 257 танков трёх типов: Т-34, Т-70 и Мк-4 «Черчилль». Причём из 89 танков 2-го тк, 43 были лёгкие Т-70[608].

Основным естественным препятствием для наступления эсэсовцев на северо-восток была р. Псёл. Ширина её русла сравнительно небольшая – до 35 м. Однако широкая болотистая пойма, протянувшаяся по обе стороны до 200 м, представляла серьёзное препятствие для танков. Поэтому в ночь на 10 июля штурмовые группы мд СС «Мёртвая голова», переправившись через реку, предприняли попытку захватить плацдарм на правом берегу, чтобы дать возможность возвести мост для бронетехники. Но эта попытка была сорвана оборонявшимися здесь воинами 52-й гв. сд 6-й гв. А. Однако неудача не остановила противника, дивизия СС начало готовить новую атаку.

Командование мд СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер» основные усилия сконцентрировало у железнодорожного полотна. На расстоянии 300–400 м от насыпи находился край глубокой, не проходимой для техники балки. Эти несколько сот метров и были единственным танкопроходимым «коридором» для прорыва к Прохоровке. Главным узлом сопротивления советских войск здесь были хутор Ивановский Выселок и совхоз «Комсомолец». Эти населённые пункты располагались по краям «коридора» и являлись ключом к станции, поэтому вокруг них и развернулись главные события в первый день сражения за Прохоровку.

Перед рассветом немецкая диверсионная группа, в которую входили переодетые «власовцы», уничтожила боевое охранение 285-го сп 183-й сд, который удерживал «коридор», дав возможность сапёрам мд СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер» подготовить для танков проходы в минном поле. Утро 10 июля началось с артобстрела. После завершения налёта в атаку двинулись «тигры» и штурмовые орудия, а за ними – мотопехота. Батальоны 285-го сп не открывали огонь, видя, что немцы идут на инженерные заграждения. Спустя считаные секунды на лицах бойцов отразилось изумление: мины не сработали. Бронетехника увеличила скорость, и «влетела» на наши позиции. Входе тяжёлого боя эсэсовцы овладели Ивановским Выселком и попытались прорваться далее, в направлении Сторожевого, чтобы расширить брешь в обороне 183-й сд на юг.

Штаб дивизии «Лейбштандарт Адольф Гитлер» сообщал: «Хорошо окопавшийся противник оборонялся ожесточённо, но после захвата позиций сопротивление ослабло. Многочисленные русские обратились в бегство. С 14.00 – сильный огонь танков из укрытий на склонах и с северо-западной окраины урочища Сторожевое мешают дальнейшему продвижению вперед»[609]. Во второй половине дня противнику всё же удалось занять и свх. «Комсомолец», а также создать плацдарм в излучине р. Псёл, где он спешно начал строить переправу. Однако его дальнейшее продвижение успеха не имело. Попытки боевых групп мд «Лейбштандарт Адольф Гитлер» начать фронтальное наступление вдоль железной дороги к станции были сорваны упорным сопротивлением стрелковых частей 69-й А, а также контратаками танков 2-го тк. Таким образом, в первый день сражения войска фронта не позволили корпусу СС выполнить поставленную Готом задачу – прорвать третий рубеж на всю глубину и выйти к Прохоровке. Обе дивизии СС продвинулись вперед лишь на 1,5–2,5 км.

Следует отметить, что П. Хауссер в этот день не смог задействовать испытанное средство прорыва – сильный танковый клин при поддержке бомбардировочной авиации. В полосе «Лейбштандарт Адольф Гитлер» из бронетехники действовали лишь «тигры» и штурмовые орудия. Причина этого – мины и плохая погода. У свх. «Комсомолец» эсэсовцы прорвались на довольно узком участке, где большое число боевых машин не могло развернуться из-за высокой плотности мин. Пикирующие бомбардировщики из-за плохой погоды появлялись, но редко. Работу сапёров срывал плотный огонь наших миномётов, а попытки подавить огневые точки только артиллерией без поддержки авиации успеха не имели. Те же проблемы стояли и перед дивизией «Мёртвая голова» при захвате плацдарма. С большим трудом эсэсовцы оттеснили батальоны 52-й гв. сд на небольшое расстояние от поймы реки лишь к вечеру (они заняли первую траншею), поэтому бронетехнику перебросить на северный берег в этот день не удалось. Перед сумерками место постройки гати было обстреляно «катюшами», в результате всё сгорело, погибла часть сапёров. Возведение переправы началось заново ночью. Штаб 4-й ТА был вынужден привлечь сюда роты сапёрного батальона из соседнего 48-го тк (из мд «Великая Германия»).

Однако бой 10 июля ещё раз подтвердил, что войска Воронежского фронта имеют дело с сильным противником. Захват ключевых пунктов обороны на подступах к Прохоровке, а также создание плацдарма на правом берегу р. Псёл свидетельствовали, что профессионализма врагу не занимать. Корпус СС был существенно потрёпан, но отступать от намеченной цели П. Хауссер не собирался. И самое главное – неприятель овладел первым рубежом, намеченным для развёртывания 5-й гв. ТА. Это был тревожный сигнал для командования фронтом.

На 11 июля задачи дивизий СС остались прежними: «Лейбштандарт Адольф Гитлер» предстояло нанести удар на Прохоровку вдоль железной дороги, «Дас Райх» прикрыть её правый фланг, а в случае успеха усилить удар, «Мёртвая голова» – создать ударную группу на правом берегу р. Псёл, которая начнёт наступление на северо-восток. Второй день Прохоровского сражения оказался для советской стороны значительно тяжелее и был наполнен трагическими событиями. После полудня корпусу СС удалось почти невозможное, боевая группа «Лейбштандарт Адольф Гитлер» решительным ударом рассекла оборону сразу двух армий – 69-й и подошедшей сюда, во второй эшелон, 5-й гв. А, а затем вышли к кирпичному заводу и окраинам Прохоровки. Таким образом, третий армейский рубеж обороны был практически прорван, хотя и на узком участке, всего в 900 м.

Судя по документам, обнаруженным в ЦАМО РФ, во второй половине дня штаб 69-й А до конца не владел обстановкой на своём правом фланге. А командующему Воронежским фронтом о прорыве немцев было доложено через несколько часов, в 19.20. «Вследствие Вашей беспечности и плохого управления противник прорвался в Петровку и к Прохоровке, – говорилось в боевом распоряжении Н.Ф. Ватутина командующему 69-й А. – Приказываю Вам под Вашу личную ответственность совместно с частями Ротмистрова и Жадова уничтожить прорвавшегося противника и сегодня же выйти на фронт Васильевка – Беленихино»[610]. Ликвидацией прорыва командарм А.С. Жадов занялся лично, организовал более чёткое управление войсками и подтянул артиллерию и полк «катюш». Попав под сильный сосредоточенный огонь, боевая группа СС отошла от станции примерно на 2 км, к высоте 252.2, но полностью восстановить положение не удалось. Таким образом, хотя эсэсовцы и не вошли в Прохоровку, но захват всего района юго-западнее и западнее её, где могли развернуться корпуса 5-й гв. ТА и к чему так стремился Гот, имел в дальнейшем трагические последствия для неё и сыграл немаловажную роль в срыве фронтового контрудара. Бригадам армии, начинавшим 11 июля после наступления сумерек движение в исходный район для ввода в бой, было негде разворачиваться.

Прорыв боевой группы мд СС «Лейбштандартт Адольф Гитлер» к кирпичному заводу напоминал бутылочное горлышко. Она глубоко вклинилась в нашу оборону, в то же время соседи «Мёртвая голова» и «Дас Райх» остались практически на месте. Следовательно, были открыты её фланги и при дальнейшем движении вперёд возникала угроза окружения боевого клина. Командир дивизии бригаденфюрер Т. Виш после 17.00, с согласия Гота, был вынужден отдать приказ о приостановке наступления и переходе к временной обороне, пока не подтянутся соседние соединения корпуса. К полуночи ожесточение боя спало, противник приступил к интенсивному закреплению территории.

Суть фронтового контрудара сводилась к тому, чтобы 12 июля двумя группировками – 5-й гв. ТА и 5-й гв. А от Прохоровки и 6-й гв. А и 1-й ТА из района южнее Ивни – Новосёловки – Орловки (район Обоянского шоссе) нанести удар в общем направлении на Яковлево и Покровку. А под Белгородом готовилась предпринять сковывающий удар 7-я гв. А, чтобы не дать возможности противнику провести маневр резервами.

Армии Ротмистрова отводилась первостепенная роль. Н.Ф. Ватутин решил создать под Прохоровкой из двух гвардейские армий, усиленных двумя танковыми корпусами (2-й тк и 2-й гв. тк) и артиллерией дальнего действия фронта мощный клин, который должен был расколоть группировку Гота пополам, выйдя к Обоянскому шоссе. Основной удар должны были наносить 5-я гв. ТА и 5-я гв. А по наиболее активному и боеспособному соединению врага – 2-му тк СС. Если бы этот замысел увенчался успехом, он круто изменил бы оперативную обстановку и переломил ситуацию в нашу пользу. На момент принятия решения, 9-10 июля, все возможности для этого были. Но к вечеру 11 июля оперативная обстановка кардинально изменилась: часть дивизий 5-й гв. А была введена в бой, а рубеж развёртывания 5-й гв. ТА находился под контролем противника, а все мероприятия, проводившиеся артчастями, пошли насмарку.

«На организацию контрудара оставалось всего несколько часов светлого времени и короткая летняя ночь, – вспоминал А.С. Жадов. – За это время нужно много сделать: принять решение, поставить задачи войскам, провести необходимую перегруппировку частей, распределить и расставить армейскую и приданную артиллерию. Вечером на усиление армии прибыли миномётная и гаубичная артиллерийские бригады, имея крайне ограниченное количество боеприпасов. Танков армия не имела вообще»[611].

Не в лучшем положении оказались и танкисты. Перед Ротмистровым ставилась очень трудная задача: ударом в лоб по дивизиям «Лейбштандарт Адольф Гитлер» и «Дас Райх» рассечь корпус СС на несколько частей и углубиться в его тыл на 30 км вместо 15–16 км, как предполагалось ранее. При этом предполагалось, что третья дивизия СС – «Мёртвая голова» – окажется зажатой между флангами гвардейских армий.

Надежду Н.Ф. Ватутин возлагал на танки. Ему удалось создать на направлении главного удара беспрецедентную плотность бронетанковой техники на километр фронта. С 17.00 11 июля в оперативном подчинении Ротмистрова имелся 931 танк, 42 – СУ-76 и СУ-122, а также 12 – СУ-152, в том числе 581 – Т-34 (62,4 %) и 314 – Т-70 (33,7 %). Из этого числа в районе сосредоточения основных сил восточнее Прохоровки в строю находилось 797 танков и 43 САУ, остальные – в ремонте и в пути. На рассвете 12 июля подошло ещё несколько боевых машин, после чего в 5-й гв. ТА стало 808 исправных танков и 32 СУ-76 и СУ-122. (Подробнее смотри таблицу № 3).

Главный удар первыми должны были нанести 18-й и 29-й танковые корпуса генералов Б.С. Бахарова и И.Ф. Кириченко. Утром перед атакой оба соединения имели в строю 368 танков и 2 °CАУ. Первоначально плотность бронетехники на 1 км должна была достигнуть почти 56 единиц. В действительности смогли добиться даже большего – 60 танков на километр, не учитывая САУ. Поэтому надежды советского командования расколоть корпус СС даже в тех крайне сложных условиях казались вполне обоснованными. А если учесть, что затем в бой должны были вступить более 200 танков второго эшелона (5-й гв. мк) совместно с пехотой, то прорыв на 30 км казался делом хотя и трудным, но вполне выполнимым. Однако не были учтены такие важные факторы, как технические возможности советских танков и условия местности. Так, из 177 боевых машин, находившихся в 18-м тк на 5 июля 1943 г., 35,5 % составляли Т-70, остальные – Т-34 и Мк-4[612], а в 29-м тк на 9 июля 1943 г. «семидесяток» оказалось еще больше – 38,8 %. Т-70[613] относился к типу лёгких машин и не был способен на равных бороться ни с одним немецким танком, ни с основными орудиями ПТО.

П.А. Ротмистров осознавал опасность, грозящую армии при фронтальном ударе. Поэтому в первый эшелон он вывел четыре бригады, в которых Т-70 было лишь 30 %. Вместе с тем командиры бригад в первый эшелон ставили батальон «тридцатьчетверок», а батальон лёгких танков – во второй. Для усиления огневой мощи бригад первого эшелона 29-го тк им придавалось по одному самоходному артполку. Таким образом, при планировании боевого построения армии всё, что было в его силах, командарм сделал, острие ударного клина составили наиболее сильные соединения.

Корпусу СС предстояло выдержать мощный удар главной контрударной группировки Воронежского фронта – соединений сразу трёх советских армий. Какими силами в этот момент располагали три его моторизованных дивизии? На основании донесений их командования Н. Цеттерлинг и А. Франксон установили число боевых машин, находившихся в строю в их танковых полках на 19.35 11 июля, то есть за 12 часов до начала знаменитого боя. Безусловно, за ночь ремонтным службам удалось ввести в строй дополнительно определённое количество боевых машин, но сколько – пока неизвестно. Поэтому при изложении хода боёв будем придерживаться данных западных исследователей.

Из трёх подвижных соединений ГА «Юг» после недели наступления 2-й тк СС оказался самым боеспособным. На 11 июля в его боевом составе числилось 34 118 человек, вт. ч. в дивизиях: «Лейбштандарт Адольф Гитлер» – 11 257, «Дас Райх» – 9443, «Мёртвая голова» – 9203, в корпусных частях – 4215[614]. (Численность бронетехники корпуса в строю на вечер 11 июля 1943 г. показана в таблице № 4.) Всего корпус имел в строю 294 единицы бронетехники, в т. ч. 236 танков и 58 штурмовых орудий. Наименьшим числом боевых машин – 67 танками (в том числе 7 командирскими) и 10 штурмовыми орудиями располагала «Лейбштандарт Адольф Гитлер». Она находилась в центре боевого порядка корпуса и, по иронии судьбы, именно ей предстояло принять главный удар двух танковых корпусов 5-й гв. ТА и двух стрелковых дивизий 5-й гв. А. На втором месте по наличию техники находилась правофланговая «Дас Райх» – 68 танков и 27 штурмовых орудий. Ей предстояло вступить в единоборство с бригадами 2-го гв. тк и стрелковыми соединениями 69-й А. И наконец, наибольшим числом боевых машин – 101 танк и 21 штурмовых орудий располагала дивизия «Мёртвая голова», нацеленная на удар в центр боевого порядка 5-й гв. А в излучине р. Псёл.

По качественному составу техники выделялась дивизия Виша, ударный костяк её полка составляли танки Т-4 с 75-мм длинноствольным орудием и «тигры» – 47 и 4 соответственно. Значительные потери понес её дивизион штурмовых орудий, в нём осталось лишь 10 установок. В дивизии «Мёртвая голова» более 53 % (54 ед.) от общего числа танков составляли Т-3 и лишь 30 Т-4, причем только 26 из них с длинноствольным орудием. Боевые возможности танкового полка этой дивизии заметно повышали находившихся в строю 10 «тигров» и 27 штурмовых орудий. Пёстрая картина складывалась в «Дас Райх». Как и у мд СС «Мёртвая голова», основу её танкового парка составляли Т-3 – 34 ед., и заметно меньше Т-4, всего 18, а в тяжёлой роте остался лишь один «тигр». Помимо штатных германских танков в дивизии по-прежнему находилось трофейных Т-34 – 8 единиц и 27 штурмовых орудий.

Один из наиболее дискутируемых вопросов в истории Прохоровского сражения: «Знал ли противник о подготовке советской стороной столь масштабного контрудара?» Те, кто считает эту операцию бесспорно удачной, ссылаются на книгу мемуаров командующего 5-й гв. ТА, в которой он ясно написал, что операция для противника оказалась неожиданной. Поэтому в первые минуты боя он был ошеломлен. По мнению П.А. Ротмистрова, это один из факторов, который помог нашим войскам. Однако есть сомнения в справедливости такой точки зрения, хотя полностью отвергать её не следует. Чтобы разобраться в этом вопросе, необходимо знать, какой информацией обладало на тот момент немецкое командование как оперативного, так и тактического звена.

При проведении любой наступательной операции атакующая сторона важное место отводит разведке. Без этого невозможно вскрыть намерения противника, а значит, верно спланировать дальнейшие действия своих войск. В свою очередь разведслужбы повышенное внимание уделяют танковым и механизированным колоннам противника, двигающимся в сторону фронта, в силу высокой подвижности и огневой мощи этих войск.

Командованию 4-й ТА и её соединений было известно, что советские бронетанковые войска в обороне обычно применяют два способа ведения боевых действий: короткие атаки – группой 20–40 машин при поддержке пехоты и массированные танковые контрудары, в которых используют сразу несколько сотен танков. Наиболее опасными были последние, особенно тогда, когда армия находилась в системе сильных оборонительных рубежей русских, а её фланги были значительно растянуты. Поэтому с первых дней «Цитадели» наземная и воздушная разведки отслеживали переброску крупных танковых и мехсоединений, в нашем тылу в сторону фронта.

Судя по имеющимся документам, эта работа принесла свои плоды. Командование ГА «Юг», хотя и в общих чертах, но знало, из каких направлений и в какие районы подводились крупные советские подвижные соединения. А исходя из анализа оперативной обстановки и рельефа местности без труда определяло возможные места их использования в полосе армии. До последнего времени советская сторона пыталась наносить удары сильными танковыми группировками в основном по флангам 2-го тк СС. В силу этого разведка 4-й ТА и её корпусов с особым вниманием следили за районом восточнее и юго-восточнее Прохоровки, поэтому подход 5-й гв. А и 5-й гв. ТА для армейского и корпусного командования противника не стал неожиданностью. До конца дня 12 июля не был известен номер армий и их соединений, а также их общая численность. Однако в том, что восточнее Прохоровки сосредоточено 2–3 свежих танковых корпуса, немцы знали. Не заметить сплошные многокилометровые колонны техники, двигавшиеся в дневное время к Прохоровке, их авиаразведка просто не могла. Невозможно поверить и в то, что разведке противника не было известно о занятии обороны 9 июля во втором эшелоне под Прохоровкой соединений 5-й гв. ТА – 18-го тк и 5-го гв. Змк, а затем об их смене.

Обратимся к документам. Так, в 20.30 9 июля штаб 2-го тк СС получил информацию из штаба 4-й ТА: «Новые моторизованные соединения из направления Нового и Старого Оскола на запад на подходе».

Часом раньше сам П. Хауссер подписал боевое донесение в ГА «Юг», в котором отмечал: «Согласно данным воздушной разведки наблюдается дальнейший подвод оперативных танковых и моторизованных резервов в район Прохоровки (ж.д.). Часть заявленных сил может быть брошена навстречу прорывающемуся правому соседу [АГ «Кемпф». – З.В.]»[615].

На следующий день штаб 2-го тк СС сообщал: «На дуге р. Псёл новый противник, предположительно части 5-й гв. армии, до сих пор располагавшиеся в районе Острогожска:

…противник подтягивает оперативные резервы из отдалённых фронтовых участков. Надо рассчитывать на появление 1–2 танковых или мотокорпусов перед наступающей группой корпуса»[616].

Обладая информацией о сосредоточении значительного числа русских резервов, в том числе и танковых, в районе, где изначально планировалось их появление, командование обоих корпусов 4-й ТА тем не менее, не считало, что советская сторона готовится к крупному контрудару. Вот какой вывод был сделан 10 июля по итогам обсуждения этого вопроса на совещании генерал-полковника Г. Гудериана с начальником штаба 48-го тк полковником Ф. В. Меллентином и начальником штаба 2-го тк СС штандартенфюрером В. Остендорфом: «Таким образом, вследствие обмена мнениями с начальниками штабов 48-го тк и танкового корпуса СС стало ясно, что многочисленные, хорошо укомплектованные танковые части противника перед фронтом обоих корпусов не будут сведены на один участок, чтобы вместе предпринять мощную танковую атаку. Противник наступает в основном отдельными группами по 20–30 танков. Возможно, причина этого кроется в плохой оснащенности русской пехоты, которая, по словам очевидцев, состоит из очень пожилых и очень молодых призывников. Бойцов среднего возраста практически нет. Поэтому противник вынужден растрачивать свои танки, чтобы укрепить дух пехоты»[617].

Судя по имеющимся документам, эта точка зрения не изменилась и преобладала в руководстве 2-го тк СС даже вечером 11 июля. В донесении, подписанном начальником оперативного отдела штаба корпуса, отмечается: «Общее впечатление: возможно усиление противника в районе Прохоровки. Предположительно находящийся в излучине р. Псёл 10-й танковый корпус представлен только 11-й мотострелковой бригадой, так как остальные три танковые бригады располагаются в районе западнее дороги Белгород – Курск. Интенсивные перевозки в районе Обояни указывают на намерение противника остановить наступление левого соседа [48-й тк. – З.В.] в районе южнее Обояни. Удар по левому флангу корпуса еще не обозначился»[618].

Наличие бригад нового танкового соединения, 10-го тк, сразу в двух районах беспокоили неприятеля, поэтому разведка обоих соединений внимательно отслеживало его местонахождение, пытаясь определить намерение русских относительно его использования. В этой ситуации справедливо предположить, что если бы враг к исходу 11 июля имел конкретные данные о наличии новых танковых или механизированных советских соединений, находящихся в районе Прохоровки (например, 5-й гв. ТА), или информацию о намерении советской стороны перейти в контрудар, то об этом штаб 2-го тк СС не преминул бы указать, хотя бы вечером 11 июля. Но этого в донесениях нет, высказывались лишь догадки и предположения.

Вероятно, точка зрения, которая доминировала на совещании 10 июля и в последующие дни, о неготовности советской стороны к ударам крупными танковыми соединениями, опиралась в т. ч. и на опыт прежних дней. Ведь 9 июля перед 2-м тк СС на участке Васильевка – Беленихино находилось более 300 советских танков, командованию 4-й ТА об этом было известно. Но командование Воронежского фронта не предприняло даже попытки нанести удар этой группировкой как единым бронированным клином, хотя возможности были. Вместо этого оно начало её делить и укреплять таким образом ослабленные участки перед наступающими клиньями 4-й ТА.

Ряд опубликованных на западе воспоминаний участников Прохоровского сражения с немецкой стороны свидетельствуют о том, что командование в тактическом звене эсэсовских соединений также не ожидало мощного удара от Прохоровки. Это подтверждали и захваченные 12 июля нашими разведчиками пленные. Так, штурман (ефрейтор) 6-й роты 2-го батальона 2-го грп «Лейбштандарт Адольф Гитлер» К. Вуханпфениг, который в ночь на 12 июля находился в боевом охранении на направлении главного удара 5-й гв. ТА и был захвачен утром бойцами 136-го гв. сп 42-й гв. сд в районе свх. «Октябрьский», показал: «Рота имела задачу боевого охранения и разведки. Она находилась впереди своего батальона. Перед батальоном стояла задача захватить 12 июля передовую линию русских… О контрнаступлении русских ничего не знали». Примерно то же утверждает в своих воспоминаниях и бывший командир роты 2-го батальона 1-го тп СС «Лейб-штандарт Адольф Гитлер» Р. Риббентроп.

Опираясь на эти данные, сегодня можно согласиться с утверждением П.А. Ротмистрова, что намерение советского командования нанести контрудар по правому флангу 4-й ТА 12 июля враг в полной мере не раскрыл.

В то же время надо учесть, что и Г. Гот, и П. Хауссер были профессионалами, прагматиками с большим опытом. Поэтому после того, как «Лейбштандарт Адольф Гитлер» втянулась в «бутылочное горлышко» юго-западнее Прохоровки, но не смогла овладеть станцией, командир корпуса должен был предвидеть вариант контрудара. На совещании в Лучках 11 июля с участием Хауссера бригаденфюрер Т. Виш прямо заявил о нависшей опасности на флангах его соединения и предложил приостановить наступление до выравнивания фронта соседними дивизиями. В этот момент Хауссеру и пригодились данные разведки о сосредоточении под Прохоровкой многочисленной подвижной группировки русских. После обмена мнением с В. Остендорфом он согласился с предложением командира дивизии и отдал приказ: «Усиленный 1-й грп СС с подчиненным ему истребительно-противотанковым дивизионом выступает в 6.50 и захватывает свх. «Сталинское отделение», Ямки. Совместно с 1/2-й грп СС занимают позиции противника на дороге сбоку вы с. 252.2.

Усиленный 2-й грп СС, танковая группа и усиленный разведотряд находятся в готовности двинуться в наступление совместно с мд СС «Мёртвая голова», когда эта дивизия нейтрализует вражеские атаки на наш фланг вдоль р. Псёл и захватит Прохоровку и холм 252.4.

Артиллерийский полк мд СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер» высылает артиллерийского связного в штаб артиллерии мд СС «Мёртвая голова» для поддержки атаки этой дивизии на холм 226.6»[619].

Переход к обороне основных сил мд СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер», а также приведённые выше данные немецкой разведки за 10 и 11 июля о подходе значительных сил советских войск под Прохоровку позволили ряду исследователей утверждать, что гитлеровцы всё-таки просчитали замысел командования Воронежского фронта. В действительности П. Хауссер лишь предполагал, что контрудар может быть одним из сценариев боевых действий на следующий день. Единственное, что он не мог предугадать, так это столь значительное число бронетехники, которое двинется на его корпус. Поэтому для удержания ситуации под контролем в том случае, если русские начнут атаковать танками, П. Хауссер предпринял ряд дальновидных шагов, а дивизии СС точно и своевременно выполнили отданные распоряжения.

Таким образом, эсэсовцы дивизии Виша специально не готовили особый рубеж обороны на участке перехода в наступление армии Ротмистрова, а создавали стандартную оборону на 6,5-км участке фронта, с использованием всех имевшихся в соединении огневых средств. Тем не менее командование мд СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер» должно было считаться с тем, что её части понесли значительные потери, в том числе и в бронетехнике, и сильный контрудар с использованием значительного числа танков на этом участке вполне возможен. Поэтому оно выдвинуло к переднему краю не только противотанковую, но и всю артиллерия, прежде всего, артполк, истребительно-противотанковый дивизион, дивизион штурмовых орудий, зенитные подраздения, а также танковый полк с ротой «тигров».

Замысел Гота на 12 июля был также масштабным: прорваться через Прохоровку к Обояни и встречными ударами 2-го тк СС и 3-го тк окружить войска 69-й А, в результате должна была образоваться брешь, в которую мог быть введён резервный 24-й тк, сосредотачивавшийся под Белгородом. Причем его армия опередила советскую сторону. Контрудар ещё не начался, а на рассвете 12 июля с направления главного удара 5-й гв. ТА пришлось вывести для блокирования прорыва обороны 69-й А южнее Прохоровки (3-й тк АГ «Кемпф») внушительные силы: 161 танк (почти пятая часть общего количества армии), 11 САУ, 36 бронемашин, два артполка и две противотанковые батареи[620]. Это существенно повлияло на дальнейшие её действия. Был ослаблен первый эшелон, наполовину уменьшился второй. В резерве П.А. Ротмистрова оставались всего две бригады общей численностью 92 танка.

Несмотря на это командование фронтом решило план действий не менять. В 8.30 по сигналу залпа «катюш» гвардейцы двинулись в атаку. Остриё главного удара 5-й гв. ТА приходилось на 6-километровый участок между хутором Сторожевое и рекой Псёл, в 1,5 км юго-западнее Прохоровки. Наносили удар 18-й и 29-й тк во взаимодействии с 42-й гв. стрелковой и 9-й гв. воздушно-десантной дивизиями. Именно бой этих двух корпусов с войсками 2-го тк СС стал именоваться впоследствии встречным танковым сражением.

Авторы книг о тех событиях редко удерживаются от того, чтобы не коснуться кульминационного момента – атаки бригад Бахарова и Кириченко на свх. «Октябрьский» и высоту 252.2. Иногда в описаниях начала боя утверждается, что от Прохоровки на эсэсовцев двинулась стальная лавина из нескольких сотен советских боевых машин, а навстречу враг двинул столь же значительное число своих танков. В результате чего за несколько минут бой превратился в некий ревущий гигантский клубок машин, огня и человеческих тел. Свою лепту в эту эпическую картину внесли отредактированные в «нужном направлении» мемуары ветеранов армии. «Напряжение сражения нарастало с потрясающей яростью и силой. Из-за огня, дыма и пыли становилось все труднее разобраться, где свои и где чужие… Танки кружились, словно подхваченные гигантским водоворотом, – пишет П.А. Ротмистров. – «Тридцатьчетверки», маневрируя, изворачиваясь, расстреливали «тигры» и «пантеры», но и сами, попадая под прямой выстрел тяжёлых вражеских танков и самоходных орудий, замирали, горели, гибли»[621]. Бесспорно, на обычного человека подобные зарисовки производят впечатление, и всё, что запоминается, – это огромное поле, более тысячи танков, тонны искорёженного металла и море огня. Профессионалы подобные рассказы воспринимают скептически.

В действительности никакой лавины танков от Прохоровки утром 12 июля не двигалось, и это оказалось губительным для советской стороны. Если бы 368 боевых машин корпусов Кириченко и Бахарова двумя эшелонами действительно двинулись одновременно на позиции войск Хауссера, то, несомненно, раздавили бы их. Но «бронированный каток» собрать не удалось. В лощине у кирпичного завода находилось около 80 единиц бронетехники. Большему числу танков здесь развернуться было невозможно. Они шли на исходные позиции по дороге, которая сужалась у завода и проходила по дамбе небольшого пруда. Таким образом, техника могла двигаться только одной колонной. Но и миновав это место, бригады 29-го тк не имели возможности развернуться в линию и набрать скорость. Танкопроходимые места перед передним краем 9-й гв. вдд 5-й гв. А, оборонявшейся здесь, были заминированы. Утром все минные поля снять не успели, а проделали в них лишь узкие проходы. В похожем положении находился и соседний 18-й тк, который должен был преодолевать глубокие балки перед атакой.

В первый удар всегда вкладывается максимальная сила, поэтому было крайне важно в начале атаки соблюсти синхронность и непрерывность ввода в бой как батальонов, так и бригад, после чего огнём и значительным количеством боевых машин смять передовые позиции неприятеля. Сложная местность привела к увеличению интервала между вводом в бой бригад первого и второго эшелонов. Танковые батальоны шли не сплошным широким потоком, как утверждают многие авторы, а волнами, интервал между которыми колебался от 30 минут до 1–1,2 часа. Это дало возможность эсэсовцам уничтожать их по очереди, как на конвейере. Впоследствии анализируя условия, при которых его корпус переходил в контрудар, генерал-майор Б.С. Бахаров[622] писал: «Бои 12–14.7… ещё раз показали, что выбор танкопроходимой местности в направлении атаки танков является одним из главнейших вопросов, решающим образом влияющих на исход атаки».[623]

Помимо неудачного выбора местности для ввода крупных танковых сил, командование фронта неверно оценило и мощь противотанковой обороны противника на этом участке. Оно не рассчитывало, что неприятель сможет создать за короткую летнюю ночь устойчивую оборону. Когда же эсэсовцам это удалось и они всё-таки остановили несколько сотен боевых машин, верить в то, что просчитались, не хотелось. Отсюда и появилась версия, в первую очередь в работах П.А.Ротмистрова, о подходе значительных танковых резервов немцев[624] в ходе боя, решительных «сквозных танковых атаках»[625] и многочисленных таранах[626].

Наиболее напряжённые боевые действия шли с 8.30 до 15.00. На участке обороны мд СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер» протяжённостью до 6,5 км находилось до 305 орудий и миномётов всех типов, т. е. до 47 стволов на 1 км фронта. Причём лишь 26 зенитных пушек и орудия четырёх танков Т-2 имели калибр 20-мм, остальная артиллерия и танки – от 50-мм до 150-мм. Первым мощным узлом сопротивления на пути 18-го и 29-го тк стал свх. «Октябрьский». Эсэсовцы широко использовали наши окопы и другие инженерные сооружения, в течение ночи они вкопали на окраинах совхоза и скатах высоты 252,2 противотанковую артиллерию и САУ, а отдельные участки минировали. Кроме того, были созданы засады из штурмовых орудий и самоходных ПТО в саду совхоза «Сталинское отделений» и на северо-восточной опушке урочища Сторожевое. Орудия из этих районов могли вести огонь, в том числе и по выс. 252.2. Из-за нехватки времени и ожесточённости боёв наша разведка не сумела выявить систему огня противника, определить боевой состав его частей и замысел. Поэтому, когда ранним утром корпуса Ротмистрова перешли в наступление, удар пришёлся не по флангам противника, как планировалось, а в лоб перешедшей к обороне дивизии СС, оперативно создавшей сильный рубеж, насыщенный средствами ПТО.

При вводе в прорыв крупных подвижных соединений впередистоящие войска должны уничтожить организованное сопротивление противника, особенно противотанковые средства и артиллерию на переднем крае. Лишь после этого есть смысл выдвигать бронетехнику. Однако реальность, с которой столкнулись гвардейцы, была иной. Едва танкисты подошли на расстояние прямого выстрела к позициям немцев, сразу вспыхнули факелами и задымились около двух десятков машин первого эшелона. Боевое построение нарушилось, экипажи начали маневрировать, расползаться, стремясь использовать складки местности, чтобы выйти из-под губительного огня. Под ураганным обстрелом танкистам было необходимо не только вести бой, но и психологически перестраиваться от рывка в глубь обороны противника к позиционной борьбе. Значительная часть передовой 32-й тбр полковника А.А. Линёва сгорела менее чем за час. До полудня столь же трагически закончилась атака и 25-й тбр полковника Н.К. Володина (29-й тк). Её потери оказались катастрофическими. Примерно за четыре часа вышло из строя 320 человек (44 офицера), в том числе 140 погибли. Сгорело и было подбито 55 танков, помимо уничтоженных и подбитых артиллерией, часть подорвалась на минах[627], часть вышла из строя по техническим причинам. Все восемь САУ двух батарей, приданных бригаде, тоже вышли из строя. Во второй половине дня комбриг был вынужден свести остатки соединения в один батальон.

После вступления в бой второго эшелона 18-го и 29-го тк количество танков на направлении главного удара увеличилось почти вдвое, вражеские артиллеристы и танкисты физически не успевали вести огонь по подходящим боевым машинам. Это в какой-то степени помогло 181, 170 и 32-й тбр прорваться на гребень высоты 252.2 и в район свх. «Октябрьский». Теперь непосредственно в единоборство с бронетехникой вступила пехота противника, но, не выдержав натиска, эсэсовцы начали отступать. Под прикрытием лесополосы вдоль железной дороги и дыма 15 Т-34 под командованием майора С.П. Иванова из 32-й тбр прорвались в глубь обороны мд СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер» на 5 км и заняли свх. «Комсомолец».

В 13.30 противник был окончательно выбит из свх. «Октябрьский», располагавшегося на стыке корпусов Бахарова и Кириченко, и начал отходить на юго-запад. На левом фланге 29-го тк также наметился определённый успех. Казалось, ситуация начинает склоняться в нашу пользу. Но, видя обозначившийся прорыв, Т. Виш вызвал в полосу дивизии авиацию, бомбёжка длилась больше часа. К 14.30 мд СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер» при поддержке люфтваффе сумела остановить продвижение главных сил армии Ротмистрова. Несмотря на героизм и самоотверженность гвардейцев, атака на направлении главного удара ожидаемого результата не принесла, а резервов для её продолжения не было. Тяжелейшая ситуация сложилась и у соседа справа – 5-й гв. А. Его войска в излучине р. Псёл не смогли перейти в контрудар, как было запланировано. Дивизия СС «Мёртвая голова» в ночь на 12 июля всё-таки переправила на левый берег значительную часть танкового полка. Поэтому поднявшаяся утром «в рост» пехота была встречена плотным огнём артиллерии и танков, завязались кровопролитные бои на позициях 52-й гв. и 95-й гв. сд. Не удалось добиться существенного результата и на участках других соединений 5-й гв. А. Поэтому уже к полудню стало ясно, что план контрудара, по крайней мере под Прохоровкой, провалился.

С 15.00, используя замешательство, вызванное отходом нашей пехоты и выходом из строя основной части танков, эсэсовцы перешли к активной обороне в полосе 5-й гв. ТА. В 16.00 по боевым порядкам гвардейцев Жадова за р. Псёл был проведён сильный авиационный, а затем артиллерийский налёт. Не успели рассеяться столбы пыли и дыма, как в атаку двинулись танки и штурмовые орудия в сопровождении мотопехоты на полугусеничных бронетранспортёрах и до 200 мотоциклистов с экипажами автоматчиков. Бронетехника прошла через наши позиции, а мотопехота была отсечена и залегла, поэтому танки были вынуждены отойти. Борьбу с противником в излучине осложняло отсутствие танковой поддержки и наспех оборудованные боевые позиции без разветвлённой сети траншей. Почти полностью отсутствовали и минные заграждения. Всё это позволяло противнику не только поражать огнём, но и просто давить нашу пехоту гусеницами, сразу же «захоранивая» бойцов в собственных окопах. Сразу после завершения Прохоровского сражения, вечером 17 июля 1943 г., штаб 5-й гв. А донёс, что за семь суток боёв в районе станции только в 95-й гв. сд числится 579 человек, которых нет ни среди убитых, ни среди раненых[628].

День 12 июля ни одной из противоборствующих сторон не принес желаемого результата. Н.Ф. Ватутину удалось удержать соединения ГА «Юг» в системе трех армейских оборонительных полос. Все попытки 4-й ТА выйти на оперативный простор и окружить силы 69-й А, тоже успеха не имели. Немалыми усилиями командованию фронтом удалось остановить наступление АГ «Кемпф» после прорыва обороны 69-й А в ночь на 12 июля и взять ситуацию под контроль южнее Прохоровки (в районе сёл Шолоково, Ржавец, Александровка). Однако нельзя сказать, что в этот день советская сторона праздновала победу. Скорее наоборот, 12 июля был самым трагичным и, по сути, неудачным днём не только оборонительной операции Воронежского фронта, но и Курской битвы в целом. Главную задачу – разгромить вражескую группировку, вклинившуюся в оборону фронта, и перехватить инициативу – решить не удалось. Разработанный советским командованием план фронтового контрудара оказался неудачным, так как к его началу он уже не соответствовал изменившейся обстановке, а возможности войск – поставленным задачам. Ударные соединения обеих гвардейских армий были обескровлены за несколько часов, на отдельных участках они были вынуждены даже оставить занимаемые позиции. Соединения СС, перейдя во второй половине дня в контратаку, продвинулись на этом направлении вперёд, как и в прежние дни, до 4 км. Кроме того, все соединения 4-й ТА и АГ «Кемпф» полностью сохранили боеспособность. Так, 2-й тк СС перед началом контрудара располагал 294 танками и штурмовыми орудиями, а к вечеру 13 июля за счёт восстановленных боевых машин его численность достигла 251 единицы[629]. (Подробно состояние 2-го тк СС на 13 июля 1943 г. смотри в таблице № 5.) Причём масштабных боёв с применением значительных сил бронетехники, какие отмечались накануне, 13 июля не происходило.

Главной ошибкой советского командования при проведении контрудара явилось решение о фронтальном ударе двумя танковыми и двумя стрелковыми корпусами в районе Прохоровки не по флангам, а в лоб вражескому соединению, которое перешло к обороне. Из-за этого неприятель нанёс им большой урон. Причём на направлении главного удара войск Жадова и Ротмистрова не удалось не только разгромить противника, но и удержать его перед занимаемыми позициями.

По неполным данным в двух гвардейских армиях 12 июля вышло из строя 7019 бойцов и командиров. Четыре танковые и мехкорпуса, а также передовой отряд армии Ротмистрова, действовавший в районе Шолоково – Ржавец, потеряли 340 танков и 19 самоходных установок (194 танка сгорели, а 146 вышли из строя, но могли быть восстановлены). (Подробнее смотри таблицу № 6.) Однако значительная часть подбитых боевых машин оказалась на территории, контролируемой неприятелем, и немцы их просто подорвали. Таким образом, 5-я гв. ТА лишилась 53 % танков и САУ, принимавших участие в контрударе, или 42,7 % от находившихся в строю в этот день во всех пяти корпусах. Этой бронетехникой по нормам 1943 года можно было вооружить два танковых корпуса. Основная причина столь тяжёлых потерь за неполный день – игнорирование приказа Наркома обороны СССР № 325 от 16 октября 1942 г., в котором был аккумулирован накопленный опыт применения бронетехники[630]. Вместо ввода в прорыв для развития успеха армию бросили пробивать себе путь без разведки, необходимой поддержки артиллерии и авиации.

Особый разговор о потерях личного состава соединений 5-й гв. ТА, действовавших западнее Прохоровки. Они оказались столь же значительными. Обнаруженные в ЦАМО РФ документы свидетельствуют, что в течение 12 июля четыре танковых корпуса лишились 3139 человек, из этого числа погибло и пропало без вести почти половина – 1448. Самый большой урон был нанесён 29-му тк, у него вышел из строя 1991 человек[631]. За ним следует 2-й гв. Ттк – 550 человек, в том числе погибло и пропало без вести 145, на третьем месте 18-й тк – 471 и 271 соответственно.

Основная убыль танковых корпусов приходилась на их мотострелковые бригады. В этом скорбном списке лидировала 53-я мсбр 29-го тк, она лишилась 1122 человека (в т. ч. 393 убито и умерло от ран[632]), или более 37 % от общего числа личного состава, имевшегося перед боем (более 60 % активных штыков). Причина этого в том, что её подразделения попали в эпицентр боя. Один батальон поддерживал танкистов, атаковавших выс. 252.2, второй – свх. «Сталинское отделение». 1/53-я мсбр вклинилась в стык 1-й и 2-й грп мд СО «Лейбштандарт Адольф Гитлер» и, пройдя 7 км между железной дорогой и ур. Сторожевое, заняла свх. «Комсомолец». При наступлении на совхоз роты двигались по «коридору» шириной 300 м, между лесом урочища Сторожевое, где уже засели эсэсовцы, и железнодорожной насыпью. В боевых порядках батальона, кроме 15 Т-34 32-й тбр, бронетехники не было. Да и эта горстка боевых машин шла на высокой скорости, пехота за ними не успевала. Противник вёл плотный огонь из артиллерии и миномётов. Осколочно-фугасные снаряды кромсали зажатые в теснине стрелковые цепи, а когда эсэсовцы определили, что в свх. «Комсомолец» прорвались относительно небольшие силы, его несколько раз перепахали огнём артиллерии. Под давлением превосходящих сил противника отвести батальон организованно не удалось. Выходили, кто как мог.

Очень много бойцов погибло и в танковых соединениях 29-го тк. Так, в 25-й и 32-й тбр вышло из строя 320 и 230 человек соответственно. Что заметно превысило потери даже мотострелковых бригад других корпусов (4-я гв. мсбр 2-го гв. Ттк (272 чел.), 32-я мсбр 18-го тк (219 чел.), 58-я мсбр 2-го тк (45 чел.)). В этом корпусе среди всех категорий потерь оказался высокий процент начальствующего состава (офицеры) – 903 человека, в т. ч. – 184 человека и младшего начсостава (сержанты и старшины) – 719. Среди них 106 – убито и сгорело в танках и САУ, 19 – пропало без вести (часть были захвачены в плен), 40 – ранено с эвакуацией в госпиталь и 2 – тяжёло контужено[633]. Следовательно, потери 29-го тк в командном составе всех уровней оказались сравнимы с потерями рядовых (903 и 1088 соответственно).

Такой убыли личного состава за один день боёв не было ни в одном танковом и мехсоединении Воронежского фронта в течение всего периода Курской оборонительной операции, которая, напомню, проводилась с 5 по 23 июля 1943 г. Для сравнения приведу следующие данные. Так, 3-й мк 1-й ТА за 10 суток боевых действий (5-15 июля 1943 г.) на направлении главного удара 48-го тк (обоянское направление) потерял в общей сложности 5220 человек (из них убитыми и пропавшими без вести 2694 человека)[634]. Убыль личного состава во 2-м тк с 8 по 25 июля составила 2767 человек (1584), а во 2-м гв. Ттк с 8 по 20 июля – 2314 (816)[635]. Сравнивая эти цифры, испытываешь горечь и досаду не только оттого, что за короткое время полегло столько полных сил и энергии людей, но и потому, что жертвы трудно назвать оправданными.

Захват выс. 252.2 и передвижение передовой линии вперёд на 1,5–2 км ничего принципиально не решало и никакого существенного влияния на общий ход оборонительной операции в этот день не оказало. Если бы имевшиеся силы были использованы в обороне по-иному, результаты могли быть значительно выше.

В четыре раза меньше, чем в 29-м тк, оказались потери в 18-м тк, хотя оба соединения действовали рядом (плечом к плечу). Войска Бахарова лишились 471 человек, в том числе безвозвратно 271 воин. А вот потерь командиров всех уровней в этом корпусе оказалось заметно больше, чем рядовых, соотношение составило 246 к 225. Причина такой большой разницы в потерях корпусов, действовавших на направлении главного удара 5-й гв. ТА, в том, что все бригады корпуса Кириченко наносили несколько раз лобовой удар по двум хорошо подготовленным к обороне узлам сопротивления мд СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер»: выс. 252.2 – свх. «Октябрьский» и свх. «Сталинское отделение» – восточная окраина ур. Сторожевое. Именно в этих двух местах вышла из строя основная часть бронетехники и личного состава 29-го тк. Если сравнить число погибших, раненых и пропавших без вести в танковых бригадах 29-го и 18-го тк, то выделяются именно те из них, которые штурмовали позиции эсэсовцев на выс. 252.2 и у свх. «Октябрьский». Так, в 32-й тбр выбыло 230 чел., 31 тбр – 101 (29-й тк), 181-й тбр – 99 (18-й тк), 170-я тбр – 46 (18-й тк), 1446-й сап – 41 (29-й тк). В то же время в частях 18-го тк, наступавших только по сёлам вдоль левого берега р. Псёл и проводивших в ходе боя предварительную разведку, процент убыли живой силы оказался существенно ниже: в 110-й тбр – 28 человек (из них погибло и пропало без вести – 11), 36-м гв. оттп – 25 (в их числе убито – 7). О трагедии 25-й тбр, которая была разгромлена в районе свх. «Сталинское отделение», уже было рассказано выше.

В этой связи большой интерес вызывают потери корпуса СС. К сожалению, несмотря на открытость западных архивов и огромный пласт литературы по данной теме иностранных авторов, однозначных данных о потерях войск Хауссера пока нет. На сегодняшний день эта проблема не менее мифологизирована, чем проблема убыли личного состава 5-й гв. ТА. В книге «Прохоровка – неизвестное сражение великой войны» я подробно касался этой темы. Опираясь на документы из Военного архива Германии с определённой долей уверенности можно утверждать, что 12 июля корпус СС потерял 842 человека. Из этого числа дивизии: «Лейбштандарт Адольф Гитлер» лишилась – 279 (39 – убито, 235 – ранено и 5 – пропало без вести), «Дас Райх» – 243 (41, 190 и 12), «Мёртвая голова» – 316 (69, 231, 16), корпусные части – 4 человека ранеными[636].

По-иному выглядит ситуация с потерями бронетехники. Ряд исследователей, занимающихся этой проблемой, сходится во мнении, что соединение Хауссера за день лишилось 153–163 бронеединиц. В качестве примера рассмотрим последнюю по времени западную публикацию.

В статье, вышедшей в 2003 г. к 60-летию Прохоровского сражения, со ссылкой на германского исследователя К.Х. Фризера, генерал-майор Д. Бранд, утверждает, что в ходе боя 12 июля с основными силами 5-й гв. ТА дивизии СС «Лейбштандарт» и «Дас Райх» лишились 108 танков и штурмовых орудий, из которых в долгосрочный ремонт было отправлено 41 единица, а в краткосрочный – 67[637]. Анализ данных из донесений мд СС «Мёртвая голова», опубликованных Н. Цеттерлингом и А. Франксоном, свидетельствует о потере эти соединением 12 июля 46 машин, в том числе 10 «тигров». Таким образом, если сложить приведённые цифры, то выходит, что в трех дивизиях 2-го тк СС вышло из строя 154 танка и штурмовых орудий из 294 имевшихся утром 12 июля, т. е. 52,4 %. Другие исследователи, используя иную, чем упомянутые авторы, методику подсчёта и источники приходят к примерно тем же цифрам[638].

Высокие потери понесли стрелковые соединения 33-го гв. ск 5-й гв. А, действовавшие вместе с главными силами армии Ротмистрова. Всего в них вышло из строя 1728 человек, в том числе в 9-й гв. вдд – 1307 человек, а в двух полках 42-й гв. сд – 421. Следовательно, если сложить цифры убыли живой силы 18-го и 29-го тк с потерями личного состава двух дивизии 33-го гв. ск, которые действовали на их участках, то окажется, что в эпицентре боя 12 июля (на фронте: Васильевка – Андреевка – Прелестное – свх. «Октябрьский» – свх. «Сталинское отделение») погибли, получили ранения и пропали без вести 12 июля 4190 бойцов и командиров. В эту цифру не включены потери за 12 июля: 183-й гв. сд, 6-й гв. мсбр 5-го гв. тк и 158-го гв. сп, которые участвовали в контрударе совместно со 2-м гв. тк.

Если представить, что на поле у Прохоровки шириной около 4,5 км и глубиной примерно 3,5 км, перепаханном тысячами снарядов и бомб, где и до этого дня уже находились сотни трупов и груды разбитой техники, а 12 июля появилось ещё 237 только советских танков и САУ, а также несколько тысяч тел погибших с обеих сторон, то не мудрено, что участники того боя в один голос утверждают: столь ужасающей картины они не видели никогда в жизни.

В адрес Н.Ф. Ватутина и штаба Воронежского фронта некоторые исследователи высказывают ряд критических замечаний, обвиняя в ошибках и просчётах в период оборонительной операции и, в частности, в ходе Прохоровского сражения[639]. Эта критика небеспочвенна. Очевидно, что момент для проведения контрудара 12 июля был выбран неудачно. Ввод в сражение двух свежих гвардейских армий был проведён без должной разведки и серьёзной подготовки в полосе наступления. Да её и нельзя было провести в столь короткий срок и при такой высокой динамике боевых действий.

Командование недооценило характер действий противника и возможное развитие обстановки в ближайшие 2–3 суток с момента начала планирования 9 июля. Это привело к нанесению основного удара в лоб наступающей вражеской группировке, а не по флангам, как следовало бы. Взаимодействие между наступающими частями и соединениями не было налажено должным образом, что привело в отдельных случаях к боям между нашими частями[640], бомбардировке нашей авиацией своих позиций[641] и неоправданным жертвам.

Обеспечение наступавших армий было организовано из рук вон плохо. Артиллерия сидела на «голодном пайке». Так, в 5-й гв. А запас боеприпасов составлял всего полбоекомплекта на орудие вместо 2,5–3 по норме в период наступления. «… 16 июля к нам на КП прибыл… Маршал Советского Союза Г. К. Жуков. Он интересовался, как был организован ввод армии для нанесения контрудара 12 июля, – писал А.С. Жадов в своих мемуарах. – … Оставшись со мной наедине, он выразил недовольство организацией ввода армии в бой и сделал мне строгое внушение за то, что полностью укомплектованная личным составом, хорошо подготовленная к выполнению боевых задач армия вводилась в сражение без усиления танками, достаточным количеством артиллерии и крайне слабо обеспеченной боеприпасами. В заключение Георгий Константинович сказал: «Если по каким-либо причинам штаб фронта не сумел своевременно обеспечить армию всем необходимым, то вы должны были настойчиво просить об этом командующего фронтом или, в крайнем случае, обратиться в Ставку. За войска армии и выполнение ими поставленной задачи отвечают прежде всего командарм, командиры корпусов и дивизий»…Обращаться в Ставку за какими-либо разъяснениями и помощью – такие мысли мне в голову тогда не пришли»[642].

О том, как реагировало командование Воронежским фронтом и лично начальник Генерального штаба на его просьбу перед контрударом, Алексей Семёнович более откровенно рассказал 13 августа 1961 г. в беседе с писателем К.М. Симоновым. «Армия была в значительной мере укомплектована кадровым составом, – отмечал командарм. – Состав был превосходный, такой, что я сознательно недоукомплектовал дивизии до 9000 человек, как мог бы это сделать, а оставил в них по семь, по семь с половиной тысяч. Около девяти тысяч человек оставил в армейском резерве, чтобы избежать лишних потерь в первые же дни. Был дан приказ вводить армию. Армия гвардейская, с отборным составом, а усиления никакого – ни одного танка, ни одного орудия больше положенного по комплекту. Я поставил этот вопрос сначала перед Ватутиным, потом перед Алексанром Михайловичем Василевским, бывшим там представителем Ставки. Он обычно очень спокойный человек, и я никогда не видел его в состоянии такого крайнего возбуждения.

– Что вы мне ультиматум собираетесь предъявлять! – закричал он. – Дан был приказ вводить армию – так вводите её, а не предъявляйте ультиматумов. Обстановка требует, и вводите как есть.

В итоге я ввёл армию. А чувство у меня было такое, что со средствами усиления эта армия, по своему людскому составу, могла быть громадной силой, а без средств усиления… Вступил в бой с чувством крайней горечи за своих людей»[643].

Резкий тон и раздражительность маршала понять можно. Этот разговор состоялся во второй половине 11 июля, когда стало ясно, что обстановка как в районе Прохоровки, так и по всему фронту резко ухудшилась, поэтому контрудар своей цели вряд ли достигнет, в лучшем случае приведёт к срыву наступления противника в этот день.

Согласно отчёту штаба 5-й гв. ТА, за 12–16 июля 1943 г. она безвозвратно лишилась 323 танков и 11 самоходных орудий[644]. Точные потери среди личного состава пока установить не удалось. По решению И.В. Сталина была создана комиссия для расследования причин больших потерь 5-й гв. ТА, понесённых под Прохоровкой, во главе с членом ГКО, секретарём ЦК ВКП(б) Г.М. Маленковым. Результатом её деятельности стал отчёт, представленный И.В. Сталину в конце июля 1943 года. Выводы были неутешительны. Боевые действия 12 июля названы образцом неудачно проведённой операции.

Сегодня ещё недоступны для изучения стенограммы переговоров командования Воронежским фронтом и начальника Генерального штаба с И.В. Сталиным вечером 12 июля, но, судя по принятым решениям, Верховный главнокомандующий ожидал от контрудара более весомых результатов и был крайне недоволен ситуацией, сложившейся на юге Курской дуги. В течение операции Ставка основные резервы выделяла именно Н.Ф. Ватутину. К началу битвы его фронт имел шесть армий, в том числе одну танковую, 8 июля ему дополнительно были переданы два танковых корпуса, а затем ещё две гвардейские армии. Поэтому, чтобы разобраться в ситуации уже 12 июля, И.В. Сталин связался с Маршалом Советского

Союза Г.К. Жуковым, находившимся в штабе Брянского фронта, и направил его представителем Ставки ВГК на Воронежский фронт. Одновременно А.М. Василевскому было приказано отбыть на Южный фронт.

Утром 13 июля Г.К. Жуков приехал в штаб Н.Ф. Ватутина, где было проведено оперативное совещание, на котором рассматривалась сложившаяся обстановка и итоги контрудара. «Было решено, – вспоминает Г.К. Жуков, – чтобы добиться лучших условий для контрнаступления фронтов, ещё энергичнее продолжать начатый контрудар, чтобы на плечах отходящего противника захватить ранее занимавшиеся им рубежи в районе Белгорода»[645]. Но до этого было ещё далеко.

В это же время в Ставке Гитлера тоже шло совещание, на котором фюрер объявил командующим групп армий «Юг» и «Центр», что из-за невозможности быстрого достижения целей «Цитадели» она прекращается. Но войска, сражавшиеся под Курском, об этом пока не знали и перед соединениями 4-й ТА и АГ «Кемпф» стояли прежние задачи: надёжно прикрыть левый фланг ударного клина и как можно быстрее завершить окружение русских войск у Прохоровки и южнее. События последующих нескольких суток находятся в тени знаменитого боя. 13 июля было последним днём, когда Г. Гот пытался силами всех трёх дивизий корпуса СС замкнуть кольцо вокруг Прохоровки, но благодаря успешным действиям советских войск эти планы рухнули. После чего он, оставив замысел овладеть станцией, полностью переключился на подготовку окружения 48-го ск 69-й А, удерживавшего небольшой клочок земли в междуречье Северского и Липового Донца на стыке 4-й ТА и АГ «Кемпф».

Первоначально этот план предполагалось осуществить 12 июля, но он был сорван контрударом 5-й гв. А и 5-й гв. ТА. Ситуация начала меняться 13 июля, и в 11.15 командир 2-го тк СС обергруппенфюрер П. Хауссер получил приказ Г. Гота: перенести главный удар корпуса в полосу дивизии СС «Дас Райх» (район ст. Беленихино), а в 23.00 поступил уточненный приказ: «Дас Райх» продолжает наступление в направлении Ивановка – Виноградовка. Первая цель – овладеть х. Правороть. Дивизия должна пробиться по возможности далее к ст. Прохоровка и неожиданно захватить её. 167 пехотной дивизии (пд) следует ориентироваться на вариант атаки на деревню Ивановка… Дивизия «Лейбштандарт Адольф Гитлер» находится на своих нынешних позициях и ориентируется на то, чтобы нанести удар правым флангом через х. Ямки на Прохорову, как только начнётся наступление «Дас Райх» через х. Правороть на Прохорову»[646]. В этот момент корпус СС был наиболее сильным соединением ГА «Юг», вечером 13 июля он располагал в общей сложности 251 танками и штурмовыми орудиями [647].

К 10 июля, началу Прохоровского сражения, в междуречье Донца оборонялись пять соединений 48-го ск (81 гв., 89 гв., 93 гв., 183 и 375-й сд), имевшие численностьЗб 177 человек[648], корпусные части и части усиления. В общей сложности группировка достигала 40 000 бойцов и командиров. Она удерживали фронт по линии Беленихино – Гостищево – Ржавец протяжённостью около 32 км. В среднем дивизия корпуса, кроме 81-й гв. сд, насчитывала 8250 человек, но к утру 13 июля они понесли заметные потери, не хватало противотанковых средств, а именно танки и были главным средством прорыва противника. 81-я гв. сд была фактически разбита. «Личный состав физически истощён, так как, ведя бои в районе Белгорода, по 2–3 суток был без пищи и даже воды… – докладывал комдив генерал-майора И.М. Морозов. – В боях дивизия потеряла всю дивизионную и почти всю полковую артиллерию. На 13.07.43 г. всего она имела до 3000 человек, причём часть не вооружена (примерно 20 %), нет противотанковых средств (45-мм пушек и ПТР), остались единицы станковых и ручных пулеметов»[649].

В войсках усиливались напряжение и усталость, давали о себе знать непрерывные, в течение девяти суток, кровопролитные бои и нарастающая угроза окружения. Не удалось полностью прекратить начавшийся 12 июля массовый отход личного состава с переднего края без приказа. Только за 13 июля было задержано 1841 человек[650]. Из спецсообщения отдела контрразведки «Смерш» 69-й А о работе заградотрядов с 12 по 17 июля 1943 г.: «…В процессе боевых действий имели место случаи самовольного оставления поля боя целыми подразделениями со стороны военнослужащих 92-й гв. сд, 305-й сд и 290-го миномётного полка. Так, например, заградотрядом в районе с. Новая Слободка 14 июля с. г. были задержаны 3 подразделения 305-й сд, как то: батарея 76-мм пушек, гаубичная батарея и саперная рота. Другим заградотрядом в районе дер. Самойловки были задержаны 3 миномётные батареи 290-го армейского миномётного полка. Заградотрядом в районе с. Кащеево были задержаны два обоза 92-й гв. сд в количестве 25 подвод с личным составом 200 человек»[651]. Командование 69-й А принимало меры для наведения порядка, но ситуацию взять под контроль удастся лишь 16 июля.

Соединения 4-й ТА и АГ «Кемпф» начали наступление с севера и юга навстречу друг другу в ночь на 14 июля. Расстояние между их передовыми группами составляло около 13 км. Между 4.00 и 5.00 северная группировка атаковала сразу по трём направлениям: мд СС «Дас Райх» (на 18.00 14 июля – 90 танков и 25 штурмовых орудий[652]) – из с. Ивановский Выселок на Виноградовку и от Ясной Поляны – х. Калинин на ст. Беленихино, 167-я пд – от х. Собачевский на с. Ивановка и с. Лески. Район станции обороняли три бригады 2-го гв. тк из 5-й гв. ТА генерал-лейтенанта П.А. Ротмистрова, которые имели лишь 45 танков[653], а участок южнее удерживали 183-я и 375-я сд. Из донесения 2-го тк СС: «Корпус в 4.00 дивизией «Дас Райх» перешёл в наступление южнее и восточнее Ясной Поляны через Беленихино на восток, чтобы занять водораздел юго-западнее Правороти. После жестоких уличных боев с 7.00 до полудня Беленихино пало, и усиленный танковый полк мог наступать в 17.00, после артподготовки»[654]. Под сильным давлением противника бригады 2-й гв. тк из района восточнее Беленихино начали отходить к Ивановке, но, обескровленные, они не удержали и её и продолжали отступать к выс. 234.9. Прорвав оборону у станции, эсэсовцы не только потеснили 2-й гв. тк в направлении Правороти, но и атаковали правый фланг 183-й сд, которая на своём левом крыле с рассвета вела тяжелые бои со 167-й пд. Под давлением на обоих флангах она стала постепенно отходить в район Правороть – Сторожевое. Брешь на северном (правом) крыле 48-го ск начала расширяться. Но сопротивление было столь упорным, что враг, опасаясь неожиданных ударов, действовал без рывков и продвигался «на ощупь».

Ожесточенные бои советские войска вели в этот день и с южной группировкой – 3-м тк генерала Г. Брайта (505 батальон «тигров», 6,7,19-я тд (всего на 5.0014 июля – 66 танков[655]) и 168-я пд в районе Шахово, Ржавец, Авдеевка. Здесь, на южном (левом) фланге 48-го ск, кроме его войск, тоже действовали значительные силы 5-й гв. ТА – 5-й гв. Зимовниковский мехкорпус. Из доклада И.В. Сталину представителя Ставки ВГК Маршала Советского Союза А.М. Василевского 14 июля на 21.00: «Особо упорные бои пришлось вести 5-му гв. мк на фронте Щелоково, Выползовка, Авдеевка, Александровка с тремя танковыми дивизиями противника. Между 7 и 14 часами здесь отбито главным образом нашей артиллерией, частично РС-ами (прямой наводкой) и танками до пяти танковых атак противника… Танкисты и артиллеристы 5-го гв. мк ведут себя в бою отлично, гораздо хуже – пехота 92-й гв. сд, которая, как правило, танковых атак… не выдерживает»[656].

С особым мастерством и храбростью также действовали воины 53-го гв. отдельного танкового полка 5-й гв. ТА. «2-я танковая рота ст. лейтенанта Лигмана находилась в засаде в Авдеевке, – отмечено в журнале боевых действий полка. – В 18.00 появился немецкий танк и, выйдя на радиоволну наших танков, начал вести переговоры. Командир роты выслал навстречу экипаж лейтенанта Косиченко. Немцы открыли огонь, в засаде находились ещё два немецких танка. Первым выстрелом экипаж Косиченко подбил немецкий танк, затем – второй. Но замаскированный в кустах третий вражеский танк подбил нашу машину. Попадание снаряда в башню заклинило орудие. Командир танка принял решение прорваться к переднему краю обороны противника и уничтожить врага пулеметом и гусеницами. В результате необычного боя танк сумел уничтожить до взвода солдат и взять в плен шесть солдат и одного офицера. После этого танкисты своим ходом вернулись в расположение части» [657].

Ставя задачу мд СС «Дас Райх» на прорыв от ст. Беленихино на Правороть и далее на Прохоровку, П. Хауссер тем самым пытался обеспечить фланги прорыва и создать внешний фронт окружения 48-му ск. Внутренний фронт «кольца» планировалось сформировать совместно со 167-й пд, которая наносила удары на Лески. Но Правороть обороняли танкисты двух корпусов – 2-го и 29-го тк, с ходу селом овладеть не удалось. Поэтому после выхода на подступы к Мало-Яблоново в 19.10 2-й тк СС получает приказ на 15 июля, кардинально менявший задачу: наступление на Правороть прекратить, главный удар на юг, для соединения с 3-м тк.

Вечером 14 июля обстановка в междуречье стала критической. Полуокружённые дивизии 48-го ск испытывали недостаток боеприпасов и противотанковых средств, штаб корпуса не смог наладить управление войсками, связь часто прерывалась. А командование 69-й А не успевало следить за положением соединений, поэтому не могло организовать им действенную помощь. К 24.00 до 30 танков и около полка мотопехоты 3-го тк овладели Шахово, примерно в это же время 40 танков с мотопехотой 2-го тк СС закрепились на высоте 234.9. К рассвету 15 июля эсэсовцы заняли Мало-Яблоново, а 3-й тк – Плоту. «Кольцо» южнее Прохоровки замкнулось, но пока оно было неплотным. В «мешке» площадью 126 кв. км оказались четыре дивизии и части усиления.

Н.Ф. Ватутин верно оценивал намерения командования ГА «Юг»: не выполнив план «Цитадель», оно стремилось срезать клин междуречья, чтобы обезопасить неизбежный отвод своих войск. Уже 12–14 июля началась подготовка советского контрнаступления на юге Курской дуги. Сюда двигался Степной фронт, который должен был перейти в наступление в направлении Харькова, и плацдарм в междуречье был очень удобен для нанесения глубоких ударов как по правому флангу группировки 4-й ТА у Прохоровки (в направлении сёл Плота, Гостищево, Яковлево), так и по флангу АГ «Кемпф». Поэтому Н.Ф. Ватутин старался всеми силами удержать рубеж 48-го ск. Но сил не хватало. Из-за больших потерь корпус с трудом сдерживал атаки противника. В сложившейся вечером 14 июля ситуации выход был один – быстро выводить его силы из «мешка», т. к. горловина стремительно сужалась. Приказ 3.3. Рогозного о выходе на новые рубежи обнаружить не удалось, из сохранившегося приказа 81-й гв. сд следует, что комкор отдавал его комдивам устно[658].

Следует отметить ответственность и выдержку генерал-майора 3.3. Рогозного. Ночью в тяжелых условиях непрекращающихся танковых атак противника он сохранил самообладание и, оставаясь в «кольце» лично приезжал на КП и ставил задачи командирам дивизий на выход из окружения и занятие обороны. Организацией вывода войск занималась оперативная группа штаба 48-го ск. С 21.00 14 июля и до 2.00 15 июля она находилась в с. Чурсино, а затем до 5.00 её офицеры шли в колоннах выходящих частей[659]. Вывод 48-го ск был осуществлён под прикрытием арьергардов в следующей последовательности: 89, 81, 93-я гв. сд и 375-я сд. Согласно донесению штаба 89-й гв. сд, она начала занимать новый рубеж с 7.00 15 июля.

К сожалению, вывести войска без осложнений не удалось. 375-я сд выходила последней, прикрывая отход соседей. Из доклада её командира полковника П.Д. Говоруне н ко: «При подходе к яру Козинец противник открыл артиллерийско-миномётный огонь по колонне в сочетании со шквальным автоматно-пулемётным огнем с воет, и зап. отрогов лога Сухая Плота. Развернув части и приняв боевой порядок, завязали огневой бой, и дивизия с тяжёлыми потерями прорвалась в районе Дальний Должик. К 11.30 передовые части прорвались через огневое кольцо, потеряв значительную часть людского состава, лошадей и вооружения. В 12.00 с вновь подошедшими силами пехоты и танков противник перешел в атаку, перекрыл лог Сух. Плота (зап. Малое Яблоново) и отрезал пути отхода остальным частям дивизии. Арьергарды в составе двух усиленных батальонов не вышли, и вместе с ними пропали без вести командир 1241-го сп майор Карклин, 1243-го сп подполковник Фролов, начальник связи инженер-капитан Цукасов, два командира батальона и ряд командиров средней группы. Личный состав дивизии – 3526 человек – по выходе на новый рубеж Новосёловка быстро принял боевой порядок, закрепился и отразил две атаки».[660]

Командир роты автоматчиков 375-й сд ст. лейтенант П.Г. Золотухин, выходивший по балке лога Сухая Плота, вспоминал: «Противник установил танки и пулемёты в каждом боковом отроге долины и стремился перерезать колонну отходящих войск на рубеже Мал. Яблоново – Ивановка. Когда немцы начали интенсивный обстрел, в колоннах поднялась паника, люди стали разбегаться, подразделения перемешались между собой, управление нарушилось. Командирам с трудом приходилось сдерживать бегущих. В долине валялись люди, лошади, перевёрнутые автомашины, пушки и другая техника. Горели подожженные «катюши». Но когда рядом появилась немецкая пехота и танки и начали резать колонну на части, испытанные в боях солдаты пришли в себя. Действовали в одиночку и группами. Проявляли инициативу и решительность. Не требовалось никаких команд для того, чтобы уничтожать появившегося противника. Выйдя за Жимолостное, мы попали под танковую «дуэль». От леса восточнее Виноградовки били немецкие танки, а от Правороти наши. Пехота пробегала под траекторией танковых снарядов. Стрельба из танков с обеих сторон велась прямой наводкой. Кроме того, прекратился дождь, и начала действовать немецкая авиация. С одним взводом кое-как удалось добраться до с. Красное. Рота собралась в составе 30 человек. Измученные, голодные солдаты и офицеры не падали духом. Воодушевляло всех то, что полк и дивизия как боевые единицы целы. Хотя на вооружении осталось только носимое стрелковое оружие.

У большинства обмундирование порвано, обувь разбита. Люди валились на землю и, несмотря на проливной дождь, спали прямо под открытым небом. Многие даже отказались от сухого пайка. Сон был дороже пищи»[661]. Следует особенно подчеркнуть: несмотря на активное противодействие противника и отсутствие устойчивой связи, командование 48-го ск сумело вывести части всех четырех дивизий из «кольца» достаточно организованно. В целом выход корпуса Рогозного из окружения был проведён своевременно. Он выполнил поставленную задачу, хотя потери не позволили далее удерживать рубежи. Отвод сил из междуречья в большей степени оказался более выгоден советской стороне, чем противнику. Во-первых, линия фронта на этом участке сократилась более чем в два раза, и за счёт этого 69-я А уплотнила оборону. Во-вторых, появилась возможность отвести на отдых и комплектование дивизии, превратившиеся по численности в полки. Но самое главное – удалось избежать лишних жертв. Хотя и те, что понёс 48-й ск, оказались большими. В середине июля 1943 г. только без вести пропавшими в нем числилось 10 647 человек[662]. Это полнокровная гвардейская стрелковая дивизия. Столь значительное число военнослужащих, о них штаб корпуса не имел сведений, – можно объяснить тем, что войска выходили из окружения ночью под огнём, по пересечённой местности, а приказ об отходе до подразделений прикрытия вовремя не дошёл. Кроме того, некоторые стрелковые полки были раздроблены и блокированы противником, в частности в районе Гостищево, многие воины были ранены, контужены, крайне измотаны несколькими сутками тяжелейших боёв, отстали от своих частей, некоторые просто заблудились. По признанию немцев, «танковый корпус СС во взаимодействии с 3-м тк замкнул так называемый «Котёл под Белгородом», но 69-я А, действовавшая южнее Прохоровки, отошла, и большей части её сил удалось избежать окружения».

К 24.00 15 июля 1943 г. оборона 48-го ск 69-й А и 5-й гв. ТА южнее Прохоровки стабилизировалась по линии: Лутово – Правороть – Новосёловка – Шипы. Это был последний день, когда ГА «Юг» здесь имела продвижение. Через сутки она начала отвод своих войск на позиции, с которых она перешла в наступление 5 июля 1943 г., стало очевидно – «Цитадель» рухнула окончательно[663].

Оценивая результаты боевых действий в полосе 69-й А, необходимо подчеркнуть следующее. Армия выполнила поставленную перед ней задачу в оборонительной операции. Она подготовила достаточно прочный рубеж обороны, который выдержал сильные многодневные удары противника. На завершающем этапе операции её соединения при отсутствии резервов, достаточного количества вооружения (особенно танков и артиллерии) и боеприпасов в тяжёлейших условиях боя с превосходящими силами противника сумели выстоять и вовремя, по приказу, отошли, заняв новый оборонительный рубеж.

В то же время следует отметить ряд недостатков, серьезным образом повлиявших как на управление войсками, так и на их действия. Это прежде всего недочёты в организационном плане. Армия до начала июля не имела корпусного управления. Только перед самым началом немецкого наступления она получила управление 48-й ск. В ходе боёв отмечались случаи нарушения управления частями и соединениями, потери связи. Не случайно приказ командующего Воронежским фронтом № 00194 от 21 июля 1943 г. о наложении дисциплинарных взысканий по итогам оборонительной операции был адресован ряду командиров соединений именно 69-я А.

Зная о серьёзных потерях, которые понесли войска фронта в двухнедельных боях и, опасаясь неожиданностей от умного и коварного Манштейна, Н.Ф. Ватутин в 10.00 16 июля 1943 г. отдал приказ о продолжении оборонительной операции. Вот его преамбула: «Упорной обороной войск фронта противнику нанесены большие потери в личном составе и материальной части, план противника по захвату Обоянь – Курск сорван. Однако противник еще не отказался от наступательных целей и стремится ежедневным наступлением главными силами обойти Обоянь с востока, а также расширить захваченный плацдарм.

С целью окончательного истощения сил наступающей группировки противника армиям Воронежского фронта перейти к упорной обороне на занимаемых рубежах с задачей не допустить прорыва противником нашей обороны…»[664].

Этот документ отменял предыдущий, на начало контрудара 12 июля 1943 г. Некоторых исследователей сбивает с толку точка зрения, которая доминировала в советской историографии Курской битвы. Согласно ей, контрудар, начавшийся 12 июля, в этот же день и был успешно завершён. Хотя оборонительная операция ещё продолжалась. Однако это не так: цель, поставленная перед войсками фронта 12 июля, достигнута не была. Как уже отмечалось, на совещании 13 июля с участием Г.К. Жукова было принято решение продолжать контрудар, при этом была лишь изменена форма его проведения. Официальным же документом, который прекращал контрудар, являлся именно приказ от 16 июля 1943 г.

Понеся большие потери и окончательно утратив веру в победу, германские войска также снизили свою активность. Но удерживать район вклинения – протяжённостью более 90 км по фронту и глубиной до 35 км – оказалось делом рискованным, учитывая возможность ударов советских войск под основание выступа. Поэтому командование ГА «Юг» приняло решение немедленно вывести главные силы из боя и отвести их примерно на те рубежи, которые они занимали до начала «Цитадели».

День 16 июля стал завершающим в Прохоровском сражении. Существенных изменений в оперативной обстановке за день не произошло. В частях и соединениях противника шли обычные приготовления к отступлению. Приводили себя в порядок, восстанавливали силы и наши войска. Особенно активно в этот день шла работа в районе выхода из окружения 375-й сд. Командование дивизии организовало сбор тяжёлого вооружения, транспорта и амуниции, которые был оставлены в балках. И хотя он проходил под огнём противника, в отдельных местах шли полномасштабные бои, тем не менее в ходе нескольких выходов в балку Сухая Плота и прилегающие к ней отроги оставшееся без артиллерии и автомашин соединение смогло несколько поправить положение[665]. И в последующие дни эта работа продолжилась.

В ночь на 17 июля командование ГА «Юг» начало отвод бронетанковых частей и тыловых подразделений обеспечения с переднего края в направлении Белгорода и Томаровки. Авиаразведка 2-й ВА сразу же отметила это[666]. Утром под прикрытием сильных арьергардов начался отвод главных сил неприятеля. Это явилось бесспорным свидетельством того, что наступление вермахта на Курск провалилось. На этом завершилось и сражение за Прохоровку.

Несомненно, Прохоровское сражение – это кульминационный момент Курской оборонительной операции на южном фасе Курской дуги, после которого напряжение боёв резко снизилось. К сожалению, во многих публикациях допускается (нечаянно или намеренно) довольно распространённая логическая ошибка: после этого – значит, вследствие этого! Уже 11 июля командование вермахта, узнав о наступлении войск Западного и Брянского фронтов (разведку боем, предпринятую на широком фронте, оно приняло за начало наступления), сделало вывод: «Ввиду того, что быстрого успеха достичь невозможно, сейчас может идти речь лишь о том, чтобы при возможно меньших собственных потерях нанести наибольший ущерб противнику»[667].

Тем более не следует ставить знак равенства между событиями, названными Прохоровским сражением, и боевыми действиями западнее станции 12 июля 1943 г. Последние составляли лишь часть, хотя и важнейшую, Прохоровского сражения.

Интересна оценка этих событий немецкой стороной, которую приводит К.Г. Фризер: «…Сегодня можно утверждать: встречное танковое сражение под Прохоровкой 12 июля не было выиграно ни немцами, ни Советами, так как ни одной из сторон не удалось выполнить намеченной цели»[668]. Трудно согласиться с этим утверждением. Действительно, контрударная группировка Воронежского фронта поставленную задачу полностью не выполнила, потому что сделать это было просто нереально при сложившемся соотношении сил. Однако главной задачей в обороне является отражение удара противника, и эту задачу наши войска выполнили: не допустили прорыва армейской (тыловой) полосы, сохранили оперативную устойчивость обороны и нанесли врагу такие потери, что тот был вынужден отказаться от продолжения наступления на главном направлении. Ведь Э. фон Манштейн планировал на 12 июля за счёт перегруппировки сил нанести решительный удар, завершить прорыв обороны русских и выйти на оперативный простор. Этой цели враг не добился. Таким образом, в конечном итоге войска Ватутина выиграли сражение под Прохоровкой, а затем успешно завершили оборонительную операцию, создав условия для решительного контрнаступления.

После того как 12 июля 1943 г. Западный и Брянский фронты приступили к выполнению плана «Кутузов», стало окончательно ясно, что наступление ГА «Юг» зашло в тупик. 13 июля Гитлер принял решение прекратить операцию «Цитадель». Манштейн утверждает, что фюрер, запретив ему использовать в переломный момент сражения оперативные резервы – 24-й тк, лишил его заслуженной победы[669]. Однако к тому времени противнику уже стало известно о подготовке советского Южного фронта к наступлению против немецкой 1-й ТА, тем самым создавалась серьезная угроза южному флангу ГА «Юг». Если даже допустить, что Манштейну удалось бы прорвать рубеж у Прохоровки (что маловероятно, учитывая соотношение сил, сложившееся к этому моменту на направлении Прохорова – Курск), то его удар «повис бы в воздухе». Поэтому после 12 июля он думал уже только о проведении лишь частных операций с ограниченными целями: окружении 48-го ск 69-й А, затем, в перспективе, об ударе в северо-западном направлении – с целью одностороннего охвата и окружения 40-й А.

Как бы то ни было, но сражение под Прохоровкой выиграли советские войска. Победа в этих боях, ставших завершающим этапом боевых действий на южном фасе Курского выступа, предопределила успех оборонительной операции Воронежского фронта в целом.

Непосредственная оборона войсками Воронежского фронта в ходе Курской битвы станции Прохоровка и прилегающих к ней высот началась 10 июля 1943 г., когда ударные соединения немецкой группы армий «Юг», не добившись успеха на обоянском направлении, сосредоточили свои главные усилия на прорыве к Курску наступлением в северо-восточном направлении. Закончилось сражение у станции через 7 суток. В ночь на 17 июля немецкое командование начало отводить свои силы с передовой в направлении Белгорода, и в середине дня 17 июля войска Воронежского фронта, удержав рубеж у станции, перешли к решению следующей задачи – вытеснению противника на исходные рубежи.

12 июля 1943 г. был проведён контрудар войсками Воронежского фронта (командующий – генерал армии Н.Ф. Ватутин), основные события которого развернулись юго-западнее ст. Прохоровка. При этом боевые действия в этот день явились лишь частью сражения на прохоровском направлении (10–16 июля), в котором участвовали три советских армии – 5-я гв. А генерал-лейтенанта А.С. Жадова, 69-я А генерал-лейтенанта В.Д. Крючёнкина и 5-я гв. ТА генерал-лейтенанта П.А. Ротмистрова. Подробный анализ хода боевых действий, основанный на подлинных документах той поры, в том числе и немецких, показывает, что устоявшиеся за многие десятилетия представления об этом сражении и его результатах не вполне соответствуют действительности.

Общеизвестно, что одним из основных критериев степени развития оперативного искусства, тактики, мастерства командиров и штабов, подготовки войск является уровень потерь при известном соотношении сил и средств в сражении (бою). Вопрос о потерях – «больной вопрос» отечественной историографии Великой Отечественной войны. В советский период цензура не разрешала публиковать в открытой печати сведения о потерях советских войск в операциях. Чтобы не акцентировать внимание на больших потерях Вооружённых Сил в начальный период войны, не публиковались данные о количестве танков и других вооружений Красной Армии перед гитлеровским нападением. Почти полвека прошло после Победы, прежде чем была снята наконец завеса секретности с этой темы: вышло статистическое исследование о потерях Вооружённых сил СССР в войнах и вооружённых конфликтах[670].

Открытие военных архивов позволило ввести в научный оборот большое число документальных данных и на этой основе более объективно осмыслить те или иные события минувшей войны. Сказанное относится и к потерям советских войск. Ни для кого не секрет, что слишком часто при постановке боевых задач звучало: «Любой ценой!» Эти слова не фиксировались в боевых и оперативных документах, но были привычным требованием-приказом, который не всегда вызывался обстановкой. Приказы же надлежало выполнять.

Сегодня документы войск Красной Армии, хранящиеся в Центральном архиве Министерства обороны РФ, стали более доступными для исследователей. Открыты данные и о потерях советских войск в Курской битве, в том числе под Прохоровкой. К анализу боевых действий у Прохорова сотрудники военно-исторического управления Генерального штаба РККА приступили уже осенью 1943 года, а в начале 1944 года были опубликованы их первые обобщающие материалы[671]. Однако о потерях советских войск в них не упоминалось, не поднималась эта тема в отечественной историографии и в последующие 15 лет. Первые цифры, но только по 5-й гвардейской танковой армии и лишь за 12 июля 1943 года, были названы в 1960 году в воспоминаниях П.А. Ротмистрова: 300 танков и САУ сожжено и подбито. Эта же цифра повторяется и в его интервью, опубликованном в «Военно-историческом журнале» № 7 за 1963 год[672]. Тема же убыли личного состава вновь не поднималась.

В последующие десятилетия внимание исследователей по-прежнему было приковано лишь к событиям первого дня контрудара – 12 июля 1943 года. Причём в изданиях, вышедших в это время, наблюдался большой разброс в оценке размеров потерь бронетанковой техники противоборствующих сторон. Имело место желание большинства авторов завысить потери противника и соответственно снизить свои. Цифры в публикациях порою менялись, но «по традиции» потери врага оказывались больше. Это характерно не только для советского периода, но и для трудов, вышедших после распада СССР[673].

В 1993 году истёк 50-летний срок хранения в ЦАМО РФ оперативных документов Красной Армии периода Курской битвы, и в некоторых изданиях появилась цифра безвозвратных потерь 5-й гв. ТА в сражении за Прохоровку – 334 танка и САУ. Эти данные содержатся в документе её штаба «Сведения о состоянии, потерях и трофеях частей и соединений 5-й гв. ТА на 16 июля 1943 г.», который был подготовлен 17 июля 1943 г. и подписан начальником штаба армии генерал-майором В.Н. Баскаковым и его заместителем подполковником Н.Н. Торгало. Сводные данные на основе этого документа за 12–16 июля 1943 года, приведённые по всем пяти танковым и механизированному корпусам, участвовавшим в Прохоровском сражении, показаны в таблице № 7. К сожалению, в отчёте никак не выделены потери за 12 июля, поэтому трудно составить ясное представление о боеспособности соединений армии и состоянии её материальной части после этого дня. А без них затруднительно понять логику развития событий после 12 июля.

На основе анализа недавно обнаруженных в ЦАМО РФ оперативных документов штабов танковых полков, танковых и механизированных бригад, участвовавших в контрударе, удалось уточнить потери соединений и частей 5-й гв. ТА за 12 июля 1943 года юго-западнее и южнее Прохоровки. Выяснилось, что всего противник подбил и уничтожил 340 танков и 19 САУ, т. е. 53 % от участвовавших в контрударе, из них безвозвратно соответственно 194 и 14 (т. е. всего 208)[674]. Потери корпусов, действовавших на «танковом поле» юго-западнее станции, составили: в 29-м тк – 153 танка и САУ (77 % от участвовавших в атаке), в том числе сгоревшими (не подлежали восстановлению) – 103 танка[675], в 1446-м сап – 19 САУ, из них сгорели 14 установок; в 18-м тк – 84 танка (56 %), в том числе сгорели 35; во 2-м гв. Ттк – 54 танка (39 %), в том числе сгорели 29; во 2-м тк – 22 танка (50 %), сгорели 11 (подробнее см. таблицу № 6).

События 12 июля показали, что противник отнюдь не утратил своих наступательных возможностей и во многом спутал карты командованию Воронежского фронта, в том числе сорвал и планомерную подготовку советских войск к контрудару. Возникает вопрос: может быть, не следовало проводить контрудар, а стоило приостановить его и подготовиться к отражению атаки 2-го тк СС огнём с места? Наверное, нам об этом допустимо говорить лишь предположительно. В те дни в условиях быстро менявшейся обстановки было ли время для принятия другого плана действий и кто мог взять на себя ответственность за отмену уже утверждённого решения Ставки?

Можно высказать предположение: косвенным признаком недовольства И.В. Сталина развитием событий на Воронежском фронте и результатами контрудара стало назначение 13 июля 1943 г. Маршала Советского Союза Г.К. Жукова представителем Ставки ВГК вместо находившегося здесь Маршала Советского Союза А.М. Василевского (он был направлен на Юго-Западный фронт). Бывший член Военного совета Воронежского фронта Н.С. Хрущёв вспоминал: «К нам приехал Жуков. Мы с ним решили вдвоём поехать в танковую армию к Ротмистрову, в район Прохоровки. Прибыли в расположение штаба, прямо в поле, в посадках, не то в каком-то кустарнике. Служб никаких там не имелось – только сам Ротмистров да офицеры для поручений, и при них связь. Дорога туда вела накатанная. Но нас предупредили, что она обстреливается и усиленно бомбится противником. Мы с Жуковым дали газу и проскочили, реальной опасности не встретили… На полях виднелось много подбитых танков – и противника, и наших. Проявилось несовпадение в оценке потерь: Ротмистров говорит, что видит больше подбитых немецких танков, я же углядел больше наших. И то и другое, впрочем, естественно. С обеих сторон были ощутимые потери»[676].

Г.К. Жуков, ознакомившись с обстановкой, действиями противника и своих войск в районе Прохоровки, пришёл к выводу, что надо более энергично продолжать начатый контрудар, сковывать силы противника. Факты и анализ боевых действий в районе станции с 13 по 16 июля показывают, что в действительности продолжения контрудара как такового не получилось, у Воронежского фронта для этого отсутствовали необходимые силы и средства. Главные усилия войск, том числе и трёх корпусов 5-й гв. ТА, были направлены в основном на то, чтобы не допустить разгрома 48-го ск 69-й А в междуречье Северского Донца (южнее Прохоровки). Тем не менее были и попытки продолжения атак и контратак. В частности, 5-я гвардейская армия генерал-лейтенанта А.С. Жадова несколько раз безуспешно пыталась ликвидировать плацдарм мд СС «Мёртвая голова» в излучине р. Псёл и понесла при этом ощутимые потери.

Как уже отмечалось выше, сразу после завершения сражения на прохоровском направлении штаб 5-й гв. ТА подготовил отчёт, согласно которому безвозвратные потери её войск за 12–16 июля составили 323 танка и 11 САУ. К этому сроку за счёт восстановленных боевых машин и полученного пополнения армия имела уже 419 танков и 25 САУ[677]. Таким образом, её боеспособность была в определённой мере восстановлена. Напомним, что к вечеру 11 июля в составе пяти корпусов 5-й гв. ТА и отдельных полков числились 931 танк и 54 САУ (с учётом 1529-го тяжёлого самоходного артполка, который прибыл в её состав вечером 12 июля)[678].

Обращает на себя внимание резкое увеличение безвозвратных потерь армии Ротмистрова по сравнению с 12 июля – 323 танка (против 194). Объяснить это можно следующим: прибавились не учтённые ранее потери бригад 5-го гв. Змк, которые в течение четырёх дней вели ожесточённые бои против 3-го тк противника в районе Плота – Ржавец – Выползовка (южнее Прохоровки), – 73 танка. Прибавились потери 29-го и 18-го танковых корпусов: они продолжали вести боевые действия юго-западнее Прохоровки. Возможно также, что были уточнены потери 31-й и 32-й танковых бригад 29-го тк, которые в ходе сражения 12 июля были вынуждены оставить подбитые танки на территории, которую контролировал противник, в том числе и совхоз «Комсомолец». Известно, что командиры частей и соединений вермахта имели строгий приказ об уничтожении подбитых русских боевых машин при невозможности их эвакуировать. С учётом этих данных безвозвратные потери 5-й гв. ТА на «танковом поле» 12–16 июля составили 235 танков и САУ.

Но армия и корпуса это прежде всего люди, мотопехота, экипажи боевых машин, артиллеристы, без которых и танк – неподвижная груда металла. Только благодаря стойкости, героизму и самоотверженности советских воинов удалось выстоять и отразить мощный удар хорошо вооружённых и оснащённых дивизий гитлеровской армии. Контрудар и последующие ожесточённые бои на прохоровском направлении, проведённые в крайне неблагоприятной обстановке против сильного противника, дорого обошлись 5-й гв. ТА. В ходе боевых действий с 12 по 18 июля 1943 года она потеряла 9945 человек, в том числе безвозвратно 4841 солдата и офицера, из них пропавшими без вести 2046 человек (42 % от безвозвратных потерь). Потери армии указаны в таблице № 8.

5-я гв. А, войска которой действовали совместно с 5-й гв. ТА и на «танковом поле» юго-западнее станции (33-й гв. ск) и, самостоятельно, в излучине р. Псёл, с 11 по 17 июля потеряла 16 119 бойцов и командиров, из них безвозвратно 7577, в том числе пропавшими без вести 4900 человек (65 % от безвозвратных потерь). Потери личного состава стрелковых соединений армии А.С. Жадова в ходе боёв на прохоровском направлении показаны в таблице № 9. Наибольшие потери в 5-й гв. А понесла 52-я гв. сд, которая была передана в состав 5-й гв. А из 6-й гв. А 10 июля, – 5455 человек, в том числе безвозвратно – 4354 человека, из которых пропало без вести 3796 (87 %). Именно по рубежу этого соединения, удерживавшего главную полосу у Обоянского шоссе, пришёлся первый, наиболее сильный удар 2-го тк СС 5 июля.

Поэтому основная часть потерь её частям была нанесена именно в первые двое суток Курской битвы.

69-я армия генерал-лейтенанта В.Д. Крючёнкина обороняла район станции с апреля 1943 года. В ночь на 15 июля половина её сил – 48-й ск генерал-майора 3.3. Рогозного – была окружена 2-м тк СС и 3-м тк противника. Однако благодаря героизму красноармейцев и командиров, а также помощи 5-й гв. ТА войска Рогозного вышли из наметившегося котла, хотя и с большим трудом и существенными потерями. Отход корпуса с рубежей рек Липовый Донец и Северский Донец был предрешён общим ходом боевых действий. Его соединения полностью выполнили поставленную перед ними задачу. Однако высокие потери не позволили им и далее сдерживать противника. Оставление междуречья оказалось в конечном счёте в большей степени более выгодно 69-й А, чем противнику. Во-первых, протяжённость линии фронта на этом участке сократилась более чем в два раза, за счёт этого 69-я А уплотнила оборону. Во-вторых, появилась возможность отвести в тыл на отдых и на укомплектование дивизии, превратившиеся по численности в стрелковые полки. Но самое главное – удалось избежать лишних жертв. Хотя и те, что понёс корпус Рогозного, оказались существенными.

За 16 июля только пять дивизий 48-го ск, без учёта корпусных частей, лишились 18 958 бойцов и командиров (из них безвозвратно – 12 630), в том числе за семь дней боёв на прохоровском направлении – 14 022! (Подробнее цифры убыли личного состава в 48 ск показаны в таблице № 10.) Однако эти данные лишь предварительные, то есть по состоянию на утро 16 июля, когда ситуация с выходом войск из «мешка» ещё не прояснилась. Через несколько дней эти данные существенно возросли. К сожалению, не по всем дивизиям удалось найти отчётные материалы. Обнаружен лишь документ штаба 375-й сд от 28 июля с данными о её безвозвратных потерях с 1 по 20 июля. В них указано, что на 20 июля пропавшими без вести числилось 2718 человек[679], хотя на 16 июля таковых было только 32. Учитывая, что за всю Курскую оборонительную операцию 375-я сд только однажды была в «кольце», в ночь с 14 на 15 июля, а её штаб до 15 июля донёс лишь о 18 военнослужащих, местонахождение которых было ему неизвестно, можно с уверенностью утверждать: остальные 2700 человек – это те, кто погиб или был пленён немецкими войсками южнее Прохоровки при выходе из окружения. Среди них значительная часть офицеров, в том числе начальник связи дивизии, два командира полка (1241, 1243 сп), два командира батальона, ряд командиров рот и взводов[680]. Следовательно, по неполным данным убыль личного состава корпуса Рогозного с 10 по 16 июля составила 74 % от общих потерь за весь период с 1 по 16 июля.

Таким образом, соединения и части трёх советских армий, участвовавших в сражении на прохоровском направлении, в общей сложности потеряли 40 086 бойцов и командиров, причем более 60 % из них – безвозвратно.

Обобщая различные аналитические оценки, к основным причинам высоких потерь войск Воронежского фронта в районе Прохоровки можно отнести следующие. Прежде всего отсутствие у военачальников достаточного опыта в применении и руководстве таким крупным объединением, как танковая армия однородного состава, в оборонительной операции (к тому же перед самым вводом в сражение 5-й гв. ТА была усилена двумя танковым соединениями – 2-м и 2-м гв. Ттк). Напомним, эти формирования для Красной Армии были новыми, они начали создаваться лишь с февраля 1943 года и впервые были опробованы в боях именно на Курской дуге. Отсюда и многие недостатки в организации боевых действий: поспешность при вводе в сражение, слабая работа разведки и как следствие – низкая эффективность артиллерийской подготовки и поддержки, недостаточное взаимодействие с действующими впереди войсками, а также между соединениями и частями в ходе боя, особенно с артиллерией и авиацией.

В отдельных источниках отмечается, что многие командиры танковых соединений и частей в боях под Прохоровкой действовали совсем не так, как этого требовал приказ наркома обороны СССР № 325 от 16 октября 1942 года. В этом документе осуждалась практика танковых атак без должных артиллерийской поддержки и авиационного прикрытия, без проведения разведки противника и местности и отмечалось: «Танки не выполняют своей основной задачи уничтожения пехоты противника, а отвлекаются на борьбу с танками и артиллерией противника. Установившаяся практика противопоставлять танковым атакам противника наши танки и ввязываться в танковые бои является неправильной и вредной»[681]. Если бы не была известна дата этого документа, то вполне можно было бы заключить, что это характеристика того, что произошло под Прохоровкой в полосе наступления 5-й гв. ТА 12 июля 1943 года. То есть недостатки, отмечавшиеся в приказе наркома обороны, к началу Курской битвы не были ликвидированы, хотя прошёл почти целый год после его подписания.

Слабую помощь войскам под Прохоровкой оказывала разведка. Командиры соединений и частей, особенно танковых, уделяли мало внимания организации работы разведорганов, разведчики часто не получали конкретных задач, использовались не по прямому предназначению, ставились в общий строй[682]. Своевременное получение информации от впереди действующих войск не было налажено. Дело доходило до боёв между своими частями[683].

Артиллерия фронта сыграла большую роль в отражении удара противника. Однако в ходе оборонительной операции вынужденный отход войск под давлением превосходящих сил неприятеля приводил к частой смене огневых позиций, что, в свою очередь, при ограниченных возможностях автотранспорта приводило к недостатку подвоза боеприпасов в самые ответственные моменты боя. Ввод в бой 5-й гв. ТА не сопровождался достаточной артиллерийской подготовкой. Для её проведения было выделено около 190 орудий калибром свыше 76-мм, в том числе 66 122-мм, 152-мм и 203-мм гаубиц группы артиллерии дальнего действия. Часть этих сил использовалась для нанесения удара не только в полосе 18-го и 29-го тк, но и 2-го гв. Ттк. Таким образом, на фронте примерно 10 км средняя плотность орудий составила максимум 19–20 орудий на 1 км фронта. Эффективность огня артиллерийской группировки была значительно снижена из-за отсутствия данных артиллерийской разведки о районах сосредоточения войск противника и плохо организованного взаимодействия артиллерии усиления со штабом армии.

Авиация 2-й и 17-й воздушных армий в ходе оборонительной операции содействовала наземным войскам фронта в отражении ударов противника. Однако её действия по поддержке наступающих танковых соединений при нанесении контрудара 12 июля непосредственно на поле боя были недостаточно эффективны. Сказалось отсутствие авианаводчиков в частях первого эшелона и устойчивой связи со штабами армий, не говоря уже о штабах соединений. К тому же в отчёте о применении авиации 12 июля отмечалось: «Боевые действия авиации обеих сторон в этот день были ограничены с утра неблагоприятными метеорологическими условиями»[684]. В связи с пожарами и большим задымлением поля боя от горящих машин, а также перемешиванием боевых порядков и резким изменением положения соединений и частей отмечались неоднократные случаи нанесения ударов по своим войскам.

Отмеченные недочёты в организации боевой работы, некоторая несогласованность в действиях советских войск отнюдь не умаляют значения победы, одержанной под Прохоровкой, в которой ценой огромного напряжения сил удалось сдержать наступавшего противника. Безусловно, отражение мощного удара группы армий «Юг» и большой урон, нанесённый танковым войскам вермахта, были достигнуты не только армиями Ротмистрова, Жадова и Крючёнкина, а в результате общих усилий войск Воронежского фронта и резервов Ставки Верховного главнокомандования. Исход сражения у Прохоровки ещё раз показал немецкому командованию, что его стратегический замысел – срезать «Курский выступ» – превышал возможности немецких войск.

Вероятно, не ошибусь, если скажу, что имена маршала бронетанковых войск М.Е. Катукова и главного маршала бронетанковых войск П.А. Ротмистрова в нашей стране давно и прочно ассоциируются прежде всего с Курской битвой. И не мудрено, вклад войск под их командованием в эту победу значим и неоспорим. Их армии участвовали в отражении удара самой мощной группировки из тех, что были собраны противником на Огненной дуге, провели успешно несколько масштабных и кровопролитных сражений, в которых не просто выстояли, а главное, решили поставленные задачи. Хотя эти результаты достигнуты были огромными усилиями и большими, порой очень большими, жертвами.

Тем не менее вот уже более 70 лет не затихают споры о личных заслугах военачальников в срыве операции «Цитадель», допущенных ими ошибках и просчётах в летних боях 1943 г.[685] Причём нельзя не отметить, что основное внимание в этих спорах сосредоточено на сражении за Прохоровку, т. е. на боевой работе 5-й гв. ТА, которой командовал П.А. Ротмистров. Не будет преувеличением сказать, что за минувшие десятилетия число изданий, выпущенных о событиях у этой небольшой станции, приблизилось к количеству публикаций о всей битве под Курском. Сражение же на обоянском направлении, в котором главную роль сыграла именно 1-я ТА М.Е. Катукова, долгое время находилось в тени. Его деятельности как командарма мало уделяли внимания и историки, и журналисты. Причём весомый вклад в этот перекос внесли и сам П.А. Ротмистров, и его соратники. В 1980–1990 годы во время встреч ветеранов в нашем посёлке мне не раз приходилось слышать упреки уцелевших гвардейцев Катукова в адрес своих соседей, 5-й гвардейской танковой, за нечестный подход при оценке их вклада в общую победу. Писать в открытой печати о трениях в ветеранской среде в ту пору было невозможно, однако отголоски тех споров можно найти, например, в книге участницы Курской битвы Е.С. Катуковой. «На белгородском направлении первая танковая армия с честью выполнила свою задачу, – пишет Екатерина Сергеевна. – Здесь противник имел численное превосходство, но ни одна часть, ни одно соединение армии не отошло без приказа ни на километр. Стояли насмерть и не пропустили врага…Но почему-то почести за победу в сражении на Курской дуге достались только генералам П.А. Ротмистрову и А. С. Жадову. А о действиях танкистов М.Е. Катукова, гвардейцев И.М. Чистякова, о подвиге авиаторов наше кино, телевидение, радио, литература стыдливо умалчивает. Только и слышишь, что о небывалом танковом сражении под Прохоровкой»[686].

Тем не менее, несмотря на живой и даже пристальный интерес к этой проблематике, о боевом пути обоих командармов известно относительно немного, особенно о его трудных, неоднозначных моментах, которые не вписывались в сформированный советской пропагандой образ генерала победоносной Красной Армии. Мне довелось продолжительное время работать в ряде ведущих отечественных и в зарубежных архивов. Обнаруженные в них материалы отчасти позволяют восполнить этот пробел. На основе собранных документов, с привлечением мемуаров самих военачальников, а также тех, кто был рядом с ними в разные периоды службы, и написан предлагаемый очерк.

Павел Алексеевич Ротмистров и Михаил Ефимович Катуков принадлежали к небольшой группе военачальников Красной Армии, которые, придя в бронетанковые войска в первые годы их становления, благодаря высокой работоспособности и таланту в короткий срок смогли изучить и понять суть новой профессии, а затем в тяжёлейших условиях войны приобрести не только необходимые навыки и опыт управления крупными танковыми соединениями и объединениями, но и стать настоящими мастерами военного дела.

Их жизненные дороги и боевые пути во многом схожи и нередко пересекались. Начнём с того, что оба деда по отцовской линии и Егор Катуков, и Матвей Ротмистров были старыми воинами, в конце XIX века принимали участие в Русско-турецкой войне, вместе сражались под Плевной, имели награды за мужество. Матвей, кавалер двух Георгиевских крестов и двух медалей «За храбрость», погиб в Болгарии.

Их внуки были практически ровесниками. Павел Ротмистров родился 6 июля 1901 г. в деревне Сковорово Селижарского уезда Тверской губернии в многодетной семье. Его отец Алексей Матвеевич был три раза женат и от трёх браков имел девять сыновей и дочерей. Михаил Катуков появился на свет чуть раньше, 17 сентября 1900 г., в подмосковном селе Большие Увары ныне Озеровского района. Семья Катуковых тоже была большой, в ней росли пятеро детей. В годы Гражданской войны умрёт мать Михаила, и его отец опять женится. От этого брака у Ефима Епифановича появятся сын и дочь.

Как вспоминали близкие, с ранних лет Михаил был наблюдательным, стремился к знаниям, много читал, обладал великолепной памятью. Ещё в детстве, когда отец работал на молочной ферме у барона Врангеля, мальчик на слух сумел выучить эстонский язык, затем освоил польский, белорусский и украинский. Причём на всех четырёх языках не только говорил, но и читал, и писал.

До 1917 г. юноши сумели закончить сельские школы и получили для своего социального положения стандартное начальное образование. В 12 лет Михаила отправляют к родственникам в Петербург, долгих пять лет ему пришлось работать «мальчиком на посылках». Павел до 1917 г. жил в семье отца и лишь после Октябрьских событий в столице Российской империи приехал в Москву к брату Леониду, который посоветовал ему податься в Самару, где жизнь, по слухам, была легче.

Переломным этапом в судьбе будущих военачальников стала Гражданская война. Так случилось, что оба они добровольно изъявили желания служить в РККА в одно и то же время – в конце марта 1919 г. Именно этот тяжёлый и трагический для нашего народа период предопределил их жизненный путь. В это время они начали постигать нелёгкую науку защищать Родину с оружием в руках, закаляли волю и характер, по настоящему осознали суть короткого и страшного слова – война. «Многие люди моего поколения после революции избрали солдатскую профессию, потому что война на долгие годы стала тяжелой, но необходимой реальностью, – вспоминал на склоне лет М.Е. Катуков. – Симпатии бедняков были на стороне новой власти рабочих и крестьян. Поэтому я, как и многие мои сверстники, попросился добровольцем в Красную Армию»[687]. Бесспорно, жестокость, ненависть и смерть, «гулявшие» в то время на просторах России, оставили неизгладимый отпечаток в их душах на всю жизнь. Для Павла три военных года оказались хотя и крайне тяжёлыми, он потерял мать и брата, но в то же время более насыщенными крупными и значимыми событиями, чем для Михаила. Он по собственному желанию вступив в Самарский рабочий полк, уже в начале апреля 1919 г. участвовал в своём первом бою с войсками адмирала Колчака под Бугульмой на Восточном фронте. Затем в мае 1919 г. был направлен на Самарские советские инженерные курсы. Но окончить их не удалось, в августе его курс был брошен на подавление очередного мятежа, где Павел заболел малярией. После выздоровления и медицинского освидетельствования его зачисляют в 42-й этапный батальон и направляют в 16-ю А, которая в это время вела бои уже на территории Польши. Но к моменту прибытия батальона активные боевые действия прекратились. Однако на этом его участие в Гражданской войне не завершилось. В январе 1921 г. он становится курсантом 3-й Западной пехотной школы красных командиров (краскомов) в Смоленске, а через три месяца вспыхивает восстание в Кронштадте. Почти вся школа была направлена на его подавление. Восставшие защищались ожесточённо. Курсанту П.А. Ротмистрову пришлось воевать всего десять дней, с 10 по 20 марта 1921 г., но и за столь короткий срок в его жизни произошло два важных события. Во-первых, при штурме крепостного форта № 6 он получил первое боевое ранение, да к тому же ещё и заболел. Во-вторых, во время боя Павел лично уничтожил огневую точку – пулемётное гнездо. Это решительным образом повлияло и на продвижение его роты, и на результат атаки в целом. Командование оценило поступок курсанта в сложной обстановке как героический, он был удостоен ордена Боевого Красного Знамени. Впоследствии командарм говорил, что для него это не только первая, но и самая дорогая награда из всех 42 орденов и медалей, которыми он был отмечен за свою долгую службу в Вооруженных силах страны.

Михаил Катуков после оформления документов в Коломенском военкомате был направлен красноармейцем в 484-й сп 54-й сд[688]. В составе этого соединения участвовал в боях в Донской области, в районе станиц Филоновская, Ново-Анненская, Хопёр, подавлял восстание Миронова. В этом же, 1919 году, как и его будущий соратник, заболел тяжёлым инфекционным заболеванием – тифом, находился на грани смерти, но молодой организм переборол недуг. И после выздоровления, как и Павла Ротмистрова, его вновь призывают в армию и направляют на Польский фронт, где он попал в 57-ю сд. Здесь он пробыл до декабря 1920 г., после чего зачисляется на 23-и Могилёвские пехотные курсы. Это было первое военное заведение, которое Михаил окончил. А в марте 1922 г. его назначают на первую командную должность – командиром взвода 235-го Невельского стрелкового полка 27-й Омской Краснознамённой дивизии. В этом соединении он прослужит чуть больше 10 лет, пройдет путь до начальника штаба 80-го сп.

Во время пребывания в дивизии Михаил Ефимович познакомился и подружился с командиром артдивизиона 81-го сп В.А. Пеньковским. В июле 1943 г. они вновь встретятся под Курском. Валентин Анатольевич уже будет начальником штаба 6-й гв. А, а он командармом. После войны в своих воспоминаниях М.Е. Катуков с теплотой расскажет об этом человеке и отметит, что в период подготовки к Курской битве они, как и в далёкие 1920-е, быстро нашли общий язык и наладили плодотворное сотрудничество.

На карьеру краскома П.А. Ротмистрова заметное влияние оказало его членство в РКП(б), в ряды которой он вступил в 1919 году в возрасте 18 лет. В конце апреля 1921 г. как коммуниста, прошедшего хорошую военную подготовку, его направили в Рязань на должность политрука роты 149-го, а затем 51-го сп. Через полтора года, в сентябре 1922 г., он вновь отправляется на учёбу в 1-ю объединённую военную школу ВЦИК. После завершения обучения, в 1924 г., он переводится в Ленинградский военный округ в 31 – й сп 11 – й сд. В этом полку он прослужил четыре года и 1 октября 1928 г. поступил на очное отделение Военной академии им. Фрунзе.

Период с конца 1920-х до начала 1930-х годов оказался в жизни Павла Алексеевича очень важным. Благодаря трудолюбию и целеустремлённости, с помощью своей спутницы жизни – жены Елены Константиновны, он постигает сложную для человека, не имевшего основательного образования, военную науку, закладывая фундаментальную основу для карьерного роста и будущих побед на поле боя. «В Ленинграде, – писал П.А. Ротмистров, – я познакомился со своей будущей женой… Она воспитывалась в интеллигентной семье, получила хорошее общее и музыкальное образование, владела тремя иностранными языками и оказала исключительное влияние на рост моего культурного и общеобразовательного уровня, настойчиво прививала мне тягу к знаниям. Мы часто бывали в театрах, кино, музеях, много читали. При помощи жены я довольно быстро подготовился к поступлению… в академию»[689].

Знания, полученные в академии и приобретённые в войсках, а также высокая работоспособность помогли молодому командиру сформировать такие ценные качества характера, как открытость, быстрое восприятие нового и усвоение его, желание не останавливаться в собственном развитии.

Если до начала 1930-х годов жизненные пути будущих командармов были очень похожи, то затем все резко меняется. После завершения учебы в академии П.А. Ротмистров направляется в Читу начальником оперативного отдела штаба 36-й Забайкальской стрелковой дивизии. Должность невысокая, да и места глухие – дальняя окраина страны. Но Павел Алексеевич не теряет присутствия духа и всю свою энергию направляет на собственное профессиональное совершенствование. Шесть лет он отдаст службе на Дальнем Востоке и за этот относительно небольшой срок не только приобретёт хороший опыт штабной работы, но и продемонстрирует умение трудиться на результат. Это будет отмечено вышестоящим командованием. Пройдя несколько ступеней по служебной лестнице, в марте 1936 г. он становится начальником 1-го отдела (оперативного) штаба ОКДВА. В то время существовало негласное правило: только опыт командования полком открывал путь к дальнейшему росту. По словам Павла Алексеевича, он давно стремился попробовать себя на командном поприще. Руководство армии поддержало здоровые амбиции растущего командира и через три месяца удовлетворило его просьбу, назначив на самостоятельную должность командира 36-го сп 21-й сд. Работал комполка с желанием, появились первые положительные результаты, и через некоторое время ему было присвоено воинское звание полковник. Однако жизненные планы резко меняет непонятный для него приказ, поступивший в середине осени 1937 г. из Москвы, – срочно прибыть в Наркомат обороны.

Назначение М.Е. Катукова начальником штаба 80-го сп 27-й сд в декабре 1931 г. стало поворотным моментом в его карьере. В это время начинается зарождение советских бронетанковых войск. Во всех округах, в т. ч. и в Белорусском, где он служил, появляются отдельные танковые и механизированные бригады. Сначала они находились в составе стрелковых и кавалерийских дивизий. Впоследствии появились более крупные соединения – механизированные корпуса.

Через полгода после назначения на базе 80-го сп начала создаваться 5-я отдельная механизированная бригада с местом дислокации в г. Борисов на Березине. После завершения формирования, в декабре 1932 г., он становится начальником её разведки, а в сентябре следующего года – командиром её учебного батальона. Это подразделение проводило обучение танкистов не только для бригады, но и для других соединений РККА. Значительная их часть направлялась и в ОКДВА. Вместе с курсантами учился и их командир, демонстрируя при этом большие успехи. В 1933 г. на окружных соревнованиях по стрельбе из танка М.Е. Катуков занял первое место и получил ценный приз – фотоаппарат.

В конце октября 1934 г. Михаил Ефимович переводится в Киевский военный округ на должность начальника оперативного отдела 134-й мбр 45-го мк. Бронетанковые войска формировались практически с нуля, командный состав приходил в основном из стрелковых и кавалерийских дивизий. Знания техники и особенностей этого рода войск у него не было и первое время обучение танковому делу велось в самих частях и соединениях путем самоподготовки и практических занятий групп с техниками и инженерами. Но таким образом подготовить грамотных командиров, обучить их особенностям тактики нового рода войск было невозможно. Поэтому правительством принимается решение о создании танковых школ, затем академии моторизации и механизации, открываются и курсы переподготовки при этой академии. С середины 1930-х годов для повышения профессионального уровня весь командный состав танковых и механизированных соединений пропускают через сеть этих учебных заведений. В начале июня 1935 г. на годичные курсы при Военной академии ММ РККА зачисляется и М.Е. Катуков.

В сентябре 1937 г. он возвращается в свой корпус и сначала назначается начальником штаба 135-й стрелково-пулемётной бригады, а с апреля 1938 г. – исполняющим обязанности начальника штаба 45-го мк. «Службу штабную, не хвастаясь, знал неплохо, – писал впоследствии Михаил Ефимович, – но тянуло в строй»[690]. Командование пошло навстречу этому желанию растущего командира, и 9 октября 1938 г. полковник М.Е. Катуков принимает 5-ю легко-танковую бригаду 25 тк КОВО[691], а в июле 1940 г. переводится на должность командира 38-й лтбр.

В ноябре 1939 г. в Красной Армии началась реорганизация бронетанковых войск, которая к началу войны так и не завершилась. Причём мероприятия первого этапа имели противоположное значение тому, что было решено реализовать на втором. Сначала было признано целесообразным, имевшиеся тогда танковые корпуса расформировать, а вместо них создать однотипные танковые бригады 4-батальонного состава с 258 танками БТ и Т-26. Одновременно предполагалось иметь такие же бригады, но укомплектованные 156 тяжелыми Т-28 и Т-35, а также 15 моторизованных дивизий, по 257 танков в каждой. Весной 1940 г. были сформированы 4 дивизии, 35 бригад первого типа, 4 – второго. Они могли и действовать совместно с пехотой, и выполнять самостоятельные задачи. По мнению некоторых советских исследователей, этот этап имел важное положительное значение для развития и совершенствования бронетанковых войск. Он опирался на накопленный опыт прежних лет, в том числе применение этого рода войск во время присоединения к СССР Западной Белоруссии и Западной Украины. Новая форма организации была более мобильна, легче в управлении, чем прежний танковый корпус и, что очень важно отвечала требованиям массированного применения танков. «Видимо, не случайно наши танковые и механизированные корпуса в период Великой Отечественной войны имели в своём составе, как правило, 200–250 танков и САУ, – отмечал доктор исторических наук И. Крупченко. – Танковые дивизии немецкой армии этого периода тоже включали около 200 танков»[692].

Однако уже летом того же года было принято новое и, как показали события первых недель войны, ошибочное решение о создании более значительных по численности формирований – механизированных корпусов, состоявших из двух танковых и одной моторизованной дивизий, общей численностью более 1000 танков и более 35 000 бойцов и командиров[693]. При этом в их штатах предусматривалось явно недостаточное количество средств обеспечения и управления. Кроме того, оборонная промышленность оказалась не в состоянии за короткий срок выпустить столько техники, поэтому к началу Великой Отечественной их укомплектовать не удалось.

Возникло немало и иных проблем, для них не хватало всего, особенно подготовленных кадров. К концу 1930-х годов танковые войска РККА были немногочисленны, а развернувшиеся политические репрессии выбили тысячи подготовленных специалистов. Они были не только уничтожены физически или направлены в лагеря и тюрьмы по надуманным обвинениям, но и просто уволены из Вооруженных сил из-за политической неблагонадежности. Кроме того, значительная часть военнослужащих по тем же причинам не могла быть использована именно в танковых соединениях, хотя имел право продолжать служить в других войсках Красной Армии. Поэтому ресурс старших офицеров и генералов, из которого отбирали кандидатов на должность командиров и начальников штабов танковых дивизий и мехкорпусов, оказался скудным. Управление по командно-начальствующему составу НКО собирало их по всем округам. Отбор, собеседование и утверждение проходило в Москве в ЦК ВКП(б). Помимо того что кандидат должен являться членом партии, к нему предъявлялись достаточно высокие профессиональные требования. Ведь управление столь мощным соединением было делом непростым.

К середине 1941 г. удалось укомплектовать управления более ста танковых дивизий, и в каждой из них почти полностью укомплектовать руководящее звено. Трудно сказать, насколько все подобранные командиры на тот момент соответствовали своим должностям. Люди были разные. Некоторых неудачи первых месяцев войны выбьют из колеи, и это будет иметь для них роковые последствия[694]. Однако именно в 1940–1941 г. при создании мехкорпусов сформировался тот костяк командного состава, который станет основой советских бронетанковых войск в годы Великой Отечественной войны. В него вошли и впоследствии возглавили танковые армии однородного состава А.Г. Кравченко, В.М. Баданов, С.И. Богданов, Д.Д. Лелюшенко, М.Д. Синенко, а также ставшие командирами танковых корпусов, принявших участие в Курской битве И.Д. Васильев, В.Г. Бурков, А.Ф. Попов, Б.С. Бахаров и ряд других. Среди тех, кто прошёл «чистилище» Старой площади[695], был и полковник М.Е. Катуков. Ему доверили сформировать на Украине 20-ю тд, которая должна была войти в состав 9-го мк. Приказ НКО о назначении его комдивом был подписан 28 ноября 1940 г., в этой должности и застала его война.

Тот, кто впервые знакомится с учётно-послужными документами П.А. Ротмистрова, бывает немало удивлён тем, что первый в Красной Армии маршал бронетанковых войск[696], прослужив в ней первые 19 лет, вплоть до начала 1938 г., никакого отношения к танковым войскам не имел. Но уже через три года стал заместителем командира танковой дивизии, а затем и начальником штаба мехкорпуса. Столь стремительный взлёт связан прежде всего с развернувшимися в это время политическими репрессиями. Любопытно содержание разговора, который состоялся у Павла Алексеевича с начальником ВАММ РККА после его экстренного отзыва с Дальнего Востока. Он показателен тем, каким образом шёл отбор специалистов на должности в этот период. «В октябре 1937 г., – вспоминал П.А. Ротмистров, – я неожиданно получил предписание передать полк своему заместителю и срочно убыть в Москву, в распоряжение Главного управления по командному и начальствующему составу Красной Армии. Там мне так же неожиданно предложили должность преподавателя тактики в недавно созданной Военной академии моторизации и механизации РККА. Мотивировали это назначение тем, что за время службы на Дальнем Востоке, и особенно в штабе ОКДВА, я, мол, достаточно хорошо ознакомился с танковыми частями и подразделениями, видел их в действии в ходе учений и маневров и к тому же хорошо знал общевойсковую тактику.

На следующий день меня уже принял начальник академии дивизионный инженер И.А. Лебедев.

– Как же я буду преподавать тактику танкистам, если не был танкистом? – спросил я у Лебедева.

– Все мы когда-нибудь не были танкистами. Потребовали обучать танкистов – учим и сами учимся, – хмурясь, отвечал Иван Андреевич.

– Тогда прошу дать мне некоторое время для изучения техники и подготовки к проведению занятий со слушателями.

– Вот это другой разговор, – улыбнулся Лебедев»[697].

Как видим, в тот момент о фундаментальных знаниях или даже элементарной профподготовке речь не шла даже в академиях, просто иного выхода не было, жизнь не остановишь, требовалось срочно закрывать дыры – гасить ежедневно открывавшиеся новые и новые вакансии. И подобное положение наблюдалось повсеместно.

Этот разговор стал решающим при переходе его в новый род войск. Преподавательская работа оказалась по душе полковнику П.А. Ротмистрову. Он глубоко и с большим интересом погрузился в неё. Для подготовки к лекциям использовал не только теоретические разработки по тактике и стратегии использования танков, но и отчёты о только что прошедших боях в Испании и на Дальнем Востоке. Павел Алексеевич планировал работать в Академии долго, поэтому уже в 1939 г. подготовил и защитил диссертацию на соискание учёной степени кандидата военных наук, а чуть позже ему было присвоено учёное звание доцент. Два неполных года крепко связали его с бронетанковыми войсками, окончательно определив вектор его военной карьеры.

В ноябре 1939 г. вспыхнул советско-финский конфликт. В начале 1940 г. по личной просьбе с целью совершенствования знаний и получения практического боевого опыта его направляют в Карелию. Этот период жизни будущего командарма в исторической литературе практически не освещён. О нём мы знаем лишь по его воспоминаниям, которые, как показывают собранные архивные документы, далеко не полностью отражают как события, которые предшествовали выезду на фронт, так и пребывание в действующей армии.

Годы службы в академии были наполнены не только плодотворной работы по освоению нового поприща. Волна арестов прошла и по военно-учебным заведениям. Многие честные преподаватели были подвергнуты шельмованию, немало их сгинуло в лагерях и тюрьмах. Каждый день во всех академиях проходили собрания, на которых коммунисты клеймили позором «врагов, затесавшихся в их ряды». Не минула эта горькая чаша и П.А. Ротмистрова. В 1939 г. его исключили из партии якобы за связь с «врагами народа» Пашковским, Валиным, Деревцовым, Сангурским, Радишевским, Ращупкиным, Дубовиком и другими, за самоустранение от руководства работой 2-го отделения 1-го отдела штаба ОКВД, и за то, что не перестроился в соответствии с решениями февральского пленума ЦК ВКП(б)[698]. После этого должен был последовать арест. Но полковник не пал духом, не согласившись с огульным обвинением, направил письмо в ЦК ВКП(б). Персональное дело было затребовано в Комиссию партийного контроля, и, разобравшись, его восстановили в партии с сохранением стажа. Но всё же объявили строгий выговор с занесением в учётную карточку. Наказание, конечно, не столь строгое, и этот эпизод, безусловно, мог оказать влияние на его судьбу, но вскоре грянет война и тогда уже станет не до формальностей. А пока… Проверка жалобы длилась более полугода, и всё это время висела угроза ареста, даже после того, как стал известен положительный результат. Поэтому неудивительно, что Павел Алексеевич сам обратился с просьбой направить его в действующую армию. Возможно, уехать из столицы ему посоветовали более опытные товарищи.

Красной Армии не удалось с ходу добиться решительной победы над «белофиннами». Боевые действия затянулись, стремясь к скорейшему завершению конфликта, руководство СССР меняет тактику. В январе 1940 г. на базе Ленинградского военного округа формируется сильная группировка – Северо-Западный фронт в составе 7-й и 13-й армий. После его прибытия в войска полковнику П.А. Ротмистрову предложили должность начальника оперативного отдела штаба 7-й А, но он отказался и попросился в боевое танковое соединение, и его направили в 35-ю лтбр. Прибыв в бригаду, в силу сложившейся оперативной обстановки он сначала принял танковый батальон, а затем исполнял обязанности начальника штаба. Павел Алексеевич непосредственно участвовал в боях с февраля 1940 г. и до подписания мирного договора в марте. За этот короткий период он получил первые в своей жизни практические навыки управления танковым формированием. Безусловно, для глубокого изучения особенностей новой профессии и успешного её освоения двух неполных месяцев было недостаточно. Ведь до этого момента он никогда не командовал, как М.Е. Катуков, ни подразделениями, ни частями в танковых войсках. Однако через полтора года именно с этим скромным «багажом» он будет назначен комбригом, и уже в боях на подступах к столице будет нарабатывать своё боевое мастерство.

За успехи в «зимней войне» бригада была награждена орденом Красного Знамени, а П.А. Ротмистров – Красной Звезды (14.06.1940 г.). В 1943 г. в письме к секретарю ЦК ВКП(б) Г.М. Маленкову об этом периоде своей жизни он писал: «Когда началась советско-финская война, я попросился и был командирован на эту войну для изучения опыта применения танков и был прикомандирован к АВТО армии. Но я не остался в этом АВТО, а выехал в 35-ю танковую бригаду и начал изучать опыт войны, по доброму желанию, с командования танковым батальоном, будучи в звании полковника и в должности преподавателя Академии.

Командуя батальоном, я несколько раз был в танковых атаках, и не один раз мой танк был подбит на поле боя, но я продолжал упорно добиваться поставленной перед собой цели. В последующем в этой войне я командовал танковой бригадой, продолжая изучать применение танков на фоне действий бригады.

После окончания советско-финской войны, где мне удалось в значительной мере проверить свои теоретические выводы, я выступил в печати, и, в частности, в газете «Красная Звезда», где откровенно и смело высказал свою точку зрения о применении танков. Тогда, как и теперь, я держался точки зрения массированного применения танков на поле боя, навязывания противнику своей воли и самых смелых действий со стороны танковых войск Красной Армии. За свои статьи и принципиальную постановку вопроса о применении танков я получил в 1940 году от Народного Комиссара Обороны очень дорогую наркомовскую премию»[699].

Однако в его учётно-послужной карточке эта информация отсутствует. К сожалению, не удалось найти и наградной лист, хотя, безусловно, награждение было. В УПК указано лишь, что он с «12 февраля 1940 года – командир резервной группы Северо-Западного фронта для особых поручений»[700]. Вероятно, это формулировка из документов, которые ему были выданы при направлении на Северо-Западный фронт. Поэтому можно предположить, что на все указанные выше должности он не назначался обычным путём, а действовал сообразно боевой обстановке и исполнял обязанности неофициально.

Март 1940-го оказался богатым на приятные события. После завершения конфликта пришла и ещё одна хорошая весть: 20 марта Главное политуправление РККА сняло с коммуниста П.А. Ротмистрова выговор. После пребывания на фронте он вновь возвращается к преподавательской работе и до конца 1940 г. продолжает служить в академии.

В этот время в РККА продолжается напряжённая работа по формированию первых девяти мехкорпусов. 9 декабря он направляется в Прибалтийский Особый военный округ в качестве заместителя командира 5-й тд 3-го мк, который находился в литовском городе Апитусе. Но в этой должности он пробыл недолго, через полгода, 19 июня 1941 г.[701], поступил новый приказ о назначении его начальником штаба этого же корпуса. Сдав соединение комдиву Ф.Ф. Фёдорову, прибывшему с курсов усовершенствования комсостава, он убыл к новому месту службы в г. Каунас, а потом армия Германии атаковала наши границы.

Полковника М.Е. Катукова весть о начале войны застала в Киеве, в окружном госпитале. Послеоперационный шов ещё не зажил, но, как только стало известно об агрессии, Михаил Ефимович уговорил лечащего врача отпустить его и поспешил в Шепетовку, где располагался штаб дивизии. И уже вечером 23 июня он доложил по телефону о своём прибытии генерал-майору К.К. Рокоссовскому, командовавшему 9-м мк, в составе которого по-прежнему находилось его соединение. Генерал сообщил, что обстановка сложная, корпус передан 5-й А генерал-майора М.И. Потапова, которая в свою очередь подчинена Юго-Западному фронту. Уже получен приказ: перебросить дивизию в район Луцка для нанесения контрудара во фланг вражеской группировки.

В своей книге «На острие главного удара» командарм вспоминал, что его соединение только по названию было танковым, но в действительности таковым не являлось. Например, на момент начала войны два танковых полка располагали вместо положенных 375 Т-34 и КВ лишь 33 учебными лёгкими ВТ, а батальон связи только учебными радиостанциями. Все подразделения, не укомплектованные матчастью, пришлось превратить в стрелковые, в том числе и специальные, такие как понтонный батальон. Такое же положение сложилось и с автотранспортом: из-за нехватки грузовых автомобилей переброска войск шла медленно, с большим трудом. Не удалось к этому моменту полностью решить и вопрос повышения качества личного состава. Сохранился «Доклад об укомплектованности 20-й тд личным составом на 10 марта 1941 г.», подписанный М.Е. Катуковым, в котором представлена удручающая картина того, как и какое пополнение направлялось в его соединение за три месяца до начала войны. Вот выдержка из этого документа: «Начальствующий состав. По штату положено – 1342, имеется – 584 чел., или 43 %. Особенно плохо обстоит дело с укомплектованием штабов всех степеней. Штабных командиров не хватает – 85 чел., в том числе: адъютантов батальонов – 32, работников штаба полка – 42, работников штаба дивизии – 11. В штабах полков совершенно неукомплектованные 1, 2, 3 и 4 части, планировать и контролировать боевую подготовку некому…Из числа назначенного приказом КОВО в дивизию комсостава до сих пор не прибыло 52 чел. Прибытие их сомнительно, т. к. на ряд запросов частей, откуда назначен комсостав, последние отвечают, что назначенный к нам комсостав убыл по распоряжению отдела кадров КОВО в совершенно другую часть.

…Часть комсостава, назначенного в дивизию, по своим качествам не соответствует должности, на которую назначен. Присланные командиры танковых взводов мл. лейтенанты К. и К. имеют крайне отрицательную характеристику и предупреждение Военного Совета КОВО о служебном несоответствии в январе с. г…Назначенный инспектором снабжения капитан Д… <…> болен туберкулезом и подлежит переводу в нестроевую часть, санаторий или госпиталь… Мл. политрук Л., образование 4 класса, русским языком не владеет, в роте не работает из-за незнания языка. Политрук Ж. представлялся к увольнению из РККА, как неработоспособный и недисциплинированный политработник <…> 32-я тд откомандировала в дивизию мл. политрука Г., представленного на увольнение из РККА по состоянию здоровья, тоже с политсоставом, прибывшим из 10-й тд.

Младший комсостав. Дивизия младшим командным составом укомплектована на 1 %. Некомплект – 1910 человек. В покрытии некомплекта отделом комплектования КОВО наряжено, а дивизия получила рядовой состав и ефрейторов из 10-й и 15-й тд. Качество присланных ефрейторов очень низкое, исполнять должность младшего начсостава последние не могут как по своему развитию, так и по подготовке. В числе присланных ефрейторов: 211 чел. нерусской национальности, плохо владеющих русским языком, 2 немца, 1 перс, 7 неграмотных, 70 чел. малограмотных, 11 чел. разжалованных из младшего комсостава в рядовые за недисциплинированность, 18 бывших до армии под судом и осужденных, 12 чел., родственники коих репрессированы, 20 чел. негодных к строевой службе. Для подготовки младшего комсостава в частях дивизии сформированы учебные подразделения со сроком обучения до сентября 1941 г., выпуском которых некомплект будет покрыт.

Рядовой состав. На сегодняшний день дивизия укомплектована рядовым составом полностью по штату плюс получено 1910 чел. рядового состава на покрытие некомплекта младшего комсостава <…> В итоге в дивизии сверх штата рядового состава 127 человек. Люди поступали в дивизию из всех частей КОВО и даже из других округов. Эти части, направляя в дивизию людей, вопреки указаниям отдела комплектования КОВО, посылали нам отсев <…> В числе направленных в дивизию 125 человек из 164-й сд: 64 % или 68 чел. нерусской национальности, 22 чел. старых возрастов (28–30 лет) из запаса 2-й категории, 67 чел. неграмотных и малограмотных (ликбез, 1–2 группа) <…> Большинство частей… высылают людей до приезда наших приёмщиков, а 32-я кавдивизия, привезя людей в Шепетовку [место приёма прибывающего личного состава. – З.В.] и зная, что они негодные и их не примут (все 7 больные), привели людей к воротам полка и приказали идти в полк, а сопровождающий их вернулся обратно.

Необходимо: 1. Ускорить назначение комсостава в дивизию, особенно на укомплектование штабов частей, танкистов и комсостава артснабжения, так как отсутствие такового тормозит плановый и качественный ход боевой подготовки, контроль и планирование сколачивания подразделения.

2. Откомандировать из дивизии рядовой состав, негодный для службы в танковых частях и являющийся балластом, а именно: негодных к строевой 499 чел., неграмотных и малограмотных – 833 чел., бывших под судом и репрессированных – 478 чел. Не владеющих русским языком 236 чел., людей, не подлежащих направлению в погранокруга, – 36 чел. Всего 20 082 человек, вместо которых нарядить людей по качеству годных для службы в танковых частях»[702].

Если учесть тему нашего разговора, возможно, эта цитата и слишком велика. Но я намеренно решил оставить её таковой, чтобы у читателя на основе подлинных источников сложилось представление о том, в каком состоянии находились наши танковые соединения за три месяца до начала войны и с каким трудом шёл процесс их формирования, в котором оба будущих командарма принимали непосредственное участие. Ведь сформировать дивизию или корпус – это не значит лишь свести воедино все их составляющие. Главное, создать работоспособную систему, ядром которой будет подготовленный (обученный, натренированный, воспитанный) воинский коллектив. Лишь такие войска могут добиться успеха. Пройдёт совсем немного времени, и летом 1943 г. в газете «Комсомольская правда» появится статья М.Е. Катукова «Воспитание солдата»[703]. В ней чётко прослеживается главная мысль опытного военачальника: рождение солдата – тяжёлый труд и его командира, и большого воинского коллектива, поэтому готовить настоящего воинов надо до того момента, как заговорят пушки. «Куча оружия и толпа людей – ещё не войско», – подчеркивал Михаил Ефимович. А ведь через три месяца полковник М.Е. Катуков вступил в поединок с захватчиками во главе не боевого соединения – 20-й танковой дивизии, а, к сожалению, именно толпы людей, у которых и оружия-то не было, не говоря уже о необходимой боевой подготовке.

Свой первый бой соединение Катукова приняло 24 июня 1941 г. у местечка Клевань с частями 13-й тд вермахта. Он оказался очень тяжёлым: противоборствующие стороны находились в неравных условиях. И хотя враг на некоторое время был остановлен, достался этот тактический успех дорогой ценой. Дивизия лишилась всех боевых машин, погиб командир танкового полка, появилось много убитых и раненых. До начала июля 20-я тд участвовала в крупном, но, к сожалению, для нашей армии бесславном сражении в районе Дубны. В результате 5-й А удалось на несколько дней задержать наступление врага на юг, однако общую ситуацию на фронте это кардинально не изменило. Враг продолжал наступать, нанося советским войскам не только тяжёлые, но в обстановке, когда началась массовая эвакуация оборонной промышленности на Восток, трудновосполнимые потери, прежде всего в тяжёлом вооружении. «В 1941 году перед русскими стояла та же проблема, что встала перед нами начиная с 1942 года, – писал участник боёв на советско-германском фронте немецкий генерал X. фон Мантойфель. – У их пехоты не было достаточных средств противотанковой обороны, и она не могла удерживать позиции без помощи танков. Иными словами, необходимо было организовывать манёвренную противотанковую оборону. В итоге танковые формирования передавались пехотным, а это ослабляло собственно танковые войска, рассредоточивая их»[704]. К середине августа значительная часть бронетехники была выведена из строя. Это заставило советское Верховное командование упразднить все крупные соединения (дивизии и корпуса) и на их основе начать создание значительно меньших по численности формирований – бригад и отдельных батальонов.

18 августа 1941 г. полковник М.Е. Катуков, лишь недавно вырвавшийся со своим поредевшим соединением из окружения в районе местечка Гренталь, был вызван в Москву, в Главное автобронетанковое управление. Здесь его бывший сослуживец, а теперь командующий бронетанковыми войсками РККА генерал-лейтенант Я.Н. Федоренко сообщил, что он назначается командиром 4-й тбр, формирование которой шло под Сталинградом на базе уже участвовавшей в боях 15-й тд. Не все воины дивизии были включёны в состав бригады, но те, кто попал, прежде всего командный состав, достойно прошли с М.Е. Катуковым все тяжёлые испытания первого периода Великой Отечественной.

Формирование шло недолго, враг рвался к столице, поэтому на сколачивание подразделений времени не было. 8 сентября комбриг прибыл под Сталинград, а уже 23 сентября бригада погрузилась в эшелоны и убыла под Москву. Через пять дней около полусотни её боевых машин и немногочисленный личный состав выгрузились на ст. Кубинка и практически сразу же были направлены на юг, в район Мценска, где ситуация крайне осложнилась. ГА «Центр» силами 2-й ТГ генерала Г. Гудериана, пробив брешь в обороне Брянского фронта, 3 октября заняла Орёл. Для блокирования прорыва спешно было переброшено несколько соединений, которые объединили в 1-й гв. ск под командованием генерал-майора Д.Д. Лелюшенко. Ему предстояло остановить противника и создать здесь прочную оборону. В состав корпуса вошла и 4-я тбр. Уже 4 октября её разведгруппы направились в район Орла, а через двое суток основные силы бригады вступили в бой с передовыми частями 24-го моторизованного корпуса 2-й ТГ.

В этих боях впервые по-настоящему раскрылся талант Михаила Ефимовича как новатора в военном деле, человека творческого, ищущего новые формы и методы борьбы с численно превосходящим противником. Именно здесь была обкатана ставшая впоследствии широко известной его тактика засад. М.Е. Катуков вспоминал: «Постепенно сложилась такая схема. Мотострелки располагаются в обороне, предварительно отрыв настоящие окопы и ложные. В ложных ставятся макеты пушек и пулемётов. Часть этих окопов занимают небольшие группы бойцов с настоящими пулемётами. На их долю выпадает роль «актеров», инсценирующих передний край. Сзади на небольшом расстоянии идут настоящие окопы, а дальше на танкоопасных направлениях ставятся танки – иногда взвод, иногда просто одна машина. Для маскировки танки используют местные укрытия: кустарники, деревья, скирды хлеба, стога сена, обратные скаты высот. Каждый экипаж готовит себе не одну позицию, а две-три, которые можно менять незаметно для противника. Экипажи заранее определяют ориентиры и расстояния до них. С пехотой, артиллерией, сапёрами заблаговременно организуется взаимодействие и устанавливается связь или по радио, или специальными сигналами, или посыльными. Все танковые экипажи должны находиться в поле зрения друг друга, готовыми прийти на помощь соседу.

Противник начинает вести наземную и воздушную разведку. Засады не обнаруживают себя. Противник боем прощупывает передний край. В действие вступают «актёры» в ложных позициях, артиллерия и миномёты с запасных позиций. Танки молчат. Авиация врага начинает бомбить ложные окопы. «Актёры» незаметно отступают ходами сообщения. И наконец противник пускает танки в сопровождении пехоты. Наступают самые критические минуты боя.

Стрелки, артиллеристы, миномётчики расстреливают пехоту противника. Засады молчат. И только тогда, когда вражеские машины подходят на 200–300 метров, засады выходят на огневую позицию и открывают огонь по атакующим в упор, наверняка. В то же время экипажи засад не выпускают из поля зрения соседей и бьют в борта прорвавшихся танков противника. Получается косоприцельный, перекрёстный, губительный огонь. Командир засады выходит на огневую позицию только в случае крайней необходимости. Откуда-нибудь из окопчика или из-за кустарника следит он за полем боя, намечает цели, определяет прицел и лишь после этого садится в танк, и машина выскакивает, чтобы открыть огонь. Прицел поставлен, пушка приблизительно наведена на цель. Сделав три-четыре выстрела, танк задним ходом отползает в укрытие. Долго стоять на позиции нельзя: экипаж станет жертвой прицельного огня. Из укрытия командиры снова ведут наблюдение и снова выскакивают на позицию, но теперь уже на другую. Так повторяется несколько раз.

Бой – это целый комплекс сложных проблем, часто настолько связанных друг с другом, что порой трудно разобраться, где причина, а где следствие. Наверняка лишь можно сказать, что успех всегда зависит от правильного решения многих, зачастую косвенных вопросов. Далеко не всегда победа достаётся стороне, обладающей превосходством в силах. Но почти всегда – стороне, превосходящей в организации боевых действий»[705].

Этот метод себя полностью оправдал и показал высокую эффективность не только в боях под Москвой, но и в дальнейшем, в том числе и на Курской дуге. Вспоминая после войны о боях под Мценском, М.Е. Катуков подчёркивал, что «они дали толчок к осмыслению использования танков в борьбе с наступающим противником, значительно превосходящим нас в технике, в живой силе»[706]. За семь дней бригада нанесла неприятелю значительный урон, но главное – его продвижение к Туле было остановлено, выиграно время для подтягивания резервов.

Верховное командование высоко оценило мужество воинов бригады и профессионализм комбрига. Уже 12 октября 1941 г. в центральных газетах был опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении танкистов. Среди других в нём значился и полковник М.Е. Катуков, он был удостоен ордена Ленина. Через месяц, 10 ноября 1941 г., ему присваивается первое генеральское звание – генерал-майор танковых войск, а на следующий день И.В. Сталин подписал приказ НКО СССР № 337 о переформировании соединения Катукова в 1-ю гвардейскую танковую бригаду. Интересная деталь, которую можно назвать гримасой истории. Первому гвардейцу – танкисту РККА высшую государственную награду СССР орден Ленина в декабре 1941 г. в полевых условиях перед строем товарищей вручит не кто иной, как командующий 20-й А генерал-майор А.А. Власов, который в июле 1942 г. попадёт в плен и покроет себя позором, сотрудничая с гитлеровцами, а его имя в СССР станет нарицательным как предателя.

Для карьеры М.Е. Катукова эти события оказались очень важными. Если назначение на должность командира танковой дивизии явилось все-таки авансом, то присвоение генеральского звания и награждение высоким орденом в тяжелейший для страны и её армии момент – уже высокая оценка конкретных результатов работы. Умелое руководство бригадой в боях при защите столицы и, конечно же, пристальное внимание лично И.В. Сталина к его соединению выводили М.Е. Катукова в первый ряд быстро набирающих опыт командиров, которые скоро примут на себя всю тяжесть руководства войсками в войне с Германией. Уже в ближайшее время они выйдут на первые роли в Красной Армии и не только защитят страну, но и со своими бойцами принесут свободу народам Европы.

11 октября 4-я тбр выводится во второй эшелон 50-й А, а 16 октября М.Е. Катукова вызвали в штаб 50-й А, где по телефону он получил лично от И.В. Сталина приказ о переброске соединения в район Кубинки для обороны Минского шоссе. В ходе марша будущий командарм не по своей вине чуть не попал под трибунал за невыполнение приказа. Вот как это произошло. «…До Кубинки добрались благополучно, – вспоминал он. – …Встречать бригаду прибыл генерал из штаба фронта. Ему было поручено вывести бригаду на ответственные позиции. Он зашёл на мой КП, что был развёрнут тогда у разъезда Татарка, и, передав приказ командования фронта выйти в район Чисмены, расстелил на столе карту.

– На Чисмену бригада пойдёт вот по этой дороге. – Его карандаш прочертил жирную линию.

– Здесь не пройдут не только грузовики, но и «тридцатьчетвёрки», – возразил я.

Дело в том, что обычно по прибытии на новое место мы в первую очередь изучали состояние дорог и мостов, чтобы в случае приказа выступить в новый район, точно зная маршруты следования. Так было и на этот раз. Вот почему с полным знанием реальной обстановки я возразил генералу, что двигаться напрямую из Кубинки в район Чисмены нельзя и что выход один – отправлять машины через Москву по шоссейным дорогам.

Но генерал стоял на своём. Ошибочное решение может принять каждый. Никто не застрахован от промаха. Но самое неприятное всегда, и особенно на войне, – когда начальник упорствует в своей ошибке, упорствует во имя чести мундира, «авторитета», уязвлённого самолюбия. Как дорого иногда это обходится!

– Кончайте разговоры! Выполняйте приказ! – закончил нашу беседу генерал.

…Это был тяжелейший марш. Танки, густо коптя, надсадно ревели, выбираясь из глубоких колдобин… Днём генерал ещё находился с колонной, а в полночь куда-то исчез.

С трудом добрались до Истры. Но тут снова задержка. Кончилось горючее… Не удивительно, что при таких темпах движения мы опоздали в район сосредоточения. И вдруг из штаба фронта приходит телефонограмма: за невыполнение боевого приказа командира бригады полковника Катукова предать суду военного трибунала. Тотчас приехал военный прокурор, и дело завертелось. Правда, присутствовавшие при нашем споре с генералом подтвердили, что маршрут движения был навязан сверху, волевым путем. Но тем не менее дело принимало неприятный оборот.

– Да как они могут! – возмущался мой начальник политотдела майор И. Г. Деревянкин. – Разве это случилось по нашей вине? Это их представитель впутал нас в эту историю. Нет, я этого так не оставлю!

Признаться, я даже не ожидал от своего всегда уравновешенного начальника политотдела такого бурного взрыва чувств. Поздно вечером он сел в легковушку и отправился в Москву. Во втором часу ночи Иван Григорьевич прорвался к генералу Федоренко. Тот позвонил Сталину, и инцидент был улажен»[707].

В биографиях многих советских генералов той поры подобные случаи были нередкими. Не раз в такую переделку попадал и П.А. Ротмистров. Похожий случай с ним произошёл на сталинградском направлении в сентябре 1942 г. и чуть не стоил должности командира корпуса. Но об этом рассказ впереди.

В конце октября 1941 г. Михаилу Ефимовичу вновь довелось сражаться под командованием генерал-майора К.К. Рокоссовского, к которому он «относился с безграничным уважением»[708]. 4-я тбр была оперативно подчинена его 16-й А и участвовала в отражении наступления врага на столицу с северо-востока. В этих боях танкисты Катукова поддерживали «панфиловскую» 316-ю сд и кавалерийскую группу генерал-майора Л.М. Доватора. В первой половине ноября они участвовали в ликвидации, так называемого «скирмановского плацдарма», вмятины, которую враг продавил в обороне 16-й А в 30 км юго-западнее Волоколамска. Здесь, на западном направлении, комбриг получил первый успешный опыт управления более крупным, чем бригада, танковым соединением, да к тому же в тяжёлых зимних условиях. В начале декабря, когда 16-я А, как и весь Западный фронт, перешла в контрнаступление, К.К. Рокоссовский создал три подвижные группы под командованием генералов А.П. Белобородова, Ф.Г. Ремезова и М.Е. Катукова. По своему составу они отдалённо напоминали танковые корпуса, которые начнут формироваться в Красной Армии в следующем году. Каждая группа включала в себя две танковые бригады, отдельный танковый батальон и отдельную мотострелковую бригаду. Однако уже после первых боев, 19 декабря, группа Ф.Г. Ремезова была подчинена М.Е. Катукову, и в ходе освобождении Волоколамска он уже командовал обеими группами.

С конца декабря 1941 г. и до конца января 1942 г. его группа, переданная в 20-ю А, вела бои по уничтожению укреплённых противником рубежей на реках Лама и Руза. Здесь у Михаила Ефимовича произошло знакомство с командиром бригады морской пехоты полковником И.М. Чистяковым. Его соединение некоторое время действовало в составе танковой подвижной группы. Через полтора года на Курской дуге им снова придётся сражаться вместе на одном рубеже, но уже в качество командармов.

После выхода в конце января 1942 г. 20-й А на территорию Смоленской области 1-я гв. тбр передаётся в 5-ю А генерала Л.А. Говорова и выводится на комплектование в г. Гжатск, а комбриг был вызван в Москву для получения нового, более высокого назначения командиром танкового корпуса.

Для Павла Алексеевича и начало войны, и её первые полгода складывались значительно тяжелее. В то время, когда комдив М.Е. Катуков дрался «пешим по танковому» в Полесье, начальнику штаба 3-го мк в полной мере пришлось испить горькую участь «окруженца». С первого дня нападения гитлеровцев корпус генерал-майора А.В. Куркина попал в крайне сложное положение. Пытаясь сдержать атакующие силы неприятеля, командование 11-й А без подготовки начало бросать в бой одну за другой все три его дивизии, ещё полностью не укомплектованные материальной частью.

Для удержания плацдарма на Немане западнее г. Алитус была выдвинута 5-я тд, но её части не успели занять оборону. Во встречном бою с 3-й ТГ генерала Г. Гота она потерпела поражение и, уже в ночь на 23 июня 1941 г. оставив Алитус, с четырьмя десятками уцелевших боевых машин начала отходить на Каунас и Вильнюс. Затем противник рассеял и 84-ю мотострелковую дивизию.

2-ю тд планировалось использовать на таурагенском направлении во фронтовом контрударе 23 июля по прорвавшемуся неприятелю в полосе 8-й А. Но контрудар провести не удалось. В районе Россиены дивизия попала в окружение, в её расположении находилось и управление 3-го мк, который к тому моменту был практически полностью разгромлен. 26 июня вражеские автоматчики, прорвавшиеся на танках, одновременно атаковали и штаб дивизии, и корпуса. Бой был ожесточённый и неравный, многие офицеры погибли, среди них и командир 2-й тд. Связь с 11-й А была потеряна. В этой ситуации командир корпуса принял решение уничтожить всю технику и прорываться из «кольца». «…Тяжёлые испытания выпали на нашу долю, – вспоминал П.А. Ротмистров. – Около двух месяцев продвигались мы через леса Белоруссии и северной Брянщины на восток, обходя ночами города, деревни и сёла, занятые крупными гарнизонами врага, уничтожая тыловые подразделения гитлеровцев, колонны их автомашин с боеприпасами и различным снаряжением. Несмотря на все тяготы и лишения, наши люди не пали духом, не теряли облик советских воинов. Они вышли у линии фронта в военной форме, имея при себе личное оружие и документы, а коммунисты – партийные билеты.

После выхода из окружения из танкистов группы генерала А. В. Куркина были сформированы и направлены на заводы за получением новой техники танковые экипажи. Старшему командному составу, в том числе и мне, было приказано следовать в Москву»[709].

Выйти из окружения удалось лишь 28 августа. После перехода через линию фронта весь личный состав подвергся жёсткой проверке органами военной контрразведки. В то время это было обычным делом, но в то же время очень серьёзным испытанием. П.А. Ротмистров прошёл её относительно быстро. Тот факт, что бойцы и командиры вышли компактно, сохранив документы и оружие, сыграл ключевую роль. Вероятно, повлияла и давняя дружба Павла Алексеевича с заместителем наркома обороны и начальником ГАБТУ генерал-лейтенантом Я.Н. Фёдоренко. При их первой встрече после выхода из окружения Яков Николаевич предложил ему стать начальником штаба управления, но, по словам П.А. Ротмистрова, он отказался и попросил направить на командную должность[710], но его просьба не была удовлетворена. Поэтому он тут же направил письмо И.В. Сталину и через день был назначен командиром формировавшейся в с. Костерёво (120 км юго-западнее Москвы) 8-й тбр, а 9 сентября 1941 г. вступил в командование. Это соединение для будущего командарма стало настоящей школой боевого опыта и мастерства командира. Однако первые дни на фронте в этой должности чуть не стоили ему и карьеры, и свободы. Обстановка поджимала, и комплектование проводилось в ускоренном темпе. Уже во второй половине месяца бригада была направлена на Северо-Западный фронт. После разгрузки на ст. Валдай Новгородской области практически с ходу она приняла участие в боях совместно с войсками 11-й А. В начале октября 1941 г. враг овладел г. Калинин[711], и тем самым перерезал Ленинградское шоссе. Поэтому 14 октября было получен приказ командующего Северо-Западным фронтом о переброске бригады в район Торжка для усиления калининского направления. Через сутки, совершив 250-км марш, она вышла в указанный район.

Здесь, на родной тверской земле, в течение двух тяжелейших месяцев битвы за Москву П.А. Ротмистрову предстояло защищать от захватчиков не только страну, но и свою малую Родину. В этот период у Павла Алексеевича произошли две примечательные встречи. Первая – с человеком, под непосредственным руководством которого он будет сражаться в качестве командарма в Курской битве, Н.Ф. Ватутиным, впоследствии командующим Воронежским фронтом, а осенью 1941 г. – начальником штаба Северо-Западного фронта. Перед маршем к Торжку соединение Ротмистрова было включено во фронтовую оперативную группу под его командованием и являлось её передовым отрядом в районе Калинина. Вторую встречу можно назвать заочным знакомством двух противников. На северо-западном направлении действовала, в том числе и против 8-й тбр, 3-й тг генерала Г. Гота, будущего командующего 4-й ТА, с гренадерами которой сойдутся в жестокой схватке под Прохоровкой гвардейцы танковой армии генерала П.А. Ротмистрова в июле 1943 г.

С ходу отбить Калинин не удалось. Ситуация продолжала ухудшаться, и 17 октября войска, действовавшие в этом районе, Ставка выделяет в самостоятельное оперативное направление, создаётся Калининский фронт под командованием генерал-полковника И.С. Конева. В его состав вместе с оперативной группой Ватутина была передана и 8-я тбр. Первые несколько суток боёв в районе Калинина (точнее, у села Медное) сложились для комбрига крайне неудачно и так же, как и в ходе сражения за Прохоровку в июле 1943 г., чуть не сломали ему карьеру. Он дважды был обвинен в трусости и невыполнении приказа, первый раз Н.Ф. Ватутиным, второй – И.С. Коневым. Об этих событиях ни сам Павел Алексеевич, ни его подчиненный генерал-майор А. Егоров, в ту пору командир 8-го тп его бригады, в открытой печати ни разу не упоминали. Хотя последний в 1971 г. опубликовал в Военно-историческом журнале статью[712], посвящённую тем боям. Поэтому обратимся к недавно рассекреченным документам. Из распоряжения командира оперативной группы генерал-лейтенанта Н.Ф. Ватутина от 06.00 18 октября 1941 г., направленное П.А. Ротмистрову: «Ваши действия 17 октября 1941 г. достойны всяческого порицания и осуждения. Вы не выполнили моего устного приказа о немедленной высылке танков для поддержки 3/418-го сп, а сделали это лишь утром 17 октября 1941 г. Формально, безответственно и беспечно Вы подошли к выполнению моего указания о занятии участка левее 3/418-го сп. Если не было 46-го мотоциклетного полка, надо было занять другими средствами. Ссылка на усталость и на неисправность машин несостоятельна. По-видимому, раскисли в первую очередь руководители – командиры. Вы беспечно проспали, и под носом у Вас проскочила в наш тыл незначительная группа танков, и должных мер к её ликвидации не предпринято. Вы полностью отвечаете за прорыв танков и недопущение дальнейшего продвижения противника за р. Тверец.

Немедленно связаться с 133-й сд и действовать совместно с ней. Невыполнение этого вынудит меня поставить вопрос о привлечении Вас к строгой ответственности. О ходе боя доносить мне кратко по радио 3 раза в сутки: к 9.00, к 15.00 и к 21.00»[713]. На документе есть пометка: «Получил в 21.00 18.10.1941 года Ротмистров».

В то же день комбриг вновь получает «сверху» упреки в трусости, хотя документ до него доходит лишь утром 19 октября. Из распоряжения Н.Ф. Ватутина: «1. Противник в районе Калинина терпит поражение. Северо-западную часть города Калинина, Малица и Калин и но занимают наши войска. Небольшая группа противника прорвалась в район Поддубки, Медное, Полустово, где отрезана от своих войск. Ваш отход преступен.

2. Приказываю немедленно, не теряя ни одного часа времени вернуться в Лихославль, оттуда совместно с частями 185-й сд стремительным ударом на Медное уничтожить прорвавшиеся группы противника, захватить Медное. В дальнейшем нанести удар на Калинино и 20.10.1941 войти в Калинин.

3. Вдоль шоссе из Торжка на Медное наступает отряд тов. Лукьянченко. С юга со стороны Волынцево выдвигается мотострелковая бригада 29-й А.

4. Подчиняю Вас полностью себе. Требую самых решительных действий и полного напряжения. Пора покончить с трусостью»[714].

Командующий Калининским фронтом был более категоричен, 18 октября он направляет приказ командиру оперативной группы об аресте полковника: «Тов. Ватутину. Прошу Ротмистрова за невыполнение боевого приказа и самовольный уход с поля боя с бригадой арестовать и предать суду военного трибунала. В командование бригадой вступить начальнику штаба или командиру по Вашему выбору. Конев» [715].

Безусловно, обстановка, в которой отдавались такие приказы, была крайне напряжённая, нервная и не всегда ясная даже её непосредственным участникам. Нам же тем более трудно, а быть может, и вообще невозможно выстроить ход тех событий и понять, был ли комбриг действительно виновен или нет. Определённо можно сказать лишь одно: Павлу Алексеевичу повезло, что в этот переломный момент на его жизненном пути встретился именно Н.Ф. Ватутин. Я далёк от мысли идеализировать последнего, да и факты, известные сегодня, не позволяют этого сделать. Тем не менее надо отдать должное сдержанности и дальновидности Николая Федоровича. Несмотря ни на что, он смог справиться с давлением И.С. Конева и эмоциями, которые явно перехлёстывали через край, и удержаться от поспешных, жёстких решений, на которые толкало его вышестоящее командование. Пройдёт относительно немного времени, и ситуация в точности повторится в июле 1943 г. Тогда снять с должности и отдать под суд командарма Ротмистрова потребуют более высокопоставленные представители из Москвы – член ГКО Г.М. Маленков и его комиссия. Вот в этот момент Николай Федорович помочь ему не сможет. Выручит тогда командарма из тяжёлой ситуации товарищ и сослуживец Н.Ф. Ватутина, Маршал Советского Союза А.М. Василевский. Но в жизни бывает всякое. Хотя, как рассказывали мне сотрудники Бронетанковой академии, служившие в ней с П.А. Ротмистровым в 1950-е годы, в своих неприятностях под Прохоровкой он настойчиво винил именно Н.Ф. Ватутина и Н.С. Хрущёва. А с И.С. Коневым у будущего командарма впоследствии, особенно после войны, установятся тёплые и даже в определённой мере товарищеские отношения.

А теперь вернёмся к событиям осени 1941 г. До начала ноября бригада Ротмистрова вела бои совместно с войсками 30-й А генерала Д.Д. Лелюшенко, обороняла подходы к каналу Москва-Волга на рубеже р. Лама (южнее Иваньковского водохранилища). А во второй половине месяца была подчинена оперативной группе 16-й А под командованием генерала Ф.Д. Захарова, которая обороняла г. Клин. Однако тогда, как и в боях за Калинин, удержать город не удалось. Кстати, в это время соседом 8-й тбр была 1-я гв. тбр, а во время освобождения Клина генерал-майор М.Е. Катуков являлся прямым начальником полковника П.А. Ротмистрова, т. к. возглавлял обе оперативные группы армии.

Измотав врага на подступах к столице, Ставка отдала приказ трём фронтам: 5 декабря 1941 г. начать общее контрнаступление. Согласно разработанному плану 30-я А Западного фронта наносила главный удар в направлении Рогачёва, Спас-Коркодина, Клина. 8-й тбр предстояло действовать в составе её центральной ударной группы. Войска армии наступали успешно, и уже через десять дней задача была выполнена. После освобождения Клина бригада вновь была передана Калининскому фронту и до окончания контрнаступления продолжала вести боевые действия в его составе.

За мужество и стойкость, проявленные в битве за столицу, 11 января 1942 г. 8-я тбр преобразовывается в 3-ю гвардейскую. Высоко были отмечены заслуги и её командира, но не столь щедро, как комбрига. П.А. Ротмистров награждается орденом Ленина, но остается в прежнем звании. События под Калинином на это не влияли. Дело в том, что по штату командовать бригадой мог подполковник или полковник, а генерал – особым решением Верховного командования. Для Михаила Ефимовича сделали исключение потому, что его соединение стало первым гвардейским в Красной Армии. Этот шаг должен был поднять престиж новой формы поощрения воинских формирований: «первогвардейцы» – значит особые во всём: и в бою, и в наградах. Именно поэтому не только Павел Алексеевич, но и командир 9-й тбр подполковник И.Ф. Кириченко[716], тоже отличившийся в боях за Москву, был награжден орденом Ленина, а его соединение переформировали во 2-ю гв. тбр, но при этом он тоже пока оставался в прежнем звании[717]. Тем не менее успешное командование бригадой при защите столицы дало серьёзный толчок для служебного роста П.А. Ротмистрова.

Осень – зима 1941 г. были крайне сложными для всей Красной Армии, но вдвойне тяжелее они оказались для танковых войск. Пока шла эвакуация оборонных предприятий на восток и налаживание выпуска бронетехники на новом месте, они просто выживали, их численность сократилась до минимума. По штату танковая бригада имела всего 49 машин, причём в лучшем случае лишь половину КВ и Т-34, остальные – лёгкие. В действительности же на фронтах их было ещё меньше, да и те все «перелатанные». Обычным делом было наличие в общевойсковой армии, оборонявшей 60–90 км, лишь двух танковых бригад, иногда её усиливали отдельным танковым батальоном. Эти силы, как правило, использовали для локализации прорывов короткими ударами по наступающим клиньям врага, для захвата укреплённых населённых пунктов, а также прикрывали методом засад незащищённые участки фронта, пока не подтянутся резервные стрелковые части.

Танкисты вели бои с численно превосходящим противником в сложных для людей и техники зимних условиях. Сражаться приходилось без поддержки артиллерии и авиации, имея лимит снарядов и горючего, да к тому же в тесном взаимодействии со стрелковыми соединениями, командиры которых часто смутно представляли или вообще не имели понятия о формах и методах этого рода войск. В столь суровых условиях происходил жёсткий «отбор и кристаллизация» командных кадров. Большинство из тех, кому удастся остаться в живых в ходе сражений и не сесть за решетку по сфабрикованным обвинениям, в дальнейшем составят костяк командного звена танковых и механизированных войск Красной Армии. Накопленные знания и опыт позволят им занять достаточно высокие должности: командиры рот и батальонов станут комбригами, а командиры полков и отдельных танковых бригад – комкорами и командармами.

Очень важным оказался этот период и для Павла Алексеевича. По существу, он впервые длительный период, более полугода, самостоятельно командовал танковым тактическим соединением, вникал во все детали его боевой жизни и быта, управлял подразделениями в ходе боевых действий, ежедневно участвовал в их планировании, наблюдал и в определённой мере участвовал в выработке плана армейских операций, к которым его бригада привлекалась. Накопленный опыт ложился на его богатые по тем временам теоретические знания, становясь базой, на которой он рос как командир-танкист и будущий руководитель крупных войсковых соединений и объединений. Однако не следует переоценивать опыт командования бригадой, он, бесспорно, очень важен, но, подчеркну, это была лишь база для дальнейшего роста и совершенствования боевого мастерства, а мастерство, как известно, приходит лишь в процессе длительной каждодневной работы.

Возрождение танковых войск началось весной 1942 г., когда с первых переброшенных на Урал заводов пошла новая бронетехника и Ставка ВГК приняла решение о начале формирования крупных подвижных соединений. В это время с разницей в несколько недель оба комбрига получают приказ о назначении командирами танковых корпусов: М.Е. Катукова – 1-м, П.А. Ротмистрова – 7-м[718].

Своё новое соединение Павел Алексеевич создавал в родных краях, под г. Калинином, а базовым для него стала 3-я гв. тбр. Ряд офицеров из её состава заняли должности в управлении корпусом. Но пришли и новые люди, среди них был командир включённой в состав корпуса 62-й тяжелой танковой бригады подполковник В.Н. Баскаков. С 23 сентября 1941 г. он командовал 130-й тбр на Южном фронте, а 15 февраля 1942 г. был назначен комбригом 62-й. С этого времени военная судьба на два года свела Владимира Николаевича с Павлом Алексеевичем. В первом же бою, который проведёт корпус на Воронежской земле, пытаясь перерезать коммуникации врага, рвавшегося к Дону, отличится именно бригада Баскакова, и через некоторое время он станет начальником штаба 7-го тк, а 21 марта 1943 г. – 5-й гв. ТА. Продвижение В.Н. Баскакова по службе – от комбрига до начальника штаба армии, – получение им в этот период звания генерал-майора свидетельствовало о том, что он смог выстроить рабочие взаимоотношения с П.А. Ротмистровым. Анализируя их совместную боевую работу, можно с уверенностью сказать, что их деятельность в то непростое время оказалось плодотворной. Но, справедливости ради, необходимо отметить, Владимиру Николаевичу работать было нелегко, а тем более сохранять самостоятельность взглядов. И не только потому, что Павел Алексеевич был старше и по званию, и по возрасту. У него не было, как у М.Е. Катукова или П.С. Рыбалко, склонности собирать вокруг себя опытных, перспективных командиров, учить их, «двигать» по службе (начштаба – особый случай) и тем самым постепенно формировать и расширять свою «команду», повышать её качество. Кадровые вопросы его интересовали, но далеко не в первую очередь. Он воевал с теми, кого присылали «сверху». Ни в одном архивном документе, ни в воспоминаниях людей, работавших с П.А. Ротмистровым, я ни разу не встречал упоминания о том, чтобы он ходатайствовал за строевого командира или офицера штаба с целью перевода из другого соединения в его корпус или армию. Возможно, это моя неудача и вполне допускаю, что за долгую службу в вооруженных силах такие случаи были, и не один. Однако злые языки утверждали, что без откровенного «подхалимажа» карьеру в его корпусе, а затем и армии сделать было крайне сложно, особенно резко это стало проявляться после событий под Курском. И, как мы увидим ниже, об этом знали не только подчинённые, но и в Москве, однако там до поры до времени её старались не замечать.

Справедливости ради следует сказать, что и у М.Е. Катукова как командира были не всегда понятные решения по кадровым вопросам, даже крупным. Широко известен его конфликт с генералом А.Л. Гетманом, который сначала, в том числе и на Курской дуге, возглавлял 6-й тк 1-й ТА, а затем его перевели на несамостоятельную должность заместителя командующего армией. Хотя Андрей Лаврентьевич успешно командовал танковым корпусом, который после Курска стал 8-м гвардейским, а комкор не раз отмечался высокими боевыми наградами. Есть мнение, что этот перевод и напряжённые отношения между генералами – следствие недостойного поведения и трудный характер А.Л. Гетмана[719]. Однако сам командир корпуса утверждал, что одной из причин конфликта явилось то, что он «не носил подарки начальству (Кутукову и Попелю [720]) и ругал тех, кто носит»[721]. Трудно сказать, где в этом споре истина. Я склонен согласиться с мнением, высказанным после войны подчиненным А.Л. Гетмана, бывшим командиром 112-й тбр, дважды Героем Советского Союза генералом армии И.И. Гусаковским: «Время их рассудит. Могу сказать лишь одно: Катуков был не прав, устранив от командования корпусом Гетмана в конце 1944 года. На результатах боёв это сказалось»[722].

Но вернёмся к событиям начала 1942 года. 7-му тк полагалось иметь 5600 человек, 168 танков, 32 орудия, 44 миномёта, 20 зенитных орудий и дивизион PC «Катюша» (8 установок). Все эти силы и средства сводились в три танковые (по 53 танка) и одну мотострелковую бригаду, а также корпусные части. Одной из слабых сторон первых штатов крупных танковых соединений было наличие значительного числа лёгких боевых машин, не только Т-70, но и Т-60. А командование вермахта уже к началу лета 1942 г. провело модернизацию своего основного танка Т-4, установив на нём длинноствольную 75-мм пушку. Это заметно повысило его эффективность, хотя в середине 1942 г., естественно, не все машины на фронте были переделаны на новый стандарт. Тем не менее превосходство противника советские танкисты почувствуют уже в летних боях на воронежском направлении, где предстоит действовать в том числе 1-му и 7-му тк, и дальше оно будет только усиливаться. Поэтому в следующем, 1943 г. советское командование будет вынуждено оба эти танка снять с производства, Т-60 – уже в феврале, а Т-70 – в октябре.

Дёбютом для молодого комкора Ротмистрова стал контрудар Брянского фронта летом 1942 г. на воронежском направлении. Во второй половине июня в связи с прорывом 6-й А ГА «Юг» к Острогожску и возникновением угрозы захвата Воронежа 7-й тк был спешно переброшен по железной дороге в г. Елец и передан в состав 5-й ТА генерал-майора А.И. Лизюкова, которая получила задачу нанести удар по северному флангу армейской группы «Вейхс» в направлении Землянск – Хохол. Таким образом советское командование надеялось перерезать коммуникации врага и сорвать его попытку форсировать Дон. Помимо этого, войскам Лизюкова предстояло, прорвавшись в глубь уже захваченной территории Курской и Воронежской областей, помочь выйти из окружения в районе г. Старый Оскол, п. Чернянка, г. Короча дивизиям 40-й и 21-й А Юго-западного фронта.

Во время выгрузки 7-й тк в Ельце произошло знакомство П.А. Ротмистрова с начальником Генштаба генерал-полковником А.М. Василевским, который лично приехал передать приказ о передаче его соединения в 5-ю ТА[723]. После этого их часто будет сводить война. В новогоднюю ночь 1943 года Александр Михайлович приедет поздравить командование корпуса с успешным рейдом к Котельниковскому. А в июле 1943 г. ему доведётся сыграть важную роль в судьбе уже командарма Ротмистрова. По словам самого Павла Алексеевича, именно А.М. Василевский отведёт гнев И.В. Сталина за большие потери армии под Прохоровкой.

Из-за плохой организации контрудара 5-й ТА и не всегда оправданной спешки ожидаемого успеха добиться не удалось. Её корпуса вводились разновременно с интервалом в несколько дней, что не позволило создать решающего перевеса в силах на главном направлении. На отсутствие успеха влияла и чехарда в управлении Брянским фронтом. Не всегда была полная и правдивая информация с поля боя, поэтому из штабов в войска поступали порою приказы, выполнение которых могло и нередко приводило к обратным результатам и большим потерям. Участвовал в тех боях со своим корпусом и М.Е. Катуков. В одном из донесений он недвусмысленно прокомментировал один из таких приказов: «Посылать в лобовые удары танки на артиллерию противника неправильно, сколько бы нас ни ругали»[724]. Кстати, эти события детально изучил и описал в книге «Тайна гибели генерала Лизюкова» липецкий исследователь И.Ю. Сдвижков. По его мнению, невыполнение одного из подобных приказов, в частности, командующего фронтом генерала К.К. Рокоссовского от 23 июля 1942 г., возможно, уберегло М.Е. Катукова от гибели [725].

До конца августа 7-й тк продолжал вести упорные боевые действия в районе Землянска. 25 августа, после прорыва немцев к Волге он перебрасывается на Сталинградский фронт. В этих боях П.А. Ротмистров, уже генерал-майор, не только испытал горечь поражения и бессилия, но и вновь ощутил холодок недоверия. В начале сентября 1942 г. корпус принял участие в контрударе 1-й гв. А с целью восстановить связь с 62-й А, отрезанной в Сталинграде. Положение складывалось тяжёлое, поэтому ставка считала крайне важным оперативно оттянуть часть сил противника от города. Для решения этой задачи прибыли заместитель Верховного главнокомандующего Г.К. Жуков, начальник Генштаба РККА А.М. Василевский и даже секретарь ЦК ВКП(б), член ГКО Г.М. Маленков, отвечавший за кадры. Москва торопила, поэтому контрудар начался без должной подготовки, наступающие войска не имели необходимого прикрытия от ударов с воздуха, а в самой 1-й гв. А не было ни одного зенитного полка. Атакующие шли волна за волной, неся огромные потери. В результате из 107 114 бойцов и командиров боевого состава к концу сентября 1942 г. армии потеряла убитыми, пропавшими без вести и ранеными 53 648 человек, т. е. 50 %, не добившись намеченных целей[726]. Аза спинами истекающих кровью войск бесперебойно работала карающая система, подыскивая «стрелочников» для оправдания неудач. Из донесения Особого отдела Сталинградского фронта, которое НКВД СССР направил И.В. Сталину, В.М. Молотову и А.М. Василевскому: «В течение трёх последних дней 1-й гвардейская и 24-й армия безуспешно и с большими потерями пытаются прорвать линию обороны противника для соединения со Сталинградскими войсками. Проверкой установлено, что разрыв между южной и северной группировками наших войск составляет не 1–2 километра, как это ранее указывалось, а до 8 километров.

В последние 3 дня, несмотря на введение штабом фронта ряда приказов о наступлении, прорыве линии обороны противника и соединении обеих группировок, руководящие работники штаба не верят в реальность своих же приказов и считают, что войска при теперешнем их состоянии не смогут прорвать оборону противника. Так, заместитель начальника оперативного отдела штаба фронта подполковник КРАМАР заявил: «Я не верю в реальность приказа».

В дивизиях 1-й гвардейской армии насчитываются большие потери. Введённый в бой 5 сентября 7-й танковый корпус в количестве 180 танков понёс большие потери, и на сегодня в нём насчитывается всего 15 танков. Материалы расследования, свидетельствующие о вине командира этого корпуса генерал-майора Ротмистрова, представлены на месте товарищу Маленкову» [727].

Приведённые в документе цифры хотя и впечатляют, но не передают всего трагизма положения, в котором оказался 7-й тк. В ЦАМО РФ удалось обнаружить доклад

П.А. Ротмистрова, подготовленный им в октябре 1942 г. по итогам этой операции. В нём откровенно описано и то, что корпуса совершенно не были подготовлены к вводу в бой, и какие тяжелейшие последствия это имело.

Во-первых, контрудар планировался на 2 сентября 1942 г., но из-за того, что группировку не удалось вовремя собрать, его перенесли на трое суток. Однако 7-й тк на исходные позиции уже вышел, а после принятого решения он был вынужден вновь вернуться на выжидательные позиции, тем самым противнику ясно дали понять, где следует ожидать наступления советских войск.

Во-вторых, 5 сентября 1942 г., т. е. непосредственно перед атакой, в корпусе числилось в строю не 180 танков, как указано в докладной Особого отдела Сталинградского фронта, а 191 (КВ-33,Т-34 – 90 и Т-60-68)[728]. При этом очень большой некомплект личного состава имела 7-я мсбр, в ней числилось лишь 30 % штата[729]. Но это только малая часть проблем, которые тогда встали перед П.А. Ротмистровым. Задача была сформулирована кратко: корпус вместе со 116-й сд, нанося удар своим левым флангом, должен овладеть выс. 139.7 и железной дорогой южнее, после чего соединиться с частями, оборонявшими Сталинград[730]. А теперь посмотрим, как было организовано выполнение этого приказа. «Самостоятельные боевые задачи роте, взводу и машине поставлены не были, – писал комкор. – Рекогносцировка проведена только командным составом бригад. Взаимодействие с артиллерией вообще организовано не было. Взаимодействие с пехотой не было, т. к. 116-я сд, неправильно ориентированная работниками штаба 1-й гвардейской армии, вышла не на своё направление, и только один стрелковый полк атаковал вместе с 3-й гв. ттбр [7-й тк. – З.В.]…Сведений о противнике не было почти никаких, даже не знали, где проходит передний край. Разведвзводами бригад были установлены лишь отдельные точки соприкосновения с противником»[731].

Для выполнения задачи корпус, без артподготовки, должен был пробить в обороне противника «коридор» глубиной около 9 км. Причём танки пошли в наступление, как говорили тогда, практически «голыми», т. е. с минимальной поддержкой пехоты, следовательно, закреплять захваченную территорию было некому. В результате бригады под губительным огнём заранее изготовившегося к отражению их атак противника смогли продвинуться лишь на 4 км, а немецкая артиллерия подбила и сожгла 156 боевых машин[732], т. е. 81,7 % от имевшихся в строю. В историю Сталинградской битвы это событие вошло как бой южнее балки Грачевая, хотя точнее было бы сказать – разгром у балки Грачевая. Через 10 месяцев под Прохоровкой П.А. Ротмистров попадёт в похожую ситуацию, только масштаб трагедии окажется значительно больше, а потери выше.

Слабую подготовку войск и неумение старшего и высшего командного состава Красной Армии организовать боевые действия должным образом, его попытки танковыми соединениями решать проблемы других родов войск отмечал и враг. Вот как оценивал действия советских войск в ходе августовских боёв 1942 г. на сталинградском направлении командир 3-го артполка 3-й мотодивизии полковник фон Ганштейн. «Удерживать оборону нам облегчали и неверные тактические действия противника, – пишет он в одном из штабных документов обобщающего характера. – Вместо того чтобы подождать 2–4 часа, пока он имел бы здесь такое количество танков, которое наши противотанковые средства просто не были бы в состоянии переварить, вместо того, чтобы подготовить атаку планомерно, с артподготовкой, он атаковал теми силами, которые у него были под рукой. Этим и объясняются неимоверные потери его в танках (2.08.1942 г. 3-я мд подбила 257 танков).

Советская пехота, безусловно, плохая. Её вообще нельзя заставить двинуться вперёд одну, и она нуждается в поддержке танков. В это время пехоту подбрасывали вперёд на танках, затем сбрасывали, а танки возвращались обратно. Большое количество алкоголя так же мало помогало, как и увещевания комиссаров, которые мы наблюдали, но из-за недостатка боеприпасов не могли их уничтожить…Безусловно… боевая тактика русских танков приспособлена к его плохой пехоте. Русские не прорываются в глубь обороны, например, до огневых позиций артиллерии, а пытаются уничтожить всё живое и всякое оружие на переднем крае, чтобы проложить дорогу своей пехоте.

Фактом является и то, что русское командование стянуло сюда все танки от Москвы и до Сталинграда. Но их производство превосходит прирост экипажей для них. Нами были захвачены танкисты, прошедшие только 6-8-дневную подготовку. Танки также не всегда полностью оснащены»[733].

Строки из этого обзора перекликаются и с распоряжениями представителей Ставки ВГК на Сталинградском фронте. Например, о крайне безответственном отношении к своему делу старшего и высшего звена войск этого фронта свидетельствует распоряжение, отданное Г.К. Жуковым и Г.М. Маленковым по итогам боя частей 1-й гвардейской и 24 армий 18 сентября 1942 г. у высоты 154.2[734], которая, кстати, была занята и удерживалась до определенного времени, в том числе и 7-й тк.

Не скрою, горько читать документ 3-й мд. Вдвойне обидно, что эти строки, наполненные внутренним превосходством врага над нашими войсками, к сожалению, справедливы. Поэтому нам, внукам поколения победителей, сегодня не следует уподобляться страусам и пытаться не замечать или замалчивать те трагические страницы. Историю надо воспринимать такой, какая она была в действительности, не ретушировать, но и не усиливать темные тона, чтобы на сегодняшнюю жизнь не смотреть в розовых очках.

В сентябре 1942 г., до вывода в резерв, 7-й тк на Сталинградском фронте провел ещё два тяжелых боя. И хотя, по утверждению Павла Алексеевича, они были подготовлены значительно лучше, корпус в обоих случаях задачу дня выполнил, тем не менее потери тоже оказались значительными. Так, в атаку южнее Самофаловки соединение перешло, имея в строю всего 87 танков[735], а после выполнения задачи осталось 11 машин[736]. Похожая ситуация сложилась и южнее Ерзовки, там из 78 бронеединиц, участвовавших в бою, противник подбил и сжёг 64.

Даже перечисленных в выдержке из доклада комкора проблем, которые очевидно исходили не только из его штаба, вполне хватает, чтобы понять: донесение Особого отдела Сталинградского фронта и подготовленные на П.А. Ротмистрова документы о его якобы вине в обескровливании соединения – элементарный донос. Комиссия Маленкова признала, что действительно в первом бою корпус поставленную задачу не выполнил и при этом понёс очень большие потери. Но сотрудники НКВД и представители Генштаба слали наверх похожие документы с нелицеприятными примерами и из других танковых корпусов, задействованных на этом направлении[737].

Оргвыводы, как было принято после таких расследований, сделали быстро в отношении почти всех комкоров, а Павел Алексеевич в должности остался. Причём некоторые генералы непросто были отстранены от командования, но их перевели с существенным понижением, на бригаду. Судя по имеющимся документам, повлияли на судьбу будущего первого маршала бронетанковых войск следующие обстоятельства. Во-первых, Ставка ВГК и Генерального штаба учли то положение, в котором оказалось командование наступавших войск, и взяли часть ответственности на себя. Во-вторых, сыграл важную роль субъективный фактор. В ходе боёв командование ряда соединений показало свою профессиональную несостоятельность, а отдельные генералы просто пьянствовали, а не решали стоящие перед ними задачи. Так, согласно докладу офицера Генштаба майора Еремина от 10 сентября 1942 г., руководящее звено 4-го тк полностью разложилось[738]. Его комиссар, второе по значимости лицо после командира, возил с собой в машине водку ящиками и, как отмечается в документах, систематически напивался до такого состояния, что адъютант и шофёр выносили его из служебной автомашины на руках. Кроме того, он начал сочинять всякого рода героические небылицы о действиях командира корпуса и откровенно врать заместителю Верховного главнокомандующего Г.К. Жукову. Начальник штаба тоже часто «набирался в лёжку» и дни напролёт отсыпался на КП какой-нибудь бригады. «Поддавался пагубному влиянию» и сам комкор, генерал-лейтенант В.А. Мишулин. А в это время боевая работа в корпусе была практически пущена на самотёк. Даже личный приказ командующего 1-й гв. А генерал-майора К.С. Москаленко об эвакуации подбитой техники перед передним краем наших войск не был до конца выполнен[739].

Подобное в той или иной степени наблюдалось и в других соединениях, но не в 7-м тк., П.А. Ротмистров не допускал таких безобразий, он демонстрировал личную дисциплинированность, собранность и жёстко требовал того же от подчиненных. Поэтому, несмотря на тяжёлое положение, в которое попали его бригады, развала допущено не было: после боёв части и подразделения приводились в порядок, подбитые танки собирались, круглосуточно шёл их ремонт. Обо всем этом было известно проверяющим и, надо полагать, повлияло на решение оставить комкора в должности, несмотря на то что соединение за короткий срок потеряло боеспособность.

6 октября 1942 г. 7-й тк выводится из состава Сталинградского фронта в резерв Ставки и по железной дороге направляется в Саратов на доукомплектование техникой и личным составом.

Сильной стороной характера Павла Алексеевича, как и Михаила Ефимовича, было стремление обобщить приобретённые в боях новые знания, выявить основные проблемы, которые мешали действовать более результативно, и научить подчинённых справляться с ними. Анализируя опыт применения танковых корпусов на Брянском и Сталинградском фронтах, П.А. Ротмистров писал: «Впервые корпус вступил в бой севернее Сталинграда, по существу, с ходу, даже не зная, где передний край обороны неприятеля, не говоря уже о расположении его противотанковых средств. Это привело к излишним потерям. Однако и в последующих боях, даже имея данные о противнике, основные потери мы несли не во время прорыва переднего края вражеской обороны, а при бое в её глубине, когда нарушалось взаимодействие танков с артиллерией и пехотой и отсутствовала авиационная поддержка. Беда здесь состояла прежде всего в том, что наши артиллеристы из-за неудовлетворительно налаженной разведки или недостатка тяжёлых пушек в период короткой огневой подготовки атаки полностью не подавляли противотанковые средства гитлеровцев. Не оказывали в этом им помощи и авиаторы. Прорвав вражескую оборону, танки сразу же наталкивались на мощный огонь артиллерии и танков противника из глубины его обороны, при этом оставались в одиночестве, поскольку гитлеровцы отсекали нашу пехоту пулемётным и миномётным огнем, прижимали её к земле непрерывной бомбёжкой.

Но надо признать, что в отсутствие надёжной артиллерийской поддержки была доля вины и танкистов. Готовясь к бою, они лишь информировали артиллеристов о своих задачах, а не согласовывали взаимодействие по рубежам, пристрелянным артиллерией, не устанавливали сигналов вызова артиллерийского огня, не поддерживали постоянной связи с командными и наблюдательными пунктами артиллеристов.

Большое внимание на проводимых занятиях нами было уделено вопросам управления войсками в бою, поддержанию постоянной связи между частями и подразделениями. В боях под Сталинградом радиосвязь командиров 87-й и 62-й танковых бригад с командирами батальонов часто нарушалась. Вследствие этого командный состав не имел возможности должным образом влиять на ход боя»[740].

В приведенной цитате точно подмечена главная проблема не только танковых войск, но и всей Красной Армии – отсутствие стремления командиров всех уровней к налаживанию взаимодействия с соседями и неумение их организовать слаженную боевую работу родов войск в ходе боя. Хотя эта задача встала перед руководством РККА сразу же в первые дни войны, добиться её решения не удалось вплоть до самой Победы. Она стала «ахиллесовой пятой» наших вооружённых сил. Сталкивался с ней на разных этапах своей деятельности и Павел Алексеевич, но ощутимых результатов добивался редко. Следует честно признать, что на протяжении всей Великой Отечественной он, как и другие генералы РККА, воевал с большими, а нередко и с очень большими потерями. Хотя, ещё раз подчеркну, далеко не всё и не всегда зависело лично от него.

По-настоящему «звёздный» час пробил для П.А. Ротмистрова во время контрнаступления под Сталинградом. После окружения 6-й полевой армии фельдмаршала Ф. Паулюса и части сил 4-й ТА генерала Г. Гота Сталинградский и Юго-Западный фронты перешли в решительное наступление с целью недопустить деблокирования попавшей в «кольцо» группировки. К этому времени 7-й тк уже прибыл с формирования и был подчинён командованию Сталинградского фронта. В середине месяца он принял участие в боях по ликвидации плацдарма в районе х. Рычковский и освобождении станицы Верхне-Чирской.

С 12 по 30 декабря 1942 г. войсками Сталинградского фронта была проведена успешная наступательная операция по уничтожению котельниковской группировки врага. Важную роль в развитии наступления в оперативную глубину на этом направлении сыграли танковые и механизированные корпуса. Тяжёлые и кровопролитные бои за овладение хорошо укрепленной железнодорожной станцией и посёлком Котельниково длились двое суток. И соединение Ротмистрова сыграло в них основную роль. На заключительном этапе, 28 декабря, часть его сил (87-я танковая и 7-я мотострелковая бригады) с ходу сумела захватить аэродром, находившийся в 1 км от станции. Их удар был столь стремительным и сильным, что немцы не смогли не только оказать серьёзное сопротивление, но даже опомниться. Уже на занятый аэродром продолжали садиться самолёты, возвращавшиеся с заданий[741]. 29 декабря 1942 г. был издан приказ: за мужество и героизм, проявленные личным составом корпуса в этих боях, он переформируется в 3-й гвардейский танковый и ему присваивается почетное наименование «Котельниковский».

Свой корпус генерал-майор М.Е. Катуков формировал в районе Липецка. В мае 1942 г. советское командование планировало уничтожить орловскую группировку противника. Поэтому Брянский фронт, который должен был играть в этой операции важную роль, был усилен несколькими танковыми соединениями, в том числе и 1-й тк. Начальником штаба соединения в марте 1942 г. был назначен перспективный командир, уже проявивший себя в качестве комбрига в боях под Москвой, полковник А.Г. Кравченко. Алексею Григорьевичу доведётся недолго служить в этой должности, в июле 1942 г. он вступит в командование 2-м тк. Однако уже через год на Курской дуге их пути вновь пересекутся. Они вместе будут громить неприятеля, командир 5-го гв. Сталинградского корпуса генерал-майор А.Г. Кравченко под началом командарма первой танковой генерал-лейтенанта М.Е. Катукова.

Трагические события под Харьковом обрушили планы Москвы. Во второй половине мая 1942 г. немцы окружили и разгромили Юго-Западный фронт, погибли и попали в плен, только по советским данным, около 230 тысяч солдат и командиров[742]. В обороне образовалась брешь, и Ставка была вынуждена спешно закрывать её. Поэтому

Брянский фронт получил приказ: перейти к упорной обороне. А вермахт, завершив уничтожение окружённых на Украине советских войск, в конце июня приступил к реализации плана «Блау», целью которого являлись прорыв к Волге, блокирование этой важной судоходной артерии и захват Кавказских нефтяных промыслов. Наступление началось 28 июня, первый удар был нанесен в стык 13-й и 40-й А Брянского фронта. Обстановка ухудшалась с каждым часом. Уже к концу этого дня М.Е. Катуков получил приказ выдвинуть корпус в район г. Ливны для нанесения удара во взаимодействии с 16-м тк по противнику, находившемуся в междуречье Кшени и Тима. Бои шли ожесточённые и кровопролитные. Враг имел преимущество в авиации, стало чувствоваться и качественное превосходство модернизированных танков Т-3 и Т-4. Вместе с тем командование фронтом не сумело правильно использовать имеющиеся силы. Подвижные соединения действовали разрозненно, в бой вводились поспешно и разновременно, что позволило неприятелю уничтожать их по очереди и продолжать наступление. Стремясь улучшить управление войсками и тем самым изменить ситуацию в свою пользу, Военный совет фронта 3 июля объединяет 1-й и 16-й тк в одну группу под командованием М.Е. Катукова. Это решение было далеко не спонтанным, уже тогда среди других командиров корпусов Михаил Ефимович выделялся не только мастерством, но и вдумчивым подходом к делу. Перед группой была поставлена задача: взять неприятеля в «кольцо» и уничтожить. «Но окружить противника нам не удалось, – вспоминал командарм. – Да это и естественно. Для подобной операции у нас не хватало ни сил, ни необходимых артиллерийских и авиационных средств поддержки. Теперь, когда просматриваешь документы, ясно, что Ставка была недовольна тем, как командование Брянского фронта использовало танковые корпуса. По поручению И. В. Сталина начальник Генерального штаба генерал-полковник А. М. Василевский передал командующему фронтом: «Некоторые из танковых корпусов перестали быть танковыми и перешли на методы боевых действий пехоты. Пример: Катуков (1-й тк) вместо быстрого уничтожения пехоты противника в течение суток занимался окружением двух полков, и вы, по-видимому, это поощряете…».

Этот документ объясняет многое из ситуации тех дней. Разумеется, 1-й тк окружал два полка пехоты не по собственной инициативе, а по приказу сверху. Но дело не только в этом. Из этого документа следует более важный вывод: танковые корпуса вводились в бой разрозненно, каждому из них ставились узкие, ограниченные задачи. А ведь можно было сосредоточить их в мощный кулак и, усилив средствами воздушной и наземной поддержки, нанести гитлеровцам действительно решающий удар во фланг. Но, как всякий опыт, боевой тоже не даётся сразу. Все эти мысли уже приходят к нам, участникам тех событий, как следствие опыта, накопленного в последующих боях»[743].

Это было сложное время становления крупных танковых соединений Красной Армии, прерванное войной и вновь возобновлённое в 1942 г. и, по сути, учёба их командования. Но на объективные причины накладывались и субъективные – слабая исполнительская дисциплина, а порой и просто расхлябанность на всех уровнях. Не было исключением в этом отношении и соединение Катукова. Из донесения старшего инструктора политотдела Брянского фронта старшего батальонного комиссара Никишина о положении дел в 1-м тк: «Штабы бригад (49-й тбр и 1-й мсбр) и батальонов не продумывают организацию управления боем, не организуют настоящей связи. Например, в течение 22 июля у 1-й мсбр не было связи с батальонами, донесения поступали несвоевременно и, как правило, не отражали действительного состояния частей, их потери и трофеи. Локтевой связи с соседями было недостаточно. Разведка во время боя отсутствует, не уточняет наличие сил противника, а отсюда тормозится выполнение поставленной задачи… Информация штабов в батальоны не организована, штабы батальонов не информируют вышестоящие штабы, не выполняют приказы командования бригад. Информация свыше даётся неверная… По вопросу неправдивой информации мною лично проведена беседа с командирами 49-й тбр и 1-й мсбр, даны указания начштаба корпуса генерал-майору Кравченко»[744].

Дефицит опытных, с высоким боевым мастерством и, что не маловажно, дисциплинированных командных кадров чувствовался на всех уровнях. И хотя шёл уже второй год войны командиры-танкисты, по существу, только учились организовывать бой и управлять столь многочисленными формированиями, как корпус и армия, в условиях «войны моторов». Не был исключением и М.Е. Катуков. Анализируя доступные сегодня архивные документы трудно не согласиться с В. Прудниковым, который пишет, что «Катуков, при всей его природной смётке, получив приказ, часто «брал под козырёк», из-за чего многие бои, им проведённые, оставляли желать лучшего. Особенно это было заметно на начальном этапе войны, и даже в то время, когда он командовал корпусом»[745]. Неудачи преследовали не только комкоров, но и командующих танковыми армиями смешанного состава. Как свидетельствует бывший член Военного совета ВТ и МВ РККА генерал Н.И. Бирюков, 3 сентября 1942 г. в телефонном разговоре с ним И.В. Сталин, подводя итоги летних боёв на юге, посетовал: «Ничего с танковыми армиями не получилось. Для армий нет подготовленных командиров»[746].

И это было действительно так, кадры ещё росли. Летом 1942 г. на воронежском направлении в качестве комкоров сражались ряд старших офицеров и генералов, которые будут участвовать в боях на Курской дуге, в том числе и в качестве командармов. Это не только М.Е. Катуков и П.А. Ротмистров, но и А.Г. Кравченко, и А.Ф. Попов. И хотя для советской стороны те бои оказались неудачными, уже в середине августа враг овладел частью Воронежа и прорвался к Сталинграду, все они из тех событий вынесли для себя главное – опыт управления крупными соединениями в экстремальных условиях. Очень важным явилось и то, что начал формироваться, проходить обкатку в боях средний командный состав корпусов, который будет направлен потом в другие соединения.

Хотя 1-й тк принимал активное участие в отражении ударов немецкой 6-й полевой армии, рвавшейся к Волге, Михаилу Ефимовичу не довелось, как П.А. Ротмистрову, участвовать в Сталинградской битве. До середины августа его соединение вместе с частями 38-й А Брянского фронта вело боевые действия с целью прорыва обороны противника и выхода к Дону западнее Воронежа. А затем корпус был выведен в резерв Ставки под Москву. Через некоторое время, в сентябре, комкора вызвали в Кремль на приём к Верховному главнокомандующему. После продолжительного разговора о бронетанковой технике и фронтовых проблемах И.В. Сталин сказал:

– Вот что, товарищ Катуков, Вы назначаетесь командиром механизированного корпуса[747]. Он будет куда посильнее танкового. А воевать поедете вот сюда… И Верховный показал мне на карте, лежавшей на столе, один из районов Калининской области. Такое решение Сталина было для меня большой неожиданностью. Я поблагодарил Верховного за доверие, но сказал:

– Как же мне быть с первым танковым корпусом? Хотелось бы вывести его в ряды гвардейских, и уж тогда…

Сталин только махнул трубкой:

– Вы, товарищ Катуков, не раз ещё будете гвардейцем, и не в этом сейчас дело.

Я взмолился:

– Товарищ Сталин, не так просто подготовить, научить войска. Большое для боя дело, когда тебя люди хорошо знают, и ты их знаешь. В составе первого танкового корпуса находится первая гвардейская танковая бригада, с бойцами которой меня связывают узы самой крепкой боевой дружбы. Разве легко с ней расстаться! – И я попросил Верховного: – Включите войска первого танкового корпуса в новый, механизированный. Мы зло будем драться, не щадя жизни.

Сталин ухмыльнулся, расправил сгибом указательного пальца усы.

– Ну, что ж, напишите номера бригад первого танкового корпуса, которые хотите взять.

Я записал на листке 1-ю гвардейскую, 49-ю танковую и 1 – ю мотострелковую бригады и передал записку Сталину.

…Он взял телефонную трубку и вызвал к аппарату начальника Генерального штаба. Продиктовав номера, Сталин приказал:

– Эти бригады первого танкового корпуса перебросьте туда, где Катуков будет формировать механизированный корпус, а в первый танковый корпус пошлите другие соединения.

Положив на рычаги телефонную трубку, Сталин обернулся ко мне и, прищурившись, спросил:

– Ну, что, товарищ Катуков, теперь довольны?

Поблагодарил я Верховного и обратился ещё с одной просьбой: нельзя ли перевести в формируемый мехкорпус П.Г. Дынера, моего постоянного помощника по технической части, и М. Т. Никитина, бессменного начальника оперативного отдела.

– Хорошо, забирайте их с собой, – ответил Сталин и на прощание пожелал успеха новому механизированному корпусу в грядущих боях»[748].

Война дело коллективное, неспроста говорят: «Один в поле не воин» – это в полной мере касается не только бойца в окопе, но и генерала на КП. Поэтому каждый командир на своём уровне старался сплотить вокруг себя группу единомышленников, с которыми воевал и доверял как себе. Михаил Ефимович понимал, какое важное значение имеет «команда» для обеспечения успешных действий соединения, поэтому так настойчиво просил у Верховного сохранить костяк коллектива танкистов, с которым он прошёл испытания первого года войны.

Кроме того, те, кто лично знал генерала и работал с ним, отмечали важное качество его как руководителя. Он всегда с большим вниманием относился к способным, подающим надежды офицерам, помогал им в продвижении по служебной лестнице, устраивал на учёбу в Военные академии, старался решить их житейские проблемы. Делал он всё это с одним расчётом: чем больше в армии, которой он отдал жизнь, появится умных и подготовленных офицеров, тем крепче она будет.

Мехкорпус Катукова, получивший номер три, был переброшен на Калининский фронт и включен в состав 22-й А. В ту пору её штаб возглавлял генерал-майор М.А. Шалин, будущий начальник штаба 1-й ТА. Бригады корпуса вели бои в районе г. Белый – Великие Луки – Нелидово. Действовать пришлось в сложной лесисто-болотистой местности, в зимнем бездорожье. В этих условиях росли, набирались опыта его бойцы и командиры, которым предстояло менее чем через год сыграть очень важную роль в Курской битве.

Затем в течение почти месяца, с 25 ноября по 20 декабря 1942 г., соединение Катукова участвовало в Ржевско-Сычёвской наступательной операции, которую совместно проводили Калининский и Западный фронты, и, как известно, оказалась неудачной для советской стороны. Тем не менее даже в этих боях, по мнению командования, комкор Катуков показал себя с самой лучшей стороны. Поэтому уже в первый месяц нового, 1943 г. в его жизни и карьере произойдут большие перемены.

Рывок 7-го тк к п. Котельниково вывел П.А. Ротмистрова в ряды известных в РККА генералов-танкистов. 29 декабря 1942 г. он получил очередное воинское звание генерал-лейтенанта, а чуть позже, 9 января 1943 г., свой первый полководческий орден Суворова 2-й степени[749]за номером три. И даже последовавшая затем неудача под Батайском в январе 1943 г., когда механизированная группа Сталинградского фронта, которую он возглавил, не смогла взять этот город и выйти к Ростову, чтобы перерезать путь вражеской группировке, отходившей с Северного Кавказа, не отразилась на отношении к нему командования. В феврале 1943 г. он получит новую высокую должность – командующего ещё только создаваемого, совершенно нового объединения – 5-й гвардейской танковой армии однородного состава.

Постановление ГКО № 2799 о формировании таких армий было принято 27 января 1943 г. Этот документ завершал длившийся почти год процесс создания объединений, обладавших тремя основными качествами: мощным вооружением, мобильностью и возможностью эффективно бороться с противотанковой обороной врага. К этому времени стало ясно, что лишь они могут решать всё возрастающие задачи фронтовых операций. Первые танковые армии стали формировать ещё в мае 1942 г. Этому способствовал начавшийся стабильный рост производства танков. Они были смешанного состава: имели в своём штате три танковых корпуса, отдельную танковую бригаду, две стрелковые дивизии и специальные части, иногда усиливались стрелковыми (лыжными) бригадами. Однако уже первое боевое применение показало несовершенство такой структуры. Поэтому их использовали так же, как и общевойсковые армии. В наступлении, даже если удавалось прорвать оборону, малоподвижные стрелковые дивизии сковывали маневр их мобильных соединений и не позволяли быстро развить достигнутый успех. Но, несмотря на этот неудачный опыт, потребность в крупных танковых объединениях только росла. Наглядно это продемонстрировало контрнаступление под Сталинградом, в котором командованием Красной Армии впервые были применены танковые и механизированные корпуса для развития успеха. Их удачное использование дало блестящий результат даже в тяжёлых условиях зимы.

К поиску новых форм организации танковых войск Ставку ВГК подтолкнул и процесс совершенствования вермахтом обороны, который стал набирать силу с конца 1942 г. В 1941–1942 гг. противник строил свои рубежи в основном путём возведения отдельных опорных пунктов и узлов сопротивления на наиболее важных направлениях без сплошной линии окопов и серьёзных инженерных сооружений. Это позволяло нашей пехоте, усиленной танками НПП, относительно легко прорывать его позиции. После Сталинграда немецкое командование перешло к обороне на всём советско-германском фронте и до конца войны занималось её совершенствованием. Войска переходят к сплошной эшелонированной обороне со сплошными траншеями, большим количеством минных полей и инженерных сооружений. Для её взламывания и требовался новый инструмент.

Обсуждение новой структуры танковых армий проходило не только в Генеральном штабе и Главном автобронетанковом управлении. В этом было крайне заинтересовано командование фронтов. Мнения высказывались разные, но в главном были едины все: танковые армии – это эшелон развития успеха фронта, поэтому они должны иметь оперативную самостоятельность, однородный состав, т. е. освободиться от немоторизованных стрелковых соединений, а их частям артиллерии и тыла придать большую подвижность. Это позволило бы использовать широкий маневр при глубоком прорыве в тыл противника и улучшило бы управляемость всего объединения.

В конце января 1943 г. в штабе Южного фронта тоже прошло совещание по этой проблеме, на котором присутствовал и П.А. Ротмистров. «На обсуждение этого вопроса, – вспоминал он, – я был приглашён к командующему войсками Южного фронта генерал-полковнику Р.Я. Малиновскому и члену Военного совета генерал-лейтенанту Н. С. Хрущёву. Я высказал мнение танкистов о необходимости проведения дальнейшего организационного массирования танков, для чего нужно создать танковые армии однородного типа и пересмотреть способы их применения на поле боя. Высказанные мною взгляды были одобрены. В заключение нашей беседы Н.С. Хрущёв сказал, что он позвонит И. В. Сталину и попросит его выслушать мои предложения о создании танковых армий нового типа. Вскоре я приехал в Москву с докладом по вопросу пополнения 3-го гв. танкового корпуса, которым я в то время командовал, новой материальной частью и людьми. В Москве я был принят И. В. Сталиным. Он внимательно выслушал меня и одобрительно отнёсся ко всем предложениям. Через несколько дней состоялось решение о создании 5-й гв. танковой армии»[750].

И.В. Сталин принял Павла Алексеевича не сразу после совещания, как может показаться из приведённой цитаты, а лишь 17 февраля 1943 г., но разговор состоялся действительно основательный, он продолжался 1.45[751]. Это была его вторая встреча с Верховным главнокомандующим. Впервые они встретились в ноябре 1942 года, тогда комкор был вызван в Кремль для личной беседы по вопросу применения танковых соединений в прошедших боях. И.В. Сталин интересовался этим человеком. Он запомнил фамилию командира одной из первых гвардейских танковых бригад, которая получила это звание за успехи под Москвой. Он отмечал его стремление делиться накопленным опытом (статья П.А. Ротмистрова была опубликована в «Правде» 24 июня 1942 г.). Знал Верховный и положительную характеристику, которую давало ему ГАБТУ: «Хорошо подготовленный командир, твёрдо управляет соединением, партии Ленина-Сталина предан, авторитетом среди подчинённых пользуется». Вероятно, И.В. Сталину понравился этот невысокий в очках танкист, да и выбора особого у него не было – проблема подготовленных кадров армейского звена стояла в тот момент остро. Поэтому не случайно, когда в начале 1943 г. встал вопрос о кандидатуре командующего гвардейской танковой армией нового типа, выбор пал на него.

Днём рождения 5-й гв. ТА стало 22 февраля 1943 г. В этот день была подписана Директива НКО СССР № 1124821 о формировании двух танковых армий трёхкорпусного состава[752]. Местом её дислокации была определена Воронежская область. В неё включили 3-й гв. Котельниковский танковый, 29-й танковый и 5-й гв. Зимовниковский механизированный корпуса, а также армейский комплект частей обеспечения. Период сколачивания – до 25 марта 1943 г. Через месяц фронт стабилизировался, и сроки готовности к боям продлили, начавшаяся оперативная пауза существенно повлияла на уровень её бригад и корпусов. За всю войну они не получат столько времени на сколачивание и учебу, как в период формирования. К началу Курской битвы по уровню укомплектованности и выучки она заметно выделялась из всех подобных ей объединений, в том числе и 1-й ТА.

Чуть раньше П.А. Ротмистрова, в январе 1943 г., Михаил Ефимович тоже побывал в Кремле. Из рук И.В. Сталина он получил два очень важных документа. В одном говорилось, что начинается формирование 1-й танковой армии и он назначается её командующим, а во втором – о присвоении ему звания генерал-лейтенанта. Это был радостный и в то же время тревожный момент, т. к. уровень требований к нему и его ответственности, теперь как командарма были существенно выше, чем к командиру корпуса, даже механизированного. В книге своих воспоминаний М.Е. Катуков ошибочно указал даты этой встречи, начало января 1943 г., и одного из документов, которые ему показал И.В. Сталин, – Постановление ГКО от 4 января 1943 г. о создании армии[753]. В действительности же этот разговор состоялся 29 января 1943 г., в тот самый день[754], когда и было подписано Постановление ГКО № 2791 о формировании 1-й ТА. Она должна была создаваться в тылу Северо-Западного фронта на базе 29-й А, но пока по смешанному штату. В неё вошли «родной» Михаилу Ефимовичу 3-й мехкорпус, которым теперь командовал генерал-лейтенант С.М. Кривошеин, и 6-й танковый генерал-майора А.Л. Гетмана, а также 112-я танковая бригада[755], четыре отдельных танковых полка, две стрелковые дивизии и четыре лыжных бригады[756]. Сроки формирования Москва установила жесткие, полная готовность к 8 февраля 1943 г. Спешка была связана с тем, что её планировалось использовать в наступательной операции «Полярная звезда», первоначальная цель её была масштабная – разгром всей ГА «Север».

Сработанность командарма со своим первым помощником – начальником штаба – всегда залог слаженной и результативной работы всего управления, особенно в период формирования или подготовки к крупным операциям. Причём не секрет, что отношения начинают складываться с первых минут знакомства и крепнут в ходе общего дела. То, что танковая армия создавалась на базе общевойсковой, создало немало трудностей. Михаил Ефимович отмечал, что хотя назначенный начальником штаба генерал-майор Н.С. Дронов оказался человеком старательным, исполнительным, но далёким от танковых войск. Поэтому работа у него сразу не заладилась. «И чем дальше, тем больше Дронов чувствовал себя не в своей тарелке»[757], – вспоминал командарм. И тогда при поддержке Г.К. Жукова был решён вопрос об обмене начальников штабов: прежний убыл в 22-ю А, а на его место переведен генерал-майор М.А. Шалин, с которым у М.Е. Катукова уже сложились хорошие, рабочие отношения. Михаил Алексеевич не только быстро поставил дело на требуемый уровень, но и стал человеком, на которого в трудную минуту командарм мог положиться, как на себя. М.Е. Катуков ценил деловые качества своего начштаба, его профессионализм, спокойствие, внутреннюю собранность, умение держать нити управления войсками под постоянным контролем. Генералам довелось не только вместе пройти до конца войны и встретить Победу в покорённом Берлине, но и сохранить добрые отношения до конца жизни. «Мне повезло с начальником штаба Михаилом Алексеевичем Шалиным, – писал в своих мемуарах, в контексте событий под Курском, М.Е. Катуков. – До войны он работал военным атташе в Токио. Это был необычайно работоспособный, точный и аккуратный до педантизма штабист. Бывало, в какое время не заглянешь в штаб, он всегда за столом. Поглаживает бритую голову и что-то колдует над картой или бумагами. Я мог всегда положиться на него: Шалин всё предусмотрит, ничего не упустит» [758].

Несмотря на значительные трудности, М.Е. Катуков «собрал» армию в намеченные сроки, но операцию в том виде, в котором она первоначально планировалась, Москва была вынуждена отменить. Поэтому участвовать в наступлении не пришлось, а 23 февраля поступила директива о спешной переброске её войск под Курск. Ситуация на Украине резко обострилась в связи с начавшимся контрударом ГА «Юг», поэтому 21 марта Ставка передала её в личный резерв Г.К. Жукова[759], направленного на Воронежский фронт, войска которого с тяжелыми боями отходили из района Харькова. Все части и соединения, кроме стрелковых, прибыли в Курск по железной дороге, разгрузились и сосредоточились в районе г. Обоянь в намеченные сроки. Однако к 27 марта наступление группировки Манштейна было окончательно остановлено без привлечения её сил. А через месяц, 28 апреля, 1-я ТА была передана новому командующему Воронежским фронтом генералу армии Н.Ф. Ватутину[760] и приступила к подготовке летней кампании по его плану. К этому времени Москва приняла предварительное решение о переходе к преднамеренной обороне в районе Курской дуги и разработке одновременно двух операций фронтов, удерживавших её: Курской оборонительной и наступательной, получившей впоследствии кодовое наименование «Полководец Румянцев». До второй половины мая войска Катукова готовились только к наступлению на Украину, а затем Ставка приняла решение включить танковые объединения непосредственно в план обороны Центрального и Воронежского фронтов. С 22 мая штаб Шалина начал разрабатывать контрудары и налаживать взаимодействие с общевойсковыми армиями, удерживавшими обоянское и прохоровское направления, где войскам армии предположительно предстояло вести боевые действия.

В момент передачи Воронежскому фронту, первая танковая была укомплектована, если можно так выразиться, по переходному штату. Как уже отмечалось выше, изначально её сформировали по штату армии смешанного состава, затем стрелковые дивизии и лыжные батальоны изъяли, но и до штата армии однородного состава её никто доводить не планировал: у фронта средств на это не хватало, а у Ставки «руки не доходили», она спешила собрать в кулак стратегические резервы. Тем не менее М.Е. Катуков как никто осознавал, что перед армией будут стоять такие же задачи, как и перед полнокровным танковым объединением, но вот решать их в полном объёме ей будет не по силам. Имевшиеся в её составе четыре отдельных танковых полка были рассчитаны для совместных действий с лыжниками и стрелковыми дивизиями, которые у армии забрали. Поэтому вставал вопрос: «Как эти части наиболее эфективно использовать в боях? Каким образом налаживать взаимодействие полков НПП с танковыми корпусами?». М.Е. Катуков взял инициативу на себя, а Г.К. Жуков вновь оказал ему существенную помощь. Хотя к самому командарму маршал относился с прохладцей. Его раздражала самостоятельность Михаила Ефимовича и способность даже ему, «единственному заместителю Верховного», возражать. А в конце войны их отношение совсем испортятся. Тем не менее там, где руководил операциями Г.К. Жуков, на направлении главного удара часто будет находится первая танковая (впоследствии 1-я гв. ТА). И не мудрено, профессионализм и слаженность в работе на войне всегда ценились.

Итак, Военный совет армии предложил Н.Ф. Ватутину на базе отдельных бригад и полков сформировать ещё один танковый корпус, т. е. по образцу штата гвардейской армии однородного состава. Соединение, получившее номер 31, начали формировать в конце мая 1943 г., но дело шло трудно, фронт оказался не в силах укомплектовать его полностью. М.Е. Катуков вспоминал: «Помог Г. К. Жуков, находившийся в это время в штабе Воронежского фронта. Позвонили ему и изложили свои соображения. Он внимательно выслушал нас и сказал:

– Предложение стоящее. Я – за. Но учтите, всё сам решить не могу. Обратитесь, Катуков, к Сталину. Если спросит моё мнение, скажите, что я целиком и полностью поддерживаю ваш проект.

В тот же день я позвонил Верховному. Сталин спросил, какие ещё силы мы думаем выделить на формирование нового корпуса. Я доложил, что мы решили взять по одной мотострелковой роте и передать вместо обычного мотострелкового батальона каждой бригаде для нового корпуса. Из армейских резервов сумеем выделить немного: средства связи, а вот мотострелковую бригаду, мотострелковые батальоны, артиллерию, миномёты, транспорт и средство связи просим дать Ставку. Сталин внимательно выслушал меня и одобрил наше предложение. На другой день мы получили директиву о формировании 31-го тк. В той же директиве были указаны номера бригад (237-я и 242-я), создаваемых на базе танковых полков. Прошло несколько дней, и мы получили печати и штампы для штабов и частей нового танкового корпуса»[761].

Командарм, вероятно, за давностью лет запамятовал: директив по 31-му тк было три. Первая в мае, о его формировании, вторая – 4 июня, о включении в уже формирующийся корпус 1-й гв., 49 и 112-я тбр (из 3-го мк и 6-го тк), и, наконец, третья, окончательная, о создании 31-го тк на базе 100-й тбр, 7, 62, 63 и 64-го тп. Именно в последнем документе, который датирован 17 июня 1943 г. и были указаны номера бригад 237-я и 242-я[762]. Появление перед Курской битвой в армии третьего соединения сыграло важную положительную роль при обороне обоянского и частично прохоровского направлений. Корпус, который возглавил генерал-майор Д.Х. Черниенко, был задействован уже на третий день немецкого наступления, 7 июля 1943 г. Однако, опережая события, замечу, что до начала летних боев проблему доведения корпуса до штата решить не удалось, что заметно повлияло на его не совсем удачные действия в июле. Тогда соединению пришлось драться, по сути, в полсилы с превосходящим противником.

В преддверии событий на Огненной дуге ещё раз наглядно проявилась удивительная схожесть судеб военачальников. Одновременно вступив в марте 1919 г. в создававшуюся Красную Армию, через неполные 24 года пройдя в её рядах непростой, порой даже тернистый путь, и Катуков, и Ротмистров опять в одно и то же время (с разницей чуть больше месяца) становятся в ней первыми командующими танковых объединений нового типа. Свои армии они формировали в разных условиях. Павел Алексеевич, и это надо честно признать, оказался по фронтовым меркам в привилегированном положении. 5-я гв. ТА комплектовалась изначально как гвардейская (3-корпусного состава) и резервная Ставки ВГК на территории СтепВО. Обеспечение округа, а значит и армии, было поручено персонально члену Политбюро ЦК ВКП(б) А.И. Микояну. Надо отдать должное энергии Анастаса Ивановича, он приложил много усилий, чтобы войска получили всё необходимое. Хотя ответственность за своевременное создание полнокровного объединения всё-таки лежала лично на 42-летнем командарме и его «команде». Случались моменты, когда и А.И. Микоян был не в силах решить возникшие проблемы, и тогда Павел Алексеевич обращался лично к И.В. Сталину. Так произошло, когда под Харьков убыл 3-й гв. Стк[763], а взамен армия ничего не получила. Кроме того довольно долго не выделялась техника в необходимом объёме, не поступали самоходные полки и т. д. Общими усилиями все эти проблемы к началу июля 1943 г. в основном были решены, и, судя по архивным документам, к началу летних боёв по уровню укомплектованности 5-я гв. ТА оказалась одной из лучших в РККА. Кстати, большой вклад П.А. Ротмистрова в это дело особо подчеркнул в своих мемуарах и А.И. Микоян [764].

У М.Е. Катукова возможности были скромнее. Его армия переводилась на штат однородного состава первой во фронтовых условиях, поэтому многого из того минимума средств, что был ей положен, не хватало, и возможности напрямую обратиться к политическому руководству страны у Михаила Ефимовича, как у П.А. Ротмистрова, не было. Хотя справедливости ради надо отметить, что когда такая возможность (иногда) появлялась, то он её не упускал. Тем не менее, значительная часть вооружения и личного состава, обещанная Москвой (после поддержки Г.К. Жукова), к началу Курской битвы так и не подошла. Поэтому командарм был вынужден рассчитывать только на уже имеющиеся силы и средства, старательно растил командирские кадры, учил обходиться малым и полагаться на взаимовыручку.

Оборона Курской дуги для обоих командармов стала первой боевой операцией в этой должности и серьёзным экзаменом. И они его выдержали, а вот с какой оценкой, об этом спорят уже более семидесяти лет историки многих стран. Тем не менее даже сегодня редко можно услышать объективную оценку вклада, который внесли оба военачальника и их личный состав в срыв операции «Цитадель». Причина этого спора в том, что ведётся он преимущественно на основе лишь материала, который был разрешён для публикации в советский период. Изучением же всего комплекса документов и сравнительным анализом боевой работы обеих армий в июле 1943 г. по-настоящему никто не занимался даже после 1993 г., когда стали понемногу открываться архивы.

Принятое советским командованием при подготовке боёв под Курском решение об использовании в качестве второго бронетанкового эшелона танковой армии однородного состава и отдельных танковых корпусов, для удержания оборонительной полосы в глубину на широком фронте явилось одним из наиболее дальновидных и эффективных шагов. «Именно в сражении на Курской дуге советские танковые армии, – отмечал потом М.Е. Катуков, – показали, что они способны решать крупные оперативно-стратегические задачи как в обороне, так и в наступлении»[765]. В июльских боях на Центральном фронте участвовала только одна армия (2-я ТА), а на Воронежском сразу две (1-я ТА и 5-я гв. ТА). Причем наиболее результативно здесь действовала 1-я ТА, в том числе благодаря настойчивости и мастерству её командующего. Хотя на протяжении всего послевоенного периода не раз делались попытки пересмотреть её вклад в победу на Огненной дуге, в том числе и П.А. Ротмистровым[766], задвинуть в историческое небытие её командарма, тем не менее именно она, а не 5-я гв. ТА, в тесном взаимодействии с другими войсками фронта сыграла решающую роль в срыве вражеского наступления на юге Курского выступа. Анализ рассекреченных документов свидетельствует, что основную тяжесть перемалывания ударного клина ГА «Юг» на главном направлении (4-я ТА генерал-полковника Г. Гота) вынесли войска 1-й ТА и 6-й гв. А. До 9 июля 1943 г., в наиболее трудный период боёв, когда Воронежский фронт боролся с противником в основном лишь собственными силами, именно штабы фронта во главе с Н.Ф. Ватутиным и 1-й танковая армия М.Е. Катукова стали главными центрами принятия и исполнения ключевых решений. В тяжелейших условиях они удержали ситуацию под контролем и сумели решить важную задачу: обескровили соединения 4-й ТА и заставили командование ГА «Юг» кардинально менять свои планы. После отражения удара на Курск Военный совет фронта справедливо оценил вклад первой танковой в этот успех. В одном из донесений в Ставку им отмечено: «Весь личный состав армии стойко и героически сражался, героизм в этих боях был массовым явлением…Успех в этих боях явился результатом хорошей выучки бойцов, командиров и политработников, результатом массового героизма, проявленного личным составом всех частей и соединений армии»[767].

Без сомнения, в ходе оборонительной фазы Курской битвы на долю 1 – й ТА выпало неизмеримо больше, чем на 5-ю гв. ТА, введенную в сражение лишь на 8-й день операции. Ни по масштабам боёв, ни по количеству войск, которые были подчинены П.А. Ротмистрову, его действия под Прохоровкой не идут ни в какое сравнение с тем, чем занимался М.Е. Катуков до подхода армий Ротмистрова и Жадова и после. Уже в первый день вступления армии в бой, во второй половине 6 июля, командующий 1-й ТА, по сути, принял на себя руководство основными силами, удерживавшими и обоянское, и прохоровское направления. До 9 июля включительно против его войск действовали одновременно главные силы обоих танковых корпусов 4-й ТА. Причём 48-й тк, имевший наибольшее число бронетехники, в том числе две сотни «пантер», изначально был нацелен на уничтожение армии Катукова и до конца операции находился только в её полосе. Следует также отметить, что воины первой танковой и шестой гвардейской громили свежие вражеские соединения, ещё не имели тех значительных потерь, которые они понесли к 12 июля 1943 г. И делали это успешно. За первые семь суток наступления 4-я ТА лишилась 10 514 человек, или более 75 % от всех потерь, понесённых за период «Цитадели» с 5 по 16 июля 1943 г. Хотя эта цифра не совсем точна, т. к. и после 12 июля 1-я ТА продолжала истреблять гитлеровцев, нанося урон соединениям Гота. 5-я гв. ТА, вступив в сражение 12 июля, вела бои тоже с двумя танковыми корпусами противника, но приведенная цифра наглядно показывает, кто и когда «сломал хребет» войскам Гота. С 6 по 15 июля 1943 г. М.Е. Катукову были подчинены 5 танковых и мехкорпусов, 5 стрелковых дивизий, 3 отдельных танковых бригады, 3 отдельных танковых полка, 1 истребительно-противотанковая бригада и 10 истребительно-противотанковых полков. Вся эти огромные силы действовали на фронте протяжённостью 55–60 км.

П.А. Ротмистров ввёл в сражение под Прохоровкой полнокровное, значительно лучше оснащенное, чем 1-я ТА, объединение против корпуса СС и 3-го тк, которые к этому времени уже прошли с боями по двум армейским оборонительным полосам и потеряли подбитыми и сгоревшими танков и самоходок около 60 % и около 70 % соответственно[768]. Хотя они ещё были способны создать на узком фронте сильный оборонительный рубеж, а также прорвать наспех укреплённую полосу, как это произошло 14–15 июля южнее Прохоровки. С 12 по 16 июля 1943 г. командарм имел в подчинении 5 танковых и мехкорпусов, 1 стрелковую дивизию, 1 оиптабр и 3 иптап. Его войска вели бои на фронте примерно 30–35 км. В этой связи трудно не согласиться с Г.К. Жуковым, который в своих воспоминаниях так писал о мифотворчестве Павла Алексеевича: «В своих мемуарах бывший командующий 5-й гв. танковой армией П.А. Ротмистров пишет, будто бы решающую роль в разгроме бронетанковых войск армий «Юг» сыграла 5-я гв. танковая армия. Это нескромно и не совсем так. Обескровливали и изматывали врага войска 6-й и 7-й гвардейских и 1-й танковой армий, поддержанные артиллерией резерва Гпавного Командования и воздушной армией в период ожесточённых сражений 4-12 июля. 5-я гв. танковая армия имела дело уже с крайне ослабленной группировкой войск, потерявшей веру в возможность успешной борьбы с советскими войсками»[769].

И наконец, самое важное, М.Е. Катукову, несмотря на численное и качественное превосходство танковых соединений противника, удавалось воевать с меньшими потерями, чем П.А. Ротмистрову. Обратимся к недавно рассекреченным архивным документам. Так, согласно донесению штаба 1-й ТА все её «родные» и приданные части и соединения с 5 по 20 июля 1943 г. потеряли убитыми, ранеными и пропавшими без вести 8886 военнослужащих (см. таблица № 11). За данный период эти силы участвовали непосредственно в боях под командованием М.Е. Катукова с 6 по 15 июля. Следовательно, среднесуточная убыль армии составила 888,6 человек. А теперь обратимся к донесениям 5-й гв. ТА о потерях только её собственных войск, без средств усиления, с 12 по 16 июля и с 12 по 18 июля, которые удалось обнаружить в фондах ЦАМО РФ (см. таблицы № 7 и № 8). В первом случае убыль составила 7607, во втором – 9945. Несложный подсчет дает среднесуточные потери 1521 и 1421 соответственно. И это, ещё раз подчеркну, без учёта средств усиления: стрелковой дивизии, артиллерийских и истребительно-противотанковых полков, которыми П.А. Ротмистров тоже управлял в этот период. В 5-й гв. ТА и среднесуточные безвозвратные потери были выше. Во всех войсках 1-й ТА за десять суток погибло и пропало без вести 4713 бойцов и командиров, т. е. 471,3 в сутки, а в 5-й гв. ТА – 4841 за 7 суток, следовательно, среднесуточная убыль составила 691,6. Опираясь на приведённые цифры, трудно говорить о каком-либо выдающемся полководческом мастерстве, проявленном командармом Ротмистровым под Прохоровкой.

Бои на Огненной дуге, хотя впоследствии и принесли Павлу Алексеевичу широкую известность, но тогда, сразу после их завершения, чуть не стоили карьеры. Дебют его армии 12 июля 1943 г. полностью был провален. Два её ударных соединения – 18-й и 29-й тк, понеся даже по тем временам колоссальные потери, не смогли не только выполнить поставленную задачу, но с огромным трудом выбили противника лишь с единственной высоты 252.2, а на левом фланге отошли на 3,5 км. Всего же из 642 танков и САУ 5-й гв. ТА, введённых в этот день в бой по всему фронту в районе Прохоровки, враг вывел из строя 53 %[770]. Огромные потери, понесенные гвардейцами за 10 часов боя у небольшой станции, вызвали гнев Верховного главнокомандующего. На Воронежский фронт была направлена комиссия ГКО во главе с секретарём ЦК ВКП(б) Г.М. Маленковым для расследования случившегося. После войны в беседе с профессором Ф.Д. Свердловым Павел Алексеевич расскажет: «И. В. Сталин, когда узнал о наших потерях, пришел в ярость: ведь танковая армия по плану Ставки предназначалась для участия в контрнаступлении и была нацелена на Харьков. А тут – опять надо её значительно пополнять. Верховный решил было снять меня с должности и чуть ли не отдать под суд. Это рассказал мне А.М. Василевский. Он же детально доложил И. В. Сталину обстановку и выводы о срыве всей летней немецкой наступательной операции. И. В. Сталин несколько успокоился и больше к этому вопросу не возвращался.

– Между прочим, – хитро улыбаясь, заметил Ротмистров, – командующий фронтом генерал армии Н.Ф. Ватутин представил меня к ордену Суворова 1-й степени. Но ордена на сей раз я не получил»[771].

Стоит только удивляться, с каким мастерством Павел Алексеевич и его сторонники смогли после войны катастрофические последствия боя 12 июля 1943 г. превратить в грандиозную победу советского оружия. До конца своих дней он не уставал утверждать, что в этот день его гвардейцы не только подбили невероятное число вражеской бронетехники, но и якобы решили стратегическую задачу за весь фронт. Ещё раз обратимся к его беседе со Ф.Д. Свердловым: «Тогда 5-я гв. танковая армия, которой я командовал, с приданными двумя корпусами разгромила крупную танковую группировку фашистов, нацеленную на Курск. Гитлеровцы потеряли около 350 танков и штурмовых орудий, в том числе около 100 тяжёлых «тигров» и «пантер», созданных специально для этой операции. После этого сражения они вынуждены были отказаться от дальнейшего наступления и перешли к обороне. Весь их стратегический план на лето 1943 г. был сорван. Вот так танковое оперативное объединение выполнило стратегическую задачу(!)» [772].

Это, вероятно, за столь «грандиозный успех», если бы не порядочность А.М. Василевского, который, судя по всему, взял часть вины на себя, И.В. Сталин чуть не отдал победителя под суд. Подобными историческими байками более полувека потчевали и, к сожалению, продолжают потчевать всю страну некоторые историки.

Отдельно хочу остановиться на словах Павла Алексеевича о якобы представлении его Н.Ф. Ватутиным к ордену Суворова за успехи в первый период Курской битвы. Во-первых, относительно других советских полководческих орденов, например, Кутузова, который имел «оборонительный» характер, орденом Суворова награждали, как правило, за успехи в «наступательных» боях. Контрудар к таковым не относился, фронт находился в обороне. Во-вторых, по итогам оборонительной фазы битвы и на Центральном, и на Воронежском, и на Степном фронтах ни один командарм не был ничем отмечен. За Курскую оборонительную операцию награждение командного состава проводилось в основном лишь до уровня командиров дивизий включительно, а также членов военных советов разного уровня. «Большой» Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении за весь период Курской битвы был подписан М.Е. Калининым лишь 27 августа 1943 г. Именно в этом документе оба командарма значатся как удостоенные орденов Кутузова 1-й степени. Поэтому специально представлять П.А. Ротмистрова к ордену Суворова за тяжелейшую, кровопролитнейшую операцию, в ходе которой Москва специально направила комиссию ГКО расследовать причины больших потерь именно в его войсках, да к тому же в условиях, когда никто из соседей, участвоваших в общей операции, этого не делал, Н.Ф. Ватутин вряд ли бы решился. Награждать же самому таким орденом у генерала армии права не было. Поэтому утверждение командарма вызывает большие сомнения.

В этой связи следует отметить одну интересную деталь, которая говорит о неоднозначности ряда поступков П.А. Ротмистрова. Несмотря на хвалебные отзывы и комментарии о боевой работе своих войск под Прохоровкой, без которых не обходилась ни одна его публикация, Павел Алексеевич прекрасно понимал, что для специалистов и соратников по оружию провал дебюта 5-й гв. ТА 12 июля 1943 г. был очевиден. Например, Г.К. Жуков об этом ещё при жизни говорил открыто, другие – в кулуарах. В то же время он не мог не осознавать, что запущенную ещё в 1943 г. «утку о грандиозном успехе» в одночасье не свернешь, да и невыгодно это ему лично, привычка быть выдающимся тоже давала о себе знать. Тем не менее он не раз делал осторожные попытки объяснить очевидный факт, что не он один виновен в тех колоссальных потерях и провале. Ведь изначально не он же планировал контрудар и ставил армии неподъёмные задачи. Примерно с конца 1950-х – начала 1960-х гг. в узком кругу Павел Алексеевич начал постепенно приоткрывать занавес над «кухней» контрудара и высказывать своё мнение о виновниках неудачи армии. Это не был честный анализ прошлого, как мне говорили те, кто слышал его монологи, он лишь «хотел немного очистить своё имя от мифа, но при этом не утратить статус победителя и защитника Прохорова». Описывая ситуацию, сложившуюся в тот момент на Воронежском фронте, он утверждал, что 12 июля 1943 г. его, по большому счёту, «подставили» Ватутин и Хрущёв. Именно они не дали реализовать его замысел, о деталях которого он умалчивал. О А.М. Василевском, хотя он и был одним из авторов плана контрудара, а значит, и неуспеха его армии, П.А. Ротмистров всегда отзывался с большим уважением. Причина этого очевидна, именно Александр Михайлович, по его мнению, спас его от неправедного суда. Разговор с профессором Ф.Д. Свердловым, цитата из которого приведена выше, судя по всему, и был таким «откровением».

Незадолго до кончины Павел Алексеевич решил закрепить эту точку зрения в своих мемуарах[773]. Делал он это крайне осторожно, с прицелом на разные группы читателей. Для широкой аудитории в главе, посвященной Прохорова, командарм, подробно описывая процесс подготовки 5-й гв. ТА и участия в нём А.М. Василевского, а также то «ошеломляющее» впечатление, которое якобы произвело на Г.К. Жукова поле боя, когда он его осматривал 13 июля, и тем самым подводил читателя к мысли: «Под Прохоровкой командованием армии всё было сделано верно, и оба маршала это подтвердили. Общий же план контрудара разрабатывало руководство фронтом, поэтому и ответственность за провал должно нести оно». Для профессионалов был использован иной приём. Повествуя о событиях, происходивших уже через месяц после Прохоровки, во время операции «Полководец Румянцев», Павел Алексеевич привёл свой разговор с генерал-полковником И.С. Коневым, командовавшим в ту пору Степным фронтом, об изменении задачи армии. И.С. Конев тогда якобы сказал: «Решили поставить тебе задачу посложнее. Пусть завод [харьковский тракторный. – В.З.] штурмует пехота. А ты со своими танкистами выходи на правый фланг армии Манагарова [53-я А. – З.В.], откуда нанесешь удар на Коротич, Люботин с целью отрезать пути отхода противника из Харькова к Полтаве и не позволить немцам подтянуть резервы из района Богодухова. Лицо Конева расплылось в озорной улыбке:

– А ты думаешь, мы слабее Ватутина? Танки против танков: он тебя двинул против немецких танковых частей под Прохоровкой, а я здесь»[774]. Для обычного читателя этот эпизод свидетельствует лишь о решительности Ивана Степановича сражаться с врагом не хуже своего соседа, командующего Воронежским фронтом. Профессиональный военный же, прошедший войну, увидит в этих нескольких строчках значительно больше. Потому что он не может не знать о существовании приказа И.В. Сталина № 325 от 16 октября 1942 г. об использовании танков в действующей армии, который до 1944 г. был фактически уставом бронетанковых войск Красной Армии. Грубое нарушение требований этого документа, в котором категорически запрещалось бросать свои танки против немецких танков, стало одной из главных причин огромных потерь в технике 5-й гв. ТА 12 июля 1943 г. Цитируя И.С. Конева, Павел Алексеевич говорил читателю: «Видите, как в среде высшего командного звена нашей армии игнорировались приказы и наставления по ведению боевых действий. Даже командующие фронтами плевали на приказ И. В. Сталина, в котором был аккумулирован добытый в тяжелых боях опыт использования бронетехники. И при этом считали это даже геройством. Что же я, рядовой командарм, мог в тех условиях изменить, если мне приказывали наносить лобовые удары по немецким танкам, которые превосходили наши по качеству?»

Безусловно, в этом есть существенная доля правды. Замысел контрудара – идея командования Воронежского фронта. И главная вина за просчеты в ходе его проведения должна ложиться именно на него, а также на Генеральный штаб и лично И.В. Сталина, которые его одобрили. Поэтому если и можно упрекнуть П.А. Ротмистрова, то лишь в том, что он, как профессионал, понимая, что юго-западнее Прохоровки из-за сложной местности было невозможно создать «бронированный клин» из его войск и расколоть им корпус СС, не опротестовал это решение. При использовании столь значительного количества бронетанковой техники местность играла первостепенное значение. Не до конца продуманными решениями руководство фронта создало условия, при которых танковые корпуса, не имея качественного превосходства в танках, были не в состоянии использовать своё численное преимущество. А эсэсовцы, возведя перед их фронтом рубеж, насыщенный средствами ПТО, полностью контролировали подходы к тактически важным точкам обороны – выс. 252.2 и свх. «Октябрьский». П.А. Ротмистров знал местность, т. к. до 12 июля не раз был у станции, проводил рекогносцировку, поэтому должен был предвидеть неблагоприятное развитие ситуации, донести мысль о грозящей опасности командованию фронта и, безусловно, предложить свой, более выгодный вариант для ввода армии в сражение и решения стоящих задач.

Н.Ф. Ватутин не служил в танковых войсках, поэтому всех условий, при которых максимально раскрывается их боевой потенциал, не знал. Хотя ему не раз приходилось успешно использовать танковые соединения в боевых действиях, будучи и начальником штаба, и командующим фронтом. Тем не менее в каждом отдельном случае ему был необходим авторитетный консультант и помощник, в чьих знаниях он бы не сомневался и к чьим советам прислушивался бы. Особенно это было важно летом 1943 г., когда всё ещё шло реформирование танковых войск. К сожалению, в это время руководство всех фронтов все ещё слабо понимало, что танковые соединения и объединения хотя и являлись мощным средством борьбы, но при определённых условиях были довольно уязвимы. Наглядным свидетельством этого может служить письмо командующего БТ и МВ РККА генерал-полковника Я.Н. Федоренко, направленное И.В. Сталину в разгар боёв на Огненной дуге: «По донесениям командующих БТ и МВ фронтов и командиров, посланных мною в танковые и механизированные корпуса и танковые армии, за время боев с 5 по 20 июля 1943 г. танковые войска на фронтах понесли большие потери в танках. Только Западный, Брянский, Центральный и Воронежский с 5 по 15 июля потеряли 3057 танков (38 % от наличия на фронтах), из них 1912 танков – безвозвратные потери.

Западный фронт с начала операции [с 12 июля – З.В.] до 15.7. 1943 г. потерял 217 танков, из имевшихся на фронте 1895 – 12 %, безвозвратные потери – 55 танков – 3 %.

Брянский фронт с начала операции [с 12 июля. – 3.В.] и до 15.7.1943 г. потерял 360 танков, из имевшихся на фронте 1597 – 23 %, безвозвратные потери – 13 %.

Центральный фронт с начала операции [с 5 июля. – З.В.] и до 15.7.1943 г. потерял 563 танка, из имевшихся на фронте 1666 – 34 %, безвозвратные потери – 22 %.

Воронежский фронт с начала операции [с 5 июля. – З.В.] и до 15.7.1943 г. потерял 1917 танка, из имевшихся на фронте 3123 – 61 %), безвозвратные потери – 41 %.

Особенно большие потери в танках несут танковые корпуса при использовании их для самостоятельного прорыва обороны противника:

9-й танковый корпус Центрального фронта – командир корпуса генерал-лейтенант т. Богданов – 15.7 был введён в бой на участке 13-й армии для прорыва обороны противника совместно с 18-м гвардейским стрелковым корпусом; встретив упорное сопротивление не разрушенной обороны противника, корпус потерял 88 танков, не добившись успеха.

23-й танковый корпус Юго-Западного фронта, брошенный для прорыва обороны противника, потерял 85 танков, не добившись успеха.

1 гвардейский механизированный корпус Юго-Западного фронта, брошенный в атаку на оборону противника, потерял 111 танков, успеха не добился.

Это неправильное, противоречащее требованиям Вашего приказа № 325 использование танковых и механизированных корпусов ведёт их к бесцельному истреблению… Действия танковых и механизированных корпусов не обеспечиваются поддержкой артиллерии и авиации. На организацию действий корпусов и отработку взаимодействия с общевойсковыми соединениями, артиллерией и авиацией не отводится достаточного времени.

Прошу Ваших распоряжений командующим фронтами о недопустимости бросать танковые и механизированные корпуса для прорыва обороны противника, обеспечения действий корпусов (особенно при действиях в оперативной глубине обороны противника) артиллерией, авиацией и другими средствами. Обязать командующих фронтами отводить достаточное время на организацию действий корпусов и их взаимодействия с другими родами войск»[775].

Судя по всему, управление БТ и МВ Воронежского фронта толковым советчиком Н.Ф. Ватутину не было. Не умаляя заслуги командующего БТ и МВ генерал-лейтенанта А.Д. Штевнева, тем не менее трудно поверить в то, что генерал армии мог бы прислушаться к его мнению. Во-первых, Андрей Дмитриевич, хотя и был танкистом, но никогда не командовал крупным танковым объединением. Во-вторых, в должности только осваивался, т. к. к исполнению своих обязанностей приступил лишь в канун Курской битвы.

Конечно, при принятии решения, проводить контрудар или нет, специфика какого-либо из родов войск для высшего командования особой роли не играла, но при подготовке плана его реализации влияние этого фактора было велико. Вне всякого сомнения, напряжённость и нервозность, царившие в это время в штабе Воронежского фронта, из-за постоянного давления Москвы, разносов и обвинений в неспособности остановить противника не добавляли Н.Ф. Ватутину внутреннего равновесия и мало способствовали его продуктивной работе. В силу этих причин были случаи, когда командующий фронтом не соглашался со специалистами и не учитывал их точку зрения. Тем не менее нельзя сказать, что Николай Фёдорович всегда отвергал дельные советы. Например, он согласился с предложением штаба 5-й гв. ТА о переносе района исходных позиций армии из излучины р. Псёл, которое ему поступило 10 июля 1943 г. Оно ведь было им по достоинству оценено и принято.

П.А. Ротмистров к середине 1943 г. уже имел авторитет опытного и знающего профессионала-танкиста. Думаю, что если бы он чётко и твердо высказал свою принципиальную, обоснованную позицию по наиболее оптимальному использованию танковой армии, она вполне могла быть учтена руководством фронта. Но те, кто близко знал Павла Алексеевича, утверждают: он не относился к тому типу командиров (например, генералы А.В. Горбатов и М.Е. Катуков), которые прямо высказывали своё мнение, зная, что оно отличается от точки зрения старшего начальника. Судя по воспоминаниям даже самого П.А. Ротмистрова, он безоговорочно поддержал план Н.Ф. Ватутина нанести таранный удар войсками армии по 2-му тк СС в сложной для действий танков местности юго-западнее Прохоровки[776]. А когда командующий фронтом спросил его, как бороться с качественным превосходством немецких боевых машин над нашими, командарм красочно обрисовал, как его гвардейцы сойдутся с врагом «врукопашную схватку на танках»[777]. Кто-то может сказать, что разговора в штабе фронта 10 июля, приведённый в книге командарма «Стальная гвардия» – дань официальной точке зрения на события под Прохоровкой, которая сложилась после войны. Вполне допускаю это, в то же время нельзя игнорировать и следующие факты. Во-первых, ещё не обнаружено ни одного свидетельства того, что Павел Алексеевич был не согласен с планом ввода в бой её соединений, разработанным штабом фронта, и без обиняков высказал это его руководству или предложил иной вариант. Во-вторых, нет даже намёка об этом и в его мемуарах. Хотя, например, М.Е. Катуков, книга которого вышла почти на десять лет раньше чем книга П.А. Ротмистрова, в то же самое «застойное время» подробно описал конфликтную ситуацию, связанную с отменой контрудара 6 июля 1943 г.[778]

Возможно, высказанные мною соображения спорны, но они невольно возникают при знакомстве с подлинными документами той поры. Как сказал кто-то из великих: у победы много родителей, лишь поражение – всегда сирота. Вероятно, единственным исключением из этого правила стали события 12 июля 1943 г. под Прохоровкой. Как бы то ни было, но сражение у станции было выиграно советскими войсками, хотя и очень большой кровью. И победа эта была достигнута лишь благодаря стойкости и мужеству солдат и офицеров всех родов войск. Она предопределила успех в Курской оборонительной операции Воронежского фронта в целом.

Наступательная фаза Курской битвы – операция «Полководец Румянцев», целью которой был разгром Белгородско-Харьковской группировки противника, для обоих командармов тоже проходила не менее сложно и напряженно. Особенно для Павла Алексеевича, он вновь чуть не был отстранён от должности командарма, теперь уже лично Н.Ф. Ватутиным. Наступление началось 3 августа 1943 г. К этому моменту армии и Ротмистрова, и Катукова по-прежнему находились в составе Воронежского фронта и на первом этапе должны были действовать «плечом к плечу». А затем предполагалось 5-ю гв. ТА вновь передать в Степной фронт. Операция планировалась в крайне сжатые сроки, т. к. И.В. Сталин торопил, опасаясь, что немцы быстро закрепятся и подтянут резервы. Поэтому с первых часов наступление развивалось тяжело, 6-й гв. и 5-й гв. А создать коридор для ввода в прорыв 1-й и 5-й гв. ТА не смогли, поэтому танкистам пришлось передовыми бригадами главную полосу 4-й ТА «допрорывать». В результате запланированный темп наступления набрать не удалось. 5 августа Н.Ф. Ватутин резко одёрнул П.А. Ротмистрова. Из доклада офицера Генерального штаба при штабе Воронежского фронта: «5-я гв. ТА к исходу 5 августа сосредоточилась в районе: Байцуры, Гомзино, Нов. Орловка, Поддубный. В этот период боев в действии войск 5-й гв. ТА отмечалась пассивность – топтание на месте. Медленный темп продвижения 5-й гв. ТА создал угрозу левому флангу 1-й ТА, которая в это время быстро продвигалась на юг, оголяя свой левый фланг. Командующий фронтом своевременно реагировал на этот факт и вынужден был отдать жесткий приказ № 0011/оп, с предупреждением командующему 5-й гв. ТА, в котором требовалось энергичное продвижение 5-й гв. ТА вперед, а за невыполнение задачи фронта 5-й гв. ТА указывалось, что командующий 5-й гв. ТА будет отстранен от занимаемой должности и будет отдан под суд. Этот приказ сыграл положительную роль, так как в следующие дни боёв 5-я гв. ТА действовала значительно энергичнее»[779].

А чуть позже в районе Богодухова под удар сильной танковой группировки Манштейна попал левый фланг армии Катукова. В ходе напряженнейших боёв часть её сил оказались в окружении и понесла большие потери, в том числе значительные в командном составе. Среди погибших были командир 31-го тк генерал-майор Д.Х. Черниенко, командир 112-й тбр 6-го тк полковник М.Т. Леонов и ряд ругих командиров. Но всё-таки враг был остановлен, а затем и отброшен. За 21 день наступления советские войска освободили города Белгород, Харьков и часть территории восточной Украины. По итогам боёв под Курском оба военачальника были удостоены высокой полководческой награды – ордена Кутузова 1-й степени.

Судя по имеющимся сегодня в распоряжении историков архивным источникам, в один из дней этих августовских боёв Павел Алексеевичем попал в тяжелый переплёт и даже, вероятно, получил лёгкое ранение. Хотя об этом эпизоде биографии ни в документах, ни в его мемуарах упоминания встречать не приходилось. Тем не менее в наградном листе его личного водителя ст. сержанта И.Г. Казаринова, который представлялся к ордену Красной Звезды (и был награждён им[780]) отмечается: «В боях за Белгород и Харьков проявил отвагу и героизм. Ведя машину с командующим в боевых порядках частей попал под пулемётно-артиллерийский огонь противника. Благодаря мастерству вождения и маневру сумел вывезти командующего и доставить к месту назначения. После чего вторично попал под огонь артиллерии, в результате которого машина получила повреждение. Тов. Казаринов, рискуя жизнью, под ураганнным огнём устранил повреждение и вывез раненого командующего с поля боя»[781]. Что касается М.Е. Катукова, то о его возможных ранениях или контузии в годы войны пока документальных данных обнаружить не удалось.

В ходе операции «Полководец Румянцев» танковые армии однородного состава впервые были применены по своему прямому назначению, т. е. в качестве эшелона развития успеха командующего фронтом. «Новый инструмент» показал высокую эффективность, а советская сторона приобрела большой и поучительный опыт его использования в крупном наступлении. «Никакие другие соединения сухопутных войск в то время не обладали способностью так быстро изменять направление своего наступления и внезапно наносить по противнику мощные удары»[782], – справедливо отмечал Павел Алексеевич. Поэтому обе армии, хотя и были обескровлены, тем не менее сыграли важную роль как в парировании контрудара ГА «Юг», так и в победоносном завершении всей операции.

После Курской битвы, в начале сентября, 1-я и 5-я гв. ТА выводятся в резерв Ставки для пополнения, войска Катукова – на Сумщину, а Ротмистрова – в район северо-западнее Харькова. Через месяц 5-я гв. ТА была возвращена в состав Степного фронта, который в октябре 1943 г. был переименован в 2-й Украинский. За форсирование Днепра и разгром вражеской группировки в районе Пятихатки П.А. Ротмистрову было присвоено звание генерал-полковника. В первые месяцы нового 1944 г. армия Ротмистрова вновь добилась больших успехов на юге Украины. 8 января её войска очистили от оккупантов крупный город Кировоград, а в феврале приняли участие в масштабной Корсунь-Шевченковской наступательной операции. Для Павла Алексеевича это было одно из наиболее тяжёлых и в то же время успешных сражений. В нём он проявил и талант, и мастерство, и настоящую выдержку военачальника.

По замыслу Ставки 5-й гв. ТА должна была сначала передовыми корпусами содействовать 53-й А в завершении прорыва обороны германских войск, а затем, выйдя в район Звенигородки, соединиться с соседями – 6-й танковой армией 1-го Украинского фронта. Наступление проходило в сложных зимних условиях, противник сумел выйти на коммуникации армии и отрезать её от основных сил фронта. Командарма это не смутило, он отдал приказ корпусам первого эшелона продолжать выполнение главной задачи – прорыв на соединение с 6-й ТА генерал-полковника А.Г. Кравченко. Одновременно он, развернув второй эшелон армии, отбросил неприятеля и тем самым расчистил путь стрелковым соединениям. В результате успешных действий войск 1-го и 2-го Украинских фронтов, по советским данным, попали в окружение свыше 70 000 человек[783]. Но это было лишь начало. В течение 20 последующих суток армия, находясь на внешнем фронте окружения, отражала яростные атаки врага, стремившегося деблокировать свои силы в «кольце». Но 17 февраля 1944 г. всё завершилось, вражеская группировка была полностью ликвидирована, а 21-го за успешное руководство армией в сложных условиях и проявленное при этом воинское мастерство П.А. Ротмистрову, первому в Красной Армии, присваивается звание «Маршала бронетанковых войск»[784]. И кроме того, он награждается орденом Суворова 1-й степени.

В марте 5-я гв. ТА продолжала успешно вести боевые действия в авангарде 2-го Украинского фронта. Пройдя до 300 км, её корпуса вышли к реке Прут и государственной границе СССР, после этого она была выведена в резерв Ставки. В ходе этих боёв танкистам приходилось действовать в полсилы, армия понесла очень высокие потери, её корпуса оказались обескровленными, хотя, согласно директиве Ставки ВГК № 30095 от 18 апреля 1943 г., гвардейские соединения не должны были доводиться до истощения сил[785]. Однако в условиях фронта указания даже очень высоких штабов выполнялись не всегда. О том, что собой представляло к этому времени его объединение, командарм так докладывал в письме И.В. Сталину: «В настоящее время 5-я гв. ТА имеет танковые корпуса в составе только одной танковой бригады в каждом; при этом танковые бригады укомплектованы не более чем на 50 % своей штатной численности. По две танковых бригады от каждого корпуса и мотобригады обоих корпусов выведены в резерв армии из-за отсутствия материальной части и личного состава и уже более месяца в боях не участвуют.

…5-й гв. мехкорпус выведен в резерв армии полностью ещё с января месяца с.г. из-за отсутствия материальной части и личного состава. В армии и корпусах в настоящее время почти нет действующей артиллерии и миномётов. Из-за отсутствия автотяги часть артиллерии и миномётов ещё в январе месяце с. г. передали в другие части 2-го Украинского фронта, и, кроме того, в артиллерии и миномётах имеются довольно значительные боевые потери.

Мотопехоты в армии, как в танковых корпусах, так и в мехкорпусе нет уже более 2 месяцев.

Мне стыдно сознаться, но я обязан Вам доложить, что мои прославленные части, получившие от Вас в Ваших приказах за 8 боевых месяцев – с июля 1943 г. по апрель 1944 г. – 10 благодарностей, стали последнее время хуже действовать, чем они действовали раньше. Нет артиллерии, нет минометов, нет мотопехоты и очень мало танков. Это приводит к тому, что нарушается штатная организация частей, а это никогда не может сулить надежного успеха.

Тов. Сталин, не поймите меня, что я устал и прошусь на отдых, я готов и буду воевать хоть на одном танке; покуда враг не будет разбит и не закончится война, я ничего другого не хочу, как только остаться на войне – и это не фраза.

Но я хочу просить Вас, чтобы Вы отдали распоряжение о сформировании моей армии такой, какой она была сформирована в г. Острогожске[786] в 1943 г.»[787].

Однако время изменилось, поменялось отношение Верховного и к его армии, и к нему лично. Поэтому просьба об усилении корпусом не была удовлетворена. Через три месяца она передаётся в состав 3-го Белорусского фронта. В это время он готовился к операции «Багратион», в ходе которой планировалось разгромить ГА «Центр» и освободить Белоруссию и Литву от оккупантов. 5-я гв. ТА была включена в состав подвижной фронтовой группы. «Наступление началось 23 июня 1944 г., – писал профессор Ф.Д. Свердлов. – Но не всегда и не во всём оно шло гладко. Не вдаваясь во все детали, хочется вспомнить такой эпизод. В ходе наступления танковой армии к реке Березине командующий фронтом генерал армии И.Д. Черняховский был недоволен недостаточно быстрым продвижением танковых корпусов П.А. Ротмистрова. Они не сумели далеко оторваться от стрелковых войск. И.Д. Черняховский доложил об этом в Ставку, и П.А. Ротмистрову было сделано «внушение». Напоминание П.А. Ротмистрова о том, что он перед началом операции неоднократно просил дать ему третий танковый или механизированный корпус, который мог бы быть использован для быстрого развития наступления, было оставлено без внимания»[788].

«Внушение», это директива Ставки ВГК № 220124 от 28 июня 1944 г., в которой, в частности, говорилось: «Ставка недовольна медленными и нерешительными действиями 5-й гв. ТА и относит это к плохому руководству ею со стороны тов. Ротмистрова. Ставка требует от 5-й гв. ТА стремительных и решительных действий, отвечающих сложившейся на фронте обстановке»[789].

Однако жёсткими документами проблему отсутствия необходимых армии сил для реализации масштабных задач кардинально решить было невозможно. «После форсирования Березины армия сделала успешный рывок и в ночь на 3 июля вышла на окраины Минска, – отмечает Ф.Д. Свердлов. – В этот же день к столице Белоруссии пробились бригады 2-го гвардейского танкового корпуса, действовавшего левее 1-го Белорусского фронта. К исходу дня Минск был освобождён. Восточнее города оказалась в окружении более чем 100-тысячная группировка фашистских войск.

И.Д. Черняховский приказал П.А. Ротмистрову повернуть один танковый корпус на северо-запад, на Вильнюс, а второму продолжать наступление на запад, к городу Лиде. Силы армии раздвоились. Вот когда особенно сказалось отсутствие третьего корпуса! К Вильнюсу танкисты прорвались, но темпы наступления снизились. И.Д. Черняховский вновь обратился в Ставку, на этот раз с просьбой снять П.А. Ротмистрова с занимаемой должности. Вспомнив «старые грехи», Сталин освободил Павла Алексеевича от командования танковой армией и назначил заместителем командующего бронетанковыми и механизированными войсками Красной Армии на должность почётную, но несамостоятельную».

Приказ об отстранении от должности был подписан 8 августа 1944 г., т. е. Павел Алексеевич ещё успел поучаствовать в наступательной операции в Прибалтике и освобождении Вильнюса. По некоторым данным, высокие потери войск за двое суток, которые якобы допустил лично командарм, именно при взятии этого города, стали последней каплей, переполнившей чашу терпения Москвы. Вполне возможно, что при принятии этого решения свою роль сыграли и «сигналы», направлявшиеся штаб БТ и МВ РККА политорганами, о моральном облике командарма. Судя по воспоминаниям тех, кто лично знал П.А. Ротмистрова, он никогда не был аскетом и «любил жизнь во всех её проявлениях». Так, Е.С. Катукова пишет, что Павел Алексеевич «был не равнодушен к женщинам, любил «хорошо» выпить. Любил давать советы в моральном плане, но сам примера не подавал»[790]. Об этом же в своей книге воспоминаний пишет, приводя конкретный пример, и генерал-лейтенант Н.Г. Орлов[791]. А в дневнике члена Военного совета БТ и МВ РККА Н.И. Бирюкова за 13 июня 1944 г. находим следующую запись: «П.А. Ротмистров мало бывает в частях. Каждый приезд в часть заканчивается банкетом… Не замечает подхалимов. Особенно в этом усердствует Вовченко. Вовченко в своей приёмной повесил портрет П.А. Ротмистрова»[792].

Как бы там ни было, но на этом его непосредственное участие в боевых действиях Великой Отечественной войны как командарма завершилось. Поэтому штурмовать Берлин, о чём, безусловно, он мечтал все эти годы, ему не довелось.

М.Е. Катукову выпала иная судьба. В ноябре 1943 г. его первая танковая вновь передаётся в состав 1-го Украинского фронта и участвует в Житомирско-Бердичевской, а затем Казатинско-Бердичевской наступательных операциях. В конце марта 1944 г. её соединения форсировали Днестр в районе города Черновцы и освободили его. 25 апреля оказалось для генерал-полковника М.Е. Катукова одним из самых радостных и запомнившихся дней той страшной войны. Его детище, первая танковая, стала гвардейской.

Затем было форсирование рек Буга и Сан, освобождение украинских городов Ярослава и Перемышля. А в начале августа началась одна из наиболее тяжёлых операций в жизни и командарма, и его гвардейцев – Львовско-Сандомирская. В ходе этих боёв командующий однажды попал под жестокий миномётный обстрел и чудом уцелел. Вдова Михаила Ефимовича, очевидец тех боёв, вспоминала: «Самые трудные дни войны, с моей точки зрения, бои на Сандомирском плацдарме. Это говорили и Михаил Ефимович, и МЛ. Шалин, и Н.К. Попель, и все наши медики. Бои жестокие, часто гвардейцы вступали в рукопашные схватки. Танки вели огонь прямой наводкой, в упор, шли на таран. Сколько раненых в этих боях, сколько крови… На машинах «Додж» и «Виллис» Катуков всё время на передовой. Он болен… Противник потеснил нас, и Катукову пришлось самому лично с маузером во весь рост в цепи возвращать людей на передовые позиции… здесь каждый километр полит кровью наших солдат. Дорогую цену мы заплатили за него. 18 августа 1944 г. сопротивление врага было сломлено, а город Сан дом и р освобождён»[793].

Удержание этого рубежа и овладение городом имело важное значение. Отсюда армия готовилась нанести удар в Силезию и выйти к столице Германии с юго-востока. Через пять дней, после того как М.Е. Катукову исполнилось 44 года, 23 сентября 1944 г. за успешное решение поставленных задач по удержанию Сандомирского плацдарма, умелое руководство войсками и проявленное при этом личное мужество ему впервые было присвоено звание Героя Советского Союза. Второй Золотой Звездой командарм будет награждён 6 апреля 1945 г. за Восточно-Померанскую наступательную операцию[794].

Взятие Берлина было не только последней битвой в жизни Михаила Ефимовича, но и, вероятно, самой кровопролитной. О тяжелейших боях за Зееловские высоты, о том, как бомбила гвардейцев по ночам авиация, в том числе и собственная, написано немало, думаю, повторяться не следует. Остановлюсь лишь на частном эпизоде, который, однако, напрямую касался лично командарма. Несмотря на то, что 1-я гв. ТА в этих завершающих боях действовала успешно, звание маршала бронетанковых войск, как и ряд его соратников – командующих танковыми армиями, в 1945 г. М.Е. Катуков не получил. Причина – его самостоятельность и неумение откровенно льстить и угождать руководству. Он обладал высокой работоспособностью, причём всегда его старания были нацелены на результат, а не на демонстрацию усилий перед вышестоящим командованием. Михаил Ефимович интересы дела всегда ставил выше собственных и в обычной жизни не отличался большой практичностью. К наградам относился без трепета, считал, что, если заслужил, наградят, нет, значит, не достоин. Хотя, конечно, в душе переживал, когда его незаслуженно обходили. До войны за успешную службу его три раза представляли к ордену Красного Знамени, но по разным причинам орденами он так и не был награждён. Как любого талантливого и успешного человека, на протяжении всей жизни его сопровождали завистники, но природная выдержка, светлый ум и мудрость помогали ему переживать невзгоды.

Существенное влияние на его карьеру, особенно после войны, оказали отношения с Г.К. Жуковым. Конфликтных ситуаций было немало, командарм не раз получал от маршала разносы и нелицеприятные оценки. А уже в 1945 г. он откровенно подставил подножку Михаилу Ефимовичу. «…У М.Е. Катукова и Г.К. Жукова возник спор по поводу того, кому первыми войти в Берлин, – пишет Е.С. Катукова. – Катуков не подчинился приказу маршала задержать войска И. С. Конева и не дать им первым войти в Берлин. Обругав М.Е. Катукова крепким словом, маршал Г. К. Жуков бросил трубку. Уж очень ему хотелось доложить в Ставку, что его войска были первыми. «Неисполнение» такового приказа дорого обошлось Катукову. Г. К. Жуков запомнил этот случай, не простил Катукову и позже мелко мстил ему. Знамя над рейхстагом возвестило всему миру, что войне пришёл конец. Начались радостные встречи, награды. Но М.Е. Катуков не получил высокого звания «маршал», к которому он был представлен одновременно с П.С. Рыбалко и С. И. Богдановым. Мы узнали об этом от Я.Н. Федоренко, который сказал Михаилу Ефимовичу, что он в этом списке первый и его он считает «танкистом № 1». На беду М.Е. Катукову, был вызван в Москву к Сталину Жуков. Кто-то из работников аппарата управления кадров дал список представляемых на визу Георгию Константиновичу, и он зачеркнул фамилию Катукова, сказав: «Этот пусть подождёт». Оказалось, что маршал Жуков злопамятен и мстителен. Он не простил Катукову неисполнение его распоряжения, его самостоятельности и чувства собственного достоинства»[795].

Ждать заслуженной награды пришлось долго, лишь 5 октября 1959 г., по личному распоряжение Н.С. Хрущева, был подписан Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении этого звания прославленному в боях командарму.

Не всегда, на мой взгляд, по достоинству отмечался ратный труд и П.А. Ротмистрова. Например, несмотря на весьма успешные действия 5-й гв. ТА в ряде крупных операций, за годы войны он так и не был удостоен высшей награды воинской доблести – Золотой Звезды Героя Советского Союза. Не был он отмечен этим званием даже в период пребывания во главе государства Н.С. Хрущёва. Хотя они знали друг друга хорошо ещё с войны, и Павел Алексеевич в своей первой книге «Танковое сражение под Прохоровкой»[796] очень лестно отозвался об участии Никиты Сергеевича в Курской битве. Лишь через двадцать лет после Победы, 7 мая 1965 г., по совокупности боевых заслуг за весь период Великой Отечественной он был удостоен этого высокого звания[797].

В среде военных бытовало устойчивое мнение о том, что с 1944 г. бывший командарм был «не в чести» у высшего политического руководства страны. Даже шутка ходила о том, что сначала ему дали звание маршала бронетанковых войск, а потом не знали, как его забрать. В подтверждение этого злые языки указывали на довольно странный для того времени факт. Во время Парада Победы 24 июня 1945 г. Павел Алексеевич находился не на трибуне Мавзолея, где ему было положено быть по статусу как маршалу рода войск, а лишь на гостевой трибуне, т. е. рядом с ним. Это, кстати, можно увидеть и в документальном фильме, который был снят об этом торжественном событии.

Так это или нет, но до кончины И.В. Сталина о «самом большом танковом сражении Великой Отечественной войны», как назовут потом бой 12 июля 1943 г. под Прохоровой, в открытой печати будет упоминаться крайне редко, а сам маршал окажется лишь «одним из» большой когорты военачальников второго эшелона. И уже в 1948 г. он сменит командную работу в войсках на педагогическую стезю, станет начальником кафедры ВТ и МВ Военно-политической академии им. Ворошилова. С этого момента и в течение последующих 20 лет, до 1968 г., когда его переведут в группу генеральных инспекторов (фактически на пенсию), он будет непрерывно заниматься научной деятельностью и воспитанием командных кадров. По мнению сослуживцев и тех, кто знал его в этот период, Павел Алексеевич приложил много сил и энергии, чтобы повысить качество военного образования. Немаловажная деталь, характеризующая его как учёного. Он не переставал активно совершенствовать свои знания, даже достигнув вершины военной карьеры. В возрасте 52 лет окончил Военную академию Генштаба, защитил докторскую диссертацию и серьёзно изучал иностранные языки. С 1958 по 1964 год он возглавлял Военную академию бронетанковых войск, а затем до 1968 г. служил помощником Министра обороны СССР по высшим учебным заведениям.

После окончания войны пути командармов вновь тесно переплелись. Они оба продолжили службу в Германии. М.Е. Катуков пять лет командовал 1-й гв. ТА. В этот период его начальником, командующим танковыми войсками ГСВГ был П.А. Ротмистров, а с 20 апреля 1948 г. он сменил Павла Алексеевича на этом посту. После окончания годичных Высших академических курсов при Военной академии им. Ворошилова (той самой, где в это время работал П.А. Ротмистров), 17 сентября 1951 г., Михаил Ефимович вновь возвращается к самостоятельной работе, в Белоруссии командует 5-й гв. механизированной армией, той самой, которую в 1943–1944 годах возглавлял П.А. Ротмистров. К середине 1950-х здоровье М.Е. Катукова заметно пошатнулось. 23 июня 1955 г. его назначают генерал-инспектором танковых войск Главной инспекции МО СССР. В течение последующих восьми лет он занимал ещё ряд должностей в Центральном аппарате Министерства обороны, а с 21 мая 1963 г. был переведён в группу генеральных инспекторов, в которой находился до своей кончины 8 июня 1976 г.

В мирное время на местах боёв в районе Курской дуги побывал только П.А. Ротмистров, да и то один раз, уже на закате жизни. М.Е. Катуков после лета 1943 г. сюда не приезжал. В частных беседах со мной ветераны-гвардейцы называли две главные причин: состояние здоровья, не позволявшее Михаилу Ефимовичу отправляться в утомительное путешествие, и прохладное отношение к нему тогдашних региональных властей. Однако какими-либо иными источниками подтвердить эти утверждения пока не удалось. Павел Алексеевич в Прохоровку приехал 17 февраля 1971 г. вместе с супругой Еленой Константиновной. Он посетил высоту 254.2, где был восстановлен якобы его наблюдательный пункт, хотя в 1943 г. такового там не было. Однако, вероятно, чтобы не обижать радушных хозяев, он об этом досадном недоразумении вежливо умолчал. Затем была встреча в школе с пионерами и с общественностью в районном Доме культуры, где ему были вручены грамота и лента «Почетного гражданина Прохоровки». Хотя об этом, безусловно, знаменательном событии упоминания в военно-исторической литературе встречать не приходилось, да и в самом посёлке сегодня о нём ничто не напоминает.

Везде гостя встречали тепло, с большим душевным подъёмом. Так, при проходе к школе по центральной улице его сопровождали и приветствовали сотни жителей, а впереди них под барабанную дробь и звуки горна гордо маршировали пионеры дружины имени генерала армии Н.Ф. Ватутина. А во время встречи маршал был принят в её почётные пионеры. Это, на первый взгляд, несколько наивное торжество тем не менее было искренним, шло от сердца людей. С майских дней 1945-го минуло меньше трёх десятилетий, большинство прохоровцев помнили годы страшного лихолетья, многие сами участвовали в боях Великой Отечественной, и для них маршал являлся олицетворением Великой Победы над фашизмом, которую Красная Армия добыла колоссальными усилиями и огромной ценой.

Павла Алексеевича тронул тёплый, сердечный приём прохоровцев. Как вспоминали участники тех встреч, бывшего командарма расстроило лишь одно – голое, снежное поле, где произошёл знаменитый танковый бой 12 июля 1943 г., и ни одного памятника на нём. Поэтому, уезжая, он пообещал помочь достойно увековечить подвиг гвардейцев на прохоровской земле. Примерно через год на станцию прибыли железнодорожные платформы сначала с танком Т-34-85, а затем с двумя 57-мм противотанковыми орудиями ЗиС-2, которые предназначались для сооружения монумента павшим танкистам и артиллеристам. По мнению бывших руководителей Прохоровского района, с которыми мне довелось говорить на эту тему, подобное в ту пору, безусловно, было под силу лишь маршалу. Так как неоднократные официальные обращения в Министерство обороны СССР и центральные партийные органы оказались безуспешными. Боевая машина поступила из Среднеазиатского военного округа. Она сошла с конвейера уже после войны и, отслужив положенный срок, была исключена из боевого состава, но находилась в рабочем состоянии. В конце февраля 1973 г. танк, в сопровождении тяжёлой техники, своим ходом дошёл до места вечной стоянки и въехал на постамент на знаменитой высоте 252.2 юго-западнее Прохоровки[798]. А 11 июля 1973 г. был торжественно открыт первый мемориал участникам легендарного сражения[799]. И двадцать два года он оставался здесь единственным памятником, до того момента, как в мае 1995 г. рядом взмыл ввысь белокаменный монумент Народного художника РФ В.М. Клыкова.

Бывший командарм не смог приехать на торжества, посвящённые 30-летию Прохоровского сражения, но от Совета ветеранов 5-й гв. ТА была представительная делегация во главе с бывшим членом Военного совета армии генерал-лейтенантом П.Г. Гришиным. О том, что к сооружению памятника имеет отношение лично П.А. Ротмистров, быстро стало известно широкой общественности. О «подарке» командарма помнят и сегодня не только в Прохоровке, но и все, кому небезразлична история битвы на Огненной дуге.

Павел Алексеевич пережил Михаила Ефимовича на пять лет, он ушёл из жизни 6 апреля 1981 г. Оба похоронены в столице на Новодевичьем кладбище.

Анализируя боевой путь этих военачальников нельзя не отметить их удивительную преданность главному делу своей жизни – танковым войскам. Это были неординарные личности, люди сильной воли, целеустремленные и талантливые профессионалы, много сделавшие для становления и развития Красной Армии в годы тяжелейших испытаний.

Миф о «крупнейшем в истории войн танковом сражение под Прохоровкой», вероятно, наиболее живучий из всех тех легенд о минувшей войне, что закрепились в нашем обществе за последние 70 лет. Несмотря на то, что в начале 2000-х годов о боях у этой крохотной станции российскими учёными был опубликован ряд фундаментальных исследований, основанных на рассекреченных советских и трофейных документах, где дана обоснованная оценка их масштабу и значению для дальнейшего хода войны, он по-прежнему продолжает жить и внедряться в сознание поколения россиян уже XXI века. Причём тиражируется он не только в публицистических статьях не обременённых глубокими познаниями нашей истории журналистов, но и в книгах, выпускаемых государственными учреждениями культуры. В подобного рода трудах бой четырех корпусов 5-й гв. танковой армии с двумя моторизованными дивизиями СС по-прежнему именуется не иначе как «самое крупное во всей истории Второй мировой войны встречное танковое»[800] и даже «решающее сражение Великой Отечественной» [801]. При этом авторы не без основания утверждают, что их «литературно-мемуарные творения рождались не на пустом месте, а…опирались на исторические события, раскрытые в книгах ранее живущих писателей, трудах литературоведов»[802].

Действительно, процесс возникновения и формирования мифа длился несколько десятилетий и уходит своими корнями в лето 1943 г. Однако проследить эту «технологическую цепочку» историкам долгое время не удавалось. Лишь недавно, в 2011–2012 гг., после рассекречивания в ЦАМО РФ ряда документальных фондов, такая возможность появилась.

Ключевым пунктом легенды о Прохоровке стал масштаб сражения. Согласно устоявшейся в советской историографии точке зрения, 12 июля 1943 г. у станции столкнулись во встречном сражении две танковые группировки общей численностью от 1200 до 1500 бронеединиц. Как и у большинства исторических легенд, прародителями её стали непосредственные участники тех событий. Точнее, командующий 5-й гв. ТА генерал-лейтенант П.А. Ротмистров и его штаб. Именно отчетные материалы управления гвардейской армии о летних боях 1943 г., а также книги и брошюры Павла Алексеевича, вышедшие после войны, легли в её основу. Обратимся к архивным источникам.

Первым официальным документом, в котором была указана численность немецкой бронетехники, противостоявшей 5-й гв. ТА под Прохоровкой (в двух районах, где действовали её войска), стало донесение разведотдела штаба Воронежского фронта «Данные о действиях противника за 12.7.1943 г.» за подписью начальника его информационного отделения подполковника Машкова. Сведения, включённые в него, в течение всего дня боёв фронтовые разведчики скрупулезно собирали путём наблюдения за полем боя, опроса пленных и личным сбором информации в подразделениях первой линии. «Противник, – указывается в донесении, – до трёх полков мотопехоты, при поддержке до 250 танков танковых дивизии[803] «Адольф Гитлер», «Райх» и «Мёртвая голова» с рубежа Прелестное – Ямки и до двух мотополков с группой танков до 100 единиц с рубежа Кривцово – Казачье – перешли в наступление в общем направлении на Прохоровку, стремясь окружить и уничтожить части 69-й армии»[804]. Если сравнивать эти цифры с реальными данными о наличии танков, которые были в дивизиях 2-го тк СС, действовавших с рубежа Прелестное – Ямки (юго-западнее станции) и 3-го тк – рубеж Кривцово – Казачье (южнее), то следует отметить: фронтовая разведка сработала успешно. Вечером 11 июля во 2-м тк СС числилось в строю 297 бронеединиц (239 танков и 58 штурмовых орудий), а в трёх дивизиях и 503-й оттб 3-го тк – 119 (100 танков и 19 штурмовых орудий) [805]. Хотя, как удалось установить в ходе анализа архивных источников в российских и западных архивах, непосредственно для отражения удара корпусов 5-й гв. ТА командование корпуса СС задействовало всю бронетехнику мд СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер», «Дас Райх», а из мд СС «Мёртвая голова» не более 30–35 танков и штурмовых орудий из имевшихся 122 (подробнее см. табл. № 4). Остальные находились в излучине р. Псёл, в полосе соседней 5-й гв. армии.

Уже после окончания оборонительной операции, 24 июля 1943 г., член Военного Совета фронта генерал-лейтенант Н.С. Хрущёв включил данные РО в своё донесение «О танковом сражении 12 июля 1943 года в районе Прохоровки Курской области», адресованное лично И.В. Сталину[806]. Тем самым подтвердил их достоверность.

Как уже отмечалось выше, командарм П.А. Ротмистров в течение 12 июля 1943 г. ввел в бой юго-западнее станции 18-й тк (149 танков), 29-й тк (199 танков и 2 °CАУ), 2-й тк (52), 2-й гв. тк (94) и южнее – части и соединения передового отряда армии, 2-го гв. танкового 5-го гв. механизированного корпусов (всего 148 танков и 1 °CАУ). Следовательно, на ставшем впоследствии знаменитом «танковом поле» юго-западнее Прохоровки в этот день действовало 514 советских танков и самоходных артустановок против 210 немецких танков и штурмовых орудий, а южнее станции 158 танков и САУ против 119 танков и штурмовых орудий. То есть в общей сложности в двух районах под Прохоровкой непосредственно в боевых действиях в течение дня участвовало 1001 единица бронетехники, 672 и 329 – соответственно из примерно 1100, которые противоборствующие стороны имели в строю утром 12 июля.

Однако не эти достаточно значительные цифры стали достоянием советской общественности и легли в основу истории Курской битвы и войны в целом, а иные, подготовленные командованием 5-й гв. ТА на основе предположения её командующего и ошибочных данных разведки. В «Отчёте о боевых действиях 5-й гв. ТА за период с 7 по 24 июля 1943 г.» (далее – «Отчёт…»), утверждённом 30 сентября 1943 г. командармом П.А. Ротмистровым и первым членом Военного совета генерал-майором П.Г. Гришиным, отмечалось, что в полосе наступления основных сил армии (юго-западнее Прохоровки): «Развернулось необычное по своим масштабам танковое сражение, в котором на узком участке фронта с обеих сторон участвовало более 1500 танков, громадное количество артиллерии всех видов и назначений, миномётов и авиации»[807].

Складывалась эта цифра из следующих данных. По мнению начальника штаба армии генерал-майора В.Н. Баскакова[808] и начальника оперативного отдела полковника М.Ф. Белозёрова[809], которые и подписали «Отчёт…», готовясь к удару на Прохоровку, немцы сосредоточили на этом направлении с юго-запада – семь танковых и четыре пехотных дивизии, а также две танковые и одну моторизованную – с юга, которые располагали в общей сложности до 1000 танков. При этом непосредственно против 5-й гв. ТА якобы действовали шесть танковых дивизий, располагавших 700–800 боевыми машинами [810].

Удивляет перечень немецких соединений, приведённых в «Отчете…», которые якобы были развёрнуты у станции. В группу «сосредоточенных для удара на Прохоровку» офицеры штаба 5-й гв. ТА отнесли все соединения 48-го тк, которые наступали на Обоянь и западнее от неё (и никогда не были под Прохоровкой), а также все три дивизии (16-я мд, 17-я тд и тд СС «Викинг») 24-го тк генерала В. Неринга, резерв командующего ГА «Юг» генерал-фельдмаршала Манштейна, которые в ходе операции «Цитадель» не использовались. Столь же существенные нестыковки обнаруживаются и с дивизиями, отнесенными к группе, «действовавшей непосредственно против 5-й гв. ТА». Например, в документе отмечено, что мд «Великая Германия» участвовала в наступлении на станцию, хотя в действительности она действовала вдоль Обоянского шоссе, т. е. 35 км западнее Прохоровки, и никогда её части перед фронтом 69-й А или 5-й гв. ТА не отмечались.

Что это – непрофессионализм офицеров штаба или намеренное искажение фактов? Как свидетельствуют документы, обнаруженные мной в ЦАМО РФ, и то, и другое. К работе советской тактической и оперативной разведки всегда было много нареканий. Например, одной из главных причин неудач наступления Красной Армии в юго-западном направлении советско-германского фронта в феврале – марте 1943 г. явилась слабая работа разведки. Неслучайно уже 19 апреля 1943 г. И.В. Сталин подписал специальный приказ об её укреплении и повышении эффективности работы. В ходе летних боёв 1943 г. в разведорганах войск Воронежского фронта проявился ряд существенных проблем. Главными недостатками были: низкая профессиональная подготовка офицеров, поверхностный анализ и обобщение поступавшей информации, а также склонность её руководителей к перестраховке и преувеличению силы противника. Однако по сравнению с армейскими фронтовые разведчики работали значительно эффективнее и точнее.

Не была исключением и разведка 5-й гв. ТА. Вот лишь один пример. По данным её штаба к исходу 12 июля; «На южном участке [южнее Прохоровки. – З.В.] действуют 19-я и 7-я тд противника и вновь подошедшая 6-я тд, всего 400–600 танков»[811]. Эти данные были продублированы в 15.35 14 июля полковником Ф.М. Белозёровым в донесении штабу фронта[812]. Такого количество бронетехники не было не только в указанном районе, но и во всей АГ «Кемпф», которая действовала на всём корочанском направлении. На 6.00 14 июля в АГ «Кемпф» было всего 82 танка[813] без учёта 505-го оттб, численность которого колебалась от 6 до 10 Т-6. Причем наиболее боеспособная 7-я тд (в строю 40 танков) не была нацелена на Прохорову, она действовала в направлении г. Короча, а двигавшаяся с юга к станции 19-я тд располагала лишь 28 боевыми машинами. В полдень 13 июля 1943 г. во время переговоров с П.А. Ротмистровым генерал армии Н.Ф. Ватутин выразил сомнения в правдивости этих данных; «В отношении Ваших соображений и оценки на южном участке: вряд ли противник успел сосредоточить туда такое большое количество танков, как Вы доложили»[814].

Понимая, что его штаб явно завысил данные, командарм попытался направить недовольство командующего фронтом на соседей. «На юге захваченными документами и пленными установлены две танковые и одна пехотная дивизии, – отвечает Ротмистров, – всего, я считаю, там может быть танков не свыше 300–400. Группировку танков в посёлках и их число мне дала авиация, поэтому, очевидно, и получилось преувеличение танковых сил противника, если считать по данным авиации»[815]. Вот так обстояло дело с подсчётом немецкой бронетехники в советских штабах под Прохоровкой: в донесениях писали одно, а если вышестоящее командование сомневалось, говорили совсем другое. Как же было в действительности – никто не знал. Именно на этой почве, сдобренной догадками, предположениями, да и просто откровенными выдумками, и будет расти легенда о полутора тысячах танков, столкнувшихся под Прохоровкой.

Как мне рассказывали офицеры ветераны войны, численность вражеской бронетехники на каком-либо направлении советская сторона подсчитывала двумя способами. Во-первых, по номерам выявленных дивизий (документами, пленными, радиоперехватом): умножали их количество на штатную численность – 200 танков, а укомплектованность уже участвовавших в сражениях уменьшали на 10–15 за каждый день боя. Но в июле 1943 г. ещё не было точно известно, что немцы перевели штаты танкового полка танковой дивизии из 3-батальонного состава (200 танков) на 2-батальонный (166). Как удалось выяснить, первые ориентировки по этому вопросу штаб БТ и МВ Красной Армии разослал фронтам только в августе 1943 г. Во-вторых, штабы наземных войск в основном ориентировались на авиаразведку, а потом свои цифры сверяли с её данными, которые также нередко были ошибочными. С высоты при задымлении и плотном огне ПВО всё – и танки, стоящие, подбитые, и транспортёры с боеприпасами, и САУ – казалось бронетехникой. Были случаи, особенно когда линия фронта была нестабильной, советские самолёты-разведчики по ошибке залетали на свою территорию и вместе с немецкой считали собственную технику, относя её к вражеской. Об этом мне рассказывали ветераны 2-й воздушной армии, участники Курской битвы.

Кроме того, между РО армий Воронежского фронта не был должным образом налажен обмен информацией. Если бы армейские управления работали как положено, то командование 5-й гв. ТА знало бы, что 6-я тд ниоткуда не подходила (как указано в цитировавшемся выше донесении), а с 6 июля 1943 г. действовала против 7-й гв., а затем и 69-й А, и имела она утром 14 июля всего 14 танков[816]. В то же время нельзя не отметить важное обстоятельство, которое всегда влияло на боевую работу: завышенные данные были выгодны нашим генералам. Плохую организацию боя, неустойчивость войск, да и просто ошибки они списывали на превосходство неприятеля в бронетехнике.

Но вернёмся к подсчёту немецких танков южнее Прохоровки. 15 июля 1943 г., когда основные события у станции уже произошли, советская инженерная разведка раскрыла военную хитрость врага. Штаб 69-й А доносил, что противник, «…применяя вместо настоящих танков макеты, создаёт в районе Верхний Ольшанец, Раевка, Ольховатка ложное сосредоточение танков. Данные немедленно были сообщены зам. начштаба фронта по разведке»[817]. Таким образом, лётчики 2-й ВА, доносившие П.А. Ротмистрову, что южнее Прохоровки находятся до 600 немецких танков, посчитали в том числе и их деревянные макеты.

Тем не менее в обнаруженных в ЦАМО РФ документах 5-й гв. ТА за 13–16 июля численность группировки врага южнее Прохоровки оценивается, как и предположил П.А. Ротмистров 13 июля в разговоре с Н.Ф. Ватутиным, в 300 танков, хотя их там было в три раза меньше. Чёткого объяснения этой цифре офицеры штаба армии не дают, но указанные в «Отчёте…» якобы наступавшие с юга 16-я мд, 17-я тд и тд «Викинг», вероятно, должны были эту версию подтвердить. В практике работы советских армейских штабов существовало твёрдое правило: если нет пленных или документов, присутствие того или иного вражеского соединения перед фронтом своих войск считать лишь предположением. Ни одна из перечисленных дивизий 24-го тк в период оборонительных боёв не была зафиксирована объективными средствами контроля не только перед 5-й гв. ТА, но и другими войсками фронта. Фронтовая радиоразведка 12 июля однажды перехватила работу радиостанции 16-й мд в районе Яковлево. Но это не являлось очевидным подтверждением её присутствия.

Действительно, опергруппа этого соединения действовала здесь для подготовки ввода её в бой, но изменившаяся обстановка нарушила планы врага. Поэтому появление в полосе обороны Воронежского фронта всех трёх дивизий корпуса В. Неринга так и осталось предположением. Командование 5-й гв. ТА знало об этом, но всё равно включило их в свой отчёт о сражении под Прохоровкой для придания ему масштаба. Этот факт, как и утверждение П.А. Ротмистрова о действии против его армии мд «Великая Германия» и 11-й тд, с полной уверенностью можно отнести к сознательному мифотворчеству командарма.

А теперь вновь обратимся к «Отчёту…», чтобы выяснить, какое же количество техники 5-й гв. ТА, по мнению генерала В.Н. Баскакова и его подчиненных, противостояло немецкому бронированному кулаку из 700–800 боевых машин 12 июля. «Всего армия с приданными корпусами [2 тк и 2 гв. тк. – В.З.] имела 793 танка», – пишут они[818]. Проведенный мной анализ донесений частей и соединений даёт иную цифру – 833 исправных бронеединицы. Но упрекать составителей документа не следует. Погрешность незначительная и, вероятно, связана с несовершенством учёта бронетехники, идущей из ремонтных служб в войска, а также танков, подходящих с марша в район выжидательных позиций армии. Напомню, переброска 5-й гв. ТА из Воронежской области под Прохоровку проводилась с 6 по 11 июля 1943 г. включительно.

Следовательно, если сложить обнаруженные (непонятно где) штабом Ротмистрова 800 немецких танков с таким же числом боевых машин его армии (793) и отнять примерно 100 танков, направленных им утром 12 июля 1943 г. на юг для блокирования прорыва 3-го тк, то получатся указанные в «Отчёте…» 1500 боевых машин. При этом следует обратить внимание на важную деталь: если по данным РО фронта и докладной Н.С. Хрущёва почти 1000 танков вели боевые действия под Прохоровкой в двух районах, расположенных один от другого на расстоянии 18–20 км, то штаб 5-й гв. ТА свёл все 1500 танков на один участок, на небольшое поле (примерно 5 x 12 км) юго-западнее станции, густо изрезанное глубокими, непроходимыми для бронетехники оврагами.

Так возникли две версии о численности бронетехники участвовавшей в сражении 12 июля 1943 г., назовём их – «фронтовая» и «армейская». Но если первая – возникла естественным путём и отражала реальную действительность боя, то причина появления второй – не совсем ясная. Зачем командованию 5-й гв. ТА понадобилось через 2,5 месяца раздувать масштаб сражения и указывать немыслимое число танков там, где их не могло быть? Чтобы ответить на этот вопрос, следует вкратце коснуться обстановки, сложившейся после Прохоровского сражения.

Как уже отмечалось, контрудар войск Воронежского фронта 12 июля 1943 г. поставленных задач не решил, а ударное объединение – армия Ротмистрова примерно за 10–11 часов непрерывного боя понесла очень большие потери – более 50 % техники, введённой в бой. И к завершению оборонительной операции, 16 июля 1943 г., она оказалась фактически обескровлена: только сгоревших числилось 323 танка и более сотни машин находилось в ремонте. Для выяснения причин столь высоких потерь из Москвы прибыла комиссия во главе с секретарём ЦК ВКП(б) Г.М. Маленковым. Расследование продолжалось примерно две недели, затем её выводы легли на стол И.В. Сталину. Ставился вопрос об отстранении командарма от должности и придание его суду. Судьба Павла Алексеевича висела на волоске до конца июля, когда стараниями начальника Генерального штаба маршала Советского Союза А.М. Василевского гнев Верховного главнокомандующего удалось от него отвести, а в конце августа командарм был удостоен ордена Кутузова 1-й степени за участие в Курской битве. Тем самым вопрос «Как оценивать события под Прохоровкой?» фактически решился: считать сражение победоносным, на потерях внимание не акцентировать. Опираясь на эту оценку, в начале сентября 1943 г. Военный совет армии утвердил первые наградные листы воинам, отличившимся под Прохоровой, т. е. через 2 месяца после совершения подвига! Даже по меркам войны затяжка существенная, и она ещё раз свидетельствует о непростой ситуации, которую в июле – августе командованию армии удалось пережить.

В это же время, в августе, был подготовлен и упоминавшийся выше «Отчёт…». Он имел два варианта, предварительный, который был направлен в штаб командующего бронетанковыми и механизированными войсками Красной Армии, и окончательный, утверждённый 30 сентября 1943 г. Принципиального различия в них относительно рассматриваемого вопроса нет. Первый был лишь более кратким. Это типовой для штаба армии документ, который готовился оперативным отделом после завершения определенного периода боёв. Его главная задача: обобщить опыт, выявить новые приёмы и методы борьбы противника и довести вышестоящему командованию предложения по совершенствованию боевой работы войск. Вместе с тем он являлся уникальным способом, позволявшим командованию корпусов и армий, не опасаясь резкой критики и тем более последствий (данные, включенные в него, непосредственно уже влиять на боевую работу не могли), представить свои войска (а значит, и себя) в лучшем свете перед вышестоящим командованием и «поставить дымовую завесу» над просчётами и ошибками, допущенными в это время. За многолетнюю работу в ЦАМО РФ мне довелось познакомиться с несколькими десятками таких документов, значительная часть из них – яркий образец тщеславия и изощренного вранья.

Всё это было и в отчёте 5-й гв. ТА, но в меру. Её командование тоже попыталось использовать этот документ как канал информации для того, чтобы сгладить негативное впечатление от контрудара под Прохоровкой и ещё раз подчеркнуть перед вышестоящим руководством заслуги своих войск. Но непростым перечислением сотен

подбитых танков и тысяч уничтоженных немецких солдат, как делали другие, а созданием образа грандиозного сражения, в котором армия разгромила небывалую по численности танковую группировку врага. Поэтому неслучайно в «Отчёте…» дважды упоминается цифра 1500 танков. Первое упоминание я цитировал выше, а второе – в разделе «Выводы», хотя оно было там явно не к месту. Причём, чтобы ещё раз подчеркнуть масштаб происшедшего под Прохоровкой, офицеры штаба использовали необычную для военных лаконичную лексику, а слова и выражения из арсенала органов пропаганды: «12 июля с.г. произошло величайшее в истории Отечественной войны танковое сражение, в сквозной атаке которого участвовало до 1500 танков с обеих сторон. Нанеся огромный урон противнику в людях и технике и задержав дальнейшее продвижение врага, частям армии пришлось в течение некоторого времени вести оборонительные бои»[819]. В целом документ, хотя и трудно его назвать информативным, вполне соответствовал предъявлявшимся в то время требованиям, без явных перекосов и откровенных славословий. Это и понятно, для составителей было важно, чтобы профессионалы из штаба ВТ и МВ Красной Армии, которые будут с ним знакомиться, восприняли прежде всего главную мысль – «армия понесла огромные потери не из-за ошибок командования, а потому что участвовала в небывалом сражении и победила». А для этого необходимо, чтобы эта идея не потерялась в массе другой информации, была рельефно обозначена и проходила красной линией от начала и до её завершения.

Но почему именно «армейский» вариант, а не «фронтовой» был принят за основу советскими историками? Сработала военная система делопроизводства с характерными для неё секретностью и особыми требованиями к документообороту. Донесения РО фронта и докладная Н.С. Хрущева – документы, подготовленные штабами более высокого уровня (нежели «Отчёт…»), а главное иного характера – оперативные, да к тому же имевшие гриф «секретно» и «совершено секретно», осели на полвека в военном архиве. Документальные фонды штаба Воронежского фронт в ЦАМО РФ, где хранилось донесение РО, были открыты в 1993 г., а письмо И.В. Сталину опубликовано впервые в открытой печати лишь в 2007 г. «Отчёт…» из армии Ротмистрова поступил в штаб командующего ВТ и МВ Красной Армии уже в августе 1943 г. в отдел по изучению и использованию опыта Отечественной войны. Эти структуры были сформированы в штабах Красной Армии в 1942 г. для обобщения, изучения и доведения до командного состава действующей армии успешных приёмов и методов ведения боя и управления войсками. Офицерам, служившим в них, предписывалось на основании отчётов соединений и объединений готовить аналитические материалы для дальнейшего использования их в статьях, публиковавшихся в журналах родов войск и сборниках по использованию опыта войны Генштаба, а также в военных академиях для подготовки лекций и семинаров.

В конце августа заканчивался летний период боёв, и штаб БТ и МВ КАбыл обязан оперативно проанализировать опыт боевой работы войск и напечатать эти материалы в военных журналах, в том числе и в «Сборнике Генштаба по изучению опыта войны» («Сборник…»). Поэтому 10 сентября 1943 г. начальник отдела по изучению и использованию опыта Отечественной войны в штабе БТ и МВ РККА полковник Г. Сапожков[820] направляет начальнику одноименного отдела Генштаба генерал-майору П.П. Вечному[821] для публикации две статьи, в том числе и материал «Июльская операция 5-й гвардейской таковой армии на Белгородском направлении» [822]. В её основу лег «Отчёт…» генерал-майора В.Н. Баскакова, из него в статью перекочевала и цифра 1500 танков. А чуть позже, 31 октября 1943 г., генерал П.П. Вечный этот же материал и черновой вариант статьи полковника Гончарова «Танковые войска в современной оборонительной операции», в которой тоже использовались данные «Отчёта…» о боях под Прохоровкой, направил заместителю начальника Военной академии бронетанковых и механизированных войск, где готовили старший командный состав танковых войск Красной Армии, для использования на кафедре высших соединений[823].

Все перечисленные работы были напечатаны в 1944 г. Следует подчеркнуть, что при подготовке публикаций редакция «Сборника…» отнеслась к статистическим данным о численности бронетехники в бою под Прохоровкой с осторожностью. В основной статье «Танковые войска в обороне Курского плацдарма», размещенной в Выпуске 11 (март-апрель 1944 г.), не содержалось общей цифры советских и немецких танков, принимавших участие в боях 12 июля, и упоминания о «величайшем сражении». Однако именно эта работа стала важнейшим «кирпичиком» будущего мифа. В ней цифра 1500 была разбита на две части и были повторены те же небылицы из «Отчета…» о действиях под Прохоровкой 17-й тд и ещё 168-й пд. В начале раздела «Боевые действия 5-й гвардейской танковой армии» указано, что к утру 12 июля немцы имели западнее станции четыре танковых и одну пехотную дивизию, в которых насчитывалось более 600 танков, в том числе «тигров» и неизвестно откуда взявшихся «Фердинандов», а 5-я гв. ТА располагала 793 машинами[824]. Таким образом, авторы недвусмысленно давали понять читателю, что 12 июля западнее Прохоровки (на «танковом поле») столкнулись две группировки общей численностью более 1400 бронеединиц. Со временем в открытой печати эта цифра приобрела «стройность», превратившись в 1500 танков.

И хотя «Сборники…» не поступали в широкую продажу и в публичные библиотеки, информация, подготовленная лишь для высшего командного состава армии, стала доступна более значительной аудитории – практически всем старшим офицерам и генерала. Таким образом был создан фундамент для формирования того масштабного мифа о величайшем танковом сражении со сквозными атаками, бесчисленными таранами и терриконами подбитой и уничтоженной немецкой бронетехники, которым в послевоенные десятилетия потчевали страну советские историки и средства массовой информации.

Рассчитывало ли тогда командование 5-й гв. ТА на то, что эта цифра станет столь востребованной и будет использована так широко. Думаю, нет, вначале задача была сугубо утилитарная, и лишь потом, после войны, пришло осознание выгодности ситуации. Поэтому генералы, причастные к сотворению легенды, начали настойчиво её поддерживать и популяризировать в своих книгах, статьях, выступлениях лишь с конца 1950-х. г.

Могли ли офицеры Генштаба и штаба БТ и МВ перепроверить информацию о 1500 танках и пресечь её распространение? Да, могли, причём без особых усилий. В Генштабе в это время существовала «Группа офицеров Генштаба РККА при штабах армий и фронтов», её сотрудники контролировали выполнение приказов войсками действующей армии, выявляли случаи неправильного ведения боя и использования войск, намечавшиеся негативные тенденции и информировали об этом руководство Красной Армии специальными записками и отчётами. Эти документы не подвергались цензуре и направлялись непосредственно от офицера-составителя в три адреса: командованию армии или фронта, где он был прикреплён, руководителю группы офицеров Генштаба в войсках фронта и начальнику Генерального штаба. В начале августа 1943 г. такой отчёт поступил в Москву и от майора Черник, офицера Генштаба при штабе 5-й гв. ТА[825]. По объёму он был больше отчёта генерала В.Н Баскакова и значительно информативнее с точки зрения обобщения опыта боёв. Его автор тоже даёт высокую оценку действиям войск Ротмистрова и результатам боевых действий 12 июля 1943 г., но ни о каком грандиозном сражении с привлечением 1500 танков там не упомянуто. Этот материал был доступен всем сотрудникам Генштаба, в том числе и отдела генерала Вечного. Его также могли запросить и подчиненные полковника Г.Я. Сапожкова. Но, к сожалению, в их обязанности не входило перепроверять данные, присланные из армий и фронтов. Информация из этих документов априори считалась правдивой и сразу использовалась в дальнейшей работе. Хотя другие отделы, напрямую связанные с действующей армией, часто перепроверяли донесения из войск, справедливо полагая, что в столь важном деле, как сбор информации, контроль излишним не бывает. Рискну предположить, что такой подход офицеров отдела Сапожкова к порученному делу был связан с двумя обстоятельствами. Во-первых, отдел не занимался оперативной работой, поэтому и требования к его результату не были жёсткими. Во-вторых, как свидетельствуют архивные источники, все его сотрудники были обычными армейскими командирами, не имевшими опыта не только в научной работе, но и службы в крупных войсковых штабах. На такие должности обычно направляли офицеров, непригодных к службе в действующей армии, но имевших боевой опыт. Кстати, и сам полковник Г.Я. Сапожков более года сражался на фронте, в 1942 г. награждён за личное мужество, но после тяжелого ранения был направлен на штабную работу.

Поэтому я далёк от мысли, что все офицеры, использовавшие материалы «Отчёта…» 5-й гв. ТА, знали, что данные из него не соответствуют действительности. Тем не менее отсутствие «фильтра» для отсева всякого рода непроверенной информации в отделах полковника Сапожкова и генерала Вечного снижало ценность разработок его сотрудников и явилось одной из главных причин продвижения мифа в научную среду (в академию БТ и МВ) и СМИ (сначала военные, затем гражданские).

Не менее интересной оказалась и технология внедрения мифа в широкие массы. Первыми историографами и Курской битвы, и Прохоровского сражения следует считать советских военных журналистов. Уже во второй половине июля 1943 г., после срыва операции «Цитадель», в центральных газетах появились очерки и статьи на эту тему участников и очевидцев боёв. Их авторы в основном описывали отдельные сражения и бои, героизм советских воинов, а также пытались обобщить некоторый опыт, полученный войсками. Особо следует остановиться на статье «Прохоровский плацдарм» (см. «Приложение. Документ 1») военного корреспондента, майора К.И. Буковского[826], напечатанной 29 июля 1943 г. в «Красной Звезде». Во-первых, в ней впервые в открытой печати было рассказано о событиях у затерянной на просторах Центрального Черноземья крохотной железнодорожной станции, ставшей впоследствии символом мужества и трагизма. Во-вторых, она стала одним из важных источников распространения мифа о Прохоровке. Автор не участвовал непосредственно в этом сражении, вся изложенная им информация была почерпнута в основном из общения с командованием 5-й гв. ТА, высокопоставленными политработниками и офицеров её штаба. Поэтому основные тезисы статьи, составившие впоследствии каркас легенды о Прохоровском танковом сражении, почти в точности повторяют мысли из послевоенных книг и статей П.А. Ротмистрова и его соратников. Главные: армия сосредоточилась скрытно, враг не ожидал столь мощного удара, атака наших танкистов оказалась сквозной, сражение стало небывалым по размаху, «определившим собой провал всего июльского наступления немцев на белгородско-курском направлении». После окончания боевых действий прошло лишь две недели, только завершила свою работу комиссия Г.М. Маленкова, расследовавшая высокие потери танкистов, вероятно, поэтому ещё не все аспекты мифа были отточены. Например, в статье представлены не столь фантастические цифры численности немецких танков, участвовавших в якобы лобовом столкновении 12 июля 1943 г. (всего около 400), указаны очень скромные (почти реальные) потери немцев (свыше 100 боевых машин) и главное – сражение у Прохоровки названо лишь «одним из крупнейших в этом году». Напомню, что в направленном в Москву буквально через несколько дней отчёте штаба 5-й гв. ТА будут указаны совершенно иные данные: в бою участвовало 700 немецких танков, потери врага выросли от 350 до 400, а бой 12 июля стал «величайшим сражением в истории Отечественной войны»[827].

В ряде публикаций, а также на интернет-форумах часто встречается утверждение о том, что широкая советская общественность узнала о Прохоровке только через 10 лет из книги полковника И.И. Маркина «Курская битва» [828], вышедшей в 1953 г. Однако это не совсем так. Первой работой, ставшей доступной гражданской аудитории, в которой довольно подробно излагался ход Курской битвы, в том числе и события под Прохоровкой, стала небольшая книга (можно сказать, брошюра) группы военных историков Генштаба «Битва под Курском. Краткий очерк»[829], опубликованная в 1945 г. тем же Военным издательством НКО (Воениздат), который чуть позже выпустит в свет работу И.И. Маркина[830]. Это исследование было рассчитано на широкую аудиторию и имело достаточно большой тираж. И сегодня с ним можно свободно познакомиться не только в столичных, специализированных, но и областных публичных библиотеках России. В его основу были положены всё те же материалы, подготовленные офицерами отделов по изучению и использованию опыта войны, в том числе и о действиях 5-й гв. ТА в июле 1943 г. Поэтому не мудрено, что сражение в районе Прохоровки оценивалось в нём как «невиданное по своему размаху», в котором участвовало 1500 танков[831].

Книга И.И. Маркина «Курская битва» 1953 г. издания не несла ничего принципиально нового. Подготовленная на скудной базе пропагандистских источников, таких как статьи из газеты «Правда», сборник И.В. Сталина «О Великой Отечественной войне Советского Союза» и т. д., она почти полностью повторяла работу офицеров Генштаба со всеми её ошибками и преувеличениями в оценках отдельных событий. Главной её особенностью было то, что благодаря её появлению миф о грандиозном событии под Прохоровкой вышел на всесоюзную читательскую аудиторию, что позволило впоследствии придать ему статус официальной точки зрения. Тем не менее эта работа явились заметным событием в общественной жизни страны. В это время библиография о Курской битве была очень скудной, архивы для исследователей закрыты, поэтому информация из неё имела широкое распространение. Приведённые автором данные использовались и в научной, и в мемуарной литературе, а также в газетных и журнальных публикациях [832]. Особенно в преддверии праздников и знаменательных дат.

Исследователи редко обращают внимания на второе, переработанное издание труда И.И. Маркина, вышедшее в 1958 г., а ведь это была совершенно иная книга. Работа почти в два раза увеличилась в объёме и существенно изменилась по содержанию. Её отличительной особенностью и в то же время сильной стороной стало привлечение автором архивных советских боевых и трофейных документов. А также использование при описании хода боевых действий в районе Курска и особенно их итогов информации из мемуаров немецких генералов и фельдмаршалов. Для того времени этот подход был новаторским. Кроме того, в этом издании была ещё одна очень важная особенность. С середины 1950-х годов в военно-научной среде сторонников критического подхода к официальной оценке сражения за Прохоровку и численности бронетехники, участвовавшей в нём, становилось всё больше. И.И. Маркин эту тенденцию учёл, пассаж о 1500 танках из своей работы и удалил, что ясно показало – автор не был склонен к тиражированию мифов и искренне стремился к научному подходу при разработке данной темы. Даже если была опасность навлечь на себя гнев участников сражения, которые в то время занимали в Вооруженных силах СССР высокие посты.

Важным этапом в развитии легенды стал 1960 г. В это время выходят из печати воспоминания П.А. Ротмистрова о его участии в боях под Прохоровкой, в которых фигурировали данные из того самого «Отчёта…» его штаба. Авторитет маршала был высок, поэтому, хотя его книга, по сути, была брошюрой в несколько десятков страниц, она существенно укрепила легенду о «величайшем Прохоровском сражении» и дала новый толчок к её распространению. Воспоминания быстро были включены в пропагандистскую систему СССР и начали широко печататься во всесоюзных журналах и сборниках воспоминаний участников Курской битвы, которые активно готовились к изданию в преддверии 20-й годовщины событий на Огненной дуге. Авторы-составители отдельных книг не смогли соблюсти чувство меры. В одних и тех же изданиях по несколько раз повторялись «панегирики» сражению под Прохоровой. Оно называлось «небывалым по масштабу», «крупнейшим в истории Второй мировой войны» и обязательно – «в нём участвовало более 1500 танков и самоходных артустановок»[833]. Поэтому не случайно, когда встал вопрос об освещении событий 12 июля 1943 г. в очередном томе «Истории Великой Отечественной войны», его редакция использовала наряду с материалами отдела генерала П.П. Вечного публикации второй половины 1940-х и 1950-х гг. и воспоминания П.А. Ротмистрова. Причём, как мне рассказывал Г.А. Колтунов (член авторского коллектива), для редколлегии шеститомника было очень важно, что информация из всех трёх групп источников совпадала в главном – в оценке сражения, и в них фигурировала одна и та же цифра – 1500 танков. Это тогда было расценено как подтверждение её правдивости.

Таким образом, миф, созданный штабом 5-й гв. ТА в 1943 г., пройдя за 20 лет через основные каналы массовой информации СССР (сборник по обобщению опыта войны Генштаба, лекции в академии БТ и МВ, книгу группы офицеров Генштаба, публикации в гражданских средствах массовой информации и в мемуарной литературе), несколько подправленным был включен в третий том «Истории Великой Отечественной войны». Тем самым получил статус официальных данных. Поправки были несущественными. Вместо «величайшего в истории Отечественной войны» бои 12 июля назвали скромнее – «одно из самых напряжённых танковых сражений Великой Отечественной войны», при этом цифра 1500 танков и самоходных орудий осталась неизменной [834].

Если до этого момента в среде военных историков, преподавателей военных академий были сомнения в подлинности этой цифры (в неофициальной обстановке на эту тему велись жаркие споры), то теперь опровергать её было бесполезно и небезопасно для карьерного роста. Однако к концу 1950-х гг. сложилась неформальная группа высокопоставленных военных, которым не нравилась активность П.А. Ротмистрова и его сторонников по возвеличиванию командования 5-й гв. ТА в сражении под Прохоровкой таким сомнительным способом, как навязывание обществу дутых оценок и цифр. Например, как уже упоминалось выше, Маршал Советского Союза Г.К. Жуков вообще считал, что 12 июля 1943 г. у станции чего-то очень значимого, повлиявшего на результаты войны, не происходило. Он утверждал, что второстепенные и по размаху, и по масштабу боевые действия получили столь широкую известность лишь стараниями П.А. Ротмистрова, и призывал его быть скромнее. Довольно резкую отповедь бывшему командарму маршал включил даже в книгу своих мемуаров, хотя цензура её и не пропустила. Выброшенный тогда текст был опубликован в десятом (дополненном по рукописям автора) издании его книги воспоминаний[835]. Другие генералы действовали дипломатичнее, но не скрывали своего отрицательного отношения к подобному мифотворчеству. Это были уважаемые в армии и в народе люди, мнения которых было трудно не учитывать.

Почувствовав серьёзное недовольство среди соратников по оружию и прекрасно понимая, что их упрёки справедливы, П.А. Ротмистров уже в 1963 г. предпринимает попытку скорректировать цифру 1500 на 1200. В интервью, опубликованном в № 7 «Военно-исторического журнала», он снижает численность бронетехники своей армии, участвовавшей в бою юго-западнее Прохоровки, с 800 до 500, но делает это не резко, а постепенно. Павел Алексеевич, как и раньше, утверждал, что юго-западнее Прохоровки неприятель ввел в бой до 700 танков, а «войска первого эшелона 5-й гв. ТА, сражавшиеся непосредственно с этой группировкой, имели в своём составе немногим более 500»[836]. Следовательно, в этом районе во встречном танковом сражении должно было участвовать не 1500, как он утверждал ранее, а 1200 боевых машин. Но в «Отчёте…» армии написано, что всего обе стороны имели более 1600 бронеединиц, 100 – были направлены южнее Прохоровки (левый фланг армии), а где же ещё 300?

Чтобы не отвергать уже растиражированную цифру, Павел Алексеевич начинает выдвигать новую легенду о том, «что второй эшелон и резерв армии были задействованы для ликвидации создавшейся угрозы обхода противником обоих флангов». Следовательно, читатель должен был решить, что эти три сотни машин он мог направить или на свой правый фланг (в район х. Остренький, полоса соседней 5-й гв. А), или ввести в бой юго-западнее станции. Действительно, в течение 12 июля 1943 г. на оба фланга армии были выдвинуты три механизированные и две танковых бригады, а также отдельный танковый полк, имевшие в своём составе всего 234 танка. Но как же быть со следующими фактами?

Во-первых, о выдвижении части сил армии на другие направления отмечалось в «Отчёте…», и тем не менее тогда в 1943 г. это никак не повлияло на мнение Военного совета (и самого П.А. Ротмистрова), который утверждал, что во встречном сражении юго-западнее станции участвовало 1500 танков. Во-вторых, если согласиться с данными, приведенными в интервью, то получается, что на правый фланг армии были направлены 300 танков. Но в «Отчёте…» указано: в этот район ушли всего две бригады – механизированная и танковая[837], имевшие в строю всего 92 танка[838] (к тому же в боях они в этот день не участвовали). А где же ещё более 200 боевых машин? Учитывая, что «Отчёт…» и другие боевые документы, которые рассматриваются нами, находились тогда на секретном хранении, а бывшему командарму было необходимо выйти из щекотливой ситуации, сохранив лицо, он не гнушался никакими уловками и не опасался, что на его «жонглирование цифрами» кто-то сможет указать.

А о том, что к этому времени Павел Алексеевич был прекрасно осведомлен и о действительном положении дел 12 июля 1943 г. в полосе его армии и о нереальных цифрах, направленных его штабом вышестоящему командованию, свидетельствовали многие старшие офицеры и генералы, которым доводилось близко общаться с ним после войны. В конце 1990-х-начале 2000-х годов в музей в Прохоровке, где я работал заместителем директора по научной работе, не раз приезжали коллеги Павла Алексеевича по бронетанковой академии, её слушатели и при встрече с сотрудниками вспоминали, что в кругу профессионалов бывший командарм был более откровенным и точным в оценках происходившего в июльские дни 1943-го. Так, например, в 2008 г. в беседе со мной генерал-лейтенант Н.Г. Орлов вспомнил разговор, который завязался в ходе научного семинара по проблеме применения танковых войск в обороне, который проводился в 1963 г. под руководством П.А. Ротмистрова. Тогда маршалу задали несколько неудобных вопросов, в том числе и такие: «Какие причины повлияли на то, что 5-я гв. ТА, имея превосходство в бронетехнике, не смогла разбить противника 12 июля 1943 г.» и «Вы в своих мемуарах пишете, что противник под Прохоровкой в один день потерял 400 танков и самоходок. Эту цифру можно считать точной, или она выверялась на глазок, ведь поле сражения осталось за немцами?».

На что маршал ответил примерно следующее: «Планировали одно, а в действительности произошло иначе. Во-первых, артиллерия фронта нас фактически не поддержала, немцы не дали. Тяжелый самоходно-артиллерийский полк и истребительно-противотанковая бригада, выделенные для нашего усиления, не подошли. Во-вторых, два раза подряд меняли район развертывания ударных корпусов, в результате мы были вынуждены развертываться в теснине, а противник 11 июля занял удобную для обороны местность. В-третьих, наши танки уступали немецким, в армии было много лёгких. Поэтому остановили противника, понеся большие потери. В высоких потерях есть и моя вина как командующего. Я не настоял, времени не хватило, на том, чтобы перед переходом армии в контрудар была проведена нормальная артобработка переднего края, а при планировании использовались не только разведданные фронта, но и нам дали возможность провести разведку в полном объёме. Ведь нам говорили, что главные силы немцев действуют против армии Катукова, а оказалось иначе. В итоге мы не продвинулись вперед, не разбили корпус СС, но наметившуюся брешь надёжно прикрыли.

Что касается потерь немцев, то, откровенно говоря, эта цифра сложилась в штабе нашей армии из донесений частей. А ведь на переднем крае по одному танку часто стреляют орудия нескольких частей, и, подбив его, каждый доносит как свой успех. В результате на поле стоит один уничтоженный танк, а докладывали о 3–4, а то и с десяток».

Таким образом, сразу после Курской битвы штаб Ротмистрова сочинял небылицы о Прохоровке, чтобы сгладить горечь от крупной неудачи при вводе в бой армии, и стремился отвести от себя ответственность, а после войны всё пошло по накатанному пути. Командарм лишь изредка подправлял: для публики – краски посочнее и фантазии помасштабнее, а для тех, кто профессионально занимался военным делом, – беседы пооткровеннее.

К моменту выхода интервью 3-й том «Истории Великой Отечественной войны» был уже сдан в печать. Таким образом, с 1964 г. сложилась запутанная ситуация. Некоторые авторы, опираясь на последние высказывания П.А. Ротмистрова, в своих работах использовали цифру 1200 бронеединиц, хотя официально уже была названа – 1500. Причем новые данные приводили в статьях, направленных в адрес научной конференции, посвящённой 25-й годовщины победе в Курской битве, даже непосредственные её участники – Маршалы Советского Союза А.М. Василевский и К.С. Москаленко[839]. Игнорировать положение, когда в официальных изданиях фигурируют две разные цифры, к концу 1960-х годов было уже невозможно.

Поэтому из идеологического отдела ЦК КПСС руководству созданного в 1966 году Института военной истории Министерства обороны СССР поступило распоряжение: принципиально ничего не меняя, каким-то образом объяснить в научном издании, что обе цифры, по сути, верны. При этом никаких дополнительных исследований проводить не предполагалось. Другими словами – мифу о Прохорова надо было придать стройность и «осовременить». Решить эту непростую задачу было поручено полковнику Г.А. Колтунову. В своей части рукописи книги о Курской битве, которая была подготовлена вместе с коллегой по ИВИ МО СССР полковником Б.Г. Соловьёвым, он попытался найти компромисс между устоявшейся точкой зрения (1500 танков), новой информацией (1200) и мнением тех, кто отрицал значительный масштаб сражения.

Он разделил группировку противника в 700 танков, указанную П.А. Ротмистровым, на два района. Якобы это была общая численность 2-го тк СС, атаковавшего с юго-запада (до 500 танков) и 3-го тк (до 200), который двигался на Прохоровку с юга. Кроме того, он ясно указал, что в составе эсэсовского корпуса было три дивизии, и отмёл утверждение офицеров штаба 5-й гв. ТА об участии в боях за Прохоровку 11-й тд и мд «Великая Германия». Как рассказывал мне в 1999 г. Георгий Автономович, по его мнению, это могло несколько умерить пыл тех, кто считал обе версии Ротмистрова выдумкой. В то же время численность 5-й гв. ТА была оставлена в пределах тех цифр, что были указаны в «Отчёте…» её штаба: 800, при этом оговорили, что до 700 – действовали на «танковом поле», а 100 – в составе отряда Труфанова, южнее станции. Кроме того, он умолчал о бригадах, направленных в полосу 5-й гв. А. Это конечно могло вызвать недовольство бывшего командарма, но скандал разгореться не должен был. Так как в конце своего объяснения, Г.А. Колтунов чётко отметил: «Таким образом, юго-западнее Прохоровки с обеих сторон приняло участие в сражении до 1200 танков и самоходных (штурмовых) орудий, а южнее Прохоровки – до 300 бронеединиц. С учётом обоих районов в танковом сражении западнее и южнее Прохоровки приняло участие до 1500 бронеединиц».[840] Причём, чтобы снизить значимость двух абзацев, в которых было изложена эта точка зрения, авторы разместили их не в основном тексте, а в виде сноски.

Всё это в комплексе сыграло свою роль, и с тех пор обе цифры получили официальное одобрение. Так возникла «обновленная» версия мифа о Прохоровке, которая продолжает в той или иной мере присутствовать в исследованиях и публикациях российских историков до сегодняшнего дня. Причин несколько. В конце XX в. начался естественный процесс ухода от активной деятельности советских военных историков, смену же им квалифицированных специалистов, способных воспринять всё лучшее, что было создано, и двинуться вперёд, подготовить сразу не удалось в связи с развалом СССР и начавшимися социальными потрясениями. Кроме того, развитие исторической науки подразумевает поиск и ввод в научный оборот новых документальных источников, работать же в архивах дело дорогостоящее, очень трудоёмкое и кропотливое, не каждому по плечу. Поэтому авторы значительной части изданий, из которых сегодня молодое поколение россиян узнаёт о нашем прошлом, идут по проторенной дорожке: комментируют уже опубликованные факты без должного изучения ситуации на фронтах и имеющихся материалов, подгоняя их под свое видение проблемы. Так теперь создаются уже новые легенды и мифы Огненной дуги.

Один из важных аспектов истории Курской битвы, который слабо освещён в отечественной историографии, является проблема планирования наступательной операции «Полководец Румянцев», которая проводилась на её втором этапе. Современное состояние историографии не даёт однозначного ответа на вопрос, почему Ставка ВГК при наличии значительного численного превосходства советских войск и благоприятной конфигурации линии фронта, отказалась от проведения в начале августа 1943 г. операций на окружение сил левого крыла ГА «Юг» (4-я ТА и АГ «Кемпф»).

Следует подчеркнуть, что и советские, и российские учёные сравнительно мало уделяли и уделяют внимания контрнаступлению Красной Армии летом 1943 г. Подтверждением этого может служить тот факт, что за минувшие более чем 70 лет не издано ни одного отдельного крупного научного труда по данной тематике. Тем не менее в советский период книг и статей по этой проблематике выходило больше, чем сегодня. Поэтому обратимся к работам, изданным до 1991 г., чтобы понять, как их авторы объясняли отказ советской стороны от попытки повторить Сталинградский триумф в районе Харькова.

Наиболее востребованным трудом, который широко используют большинство исследователей битвы под Курском, являются воспоминания непосредственного участника разработки Белгородско-Харьковской наступательной операции, с мая 1943 г. начальника оперативного управления Генерального штаба РККА, генерала армии С.М. Штеменко. Первый аргумент, который автор приводит, объясняя причину отказа от плана окружения, – нахождение в этом районе значительных силы противника. «Здесь сидели 4-я немецкая танковая армия и так называемая оперативная группа «Кемпф», – подчеркивает он. – В общей сложности – 18 дивизий, в т. ч. 4 танковые»[841].

Безусловно, группировка противника, противостоявшая Степному и Воронежскому фронтам, не была слабой, но, судя по архивным источникам, утверждать, что её силы были «очень велики», явное преувеличение. Начавшееся 12 июля 1943 г. наступление советских войск в районе Орла, а затем и в Донбассе вынудили командование сухопутных сил Германии направить в эти районы наиболее боеспособные формирования из-под Харькова и Белгорода. Особенно существенные силы были изъяты из состава 4-й ТА генерал-полковника Г. Гота. Так, во второй половине июля для усиления ГА «Центр» из её 48-го тк в орловскую дугу было переброшено самое сильное соединение ГА «Юг» – мд «Великая Германия» с батальоном новых танков «пантера», а для усиления обороны против наступавших войск Южного и Юго-Западного фронтов, в район Донбасса были направлены весь 2-й тк СС, 3-я тд 48-й тк и тд СС «Викинг» из последнего резерва ГА «Юг» – 24-й тк. Кроме того, 10 июля 1943 г. англо-американские войска высадились на Сицилии, в связи с чем в Италию была спешно переброшена треть сил корпуса СС – мд СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер» без техники. Кроме того, потенциальная угроза высадки англо-американского десанта не только оттягивала на себя силы с востока, но и не давала Германии направлять сюда существенное подкрепление из Европы. Таким образом, «бронированный кулак» 4-й ТА, сформированный к началу июля 1943 г. из 9 танковых и моторизованных дивизий для удара на Курск, к этому времени был распылён. На это обращал внимание и штаб Воронежского фронта в отчёте об операции «Полководец Румянцев»: «Благодаря развитию активных наступательных действий Красной Армии на других фронтах немцы не могли усилить свои войска против Воронежского фронта свежими соединениями… а наоборот, некоторые танковые дивизии с участка Воронежского фронта перебросили на другие фронты. Тем самим немецкие войска не были готовы к предстоящим наступательным действиям войск Воронежского фронта»[842].

А теперь, чтобы понять уровень боеспособности оставшихся танковых соединений 4-й ТА, которая действовала перед Воронежским фронтом, обратимся к трофейным источникам из Национального архива США. На 2 августа 1943 г. в её составе было три дивизии (6-я, 11-я и 19-я тд) и несколько отдельных подразделений, в которых в общей сложности насчитывалось в строю 206 бронеединиц (156 танков и 55 штурмовых орудий)[843], а в АГ «Кемпф», которая оборонялась перед Степным фронтом, на 3 августа числилось всего 112 танков и самоходок (9 «тигров», 103 штурмовых орудия и САУ ПТО «Хорниссон»)[844]. Итого 318 единиц бронетехники. Причем 202-й дивизион штурмовых орудий (31 StuG) 4-й ТА находился на её левом фланге, в полосе 7-го ак, который на первом этапе операции непосредственного участия в отражении удара войск Ватутина не принимал. Кроме того, в первых числах августа 1943 г. в полосу 4-й ТА подошла 7-я тд, имевшая в строю 64 танка. Однако ни командование армии, ни командование ГА «Юг» использовать её по своему усмотрению не могли, т. к. до 3 августа включительно она находилась в резерве ОКХ и подчинялась только Берлину. В отечественной военно-исторической литературе встречается упоминание о том, что перед ударом на Харьков командующий АГ «Кемпф» генерал В. Кемпф получил 3-ю тд. Действительно, 2 августа такое сообщение в штаб его группы поступило[845], но, во-первых, Берлин подчинил её ГА «Юг» для обеспечения левого фланга 4-й ТА, во-вторых, первые эшелоны с войсками этой дивизии начали прибывать в Харьков только 5 августа 1943 г.[846], т. е. уже в разгар советского наступления, а в бой вступать только через два дня. Таким образом, перед операцией «Полководец Румянцев» на левом фланге ГА «Юг» фактически находилось в строю всего 397 танков и штурмовых орудий. Для сравнения, на 31 июля 1943 г. численность танков только в Воронежском фронте составляла 1753, из которых лишь 245 находилось в ремонте[847], а к началу операции число его бронетехники заметно увеличится.

В значительной степени обескровлены были и пехотные соединения армии Гота. Об этом трофейные источники тоже наглядно свидетельствуют. Вот, например, в каком состоянии находилась одна из двух пехотных дивизий 48-го тк за неделю до начала советского наступления. «Боевой состав 332-й пд приведён в готовность, дивизия остро нуждается в пополнении, поскольку ей назначен более широкий участок фронта, – отмечается в корпусном журнале боевых действий за 31 июля. – Каждый полк имеет нехватку 500–700 человек, включая штабы и роты тяжёлого вооружения… Согласно донесению армии в группу армий, 332-я пд в настоящее время не пригодна даже для обороны (!). Выделяемый ей широкий фронт ни в коем случае не удастся надежно прикрыть от проникновения разведгрупп противника. Дивизия потеряла в прошлых боях 3455 человек, 11 ручных пулеметов, 51 станковый пулемет и 39 миномётов. Поэтому командованию корпуса очевидно, что использование одной только 57-й пд не даёт гарантий против не вполне ясных планов противника, хотя эта дивизия находится в лучшем состоянии»[848]. Такие же проблемы испытывали и войска АГ «Кемпф». Например, в ориентировке её 11-го ак утром 3 августа 1943 г. отмечено: «320-я пд крупных боёв не вела, ограничивалась контратаками плацдарма [у с. Нижний Олыианец. – В.З.] отдельными штурмовыми группами…. Наши войска в этом районе сильно истощены. И слабо готовы даже для обороны»[849]. Приведенные выше цифры и данные взяты из трофейных источников, поэтому возникает вопрос: знало ли командование Воронежским фронтом о тяжёлом положении соединений ГА «Юг», находившихся перед ним? Документы из ЦАМО РФ подтверждают должную степень его информированности. «Дивизии противника были потрёпаны и не пополнены»[850], – отмечено в докладе 6-й гв. А, которая была развёрнута на направлении главного удара этого фронта. Подобные утверждения встречаются и в документах штаба 1-й ТА, которая вводилась в прорыв в полосе 6-й гв. А: «После наступательных и оборонительных боёв при отходе на старый рубеж обороны дивизии противника имели значительные потери и к началу нашего прорыва пополнились лишь частично. Их укомплектованность – до 50–60 % как в личном составе, так и в материальной части»[851].

По советским данным, группировка 4-й ТА и АГ «Кемпф» насчитывала примерно 200 000 солдат и офицеров (боевой состав), до 600 танков и 3000 орудий[852]. Цифра явно завышенная. Тем не менее, если даже принять её за основу и сопоставить с данными по Воронежскому и Степному фронтам, соотношение окажется: по людям 3,2:1, по танкам 4,0:1, по артиллерии 4,0:1[853] в пользу советских войск. Подчеркнём, что эти цифры были известны советской стороне уже на стадии разработки плана «Полководец Румянцев». Поэтому трудно согласиться с выводом С.М. Штеменко о том, что боевая мощь 4-й ТА и АГ «Кемпф» расценивалась и руководством фронтов и Ставкой ВГК в качестве непреодолимого препятствия для проведения операции на окружение. Кроме того, уместно напомнить, что конфигурация линии фронта в районе Белгорода, как и в случае проведения операции «Кольцо» под Сталинградом, благоприятствовала нанесению концентрических ударов. Войска Ватутина охватывали белгородско-харьковский выступ с северо-запада, а силы Конева с востока имели перед своим фронтом реку Северский Донец, которая в случае окружения позволяла им удерживать оборонительную часть своего фронта без привлечения значительных сил.

А теперь обратимся ко второму аргументу, приведенному в книге С.М. Штеменко. «Полагалось также иметь в виду мощную, двухполосную оборонительную систему врага, – отмечает автор, – создание которой началось ещё в марте. Первоначально это был исходный рубеж для наступления, а в конце июля его приспособили на случай наших ударов»[854]. Имеющиеся сегодня в распоряжении исследователей рассекреченные советские документы и трофейные источники позволяют вполне объективно оценить состояние обороны германских войск в этом районе. «Удерживая важные в тактическом отношении высоты перед фронтом армии, – отмечается в отчёте штаба 6-й гв. А, – противник не успел закрепиться на них: огневые позиции и наблюдательные пункты в инженерном отношении были плохо оборудованы, орудия стояли на открытых площадках, плохо замаскированные, окопов полного профиля не было, имелись лишь щели для живой силы»[855]. В другом документе её штаба уточняется: «Благодаря тому, что оборонительная полоса противника была относительно слабой, наши войска… имели хороший темп наступления»[856]. Эта оценка подтверждается и другими архивными источниками, и самим ходом боевых действий. Например, в докладе командования Степного фронта об инженерном обеспечении Белгородско-Харьковской операции приводится достаточно подробный анализ обороны войск АГ «Кемпф», противостоявших ему: «Немецко-фашистское командование, переоценив собственные силы и средства и недооценивая силу Красной Армии в период своего наступления, вопросам закрепления местности на захваченных рубежах и в глубине не придавало серьёзного значения. В основу инженерных мероприятий положена противотанковая оборона. Основным видом средств усиления служили минно-подрывные заграждения. Всего выявлено и снято до 280 000 мин, фугасов и сюрпризов. На основном оборонительном рубеже (г. Белгород) минирование произведено сплошное с затратой 90 000 мин с плотностью до 900 мин на 1 кв. км». Несмотря на мощное минирование местности и правильную противотанковую ориентацию обороны, немецкая фортификационная система имела ряд существенных изъянов, которые предопределили её быстрый прорыв. «Слабыми звеньями инженерных мероприятий противника, – далее отмечается в документе, – являлись: отсутствие заранее подготовленных промежуточных рубежей, малая глубина обороны, подчас линейное расположение, особенно на промежуточных рубежах, создаваемых в период отхода, невысокая манёвренность инженерных средств, слабая насыщенность инженерными заграждениями промежутков между опорными пунктами, а также использование сапёрных частей в качестве пехоты»[857].

Трофейные источники рисуют ещё более плачевное состояние системы обороны германских войск и перед ударными группировками обоих фронтов (т. е. в полосе 52-го ак 4-й ТА), и на направлении вспомогательного удара (40-й и 27-й А) Воронежского фронта (48-го тк 4-й ТА). Вот выдержка изжурнала боевых действий 167-й пд 52-гоак за 2 августа 1943 г., которая оборонялась перед 5-й гв. А Воронежского и 53-й А Степного фронта: «В настоящее время дивизия остро нуждается в укреплении оборонительных сооружений на всём своем фронте. Поскольку сейчас оборудование позиций происходит очень медленно и далеко от завершения. Около 50 % переднего края имеют только простейшие одиночные стрелковые ячейки, даже не соединенные ходами сообщения. Многие из них не имеют маскировки. В случае, если 238-й сапбат будет постоянно, как это было в последнее время, использоваться в качестве пехоты, дивизия будет испытывать крайний дефицит в профессиональных сапёрах и вынуждена будет требовать выделения дополнительного санбата для полноценного минирования нейтральной полосы. К 3 августа 1943 г. удалось частично заминировать промежуточные рубежи в лес, непосредственно примыкающий к переднему краю, с обеих сторон шоссе, на отдельных участках севернее урочища Журавлиный лес и непосредственно восточнее Каменного Лога»[858].

К возведению второй полосы обороны 48-й тк приступил фактически только в последних числах июля, поэтому оборудовать её как требовалось ему не удалось. В его журнале боевых действий за 28 июля указано, что «командир корпуса приказал предпринять все необходимые меры, чтобы в укреплении обороны было использовано все гражданское население, персонал тыловых и штабных служб»[859]. А уже на следующий день отмечено: «Корпус попросил армию о помощи в проведении инженерных работ. Принимая в расчёт плохое состояние дорог, он попросил выделить в его распоряжение 515-й сапёрный батальон. Этот батальон необходим в первую очередь для ремонта мостов. Без этого корпус не сможет принять выделяемые ему на усиление танки, что имеет большое значение для обороны. Оперотдел штаба корпуса также обратился с соответствующими просьбами к квартирмейстеру»[860]. Однако провести серьёзную фортификационную работу или хотя бы приступить к ней, даже имея в распоряжении неделю до начала наступления советских войск, 48-й тк так и не смог. Начались дожди, и, как отмечено в журнале боевых действий за 29 июля, «дорожная сеть в полосе корпуса полностью утонула в грязи»[861]. Поэтому можно с уверенностью утверждать, что система обороны на левом фланге ГА «Юг» не была столь мощной и развитой, как утверждает С.М. Штеменко. Это показывают не только приведенные документы, но и бои 4 августа 1943 г. на правом фланге Воронежского фронта. В этот день дивизии первого эшелона 27-й А провели здесь разведку боем, в результате которой тремя усиленными батальонами без крупных потерь прорвали передний край 48-го тк и за считаные часы вошли в полосу его обороны на глубину от 2 до 4 км[862]. На исходе дня штаб армии, обобщив данные по всем дивизиям, подвёл следующие итоги силовой разведки: «…Передний край обороны был прорван на всем фронте армии. Прорыв обороны лишь отдельными батальонами объясняется тем, что начатое наступление оказалось для противника внезапным, передний край противника обороняли слабые части с малым количеством огневых средств»[863]. Таким образом, планомерная подготовка к наступлению, которую штаб 27-й А начал с 21 июля 1943 г.[864], принесла ощутимые результаты. Верно намеченное направление главного удара, где противник имел слабые силы и оборону, точно определенные стыки дивизий, скрытность при подготовке позволили армии в первый же день малыми силами достичь весомых результатов. Успех её боевой разведки – наглядное подтверждение тезиса о том, что первоначальный замысел операции по окружению белгородской группировки ударами по флангам АГ «Кемпф» (район Белгорода) и 4-й ТА (район ввода в прорыв 27-й А) имел большие шансы на успех. А переход в общее наступление войск двух фронтов хотя бы на 2–3 дня позже позволил бы им более тщательно подготовиться к нему.

Трудно согласиться и с третьим аргументом С.М. Штеменко: «Основные неприятельские силы располагались севернее Харькова и в случае необходимости могли опереться на этот обширный город как на своеобразную крепость»[865]. Действительно, как показали бои 11–22 августа 1943 г., противник смог опереться на Харьков как на мощную фортификационную систему и транспортный узел и существенно затормозить продвижение войск Степного фронта. Ещё 11 августа перед его войсками была поставлена задача: к исходу дня овладеть городом, но выполнить её удалось официально лишь к 23 августа. Этот аргумент против окружения северного фланга ГА «Юг» не подтверждается эмпирически, поскольку при проведении операции по разгрому 4-й ТА и АГ «Кемпф» данные войска не смогли отсрочить освобождение г. Харькова.

Подводя итоги, С.М. Штеменко делает вывод: «Короче говоря, окружение и последующая ликвидация белгородско-харьковской группировки немцев надолго приковали бы к себе большое количество наших войск, отвлекли бы их от наступления на Днепр и тем самым облегчили бы неприятелю возможность создания новой сильной обороны по правому берегу Днепра»[866]. Утверждение довольно спорное, поскольку одной из главных проблем вермахта в 1943 г. был острый дефицит новобранцев. Именно с этим обстоятельством было связано появление 13 января 1943 г. закона «О всеобщем использовании мужчин и женщин для обороны империи». Согласно этому документу зарегистрироваться для прохождения военной службы должны были мужчины в возрасте от 16 до 60 лет и женщины от 17 до 45 лет[867]. Доходило до того, что в качестве прислуги на зенитных батареях в тылу использовали 15-летних подростков[868]. В случае полного уничтожения белгородско-харьковской группировки «Восточный вал» на Днепре даже при создании новой сильной полосы обороны по правому берегу реки не мог представлять серьёзного препятствия для советских войск, поскольку оборонять его было бы некому. По мнению известного историка У. Ширера, эта проблема крайне остро встала уже в 1942 г. и была одной из ключевых при подготовке к Курской битве. Он пишет: «У немцев уже не осталось ресурсов – ни людей, ни орудий, ни танков, ни самолётов, ни транспортных средств, чтобы достигнуть тех целей, которые ставил Гитлер»[869]. Общее истощение людских ресурсов приводило к тому, что «пехоте постоянно не хватает качественного человеческого материала. В результате этот главный род войск не имеет достаточного количества рядовых, годных к выдвижению в командиры…»[870]. А в рапорте командующего 8-й немецкой армии (бывшая АГ «Кемпф») от 2 сентября 1943 г. отмечалось: «Я отдаю себе отчёт в том, что вновь прибывшие формирования страдают от недостатка выдержки и стойкости»[871]. Напомню, что войска ГА «Юг», после отхода от Харькова сохранив основные силы, тем не менее не смогли в дальнейшем удерживать свои позиции, и, как утверждает немецкий историк К. Типпельскирх, они были фактически разбиты и в спешке отступили за Днепр[872]. «К сегодняшнему утру численность личного состава 39-й пехотной дивизии сократилась до шести офицеров и 300 солдат», – доносило командование 8-й А от 2 сентября 1943 г.[873]

Дефицит живой силы полностью не развалил фронт ГА «Юг» по двум причинам. Во-первых, вермахт достаточно быстро отступал, спрямляя фронт. Во-вторых, группировки 4-й ТА и АГ «Кемпф» не были уничтожены и сохранили определенную боеспособность. Если бы они попали к плотное «кольцо», то оборона значительного участка (несколько десятков километров) на северном фланге ГА «Юг» могла просто рухнуть, как это произошло после Сталинграда зимой 1943 г. Создание белгородско-харьковского «котла» могло бы обернуться настоящей катастрофой для южного крыла всего Восточного фронта вермахта, поскольку у Германии уже не было возможности компенсировать столь существенные потери. Вот как описывал состояние немецких войск на советско-германском фронте осенью 1943 г. генерал К. Типпельскирх: «Примерно из 110 дивизий, сражавшихся в составе трёх групп армий, свыше одной трети были настолько ослаблены, что они обозначались на картах как дивизионные группы. Это означало, что численность каждой из дивизий уменьшилась до нескольких неполных батальонов…»[874].

Таким образом, доводы С.М. Штеменко о бесперспективности окружения белгородско-харьковского выступа, выглядят неубедительно, поскольку полная ликвидации группировки, удерживавшей его, явилась бы сильным ударом по ГА «Юг», т. к. вся оборона правого берега Днепра оказалась бы под вопросом.

Анализ имеющихся сегодня в распоряжении исследователей документов и материалов, на наш взгляд, позволяет предположить, что ключевым фактором, повлиявшим на решение Ставки ВГК отказаться от ликвидации противника в районе Белгорода и Харькова путём окружения, было отсутствие у И.В. Сталина уверенности в наличии двух важных условий для этого.

Во-первых, вызывало сомнение профессиональное мастерство старшего и высшего командного звена, имевшего лишь ограниченный опыт успешной реализации операций по окружению крупных сил вермахта.

Во-вторых, отсутствовал необходимый для таких задач «инструментарий». Именно в этот момент шла работа по совершенствованию штата, испытывались методы боевого применения и управления нового для Красной Армии типа объединений – танковых армий однородного состава. Именно они должны были играть ключевую роль при развитии успеха стратегических операций, прежде всего при окружении больших вражеских группировок. Возможно, именно поэтому, несмотря на существенные успехи Красной Армии под Курском и в последующем на Украине, с момента окончания Воронежско-Касторненской операции (февраль 1943 г.) и до событий под Корсунь-Шевченковским (февраль 1944 г.) советские войска не провели ни одного крупного окружения, хотя предпосылки для этого имелись. Такое положение можно объяснить не отсутствием достаточных сил и средств, а принципиальной позицией Верховного главнокомандующего, который скептически относился к ним. Подтверждением того, что И.В. Сталин не просто не поощрял, а резко пресекал попытки командования Красной Армии проводить подобные операции, свидетельствует его разговор во время Орловской наступательной операции в августе 1943 г., то есть в момент завершающей фазы планирования удара на Харьков, о котором вспоминал Маршал Советского Союза Г. К. Жуков. «Когда мы с А.И. Антоновым и А.М. Василевским докладывали Верховному о возможности окружения в районе Орла группировки противника, – пишет маршал, – для чего надо было значительно усилить левое крыло Западного фронта, И. В. Сталин сказал:

– Наша задача скорее изгнать немцев с нашей территории, а окружать их мы будем, когда они будут послабее… Мы не настояли на своём предложении, а зря. Надо было твёрже отстаивать свою точку зрения: наши войска тогда уже могли проводить операции на окружение и уничтожение»[875].

О том, что И.В. Сталин давал подобного рода распоряжения и при планировании операции «Полководец Румянцев», свидетельствует и Маршал Советского Союза К.С. Москаленко, летом 1943 г. генерал-лейтенант, командующий 40-й А Воронежского фронта: «Мне вспоминается совещание в землянке командующего 6-й гв. А генерала Чистякова, на котором обсуждались вопросы планирования контрнаступления советских войск. Участвовавший в совещании заместитель Верховного главнокомандующего Г. К. Жуков предлагал основной удар нанести силами 6-й и 5-й гвардейских армий, непосредственно в лоб главной группировки противника. В полосах этих армий намечалось ввести в сражение 27-ю А генерала Трофименко из 2-го эшелона фронта. Поскольку такое направление удара могло привести лишь к выталкиванию противника, мной было предложено нанести более глубокий удар с учётом и 40-й А с тем, чтобы окружить и уничтожить крупную немецкую группировку в районе Харькова. Но моё предложение не получило поддержки у представителя Ставки. Он сослался на прямое указание Ставки, требовавшей нанести удар на указанном направлении»[876]. Об отсутствии у И.В. Сталина уверенности в способности командования действующей армии успешно проводить столь сложные операции даже небольшого масштаба свидетельствует и решение о нанесении фронтального удара 12 июля 1943 г. юго-западнее Прохоровки двумя гвардейскими армиями, а не отсечении ударного клина 2-го тк СС между р. Псёл и ур. Сторожевое. Верховный главнокомандующий, обеспокоенный неспособностью руководства Воронежским фронтом окончательно остановить движение 2-го тк СС и опасаясь его прорыва через третью армейскую полосу обороны, решил «раздавить танковым катком» 5-й гв. ТА три дивизии СС, вместо того чтобы попытаться окружить часть их сил в «бутылочном горлышке» у этой станции. Хотя к началу Курской битвы Красная Армия не только располагала существенными резервами для проведения операций по окружению (и Степной фронт, и ряд резервных армий), но и имела в своём арсенале «инструмент», который уже был опробован во время окружения противника под Сталинградом, – механизированные и танковые корпуса. Хотя, безусловно, они были слабее танковых армий, но к августу 1943 г. они уже превратились, как говорили на фронте, в «консервный нож», эффективно вскрывавший немецкую оборону при должной поддержке артиллерии и пехоты. Наглядным примером стали успешные действия 1-й и 5-й гв. ТА в операции «Полководец Румянцев». Хотя их потенциал не был полностью раскрыт, и вместо окружения противника их использовали лишь для его разгрома.

Позиция И.В. Сталина основывалась на неудачном опыте нашей армии в предыдущий период. Ведь ряд крупных операций по окружению противника в 1942 г., за исключением Сталинграда, и даже в первой половине 1943 г. заканчивались неудачно или приносили относительно скромный результат. Например, «Демянский плацдарм» был деблокирован и успешно удержан противником, хотя действовавшие в нём германские войска понесли существенные потери, а при проведении Воронежско-Касторненской операции дивизиям ГА «Б» удалось выскользнуть из «котла». Как известно, большие проблемы возникали при окружении и уничтожении группировки Паулюса. Однако, на наш взгляд, это не оправдывает отказ от окружения противника под Харьковом в августе 1943 г., поскольку командование Красной Армии быстро училось, набирало опыт, совершенствовало своё мастерство и уже могло решать задачи по созданию «котлов» с применением крупных танковых формирований.

Неуверенность советской стороны в своих силах и просчёты разведки, которые сделали возможным переоценить группировки противника (в августе 1943 г.), имели существенные последствия. Эти просчёты сказались как в ходе оборонительной фазы Курской битвы (под Прохоровкой), так и в ходе августовского наступления. В результате Красная Армия понесла существенные и, по мнению ряда исследователей, неоправданные потери. Так, например, в ходе 10 часов боя 12 июля 1943 г. в районе Прохоровки 5-я гв. ТА потеряла 359 танков и САУ, или 53 % от введенных в бой, что фактически обескровило армию[877]. Принятие решения о «выдавливании» противника из района Белгорода и Харькова также привело к крупным потерям Воронежского и Степного фронтов. За 21 сутки операции они лишились 255 566 человек[878], причём среднесуточные потери войск генерала армии Н.Ф. Ватутина составили 7490 человек [879] и оказались значительно выше, чем у советских фронтов при окружении армии Паулюса, в том числе Юго-Западного, которым он тогда командовал. По нашему мнению, отказ от окружения белгородско-харьковской группировки не был оптимальным решением. Возможности для его успешной реализации у советской стороны были, а вражеские соединения, оставившие этот район в конце августа 1943 г., не были разгромлены и впоследствии сыграли важнейшую роль в боях на восточной Украине, и особенно в районе Днепра и под Киевом.

При изучении любых боевых операций действующей армии важнейшей информацией для понимания их сути и результатов являются развернутые данные о боевом и численном составе участвовавших войск. При отсутствии этой информации говорить о глубоком и всестороннем анализе невозможно. К сожалению, несмотря на десятилетия, минувшие с момента победоносного завершения советским народом Великой Отечественной войны, достоверных сведений о силах Красной Армии в ряде крупных операций нашим учеными выявить не удалось. Это относится и к наступлению на белгородско-харьковском направлении Воронежского и Степного фронтов в августе 1943 г. Как и ликвидация орловской дуги, успешные действия советских войск по разгрому левого фланга ГА «Юг» 3-23 августа 1943 г. все послевоенные годы находились как бы в тени оборонительной фазы Курской битвы, которая изучалась и изучается активно и в России, и за рубежом.

Советские военные историки не раз обращались и к теме завершающего этапа битвы под Курском, и к анализу данных о боевом составе фронтов, привлекавшихся для операции «Полководец Румянцев». Результаты их исследований публиковались в том числе и в открытой печати. Однако, во-первых, в их работах обычно приводились общие сведения о численном составе войск Воронежского и Степного фронтов[880], без разбивки по армиям и по корпусам. Поэтому с ними работать крайне сложно: трудно анализировать планы командования фронтом, адекватность задач, ставившихся перед войсками, и развитие событий на отдельных направлениях.

Во-вторых, цифры, приводимые в научных изданиях советского периода историографии Курской битвы, заметно разнятся с, например, информацией штаба Воронежского фронта, которая сегодня стала доступна для исследователей. Например, в труде «Курская битва» под редакцией генерал-майора И.В. Паротькина утверждается, что его общая численность на 1 августа 1943 г. составляла 693 554 человека, в том числе боевой состав – 458 167[881]. Если же мы обратимся к рассекреченным документам его отдела укомплектования, хранящимся в фондах ЦАМО РФ, то на 31 июля 1943 г. в них указано на 57 000 человек меньше, чем в книге. Разница существенная, она превышает общую численность некоторых его армий, участвовавших в августовском наступлении. Причем, как свидетельствуют те же источники, с 31 июля по 2 августа 1943 г. фронт столь значительного пополнения не получал и в этот период ему не были подчинены иные соединения и объединения, кроме тех, что находились в его составе на 31 июля 1943 г. Можно предположить, что авторы исследования включили в эту цифру 4-ю гв. А, которая на втором этапе операции «Полководец Румянцев» была передана фронту и принимала участие в наступлении. Однако приказ о переброске под Белгород она получила лишь 8 августа 1943 г. и через неделю[882] полностью сосредоточилась в этом районе, а до этого момента находилась в прямом подчинении Ставки ВГК. Следовательно учитывать её при подсчёте сил Воронежского фронта перед наступлением нельзя.

В-третьих, в отдельных публикациях можно найти подробные цифры наличия бронетехники в танковых соединениях и объединениях Воронежского фронта перед операцией «Полководец Румянцев». Хотя для отечественных исследований крупных битв и сражений советского периода это не характерно. Например, в книге Г.А. Колтунова и Б.Г. Соловьева «Курская битва»[883] приведены данные о наличии танков в 1-й и 5-й гв. ТА, но использовать их затруднительно. По 1-й ТА авторы отметили, что данные приведены только по машинам «в строю» (т. е. исправным), но не указали, на какое число, дав расплывчатую формулировку: «к началу контрнаступления». В конце июля Воронежский фронт только закончил тяжелейшую Курскую оборонительную операцию. Ремонтный фонд бронетехники у него был большим, и, как мы увидим ниже, каждый день число танков в соединениях менялось существенно, сразу на несколько десятков единиц. Почему авторы не учли это обстоятельство и не уточнили дату – не ясно. Цифры, приведенные по 5-й гв. ТА, для анализа сил на первом этапе операции использовать тоже нельзя, так как они даны на 3 августа 1943 г. (т. е. на день, когда армия была введена в бой), но без уточнения – на утро или вечер, когда её корпуса уже понесли потери. Воронежский фронт был самым сильным стратегическим объединением не только в сравнении со своим соседом – Степным фронтом, с которым в начале августа 1943 г. его войска приступили к реализации плана «Полководец Румянцев», но и среди всех пяти советских фронтов, перешедших в общее контрнаступление в середине июля 1943 г. Сегодня значительный массив документальных источников о боевых действиях в августе 1943 г. в районе Белгорода и Харькова, хранящихся в ЦАМО РФ, оцифрован и с ним можно работать на сайте «Память народа», кроме документов отделов укомплектования, которые по-прежнему выдаются исследователям только непосредственно в читальном зале архива. Поэтому считаю, что обнаруженные в ЦАМО РФ недавно рассекреченные данные о боевом составе Воронежского и Степного фронтов и их армий перед началом Белгородско-Харьковской наступательной операции, на основе которых подготовлена эта статья, будут полезны и значимы для изучения не только данной операции, но и Курской битвы в целом.

В ходе событий на Огненной дуге Воронежский фронт возглавлял генерал армии Н.Ф. Ватутин, который был назначен на эту должность 22 марта 1943 г., а в командование вступил через пять суток. В это время его войска только завершили неудачную и кровопролитную Харьковскую оборонительную операцию, поэтому были значительно обескровлены и измотаны. Во многом благодаря большой и кропотливой работе Н.Ф. Ватутина, его настойчивости и целеустремленности к началу июля 1943 г. фронт стал мощнейшим объединением действующей армии и сыграл важную роль в событиях коренного перелома в войне.

К 5 июля 1943 г. в его состав входили шесть общевойсковых (6-я и 7-я гвардейские, 38-я, 40-я и 69 А), одна танковая (1-я) и одна воздушная армии (2-я), резервные – стрелковый (35-й гвардейский) и два танковых (2-й и 5-й гвардейские) корпуса, а также части тыла и боевого обеспечения. Он имел общую боевую численность: 417 451 военнослужащий, 1578 танков, 4281 орудие калибра 45 – 203 мм, 118 зениток (76-мм, 85-мм), 471 – 20-мм, 25-мм, 37-мм, 6437 миномётов (50-мм, 82-мм, 120-мм), а также 265 реактивных установок[884]. Этими силами и средствами он встретил войска ГА «Юг», перешедшие в наступление на Курск по плану «Цитадель». Весной, при разработке летней кампании 1943 г., Ставкой ВГК был допущен просчёт в определении места нанесения противником главного удара[885]. Предполагалось, что основными силами вермахт перейдет в наступление из Орловской дуги против Центрального фронта. В действительности же его главная группировка была сосредоточена в районе Белгорода, перед войсками Ватутина. Поэтому силы и средства, выделенные генералу армии для обороны, оказались недостаточными. Из-за этого в течение первой и второй декады июля Воронежский фронт, получая существенное усиление, несколько раз менял свой состав. Первая часть стратегических резервов – подвижные соединения начали прибывать уже 8 июля 1943 г. (10-й и 2-й тк), а 9-10 июля подошли уже сразу две армии: 5-я гв. А и 5-я гв. ТА[886]. До середины месяца дополнительно он получил ещё две общевойсковых армии – 27-ю и 47-ю, а также 14 частей и тактических соединений (боевых и тыловых)[887].

16 июля 1943 г. Н.Ф. Ватутин, по распоряжению Ставки ВГК, передал Степному фронту, подошедшему в район Прохоровка – Короча, 69-ю и 7-ю гв. А вместе с их полосами обороны. Это стало последним крупным изменением боевого состава Воронежского фронта в преддверии операции «Полководец Румянцев».

О замысле наступления на Белгород и Харьков генерал армии С.М. Штеменко, ставший в мае 1943 г. начальником оперативного управления Генерального штаба, после войны вспоминал: «Операция делилась на два этапа. Сначала намечалось нанести поражение немецко-фашистским войскам [4-я ТА и АГ «Кемпф». – В.З.] севернее, восточнее и южнее Харькова, что составляло 1-й её этап. А затем, на 2-м этапе, предусматривалось освобождение самого Харькова, и этим, по существу, завершалась вся Курская битва. Основные силы Воронежского и Степного фронтов составляли шесть общевойсковых армий (6-я и 5-я гвардейские, 53-я, 69-я, 7-я гвардейская и 57-я), две танковые (1-я и 5-я гвардейская) и две воздушные армии (2-я и 5-я). Ударами с севера, северо-востока и с востока им предстояло уничтожить противника на подступах к Харькову. При этом танковые армии и ещё один корпус [1-й механизированный 53-й А. – В.З.] предназначались, чтобы расколоть вражескую группировку с севера на юг в направлении Богодухов, Валки, Новая Во дол ага и перехватить все пути отхода противника из Харькова на запад и юго-запад. Одновременно наносился второй, тоже очень сильный удар двумя общевойсковыми армиями (40-й и 27-й) и тремя танковыми корпусами (10-м, 4-м гвардейским и 5-м гвардейским) в общем направлении на Ахтырку. Этим обеспечивались наши главные силы с запада и изолировался район Харькова от притока резервов противника… В итоге выполнения задач 1-го этапа операции, то есть после разгрома врага на подступах к Харькову, создавалась новая группировка наших сил, обеспечивающая достижение конечной цели операции. Вместе с тем часть войск должна была находиться в готовности для нанесения удара на Полтаву»[888]. Подробный учет численности боевого состава войск отделами укомплектования штабов советских фронтов велся по пятидневкам и представлялся командованию в виде развёрнутой ведомости. По Воронежскому фронту эти документы за весь период Курской битвы в ЦАМО РФ сохранились в полном объеме. Ближайшим отчетным днем перед началом наступления было 31 июля 1943 г., поэтому дальнейший анализ боевого состава (без тыловых частей и частей боевого обеспечения) войск Ватутина будем проводить с опорой именно на эту ведомость с привлечением некоторых данных из иных документальных источников.

Итак, к концу июля основу фронта составляли шесть общевойсковых армий: 5-я гвардейская – генерал-лейтенанта А.С. Жадова, 6-я гвардейская – генерал-лейтенанта И.М. Чистякова, 27-я – генерал-лейтенанта С.Г. Трофименко, 38-я – генерал-лейтенанта Е.Н. Чибисова, 40-я – генерал-лейтенанта К.С. Москаленко и 47-я – генерал-майора П.М. Козлова[889], которые на 31 июля 1943 г. состояли из 34 стрелковых дивизий. Самой сильной была 5-я гв. А, имевшая общую численность боевого состава 80 022 бойца и командира[890], затем шла 6-я гв. А – 62 163[891], 47-я А – 61 226[892], 27-я А – 58 283[893], 38-я А – 46 175[894], а 40-я А являлась самой малочисленной, располагавшей 41 378 военнослужащими[895].

Значительный отрыв армии Жадова по численности объясняется рядом факторов, но основной – один: она находилась на направлении главного удара фронта, и именно в её полосе должна была вводиться подвижная группа, состоявшая из двух танковых армий. Поэтому в ней было больше основных стрелковых соединений – 7 (6-я гв. и 9-я гв. вдд, 13-я гв., 42-я гв. 66-я гв., 95-я гв. и 97-я гв. сд)[896], а у остальных – от 4 до 6. Хотя средняя численность дивизий 5-й гв. А была не самой высокой. Всего в боевом составе её стрелковых войск числилось 41 289 человек[897], то есть на дивизию приходилось в среднем 5898 человек, в то время как, например, в 40-й А на 2301 человека больше, т. е. разница почти в стрелковый полк. Впервые после зимней кампании 5-я гв. А в полном составе была введена в бой 12 июля 1943 г. в районе ст. Прохоровка, по несла существенные потери[898] и после этого сражения продолжила участвовать в боевых действиях по вытеснению войск ГА «Юг» на исходные рубежи. Аза короткую 10-суточную паузу между завершением Курской оборонительной операции и началом наступления на Харьков пополнить её дивизии даже до уровня, с которым они пришли на Воронежский фронт, советское командование не успело, разница составила 17 863 человека. Самой многочисленной в армии была резервная 6-я гв. вдд, которая до этого момента в тяжёлых боях практически не участвовала, поэтому располагала 8221 военнослужащим, а самыми слабыми – 42-я гв. сд, имевшая 4294 бойца и командира и 9-я гв. вдд – 4620[899]. Два последних соединения участвовали в Прохоровском сражении на направлении главного удара корпуса СС. Причём 9-я гв. вдд утром 11 июля 1943 г. первой попала под удар мд СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер» непосредственно у станции и, несмотря на численное превосходство врага, в основном удержала свои позиции. Затем её части активно участвовали в контрударе 12 июля 1943 г. в полосе главной контрударной группировки фронта и в дальнейших оборонительных боях. Другие дивизии армии хотя и были более многочисленными, но из-за высоких потерь подготовленного весной личного состава именно в боевых подразделениях (стрелковых батальонах) их ударная сила тоже снизилась по сравнению с началом июля.

6-й гв. А в плане операции «Полководец Румянцев» тоже была отведена важная роль, на её первом этапе армии предстояло последовательно решать две крупные задачи. Планировалось, что в наступление она перейдет одновременно с главной ударной группировкой фронта (5-й гв. А, 1-й и 5-й гв. ТА) и в первый день будут расширять коридор её прорыва в полосе обороны 52-й ак 4-й ТА и прикрывать её правый фланг, а затем приступить к выполнению главной задачи вспомогательной группировки фронта по дроблению и уничтожению сил 52-го ак и 48-го тк 4-й ТА в районе Томаровки и Борисовки.

До начала немецкого наступления на Курск 6-я гв. А была самой многочисленной на Воронежском фронте, её боевой состав насчитывал 79 653 человека[900]. Однако из-за того, что 5 июля 1943 г. именно по её обороне был нанесён мощный удар главных сил ГА «Юг» и в последующие несколько суток она продолжила упорно удерживать свои позиции под напором превосходящих сил, к 10 июля её боевой состав сократился на 27 397 человек и составил 52 256 бойцов и командиров[901]. Поэтому в период подготовки к операции «Полководец Румянцев» основная часть подходившего маршевого пополнения и собственные ресурсы Военный совет фронта направлял именно на её восстановление. К концу месяца эти усилия дали заметный эффект: на 31 июля боевой состав её стрелковых войск (51-я гв., 52-я гв., 67-я гв., 71-я гв., 90-я гв. и 309-я сд) достиг 37 456 человек, а средняя численность одной дивизии составила 6243 чел. Самой укомплектованной стала 52-я гв. сд, имевшая 7821 человека, а самой малочисленной 309-я сд – 52 80[902].

Напомню, в конце 1942 г. в Красной Армии был введён новый боевой устав пехоты (БУП-42), в котором задачи стрелковой дивизии были скорректированы, изменились и штаты. Для их выполнения обычная дивизия теперь должна была иметь максимальную численность 9435 человек, а гвардейская – 10 670 человек[903]. А перед началом операции средняя численность дивизии Воронежского фронта, выделенных для действия на главном направлении (5-я гв. и 6-я гв. А), составила 6057 человек, или 58 % от положенного штата. Кроме того, следует подчеркнуть, что в ходе отражения немецкого наступления по плану «Цитадель» основная часть убыли живой силы в армиях Жадова и Чистякова пришлась именно на боевой состав соединений, который и должен был решать стоявшие перед ними задачи наступления. Поэтому высокий общий некомплект дивизий (более 1/3), а также потеря значительного числа личного состава в стрелковых батальонах армий Жадова и Чистякова, обученного и обстрелянного под Сталинградом и на белгородско-курском направлении, станет одним из существенных факторов, который уже в первые часы операции «Полководец Румянцев» окажет отрицательное влияние на её развитие.

Во вспомогательную группировку, развернутую на левом фланге фронта, Н.Ф. Ватутин включил 40-ю и 27-ю А, которые с конца марта 1943 г. активных боевых действий не вели. Армия Москаленко для Воронежского фронта была «родной» и участвовала во всех его наступательных операциях первой половины 1943 г., а с конца марта до начала Курской битвы занимала оборону в первом эшелоне и по численности боевого состава являлась третьей – 75 807 военнослужащих[904]. В начале июля, при отражении удара ГА «Юг», она стала «донором» для войск, удерживавших обоянское направление. Значительная часть её отдельных полков, бригад и даже дивизий была передана в 1-ю ТА и 6-ю гв. А. В результате к 31 июля она оказалась самой малочисленной во фронте. Однако четыре стрелковые дивизии, её костяк, в этот момент были наиболее укомплектованными, а их личный состав прошёл непрерывное обучение в течение четырех месяцев, что по фронтовым меркам явление почти уникальное. На 31 июля боевой состав стрелковых войск армии Москаленко имел общую численность 32 794 человека, а средняя укомплектованность дивизии составляла 8199 военнослужащих[905].

27-я А прибыла на Воронежский фронт в середине июля из резерва Ставки ВГК, где она с апреля находилась на комплектовании. 31 июля 1943 г. по общей численности боевого состава среди всех его армий она находилась на четвертом месте, имея 58 283 красноармейца и командира. В шести её стрелковых дивизиях (71-я, 147-я, 155-я, 163-я, 166-я, 241-я сд) насчитывалось 46 144 человека, и по численности они были «ровными»: средняя укомплектованность составляла 7691 военнослужащий[906].

Остальные две армии, 38-ю и 47-ю, для активных действий на первом этапе операции использовать не планировалось. Войска Чибисова, располагавшиеся на крайнем правом фланге, должны были держать устойчивую связь с левым флангом Центрального фронта и надежно сковывать силы противника на своём 72-км участке, помогая тем самым наступлению соседей. А войска Корзуна находились в резерве, их предполагалось задействовать на втором этапе наступления для развития успеха или отражения возможных контрударов.

Главным средством командования Воронежского фронта для достижения цели операции – стремительного (за 10–12 суток[907]) разгрома войск левого крыла ГА «Юг» (4-я ТА и АГ «Кемпф») – должны были стать танковые и механизированные соединения. К концу июля в составе Воронежского фронта находилось две танковые армии (1-я и 5-я гв. ТА), пять отдельных танковых и мехкорпусов (2-й, 10-й, 4-й гв., 5-й гв. тк и 3-й гв. мк), три отдельные бригады (86-я, 93-я и 192-я отбр) и шесть полков НПП (28-й гв., 202-й, 57-й отпп, 39-й, 59-й, 245-й отп), в которых числилось 1998 танков всех типов[908]. Операция «Полководец Румянцев» имела ряд особенностей по применению крупных подвижных объединений, причем две очень существенные. Во-первых, она стала лишь второй стратегической операцией, в которой планировалось использовать танковые армии однородного состава по своему прямому назначению (для развития успеха фронта). Этот инструмент командующего фронтом для развития успеха начал создаваться на основе Постановления ГКО № 2799 от 27 января 1943 г[909], с формирования 1-й и 5-й гв. ТА, которые возглавили известные своими успехами в Московской и Сталинградской битвах генерал-лейтенанты М.Е. Катуков и П.А. Ротмистров. Во-вторых, согласно первому варианту плана наступления (на 2 августа 1943 г.), из этих двух мощнейших объединений была сформирована подвижная группа Воронежского фронта, которую планировалось ввести в сражение со второго эшелона на очень узком участке с целью раздробить вражескую группировку по линии Белгород-Томаровка на отдельные очаги сопротивления, уничтожить их и затем развить успех в глубь обороны левого крыла ГА «Юг».

Общее количество бронетехники в обеих армиях, а следовательно, и в подвижной группе даже сегодня определить крайне сложно, так как и в открытых публикациях, и в архивных источниках эти данные существенно разнятся. Например, авторы фундаментального труда «Великая Отечественная война 1941–1945 гг. Военно-исторические очерки», называют общую цифру танков и самоходных орудий в подвижной группе к началу операции 1111 бронединиц[910], а по данным отдела укомплектования штаба Воронежского фронта, на 31 июля в двух армиях находилось 943 танка и САУ. Разница существенная – почти целый танковый корпус. Однако, если опираться на документы того штаба фронта, столь значительные силы в последующие трое суток до начала операции ни фронт, ни эти армии не получали. Путаница наблюдается и в самих архивных материалах. Например, согласно упоминавшейся выше ведомости штаба фронта на 31 июля в боевом составе 1-й ТА (6-й и 31-й тк и 3 мк) числилось 498 танков всех типов, в том числе на ходу – 449[911], а в 5-й гв. ТА – 520, из них исправных 404[912]. Однако в ЦАМО РФ удалось найти сводное донесение штаба 1-й ТА о её боевом и численном составе на 29 июля, подготовленное на основе данных всех боевых частей и соединений. Цифры из этого документа расходятся с данными штаба фронта на 31 июля и показывают, что за эти двое суток количество техники в армии Катукова не выросло, как это можно было предположить (за счёт поступления восстановленных танков из ремонтных подразделений), а, наоборот, уменьшилось по всем показателям – и «в строю», и «в ремонте». Хотя с середины июля 1943 г. её войска в боях не участвовали. Причём показатели общей численности бронетехники на 29 и 31 июля разнятся на несколько десятков единиц. Поэтому сомнительно, что это была описка, но и объяснить разрыв иными причинами пока трудно. Опыт работы с архивными источниками свидетельствует, что наиболее точными являются данные не вышестоящих инстанций, а приводимые непосредственно штабами соединений. Кроме того, достоверность документу с информацией на 29 июля придает их высокая степень детализации: развернутые данные о наличии в корпусах 1-й ТА танков различных марок и их состоянии. Поэтому, несмотря на то что материал из отдела укомплектования 1-й ТА датируется более ранним числом, чем из штаба фронта, считаю его более достоверным и важным для анализа состояния войск Катукова. По 5-й гв. ТА такого донесения пока найти не удалось, поэтому далее будем использовать данные о её боевом составе, почерпнутые из ведомости штаба фронта на 31 июля.

На первом этапе Курской битвы обе танковых армии сыграли ключевую роль при обороне обоянского направления и района Прохоровки, но и потери при этом понесли очень большие, особенно в бронетехнике. Причем если все три корпуса 1-й ТА (6-й, 31-й тк и 3-й мк) были выведены на пополнение и отдых ещё 15 июля 1943 г., то 5-я гв. ТА активно участвовала в боях до 23-го включительно. Соответственно и период восстановления её соединений оказался меньше. Тем не менее к началу наступления оба объединения по основным показателям были примерно равными: в боевом составе 1-й ТА на 29 июля числилось 28 140 военнослужащих и 531 танк всех типов, в том числе на ходу 479 (52 ремонт) и 15 САУ[913], а в 5-й гв. ТА на 31 июля – 24 314 бойцов и командиров, 520 танков[914], в том числе в строю 404 и 13 САУ. В журнале боевых действий 5-й гв. ТА удалось обнаружить число исправных танков на 1 августа по корпусам, но без 53-го гв. отп, 1-го гв. мцп и ремфонда – 466[915]. Если опираться на эту статистику, то получается, что в подвижной группе Воронежского фронта непосредственно перед наступлением должно было насчитываться всего не менее 1079 танков и САУ, в том числе на ходу не менее 973 бронеединиц.

Бронетехника в обеих армиях была изношенной. Войска 5-й гв. ТА к Прохоровке 6-10 июля 1943 г. шли своим ходом и, преодолев 320–350 км, вступили в тяжелейшее оборонительное сражение, которое длилось шесть суток, а затем ещё 7 суток вели бои по вытеснению германских войск на исходные позиции. 1-я ТА, вступив в бой с главными силами ГА «ЮГ» (4-я ТА) на второй день Курской битвы, во взаимодействии с 6-й гв. А 10 суток удерживала свои позиции под натиском численно и качественно превосходящего противника. После же завершения Курской оборонительной операции советскому командованию перебросить необходимое число новых боевых машин для армий Катукова и Ротмистрова не удалось. Поэтому руководство фронтом было вынуждено комплектовать их корпуса бронетехникой, собираемой в отдельных частях и соединениях. Командир 3-го мк генерал-лейтенант С.М. Кривошеин, выступая 19 октября 1943 г. в Академии бронетанковых и механизированных войск с докладом по обобщению опыта летней кампании, отмечал: «15 июля 1943 г. войска корпуса были выведены в район Ивни, где до 3 августа получали танки, немного людей и артиллерию… Качество танков было плохим, потому что мы почти все машины получили из полков и бригад, которые до этого полностью использовали отведенные им моточасы, их ходовая часть оказалась сильно изношена и требовала ремонта. А инструмента для того, чтобы самим провести даже мелкий ремонт, не было»[916]. На некомплект танков в бригадах и высокий (более 50 %) уровень бронетехники корпуса, пришедшей из ремонта, в своей книге воспоминаний указывал и командир 6-го тк 1-й ТА генерал А.Л. Гетман[917]. Об этой же существенной проблеме его войск перед операцией «Полководец Румянцев» писал и бывший командующий 5-й гв. ТА главный маршал бронетанковых войск П.А. Ротмистров: «Уже за первые два дня… сражения под Прохоровкой, не считая безвозвратных потерь, количество поврежденных танков превышало [в армии. – В.З.] 400. И это только тех, которые эвакуировались с поля боя армейскими, корпусными и бригадными сборными пунктами аварийных машин… Не хватало запчастей и агрегатов. Их снимали с совершенно разбитых или требовавших капитального ремонта танков… На 19 июля у нас еще насчитывалось до 180 танков, требующих среднего и текущего ремонта. Большинство машин, оставшихся в строю, имели изношенные моторы и нуждались в замене ходовой части»[918]. Выработанный техникой ресурс лег дополнительной и немалой нагрузкой на плечи танкистов при подготовке к наступлению, осложнил боевую работу войск обеих армий и выполнение задач уже с первых дней наступления.

При планировании операции советское командование отказалось от попытки окружить всю белгородско-харьковскую группировку, хотя конфигурация линии фронта и соотношение сил к этому решению подталкивали. Ставка была сделана на дробление главных сил 4-й ТА и АГ «Кемпф» на отдельные части и их уничтожение силами двух фронтов. Поэтому Н.Ф. Ватутин передал общевойсковым армиям первого эшелона не только отдельные танковые полки прорыва и танковые бригады, в которых находилось всего 248 бронеединиц, в том числе 217 в строю [919], для непосредственной поддержки пехоты, но и усилил их отдельными танковыми и мехкорпусами. Перед этими соединениями ставилась двойная задача: при необходимости помочь стрелковым частям прорвать вражескую оборону в первый день наступления и, развивая успех, создать оперативные окружения групп войск противника на своих направлениях. Главной проблемой и в полках, и в бригадах, и в большинстве корпусов, как и в армиях Катукова и Ротмистрова, было сложное положение с бронетехникой: её высокий некомплект и значительное число боевых машин, находившихся в ремонте. Например, 86-я отбр вообще не имела танков, поэтому была выведена в резерв фронта[920]. В 192-й отбр 6-й гв. А из 45 штатных машин осталось лишь 15[921], а в 93-й отбр 5-й гв. А из 53 по списку исправными были лишь 37[922]. Поэтому уже в первый день наступления передовой эшелон войск Жадова и Чистякова оказался не в силах оперативно создать «коридор» прорыва на главном направлении для ввода 1-й и 5-й гв. ТА, используя даже эти танковые соединения. Поэтому представитель Ставки ВГК маршал Советского Союза Г.К. Жуков отдаст приказ: помочь пехоте выполнить задачу уже силами армий Катукова и Ротмистрова[923]. Поданным отдела укомплектования штаба фронта на 31 июля, в отдельных танковых и мехкорпусах всего по списку (исправных и в ремонте) числилось 732 танка, или 37 % от общего числа во фронте. По количеству бронетехники они делились на две группы: первая – это три корпуса (2-й, 10-й и 5-й гв. тк), которые участвовали в отражении июльского наступления ГА «Юг» и имели высокий некомплект танков; вторая – два подвижных соединения, подошедших из резерва Ставки ВГК, которые были укомплектованы почти до штата, но их включили во вспомогательную группировку (4-й гв. тк в 27-й А) и резерв – 47-я А (3-й гв. мк). Причём на главное направление было передано лишь одно соединение – 5-й гв. тк в состав 6-й гв. А, остальные были включены во вспомогательную группировку.

Положение с уровнем боеготовности Степного фронта генерал-полковника И.С. Конева перед операцией «Полководец Румянцев» складывалось значительно хуже, чем у его соседа. Он был сформирован в апреле 1943 г. по штатам военного округа, а 9 июля 1943 г. переформирован во фронт. К началу Курской битвы это было мощное стратегическое объединение, состоявшее из четырех общевойсковых (5-я гв., 27-я, 47-я и 53-я А), одной танковой (5-я гв. ТА) и одной воздушной (5-я ВА) армий, имевшее на 1 июля 1943 г. общую боевую численность 492 652 военнослужащих[924]. Однако 10 июля 1943 г., в наиболее напряжённый момент Курской оборонительной операции, Ставка ВГК была вынуждена подчинить Воронежскому фронту 5-ю гв. А и 5-ю гв. ТА, а чуть позже 27-ю и 47-ю А вместе с тремя отдельными танковыми и мехкорпусами. 16 июля 1943 г. для выравнивания численности армий из Воронежского фронта в состав Степного были переданы понесшие большие потери и не имевшие крупных подвижных соединений 69-я и 7-я гв. А. В результате к началу наступления в составе фронта находились 53-я, 69-я, 7-я гв. А, 5-я ВА и 1-й мк. С 18 июля и до полуночи 2 августа 1943 г. их войска вели тяжелые бои с 4-й ТА и АГ «Кемпф», несли существенные потери, а пополнения практически не получали. Поэтому к 3 августа 1943 г. фронт Конева оказался существенно ослабленным.

В отечественной военно-исторической литературе, в том числе и научных изданиях, встречаются разные цифры его боевого состава перед операцией «Полководец Румянцев». Например, Г.А. Колтунов и Б.Г. Соловьёв утверждали, что в этот момент фронт имел 198 034 бойца и командира[925]. Однако, обнаруженные документы в ЦАМО РФ опровергают это. Согласно ведомости его штаба, на 1 августа 1943 г. боевой состав фронта имел численность 287 034 человек, или 67,7 % положенного штата, т. е. 411 842 [926].

Самой сильной являлась 53-я А генерал-лейтенанта И.М. Манагарова, на 1 августа 1943 г. в ней находилось 91 195 человек (78,7 % от штата), или 31,8 % всего боевого состава фронта[927]. Поэтому именно её И.С. Конев вывел на направление главного удара. В боевом составе её стрелковых войск числилось 47 785 военнослужащих, или 52,4 % от численности всего её боевого состава. Армия не имела корпусного звена, и все семь дивизий подчинялись напрямую командарму. В среднем одна дивизия имела 6753 человека, что на 1/3 ниже штата, но выше чем в 5-й гв. и 6-й гв. А, тоже находившихся на направлении главного удара Воронежского фронта. Однако в их полосе будут действовать сразу две танковых армии, а 53-я А – лишь один мехкорпус, поэтому негативное влияние некомплекта живой силы в её дивизиях на боевую работу войск окажется более существенным. Кроме того, уровень обученности бойцов и командиров 53-й А был ниже. В некоторых её стрелковых соединениях, в частности в 84-й сд, большая часть личного состава, прежде всего рядовых и сержантов, в боях не участвовала и, как утверждал её командир генерал – майора П.И. Буняшина: «Была плохо подготовлена»[928].

Учитывая роль 53-й А на первом этапе операции, командование фронтом передало ей на усиление 30-ю зенитную и 16-ю артиллерийскую дивизии РГК[929]. В итоге на 3 августа 1943 г. армия располагала 1179 орудиями (в том числе 98 зенитными) (43,2 % от наличия во фронте), 1363 миномётами (46,9 %) и 48 PC (53 %)[930].

В ударную группировку армии Манагарова для прорыва обороны противника 3 августа 1943 г. были включены три соединения: 28-я гв.,116-я и 252-я сд, имевшие общую численность боевого состава 23 757 военнослужащих или 50 % её стрелковых войск[931]. Каждая из них в качестве средств усиления получила по одному танковому полку НПП. Однако два из них были существенно не доукомплектованы. В 34-м отп из 39 положенных танков (22 Мк-2, 17 Мк-3)[932] на 1 августа имелось только 15[933], а в 35-м отп – 20[934]. Полным комплектом бронетехники, 21 КВ, располагал лишь 61-й гв. отпп, но использовать эти тяжелым машины на пересеченной местности в районе, намеченном для прорыва 53-й А, использовать было крайне сложно. Для развития успеха в её полосе планировалось ввести в порыв 1 – й мк генерал-лейтенанта М.Д. Соломатина. Это было мощное, почти полностью укомплектованное соединение. Предполагалось, что оно, в тесном взаимодействии с 1-й и 5-й гв. ТА Воронежского фронта, решительным ударом рассечёт рубеж 11-го ак на всю глубину и проложит путь пехоте через его оборону. На 1 августа корпус имел общую численность 14 000 военнослужащих, или 88,7 % от штата, и полный комплект бронетехники – 196 танков, 12 САУ СУ-152[935]. Мехбригады были доведены почти до полной численности, их состав колебался от 3223 до 3313 человек при штате 3713, а все их боевые подразделения имели полный штат. Однако командование фронтом не сможет использовать потенциал корпуса, т. к. из-за слабости стрелковых дивизий и неукомплектованости танковых полков НПП будет вынуждено бросить 1-й мк для допрорыва главной полосы, а затем задействует его и при прорыве двух других полос. В результате соединение окажется обескровленным и не сможет выполнить свои прямые задачи.

7-я гв. А генерал-лейтенанта М.С. Шумилова, которой по замыслу И.С. Конева предстояло форсировать Северский Донец и совместно с 53-й А окружить 11 – й ак в районе Белгорода, по численности хотя и находилась на втором месте во фронте, но после Курской оборонительной операции имела большой некомплект живой силы и техники, в том числе и в боевых частях. На 1 августа 1943 г. в её боевом составе числилось 72 698 человек, или 61 % штата[936]. Основная её сила – стрелковые войска вместо положенных по штату 87 474 человек располагали лишь 45 118. Три стрелковых корпуса имели 8 дивизий, средняя численность которых не превышала 5158 человек[937]. Причем самые ослабленные находились в 25-м гв. ск, которому предстояло действовать на направлении главного удара армии (с соломенского плацдарма), в нем было лишь 15 449 военнослужащих, или 47 % штата. В двух танковых бригадах и двух полках НПП вместо положенных по штату 162 танков числилось по списку 119, из которых в строю находилось 83[938]. В её артчастях было 1523 орудия и миномёта (в т. ч. 99 зениток), что на 22,6 % выше, чем в 53-й А. Однако перед позициями войск её первого эшелона находилось существенное препятствие – р. Северский Донец, а вокруг двух небольших плацдармов на правом берегу реки 11-й ак создал прочную оборону, при этом армия испытывала дефицит переправочных средств. Поэтому в ходе наступления относительно большая артгруппировка окажется не в состоянии сгладить отрицательное влияние острых проблем с комплектованием стрелковых дивизий и переправочного парка.

Самой малочисленной во фронте была 69-я А генерал-лейтенанта В.Д. Крючёнкина. Хотя в двух её корпусах, 48-м и 35-м гв. ск, находилось 10 дивизий, перед операцией в ней по списку числилось 60 270 человек, или 60 % штата[939], в боевых частях из положенных 87 028 военнослужащих лишь – 48 899[940], а в стрелковых войсках – 37 016, вместо штатных 72 718. В наиболее тяжелом положении находился 35-й гв. ск. Хотя он имел 7 дивизий, его численность была ниже чем в 48-м ск, который располагал лишь тремя, 17 507[941] и 18 615[942] соответственно. Средняя численность одной дивизии в армии не превышала 3612 человек, т. е. 1/3 от штата. Вместе с тем, 69-я А располагала лишь одной танковой бригадой, в которой было в строю 49 танков (штат – 53), и скромными силами артиллерии – 1163 орудий и миномётов (в т. ч. 52 зенитки)[943]. Следует особо подчеркнуть, небольшое число танков в 69-й и 7-й гв. А, являвшихся главным средством решения наступательных задач, связано не только с их дефицитом во фронте, но и крайне сложной местностью, где предстояло действовать войскам обеих армий.

И руководство Генерального штаба, и командование фронтом, и Г.К. Жуков, которому было поручено координировать подготовку обоих фронтов к операции и её реализацию их войсками, понимали, что перечисленные выше проблемы с комплектованием будут существенно влиять на результаты операции (сроки её проведения, качество выполнения задач, уровень потерь), поэтому настаивало на отсрочке наступления. Но Ставка ВГК опасалась, что противник в этом случае сумеет прочно закрепиться, по крайней мере на главной полосе, и оперативно стянет сюда существенные резервы. Кроме того, при оценке обстановки после завершения Курской оборонительной операции была допущена ошибка в определении численности вражеской группировки. Предполагалось, что в конце июля 1943 г. 4-я ТА и АГ «Кемпф» располагали 4 танковыми дивизиями и несколькими отдельными частями общей численностью 600 танков и штурмовых орудий[944]. В действительности же к началу августа они имели 397 исправных бронеединиц. Поэтому, как вспоминал Г.К. Жуков, И.В. Сталин настойчиво требовал начать операцию сразу по завершении оборонительной фазы Курской битвы, то есть после 23 августа. «Верховный торопил нас с началом сражения, – писал маршал. – Основных законов оперативно-тактического искусства И. В. Сталин не придерживался. Он был подобен темпераментному кулачному бойцу, часто горячился и торопился вступить в сражение. Горячась и торопясь, И. В. Сталин не всегда правильно учитывал время, необходимое для всесторонней подготовки операции. Мне и А.М. Василевскому стоило большого труда доказать ему необходимость не спешить с началом действий и начинать операцию только тогда, когда она будет всесторонне подготовлена и материально обеспечена»[945]. Маршалам удалось отсрочить наступление на 10 суток, мотивируя это неготовностью не только Воронежского, но и подошедшего Степного фронта[946]. Однако и за такое короткое время после столь тяжелой и кровопролитной операции, каковой стала Курская оборонительная, командование Красной Армии оказалось физически не в состоянии восстановить войска Ватутина и Конева. Поэтому оно стремилось влияние перечисленных проблем сгладить созданием мощной артиллерийской группировки. Так, например, на Воронежский фронт с Брянского были переброшены силы 7-го арткорпуса прорыва РГК (13-я, 16-я и 17-я артиллерийские и 3-я гвардейская миномётная дивизии). Параллельно сюда было доставлено значительное число артбоеприпасов, а также новых орудий с оборонных заводов для пополнения частей и соединений самого фронта. В упоминавшемся выше докладе С.М. Кривошеин отмечает, что к началу наступления в корпусе не хватало и танков, и ремонтных средств, и личного состава, но «артиллерию… получили полностью и миномёты тоже»[947]. Всего на 31 июля 1943 г. в войсках Ватутина числилось 5874 миномёта, 4614 орудий и 748 реактивных установок «катюша». Между армиями они были распределены следующим образом.

Главное направление:

– 5-я гв. А: 1137 орудий, или 24,6 % от их числа во фронте, 1219 (20,8 %) миномётов и 533 (71,3 %) установки PC[948],

– 6-я гв. А соответственно: 579 (12,5 %), 515 (8,7 %), 71 (9,5 %)[949],

– 1-я ТА: 164 (3,6 %), 211 (3,6 %), 31 (4,1 %) [950],

– 5-я гв. ТА: 227 (4,9 %), 317 (5,4 %), 37 (4,9 %)[951].

Вспомогательное направление:

– 27-я А: 758 (16,4 %), 466 (7,9 %), 24 (3,2 %)[952],

_ 40-я А: 499 (10,8 %), 816 (13,9 %), 20 (2,7 %)[953].

Резерв:

– 38-я А: 456 (9,9 %), 842 (14,3 %), нет[954],

– 47-я А: 649 (14,7 %), 1051 (17,9 %), 32 (4,3 %)[955].

Таким образом, на направлении главного удара было

сосредоточено 2107 (45,7 %) орудий, 2244 (38,3 %) миномёта и 672 (89,9 %) установки PC, в том числе в первом эшелоне (5-я гв. и 6-я гв. А) – 1716 (37,2 %), 1734 (29,5) и 604 (80,7). В результате утром 3 августа по всему фронту Ватутина плотность артиллерии достигла 216 стволов на километр, а на направлении главного удара Воронежского и Степного фронтов (в полосе 5-й гв. А и соседней 53-й А), ещё больше – 230[956]. Это решение, в тот момент наиболее отвечавшее складывавшейся обстановке, позволит в первый день наступления несколько минимизировать отрицательное влияние вопросов, не решенных в ходе его подготовки, и нанести существенный урон дивизиям первого эшелона 52-го ак – 167-й и 322-й пд. Однако несмотря на большие силы и длительность артподготовки (170 минут) утром 3 августа, артиллерия не сможет надёжно подавить огневую систему войск 4-й ТА и АГ «Кемпф» даже на второй позиции главной полосы и проложить путь стрелковым подразделениям в глубь обороны врага. Причин этому несколько, главных две.

Во-первых, части артиллерии усиления разворачивались на исходных позициях перед самым наступлением, поэтому им не удалось провести полноценную разведку целей. Это связано, в том числе, с крайне ограниченным временем подготовки, а также с тем, что армии первого эшелона фронтов продолжали вести боевые действия с противником вплоть до утра 3 августа, и его боевые порядки находились в движении. В первую очередь это касается позиции батальонных (81-мм) и 6-ствольных (159-мм) миномётов, которые в полосе прорыва 5-й гв. А германским войскам удалось в значительной мере сохранить благодаря их высокой мобильности. На эту проблему, например, указывал в первый день наступления штаб 18-го тк 5-й гв. ТА[957]. Именно миномёты – очень эффективное средство поражения пехоты, – и авиация противника станут важнейшим фактором сдерживания наступления стрелковых подразделений армии Жадова и Чистякова.

Во-вторых, германское командование в конце июля – в первых числах августа предполагало, что Красная Армия перейдёт в наступление в ближайшее время, и принимало меры для маскировки. Например, штаб 4-й ТА ещё 30 июля 1943 г. предупредил командование своих корпусов: «Перед правым флангом армии вдоль Липового Донца и до с. Бутово на 40-км фронте сосредоточены 10 русских стрелковых дивизий, обильно снабжаемых артиллерией. Ещё две дивизии находятся в ближайшем тылу в качестве резерва. Части 2-го тк, 5-го гв. мк, 29-го тк и 18-го тк сосредоточены в районе Быковки и Триречного. Основная масса 1-й ТА в составе 5 танковых корпусов и одного мехкорпуса, а также 5 стрелковых дивизий находится на восстановлении в районе р. Псёл. Положение противника, таким образом, позволяет нанести удар с решительными целями по правому флангу танковой армии [полоса наступления 5 гв. А. – В.3.]»[958]. Как видим, противник знал расположение основных соединений ударной группировки Воронежского фронта за несколько суток до начала наступления и точно рассчитал намерение его командования по использованию этих сил. Вместе с тем советские средства артиллерийской разведки были несовершенны, поэтому координаты засеченных ими целей не всегда оказывались точными, соответственно и эффективность огня снижалась. В своей книге воспоминаний Г.К. Жуков признавал: «Ясно, что при тех разведывательных средствах, которые тогда имелись, нелегко точно установить местоположение целей» [959].

Таким образом, на ход и результаты операции «Полководец Румянцев» с первого дня её проведения, наряду с хорошо организованным сопротивлением войск ГА «Юг», существенное влияние оказывали проблемы, связанные с нехваткой в соединениях обоих фронтов боевого состава и бронетехники, которые остались нерешенными во время подготовки. Короткий срок, определенный Ставкой ВГК для планирования и организации наступления, не позволил командованию фронтов довести уровень укомплектованности даже боевых частей и соединений ударных группировок до требуемого уровня. Во время наступления эти проблемы, наложившись на плохое управление в танковых корпусах, в частности 1-й ТА[960], и слабо подготовленные пути и переправы для танков[961], сорвут намеченные сроки операции уже в первый день наступления, а в дальнейшем будут существенно тормозить его развитие.

Курская битва стала не только переломным этапом в борьбе советского народа за свободу и независимость, в ходе её подготовки была проведена большая работа по модернизации Красной Армии для решения задач второго периода войны, а уже в ходе неё, на втором этапе битвы, была возрождена красивая и волнующая традиция давать артиллерийские салюты в честь войск очистивших от захватчиков крупные города. До этого момента дивизиям и корпусам, отличившимся при освобождении важных населенных пунктов, Верховное командование присваивало их наименование. Теперь же наряду с этим в их честь небо над столицей расцвечивал праздничный салют из сотен артиллерийских выстрелов. Это было почетно и явилось большим стимулом для войск действующей армии и их командования. Первый за годы войны салют был дан 5 августа 1943 г. в честь освободителей двух древних российских городов Белгорода и Орла. Этот день не только стал праздничным для их жителей, но и золотом вписан в военную историю нашей страны и её вооруженных сил.

Однако, рассекреченные сегодня Министерством обороны РФ архивные материалы советских войск периода Великой Отечественной войны, а также ставшие доступным трофейные источники свидетельствуют о том, что даты освобождения ряда крупных городов не соответствуют исторической правде. Например, несколько лет назад курские историки, благодаря открывшимся возможностям, уточнили дату изгнания захватчиков из г. Курска[962], который летом 1943 г. был главной целью наступления германской армии на Огненной дуге. В фондах Центрального архива Министерства обороны РФ ими были обнаружены документы 60-й армии, согласно которым её войска выбили врага из города не 8 февраля 1943 г., как считалось ранее, а 9-го [963].

Не совсем ясным до последнего времени был вопрос и с освобождением Белгорода. За минувшие годы отечественными учеными так и не был реконструирован на документальной основе ход штурма города войсками Степного фронта генерал-полковника И.С. Конева. Из-за этого ещё в советский период у краеведов возникали сомнения не только в достоверности даты 5 августа 1943 г. как дня избавления от оккупантов, но и накапливались вопросы в отношении ряда важных фактов и событий этого дня, о которых после войны часто писалось в военно-исторической литературе и периодической печати. Например, не понятно, почему в обществе закрепилась точка зрения о том, что первыми в город ворвались части 89-й гв. сд полковника М.П. Серюгина, хотя было известно, что она развивала успех 94-й гв. сд полковника И.Г. Русских, т. е. двигалась за ней. Или почему 305-й сд, участвовавшей в боях за город лишь на его окраинах, было присвоено почетное наименование «Белгородская», а 94-я гв. сд, очистившая примерно треть Белгорода от германских войск, причем самую сложную, у реки Северский Донец, не была отмечена. Обнаруженные нами в Национальном архиве США документы войск АГ «Кемпф», которые удерживала город летом 1943 г., и Степного фронта из ЦАМО РФ, помогают разобраться в этих и других вопросах, накопившихся за минувшие семьдесят пять лет с тех августовских дней сорок третьего года. Итак, обратимся к этим архивным материала.

Стратегическая операция «Полководец Румянцев» Воронежского и Степного фронтов, в ходе которой и был освобожден Белгород, началась 3 августа 1943 г. Наступление развивалось тяжело, особенно в полосе войск Конева. Одной из главных причин была их слабость, из трех армий (53-й, 69-й и 7-й гв. А) Степного фронта две, в том числе и 69-я А генерал-лейтенанта В.Д. Крюченкина, которая получили задачу овладеть Белгородом, прибыли из состава соседнего Воронежского фронта и были существенно обескровлены в июльских боях при отражении удар вермахта на Курск. Так, например, средняя численность стрелковой дивизии 69-й А на 3 августа не превышала 4725 человек, при штате от 9500 до 10 500[964]. Кроме того, войска первого эшелона АГ «Кемпф» хотя и понесли в первый день операции существенные потери, но полностью сохранили управление, благодаря чему оперативно проводили маневр силам и средствами, особенно бронетехникой, на всем участке прорыва. С большим трудом к исходу 4 августа войскам Крюченкина удалось подойти с севера и северо-востока к окраинам города на расстояние 1–1,5 км, хотя по первоначальному замыслу операции в это время город уже должен был находиться в их руках. Вечером И.С. Конев отдал приказ: решительным ударом овладеть Белгородом. План боевых действий на 5 августа 1943 г. принципиально не отличался от плана, подготовленного штабом его фронта перед началом операцией. Лишь из-за нерешения задач 3 и 4 августа реализацию его этапов пришлось сдвинуть на два дня позже. Единственным существенным изменением явилось то, что командование фронтом определилось с методом уничтожением 11-го ак генерала Э. Рауса армейской группы «Кемпф», который оборонял район Белгорода, решили именно окружать, а не вытеснять из города[965]. Для этого Ставка ВГК передала И.С. Коневу из Воронежского фронта временно (в оперативное подчинение) второе крупное подвижное соединение – 5-й гв. мк 5-й гв. танковой армии, который должен был совместно с ударной группировкой стрелковых дивизий 53-й А генерал-лейтенанта И.М. Манагаров и её 1-й мк замыкать кольцо севернее и северо-западнее города. Таким образом, при реализации замысла командования фронтом по окружению 11-го ак её войскам предстояло сыграть ключевую роль.

Командир 1-го механизированного корпуса 53-й армии генерал-лейтенант М.Д. Соломатин на командном пункте. Степной фронт. Август 1943 г. (РГАКФД)

На 5 августа 1943 г. армия Манагарова получила приказ наступать северо-западнее Белгорода и к концу дня прорваться к его юго-западным окраинам, что бы перекрыть противнику пути отступления на юго-запад и частично на юг. Её ударная группировка должна была тесно координировать свои действия в первую очередь с 1-м мк генерал-лейтенанта М.С. Соломатина, бригады которого находились в её боевых порядках. Как и в предыдущие дни корпусу предстояло играть роль «тарана», поскольку армия была слишком слаба, чтобы самостоятельно решать поставленные задачи. В 5.00 5 августа командарм отдал устный приказ М.С. Соломатину «о решительном наступлении и окружении г. Белгорода во взаимодействии с 84-й сд и стремительном выходе на южный Белгородский большак с задачей не допустить отхода противника на юг»[966]. Однако окружение корпуса Рауса являлось хотя и ключевой, но не единственной задачей 53-й А в это день. Командование фронтом планировало, что он не только замкнет «кольцо», но и разгромит значительную часть вражеских сил, находившихся в «коридоре» между двумя ключевыми узлами сопротивления противника г. Белгород и с. Томаровка, куда вошли основные силы двух фронтов. Об этом свидетельствует приказ генерал-полковника И.С. Конева – уничтожить 6-ю тд, которая оборонялась в этом районе. Для решения этой задачи после занятия Репного и окружения Белгорода корпус Соломатина должен был совместно с ударной группировкой 7-й гв. А «продолжить энергичное наступление в общем направлении Микояновка и к исходу 5.8 овладеть Микоянов ка, Варваровка, Болдыревка» [967].

В приказе фронта был задан очень высокий темп движения, войскам 1-го мк предстояло, смяв левый фланг 11-го ак, уже через 5 часов, к 10.00, обойти Белгород и завязать бой в район Репного[968], располагавшегося южнее его. Таким образом в случае успеха войска Соломатина и Манагарова должны были изолировать белгородскую группировку не только с запада, но и юго-запада и частично с юга. Окончательно замкнуть «кольцо» окружения вокруг 11-го ак с юга должна была 7-я гв. А генерал-лейтенанта М.С. Шумилова, которой И.С. Конев отдал приказ: «… С рассветом 5.08 прорвать оборону противника и, к исходу дня выйдя на рубеж: Колония Дубовое, Таврово, Бродок… окружить белгородскую группировку»[969]. Следует отметить, что как покажут дальнейшие события, несмотря на усиление армии 5 гв. мк, эти задачи для неё были неподъёмными.

Формировать северную полудугу «кольца» окружения и освобождать сам Белгород должна была 69-я А, которая действовала между левым флангом 53-й А и правым – 7-й гв. А.

При анализе документов штаба Степного фронта, в которых излагался план окружения, нами обнаружен аспект, на который исследователи ранее не обращали внимания, однако он, по нашему мнению, позволяет несколько по-иному взглянуть на его замысел. Между ИТК (Колонией) Дубовое, которой должны были овладеть войска Шумилова, и селом Репным, куда предстояло выйти мехкорпусу Соломатина, оставалось существенное расстояние, более 5 км, о котором в приказе не упоминалось. Поэтому непонятно, чьи части должны были занимать это участок, нет о нем упоминания и в других документах. Учитывая жесткое требование Ставки ВГК в вопросе ускорения наступления (из-за чего и операцию спланировать как следует не успели) и жёсткие приказы И.В. Сталина не окружать врага, а громить и выдавливать с нашей территории, а также невыполнение задач Степным фронтом в предыдущие дни, по нашему мнению, этот «коридор» его штаб оставил сознательно. Полагаем, что в случае упорного сопротивлении 11-го ак вокруг Белгорода можно будет создать полукольцо из дивизий 53-й, 69-й и 7-й гв. А и под угрозой окружения вынудить войска Рауса оставить город и выйти из него на юг, через неприкрытый «коридор». Таким образом, хотя операция была разработана с целью окружение 11-го ак, но в ней предполагался вариант вытеснения его сил из Белгорода.

Стрелковые роты 270-го гв. стрелкового полка 89-й гв. стрелковой дивизии майора Н.Э. Прошунина ведут бой на окраинах Белгорода. Август 1943 г. (Фото Г. Санько. РГАКФД)

Утром 5 августа перед ударной группировкой 53-й А войска левого фланга 11-го ак 168-й пд генерал-лейтенанта В. Шаль де Болье располагалась по линии: Редиловка /вкл./-с. Болховец/вкл./, а 198-я пд генерал-лейтенанта Й.Хорна: /вкл./ с. Болховец – северные окраины Белгорода и далее до поймы р. Северский Донец. К левому флангу 168-й пд примыкал правый фланг 6-й тд соседней 4-й ТА. Части дивизии Шаль де Болье и Хорна ночью и сразу после рассвета проводили перегруппировку, отходя на старую полосу обороны, а 168-я пд поздним вечером 4 августа сильным ударом 1-го мк была прижата к пойме Везёлки на участке Стрелецкое – с. Болховец, где комкор М.Д. Соломатин наметил утром 5 августа форсировать реку. Наступление армии началось в 6.00. Сразу после артналета по высотам на южном берегу Везёлки 37-я мехбригада 1-го мк с ходу форсировала реку и через полчаса создала плацдарм для постройки основной переправы. Этому способствовал захват моста у Стрелецкого, который отходившая 168-я пд не успела взорвать. Успешно действовали и части левофланговой 116-й сд 53-й А, они быстро выбили противника из села Болховец и, переправившись через реку почти одновременно с 37-й мбр, атаковали противника. Из-за столь стремительного рывка советских войск в частях врага возникла паника. Уже к 9.00 мехбригад 1-го мк прорвались южнее Ворсклы и овладели ключевой высотой 212.8.

Положение для войск 11 ак усугубили действия 3-го мк соседнего, Воронежского, фронта, который в этот момент прорвался западнее села Орловка. Это означало, что локтевая связь АГ «Кемпф» с соседней 4-й ТА потеряна и установить её в ближайшие сутки будет крайне сложно, если вообще возможно. А в 12.25 бригады 3-го мк уже находились в районе Уды, т. е. в глубоком тылу 11-го ак. Примерно в это время Э. Раус потерял связь со 168-й пд, которая вместе с 6-й тд пыталась остановить 1-й мк, а около 13.30 – и с 198-й пд, оборонявшейся на западных окраинах Белгорода и с. Красного. В 13.15 его штаб сообщил: «Противник атакует северо-восточный угол фронта в районе Белгорода и пытается прорваться к северной окраине Белгорода, используя брешь в нашем оборонительном фронте к западу от кирпичного завода…305-й грп 798-й пд в результате вражеского удара из с. Болховец отброшен к рабочим казармам, где пытается остановить развитие прорыва. Вражеский удар из Стрелецкого привел к потере выс. 213.6 на правом фланге 768-й пд»[970]. Это означало, что локализовать прорыв 53-й А было уже невозможно. Поэтому перед Э. Раусом встала дилемма: окружение Белгорода вопрос нескольких часов, что делать – держаться до последнего и попасть в «мешок», а ночью прорываться, или начать отход из города немедленно.

Однако командующий ГА «Юг» фельдмаршал Э. фон Манштейн, которому подчинялась армейская группа, видел ситуацию несколько иначе. В 13.40 у него состоялся напряженный разговор с В. Кемпфом. «Фельдмаршал распорядился, чтобы командир 11-го ак прекратил жаловаться на действия 6-итди навел порядок на своем фронте, где не всё находится в порядке, – отмечается в журнале боевых действий АГ «Кемпф». – Он также высказал надежду, что от генерала Рауса в дальнейшем будут поступать доклады, в максимальной степени отражающие реальное положение дел»[971]. Исходя из полученных указаний В. Кемпф приказал Э. Раусу удержать 5 августа весь Белгород или хотя бы его южную часть. Он считал, что в этот день войска 11-го ак можно отвести на рубеж: Пушкарное /южное/ – севернее выс. 221.3 – Репное – берег ур. Гостёнок – Генераловка – далее до границы армейской группы к выс. 240.5[972] и здесь стабилизировать фронт. Отход на эту линию являлся компромиссом, который в некоторой степени учитывал и возможности Рауса, и жёсткие требования Манштейна, поскольку формально Белгород не был бы оставлен 5 августа, а 11 – й ак реально удерживал бы лишь узкую полосу на окраине города. Хотя сам В. Кемпф разделял точку зрения Э. Рауса, который считал, что надо из города уходить днем 5 августа.

Но ситуация развивалась стремительно, между 16.00–17.00 передовые части 1-го мк завязали бой уже на окраинах Красного, ст. Болховец, и перерезали грунтовую дорогу Белгород – Харьков[973], а 5-й гв. мк атаковал села Алмазное, Водяное и Грязное[974]. Все перечисленные населенные пункты находились уже юго-западнее города, а значит и угроза окружения 11-го ак существенно возросла. В 16.05 штаб корпуса Раус донес: «Противник наступает на Белгород столь крупными силами, что нам не остается никакой возможности сдержать его. Противник максимально использует шоссе, а также альтернативные ему дороги. Дан приказ не отводить части из Белгорода до тех пор, пока не будет эвакуирован плацдарм у Михайлова. Вражеские танки уже ворвались в Красное. 305-й полк и 198-й саперный батальон 198-й пд отошли от выс. 213.5 и оставили ст. Болховец, находятся по обеим сторонам шоссе»[975]. А через час, в 17.20, из 11 – го ак поступило еще одно краткое сообщения: «Северо-западная часть Белгорода по-прежнему удерживается нами. Противник прорвался к центру города и к вокзалу. По донесению артиллерийских наблюдателей, основной удар он наносит с рубежа выс. 213.6 – выс. 221.8 в южном направлении. Дальше всего прорвался отряд в 20 танков из района с. Водяное до позиций 6-й тд. На правом фланге корпуса [полоса 7-й гв. А – Авт.] без особых происшествий»[976]. Танки принадлежали 5-му гв. мк.

Стрелковые дивизии 53-й А, закреплявшие успех 1-го мк, относительно предыдущих суток тоже продвигались достаточно быстро. В документах армии отмечено, что «у противника появилась паническая боязнь окружения»[977], это явилось одним из факторов, повлиявших на то, что он не проявил должного упорства на удобном рубеже обороны по Везёлке и отошёл на юг. Тем не менее войскам Манагарова до конца дня занять Репное и тем самым блокировать силы 11-го ак в Белгороде не удалось. Основной причиной этого стала неспособность 7-й гв. А выполнить свои задачи: блокировать город с востока и юго-востока. Именно ошибка, допущенная командованием Степного фронта при планировании использования этой ослабленного и находившейся в крайне невыгодном положении армии, привела к срыву замысла. Вечером 5 августа войска 7-й гв. А вышли на линию: северо-восточные окраины Белгорода, восточные окраины Михайловка, район Пушкарное, 400 м севернее Соломино, северо-восточные окраины Соломино[978], т. е. их продвижение за день составило лишь 500–800 м.

Для 69-й А задача на 5 августа была не менее сложной, чем прорыв главной полосы германских войск впервые дни операции, хотя она и должна была действовать в тесном взаимодействии с двумя соседними, более сильными армиями. Для её выполнения командарм решил использовать почти все свои силы. Он планировал, перейдя в наступление с рубежа: Оскочное, Ясный Колодезь, Гринёвка, свх. Кошарский двумя стрелковыми корпусами – (48-й ск (89-й гв., 305-й и 375-й сд) и 35-й гв. ск (93-й гв. и 94-й гв. сд), рассечь оборону 11-го ак минимум на две части, и, овладев Белгородом, выйти южнее его, на линию сел Красное – Колония Дубовое[979].

Перед его штурмом город удерживали части трёх вражеских соединения: на западных окраинах находилась часть 168-й пд с основными силами 198-й пд, на восточных иве. Михайловка – 106-й пд. До войны Белгород был центром одноименного района Курской области и одновременно, с 1935 г., городом областного подчинения. В военно-географическом описании местности, которое использовал штаб Степного фронта при подготовке операции «Полководец Румянцев», о нём приводились следующие данные: «В г. Белгороде 5852 двора, крупный железнодорожный узел. Железная дорога на: Харьков, Гогню, Курск, Купянск. Шоссейные дороги: на Харьков /75 км/, на Обоянь /60 км/, на Курск/150 км/. Улучшенные грунтовые дороги связывают город со всеми ближайшими крупными населенными пунктами: г. Крона /50 км/, г. Шебекино/50 км/, г. Волчанок /45 км/, с. Борисовка /40 км/ и д.р. Город расположен на западном, высоком берегу реки Северский Донец, при впадении в неё реки Везёлки. Вблизи и в самом городе много командных высот, дающих хороший обзор на восток и на левый берег Северского Донца. Заболоченная во многих местах пойма реки служит серьёзной преградой с востока. В окрестностях города склоны реки изрезаны глубокими балками, изрыты меловыми карьерами и кирпичными заводами. Центральная часть города плотно застроена кирпичными домами. Постройки в городе на 60–70 % каменные.

В городе расположено несколько промышленных предприятий /консервный завод, машино-тракторные мастерские, ТЭЦ и д.р./»[980].

Полковник М.П.Аглицкий (Фото 1945 г)

В ночь на 5 августа войска 69-й А бои не прекратили, как это было ранее, передовые батальоны её дивизий первого эшелона продолжили настойчиво теснить врага к окраинам города. Удар её основных сил был нанесен в 4.00, а перед этим проведена довольно слабая артподготовка, которая имела в основном психологический эффект. Благодаря тому, что 69-я А по численности превосходила корпус Рауса, который к тому же поздним вечером 4 августа начал отвод сил на новую линию обороны, утром продвижение войск Крюченкина к городу оказалось довольно быстрым. Как свидетельствуют документы штаба 69А, обнаруженных нами в ЦАМО РФ, первыми в 6.15 на северо-восточные окраины Белгород ворвались подразделения 94 гв. сд 35 гв. ск. Это были передовые батальоны её 288 гв. сп под командованием майора М.П. Аглицкого[981], очищая дом за домом, они начали пробиваться к восточной окраине. Об этом начальник штаба армии генерал-майор В.С. Венский доложил командованию фронтом в боевом донесении № 0070 на 8.00 5 августа 1943 г[982]. Затем эта информация была подтверждена и в боевом донесении армии № 0072 на 21.00 того же дня[983], а по окончании операции «Полководец Румянцев» этот факт был отражен в её журнале боевых действий за август 1943 г.[984].

Однако в военно-исторической литературе закрепилась иная трактовка этого события. Например, в наиболее подробной книге о Курской битве советского периода военных историков полковников Г.А. Колтунова и Б.Г. Соловьёва утверждается, что первыми в Белгород ворвались подразделения 270го гв. сп подполковника Н.Э. Прошунина из 89-й гв. сд, за ними вошла 305-я сд, затем с востока – 111-я сд 7-й гв. А[985], а о 94-й гв. сд в контексте этого события авторы вообще не упоминали. «В составе передовой группы 1-го батальона 270-го гв. сп 89-й гв. сд находился заместитель командира по политчасти гвардии капитан Водопьянов и агитатор гвардии старший лейтенант Гурмаз, – пишут военные историки. – Они ворвались в здание городского совета и подняли над ним красный флаг»[986]. Причём в книге эта информация дана без ссылки на какой-либо источник. Когда же авторы переходят к изложению того, как над городом было водружёно красное полотнище воинами 94-й гв. сд, то здесь ссылка есть на боевые документы 69-й А, да и описание события дается более развернуто. По данным Г.А. Колтунова и Б.Г. Соловьёва, уже в 11.30 гвардии красноармеец Егор Михайлович Мощенко из 94-й гв. сд водрузил флаг над городской электростанцией[987].

Колонна артиллерийской части проходит по Новомосковской улице Белгорода (ныне проспект Богдана Хмельницкого). Август 1943 г.(Фото С.Фридлянда. РГАКФД)

Приведем ещё данные из оперативных документов штаба 69-й А, которые не только опровергают версию военных историков, но и дают представление о том, как развивалось наступление её войск утром 5 августа. Согласно донесению штаба армии, к 7.00 четыре её дивизии из пяти уже вошли в город: 305-я сд полковника А.Ф. Васильева овладела селами Оскочное, Гриневка и вела бой на северо-западные окраинах, 375-я сд полковника П.Д. Говоруненко, сломив сопротивление противника в с. Ячнев Колодце, очистила его от захватчиков и завязала бой за северные окраины города в районе машинотракторных мастерских (МТМ), 94-я гв. сд полковника И.Г. Русских, выйдя на северо-восточные окраины, заняла электростанцию и продолжала пробиваться на юг, 89-я гв. сд полковника М.П. Серюгина, выбив неприятеля из Дома инвалидов, тоже подошла к северным окраинам и начала развивать успех 94-й гв. сд в направлении центра. Лишь 93-я гв. сд только подходила к северной окраине[988]. А в боевом донесении штаба 69-й А № 71 к 13.00[989], указано, что даже сразу после полудня, враг контролировал половину города, в том числе и центр, где якобы уже реяло красное полотнище, установленное 89-й гв. сд, а вот электростанция, где воины 94-й гв. сд действительно водрузили первый над городом красный флаг, уже почти 1,5 часа находилась в их руках.

О том, что 270-й гв. сп 89-й гв. сд первым вошёл в город, упоминается лишь в одном архивном документе, напрямую относящемся к событиям начала август 1943 г., журнале боевых действий дивизии Серюгина за август 1943 г.[990] Но доверять ему трудно. Во-первых, её штаб должен был и мог контролировать ситуации лишь в своей полосе, а не на всем фронте армии. Белгород был большим населенным пунктом, несколько тысяч его строений располагались на значительной площади, поэтому штаб 89-й гв. сд не мог располагать точными данными, как развивались боевые действия по всему городу. Во-вторых, журнал боевых действий дивизии за август 1943 г. готовился не в сентябре 1943 г., как это обычно делалось, а уже после войны, в ноябре 1945 г. В материалах же штабов и 48-го ск, которому подчинялась 89-я гв. сд, и 69-й А за август 1943 г. об этом факте ни разу не упомянуто. И наконец, главное, в донесении армии на 8.00 5 августа 1943 г. ясно сказано: «89-я гв. сд после напряженных боёв ворвалась на северные окраины Белгорода и развивала успех 288-й гв. сп 94-й гв. сд с северо-восточной части Белгорода в центр, вела бои в районе Райсовета»[991]. Не доверять этой информации оснований нет, т. к. никто её не опроверг, она приводилась и в последующих оперативных документах[992], а затем вошла во все отчетные материалы 69-й А.

Фотокорреспондент журнала «Фронтовая иллюстрация» Г. Саньков берет интервью у командующего 69-й армией генерал-лейтенанта В.Д. Крюченкина. Справа командир 35-го гвардейского стрелкового корпуса генерал-лейтенант С.Г. Горячев (Фото Г. Санько. Фонды музея-диорамы «Курская битва. Белгородское направление (г. Белгород)

Несмотря на несогласованность в оценке, оба командира гвардейских полков были удостоены высоких наград, но разных: подполковник Н.Э. Прошунин – ордена Красного Знамени приказом командования 69-й А[993], а майор М.П. Аглицкий – ордена Суворова 3-й степени Военного совета Степного фронта. Хотя в наградных листах обоих офицеров указано, что они первыми ворвались в Белгород, в представлении на майора есть важное уточнение: его полк поднял первым флаг над городом[994]. После войны Николай Эммануилович Прошунин, как и ещё четыре офицера 89-й гв. сд, стали Почетными гражданами Белгорода, именем командира 270-го гв. сп названа улица в микрорайоне Восточный, а о подвиге Михаила Павлович Аглицкого и его гвардейского полка в сегодняшнем Белгороде, к сожалению, ничего не напоминает. Мы надеемся, что наше исследование поможет исправить эту несправедливость.

Возникает вопрос: «Почему же в приказе Верховного главнокомандующего от 5 августа 1943 г. 89-я гв. и 305-я сд названы соединениями, первыми ворвавшимися в город и освободившими его, и им, этим же приказом, присваивалось почетное наименование «Белгородских»[995], а 94-я гв. сд, сыгравшая одну из ключевых ролей, была задвинута в историческое небытие?» Объяснить это даже сейчас, когда открыты почти все архивные фонды, относящиеся к тем событиям, трудно. Мы предлагаем свою версию ответа, которая, и это особо подчеркнем, основывается лишь на косвенных данных.

Присвоение соединениям почетных наименований, как и званий гвардейских, напрямую касалось престижа всей армии, поэтому этот процесс был не простой и продолжительный по времени, длился он, по крайней мере, не день-два. Для этого разными инстанциями писались несколько документов – представление, характеристика, в том числе на комдива, и т. д., которые рассматривались на Военном совете армии и лишь затем направлялись в Москву, где снова проверялись, и после этого готовился приказ. Процесс же с присвоением 89-й гв. и 305-й сд званий «Белгородских», даже учитывая спешку того необычного дней, выглядит чрезвычайно стремительным. Бои за город начались на рассвете 5 августа, и приказ о присвоении им почетных званий был подписан И.В. Сталиным в тот же день, а наутро появился в газетах, причем документ это был большой и касался не только этих соединений. И при этом, напомним, штаб 69-й А во всех документах отмечал, что первой в город вошла 94-я гв. сд и она же первой подняла красный флаг. По нашему мнению, главную роль здесь сыграли не заслуги всех трех дивизий в ходе освобождения Белгорода, а личное отношение генерал-лейтенанта В.Д. Крюченкина к комдивам.

305-я сд была для его армии «родной», она входила в её состав еще до начала Курской битвы. 89-я гв. сд в начале июля 1943 г. подчинялась 6-й гв. А Воронежского фронта (как и 69-я А), и была переподчинена 69-й А уже в ходе отражения удара германских войск на Курск. Полковника М.П. Серюгина командарм В.Д. Крюченкин знал ещё до Курской битвы и ценил. Однако во время оборонительных боё южнее Прохоровки, комдив допустил ряд ошибок, поэтому в приказе № 00194 от 21 июля 1943 г. командующий Воронежским фронтом генерал армии Н.Ф. Ватутин объявил ему выговор[996], что являлось серьезным взысканием. А 94-я гв. сд была «пришлой», её передали в состав армии только 17 июля 1943 г., уже приказом Степного фронта, в состав которого 69-я А в этот момент вошла. К началу операции «Полководец Румянцев» полковник И.Г. Русских у командования 35-го гв. ск, которому подчинялась дивизия, и 69-й А, имел нехорошую репутацию. Он злоупотреблял спиртным, даже в ходе боёв, а органы военной прокуратуры выявили в дивизии факты хищения, к которым, по их мнению, был причастен и лично комдив. Командир корпуса генерал-лейтенант С.Г. Горячев еще до начала боёв за Белгород предупреждал его о недопустимости подобного, но полковник эти предупреждение проигнорировал. 17 ноября 1943 г. приказом командующего 69 А он будет снят с должности и предан суду Военного трибунала, который признает его виновным в хищении на большую сумму и назначит наказание в виде лишения свободы на 10 лет[997]. Поэтому удостоить столь высокой чести дивизию, у командира которой такой «багаж», в то время было политически недальновидно, да и самому командарму было не выгодно. Все это в комплексе, на наш взгляд, и привело В.Д. Крюченкина к решению определить заранее, т. е. до начала боев непосредственно за город, 89-ю гв. и 305-ю сд как соединения, которые в приказе буду отмечены освободителями города. В соответствии с этим замыслом были поставлены и боевые задачи, в частности 89-я гв. сд должна была овладеть именно центром города, хотя утром 5 августа должна была развивать успех 94-й гв. сд, т. е. войти в город за частями полковника И.Г. Русских. Благодаря такому шагу две дивизии армии, в командирах которых он был уверен, получали почетные наименования и отмечались в приказе И.В. Сталина как освободители города, в честь которого был дан первый салют. И кроме того, этот весомый результат закрывал страницу биографии полковника М.П. Серюгина с его ошибками, за которые он получил выговор командующего теперь уже соседнего Воронежского фронта.

О том, что командарм знал, чьи войска первыми вошли в город, но настойчиво проводил свою линию в этом вопросе, говорит и то, как был организован процесс награждения командиров обоих гвардейских полков. Получить награду приказом командования фронтом было почетнее, чем командования армии, поэтому, как правило, тех командиров, чьи войска первыми входили в города, награждал именно Военный совет фронта, как это и произошло с майором М.П. Аглицким. Причем включить офицера в наградной приказ фронта могло только командование армии, что и сделал В.Д. Крюченкин, чтобы не лишать заслуженной награды боевого офицера. Однако, продолжив «гнуть свою линию», командарм не забыл отметить и подполковника Н.Э. Прошунина, но, своей властью наградив его орденом Красного Знамени и, вероятно, дав распоряжение указать в наградном листе, что он удостоен его именно за то, что 270-й гв. сп вошёл в город первым. А вот первым вообще из советских войск или первым из 89-й гв. сд – это пусть историки потом разбираются.

А теперь коснёмся вопроса обоснованности сомнений некоторых исследователей в отношении 5 августа 1943 г. как даты освобождения города. Но прежде хотим обратить особое внимание на важный, на наш взгляд, факт – достаточно быстрое продвижение войск 69-й А к Белгороду и в его кварталах в первой половине дня подействовало на часть сил противника деморализующе. В ориентировке командования 11-го ак на 15.25 5 августа подчеркивалось: «Войска настолько истощены, что невозможно ожидать от них серьёзного сопротивлении»[998]. Боеспособность дивизий Рауса в этот момент снизилась так резко, что Э. фон Манштейн был вынужден лично вмешаться и «распорядился принять меры для немедленного пресечения панических настроений, которые стремительно охватывают войска»[999]. Однако это не значит, что враг бежал. Его подразделения и после полудня, и вечером оборонялись упорно, об этом свидетельствуют документы штабов всех советских дивизий, которые освобождали Белгород, а гвардейцы в свою очередь тоже действовали решительно и очень напористо, поэтому бои в городе весь день 5 августа и в ночь на 6 августа носили крайне ожесточенный характер. Анализ обнаруженных нами оперативных документов штаба 69-й А показывает, что после 13.00 в его донесениях начала прослеживаться некоторая спешка, которая приводила к неточному информированию командования фронта о реальном положении в городе. Так, по его данным, к 16.00 198-я пд, прикрываясь огнём артиллерии и минометов, якобы отвела основные силы из города на линию сел Красное – Пушкарное – Супруновка, и в Белгороде остались лишь блокирующие группы в районе машинотракторных мастерских, церкви (в западной части) и консервного завода[1000]. Однако, если мы посмотрим на карту 1943 года, то перечисленные районы разбросаны по всему городу и говорить о выходе германских войск из него было преждевременно. Это подтверждают и обнаруженные трофейные источники, причем речь в них идет не о бое арьергарда, а о полноценной обороне. Так, например, оперативный отдел 11-го ак в 16.25 доносил: «Северо-западная часть Белгорода по-прежнему удерживаешься нами. Противник прорвался к центру города [89-я гв. сд – Авт.] и к вокзалу [94-я гв. сд – Авт.]»[1001], и лишь через 2 часа генерал Э. Раус лично доложил командующему армейской группы В. Кемпфу, что основная часть войск, оборонявших город, собралась в нем компактно и, продолжая вести бои, начала подготовку к выходу из него[1002].

Однако в журнале боевых действий Степного фронта утверждается, что Белгород якобы был очищено от оккупантов уже к 18.00 5 августа 1943 г.[1003]. Эта запись сделана на основе донесения его командования на имя И.В. Сталина, которое было передано по аппарату БОДО в 23.20 5 августа 1943 г. В нем говорилось: «Москва, тов. Иванову[1004]. Доношу, что войсками Степного фронта, частями 69-й армии к 18.00 5.8.43 г. в результате ожесточенных боёв, решительным штурмом взят гор. Белгород. Идёт бой за уничтожение оставшихся групп противника в западной части города. Противник в бою за гор. Белгород потерял только убитыми до 3200 чел. В городе взяты склады боеприпасов и инженерного имущества. Количество трофеев подсчитывается»[1005]. Хотя в документе однозначно не указано, что город находится полностью в руках войск 69-й А, тем не менее именно день 5 августа 1943 г. закрепился и в отечественной военно-исторической литературе, и в общественном сознании как дата избавления от оккупантов. Например, в книге «Битва под Курском: от обороны к наступлению» отмечается, что 5 августа «к 18 часам город был полностью очищен от немецких войск»[1006]. Об этом же писали ведущие советские историки Курской битвы Г.А. Колтунов и Б.Г. Соловьёв[1007], а также и российские историки, например В.В. Абатуров и Р.М. Португальский[1008]. Как видим, упомянутые авторы предпочли не замечать строчку донесения о том, что вечером 5 августа «идёт бой за уничтожение оставшихся групп противника в западной части города»[1009].

Ещё большую путаницу в вопрос освобождения города внесли мемуары советских офицеров и полководцев – участников тех событий. Например, бывший начальник политотдела 89-й гв. сд полковник П.Х. Гордиенко утверждал, что его соединение якобы уже утром 5 августа 1943 г. вместе с другими частями освободило Белгород[1010]. Маршал Советского Союза И.С. Конев в своих мемуарах отмечал, что «5 августа войска 69-й и соединения 7-й гвардейской армий Степного фронта штурмом овладели Белгородом»[1011]. Об этом же писал и Маршал Советского Союза Г.К. Жуков[1012].

Однако собранные нами архивные источники свидетельствуют: к 18.00 5 августа 1943 г. город полностью освобожден не был, а утром этого дня – тем более. Донесение командования Степным фронтом от 5 августа 1943 г. нельзя расценивать как свидетельство изгнания врага за его пределы. Безусловно, формулировка в документе довольно витиеватая – город взят, но бои продолжаются, причём их масштаб явно занижен. Тем не менее вполне очевидно, что германские войска ещё в Белгороде и сопротивляются ожесточенно, поэтому о полном контроле над ним вечером говорить не приходилось. К 18.00 198-я пд и частично 106-я пд удерживали довольно большую часть его кварталов. Их полки находились не в одном районе, а по меньшей мере, в двух, в северо-западной и в южной части, а также в прилегавшей к городу Михайловке, располагавшейся на левом берегу Северского Донца. Об этом свидетельствует донесение командира 198-й пд утром 6 августа[1013]. Далее в обнаруженных нами документах штаба армейской группы указано, что в 21.35 5 августа генерал Э. Раус в ходе телефонного разговора с генералом В. Кемпфом доложил: «В районе Белгорода все ещё идут упорные бои. Наши части имеют возможность отходить через город, что особенно существенно для эвакуации плацдарма в Михайловке. Противник захватил выс. 198.8, а станция Болховец [юго-западнее города – Авт.] пока удерживается нами. Юго-восточный участок фронта от южной окраины станции Болховец до Белгорода прикрывается силами 198-й пд»[1014].

Можно ли утверждать, что город освобожден, если через 3 часа 35 минут после времени, указанного в донесении руководства фронтом, командир 11-го ак докладывает о том, что одно его соединение (106-я пд) свободно эвакуирует свои войска через город, а часть сил другого (198-й пд), удерживают его окраины? Причём в этот момент и в Белгороде, и на его окраинах в борьбе с противником командование 69-й А задействовало значительные силы – в полном составе четыре стрелковых дивизии (89-я гв., 94-я гв., 305-я и 375-я сд) из пяти, участвовавших в это день в наступлении, общей численностью 21 456 человек по состоянию на 3 августа 1943 г.[1015] На наш взгляд, вопрос риторический. Подчеркиваем, приведённая цитата взята из стенограммы переговоров, т. е. оперативного документа, который не носил пропагандистской направленности, а имел целью лишь проинформировать вышестоящее командование об обстановке на определенном участке фронта. Поэтому считаем, что эти данные правдивы.

Архивные документы свидетельствуют, что вечером 5 августа самые крупные очаги сопротивления находились в с. Михайловке, и в черте города – в районе МТМ[1016] – их удастся уничтожить лишь 6 августа[1017] силами двух дивизий 69-й А. А на южной и западной окраинах Белгорода и от южной окраины ст. Болховец до южной окраины Белгорода находились сильные арьергарды двух дивизии 11-го ак, которые прикрывали отход его основных сил. Здесь тоже шли очень тяжелые бои до утра 6 августа, Э. Раусу было важно как можно дольше удерживать эти участки, чтобы выиграть время для оборудования войсками 106-й и 198-й пд новой позиций и лишь затем вывести окружённую группу из западной части города[1018], но вырваться окруженным подразделениям не удастся, они будут уничтожены 69-й А[1019]. Даже в донесении штаба 11-го ак на 7.00 6 августа 1943 г. указывалось, что его войска ещё оставались непосредственно в Белгороде; «На дуге: Пушкарное – южная окраина Белгорода – Болховец, находящиеся здесь силы корпуса (части 106-й и 198-й пд) на рассвета отразили атаку противника, пытавшегося наступать в южном и юго-восточном направлениях»[1020].

О том, что к 18.00 город не был освобожден, говорят и советские документы. По данным штаба 69-й А, вечером 5 августа её войска достигли линии: Ячнев Колодезь, Дом инвалидов, северная окраина Старого Города, район консервного завода, восточный берег Везёлки, Архангельское[1021]. Следовательно, в этот день полностью очистить город им не удалось. К 24.00 под контролем войск 11-го ак оставались южные окраины, район машинотракторных мастерских, где оборонялись окружённые подразделения 198-й пд, а Михайловку и часть Старого города удерживалась 106 пд. В журнале боевых действий 69-й А указано, что в 1.00 6 августа войска 48-го и 35-го гв. ск все ещё вели бои по уничтожению окружённого врага в районе МТМ. Об этом же упоминается и в документах 7-й гв. А за 6 августа[1022].

Опираясь на приведенную выше информацию, мы считаем, что донесение руководства Степного фронта было поспешным и не полностью соответствовало оперативной обстановке в Белгороде к 18.00 5 августа. В нём явно просматривается стремление выдать желаемое за действительное. Полагаем, что причиной спешки была личная заинтересованность генерал-полковника И.С. Конева как можно быстрее сообщить в Москву о существенном успехе войск фронта. С начала войны его преследовали крупные неудачи. В сентябре – октябре 1941 г. он чуть больше месяца возглавлял Западный фронт, который попал в окружение в районе Вязьмы, ставшее одним из самых крупных за годы в Великой Отечественной войне. Как не справившегося с обязанностями его сняли с этой должности и назначили с понижением[1023]. Через некоторое время, 17 октябре 1941 г., он вновь становится командующим фронтом, Калининским. В августе 1942 г. его вернули на должность командующего Западным фронтом, но 27 февраля 1943 г. из-за неудачно проведенных операций и больших потерь войск он был вновь смещен[1024]. В марте 1943 г. генерал-полковник был назначен командующим менее значимого Северо-Западного фонта, но и здесь при проведении Старорусской наступательной операции его постигла неудача и он вновь отстраняется от должности и направляется в резерв Ставки ВГК. А в конце июня 1943 г. становится командующим Степного военного округа, который уже входе Курской битвы, 9 июля 1943 г., был переименован в Степной фронт[1025]. Эти обстоятельства, а также медленно развивавшееся наступление в первые двое суток его первой в этой должности стратегической операции «Полководец Румянцев», по нашему мнению, и подтолкнули генерал-полковника доложить в Москву вечером 5 августа об освобождении Белгорода как о событии уже свершившемся, хотя это было не так, к 18.00 противник только готовился отойти на новые рубежи и в городе еще шли масштабные, очень ожесточенные и кровопролитные бои частей нескольких советских и германских дивизий. Таким образом, И.С. Конев хотел продемонстрировать не только и не столько успехи войск фронта, сколько подчеркнуть свою способность добиваться результатов на высокой должности командующего стратегическим объединением, каковым являлся Степной фронт.

Итак, 5 августа 1943 г. 69-я А хотя, безусловно, и достигла весомых успехов, но полностью выполнить задачи, поставленные руководством фронта на этот день, не смогла, Белгород полностью не удалось очистить от врага, все её войска были скованы боями в нем, поэтому армия не вышла на запланированную линии: Красное – ИТК (Колония) Дубовое. Главная причина этого, как и неуспех первых двух суток операции, объективная, слабость её войск. Кроме того, на затягивание боевых действий в городе повлияли два важных фактора.

Во-первых, при постановке задач штабом фронта не были учтено, что это был старый город, в котором до лета 1943 г. не велось крупномасштабных боевых действий, поэтому в нем сохранилось много зданий и полуподвальных помещений из кирпича, которые германские войска использовали в качестве долговременных огневых точек. Не случайно наиболее упорное сопротивление окружённые подразделения 11-го ак оказали в каменных постройках консервного завода, МТМ и в его храмах, где было возможно относительно малыми силами обороняться достаточно долго.

Во-вторых, тяжелая артиллерия и авиация из-за отсутствия точных данных, не наносили ударов по опорным пунктам противника в городе, которые были умело прикрыты большим количеством мин, что в условиях городской застройки существенно тормозило продвижение войск. В свою очередь, вражеские бомбардировщики, имея данные от авианаводчиков, проводили бомбардировку городских кварталов, освобожденных советским войсками в течение всего дня 5 августа.

Итак, третий день наступления Степного фронта наконец дал ощутимые результаты. К исходу 5 августа задачи, поставленные перед тремя его армиями утром 3 августа 1943 г., в основном удалось решить. Однако, несмотря на тяжелейшее положение, в которое его войска поставили 11-го ак, генералу Э. Раусу все-таки удалось не допустить полного разгрома своих дивизий в Белгороде. На наш взгляд, причиной срыва плана И.С. Конева по окружению противника стал ряд факторов, которые не были им учтены и при планировании, и в ходе реализации операции.

Во-первых, командование фронтом продолжило практику постановки перед войсками задач, которые не были обеспечены необходимыми силами и средствами, не учитывался и предыдущий неудачный опыт. Особенно наглядно это можно проследить на примере постановки задач 7-й гв. А. Численность группировки противника в районе плацдармов на р. Северский Донец у Белгорода штабом фронта была оценена неверно, следовательно, и силы, выделенные для прорыва её рубежа, оказались недостаточными.

Задачи, поставленные перед 1-м мк и 53-й А, тоже оказались чрезмерными, и их выполнение привело к распылению сил, поэтому до конца 5 августа ни одной задачи полностью они выполнить не смогли. Штаб корпуса Соломатина отмечал, что в течение первых трех суток наступления его войска, ведя непрерывные бои в крайне сложных условиях, прошли 23 км, и все это время использовались лишь для прорыва обороны противника, а не по прямому назначению, т. е. для развития успеха в глубь. В результате из-за значительных потерь в личном составе, перемешивания частей и быстрого продвижения бригад вперед число активных штыков в его боевых подразделениях 5 августа сократилось до 250–300 человек на бригаду[1026], что в 5 раз ниже штатной численности. Высокие были потери и в бронетехнике, поэтому 6 августа командир корпуса будет вынужден передать весь свой резерв – 26 танков и 57-й мотоциклетный батальон в качестве мотопехоты в бригады[1027], хотя последний должен был выполнять задачи разведки в интересах всего 1-го мк. По нашему мнению, если бы штаб фронта при планировании наступления на 5 августа хотя бы часть сил 5-го гв. мк, который был передан из Воронежского фронта именно для блокирования Белгорода, перенацелил в полосу 53-й А, сократив её на несколько километров, это могло бы усилить её удар по 11-му ак и ускорить её про движения для соединения с 7-й гв. А.

Во-вторых, несоответствие целей, которые ставились перед войсками, методам для их реализации. Формально и армиям фронта, и 5-му гв. мк на 5 августа была поставлена главная задача: окружить корпус Рауса. Для её решения были сформированы ударные группировки и намечены направления двух концентрических ударов силами 53-й А с 1-м мк и 7-й гв. А, что соответствовало конфигурации линии фронта и первоначальному замыслу И.С. Конева. 69-я А должна была двигаться между этими двумя охватывающими клиньями и освободить Белгород. Однако, на наш взгляд задачи войск 53-й, 69-й и 7-й гв. А были взаимоисключающими, особенно если учесть слабость 7-й гв. А. Поскольку 198-ю пд, составлявшую основу гарнизона города, можно было или окружить, или вытеснить. План, изложенный в приказе И.С. Конева, по сути, предусматривал одновременно и то, и другое. Во главе фронта и его штаба находились генералы, имевшие большой боевой опыт в войне с Германией, и они не понаслышке знали упорство войск вермахта. Кроме того, предыдущие дни показали, что соединения противника, даже понесшие существенные потери, в обороне проявляют большое упорство. Поэтому если бы командование Степным фронтом действительно рассчитывало на окружение, то наиболее эффективным было бы решение сковать гарнизон Белгорода ударами половины 69-й А, а часть её сил передать 7-й гв. А или нацелить в её полосу дополнительные соединения, чтобы она с большой долей вероятности смогла выйти в район Таврово – ИТК (Колония) Дубовое для соединения с 53-й А. В действительности же все происходило иначе. Войска 53-й А с 1-м мк (пл юс 5-й гв. Змк) и 7-й гв. А 5 августа, согласно приказу, должны были и окружать 11 – й ак и одновременно прорываться дальше, в глубь обороны АГ «Кемпф» (5-й гв. Змк), а 69-й А, подобно огромному поршню, двигаясь между их охватывающими клиньями, фактически выталкивала из города упорно оборонявшегося врага (хотя её действия именовались рассечением), что и привело к срыву замысла окружения.

В-третьих, относительно первого дня операции снизилась интенсивность и точность артиллерийских и авиационных ударов. Как отмечалось в итоговом отчёте штаба Степного фронта: «Командующие артиллерией армии, корпусов не всегда применяют массированный огонь артиллерии и PC в масштабе армии и корпуса на главных направлениях… Многие орудия сопровождения вместо следования в боевых порядках наступающей пехоты и ведения непрерывного огня, используются только как кинжальные орудия»[1028]. Это особенно ощущалось непосредственно при штурме Белгорода, поскольку мощной артподготовки перед атакой 69-й А произведено не было[1029].

И наконец, в-четвертых, крупной проблемой управления войск, которая резко обозначилась в ходе первого этапа операции «Полководец Румянцев», было недостоверное и несвоевременное информирование о ходе и результатах боевых действий штабами дивизий и армий вышестоящего командования, что существенно влияло на оперативность принимавшихся крупных решений. Неточная информация, доносившаяся войсками, вводила в заблуждение командование и создавала неверное представление в штабах об обстановке и способствовала подготовке приказов, которые не помогали боевой работе войск, а, наоборот, осложняли её. Недооценивались силы противника, штабы ставили перед своими войсками завышенные цели, которые те не могли реализовывать. Так, утром 5 августа 1943 г. из дивизий первого эшелона 53-й А вновь начали поступать не соответствующие действительности данные о взятии с. Стрелецкое. Когда же к этому населенному пункту были направлены бригады 1-го мк, то находившийся в нём враг открыл огонь, и они понесли неоправданные потери[1030].

И в заключение кратко остановимся на двух важных аспектах влияния освобождения Белгорода на развитие наступления советских войск на Харьков, о которых в отечественной военно-исторической литературе ранее не упоминалось, они вскрылись лишь сегодня, при анализе трофейных источников. Эти документы свидетельствуют, что именно к исходу 5 августа наметился перелом в боевых действиях на харьковском направлении. И командование АГ «Кемпф» это осознало, поэтому в 18.00 5 августа В. Кемпф по телефону провел переговоры о судьбе Харькова с генералом Ф. Маттенклоттом, командиром 42-го армейского корпуса, в полосе которого он находился. Этот разговор однозначно свидетельствовал, что армейская группа готовится в ближайшее время оставить город[1031]. Причем с начала операции «Полководец Румянцев» В. Кемпф поставил этот вопрос перед 42-м ак впервые, и поводом для этого послужили именно событиями в Белгороде.

Вместе с тем, 5 августа из-за отхода 11-го ак напряжение, которое с переходом советских войск в наступление начало проскальзывать в отношениях между В. Кемпфом и Э. фон Манштейном, выплеснулось наружу и стало напоминать открытый конфликт, который приведет к тому, что уже 16 августа 1943 г., т. е. еще до оставления Харькова В. Кемпф будет снят с должности. И генерал и фельдмаршал складывавшуюся обстановку в принципе понимали одинаково. Командующий армейской группой стремился добросовестно выполнить приказ фельдмаршала об удержании порученных рубежей, чтобы дать возможность ГА «Юг» собрать резервы для контрудара, который Э. фон Манштейн в это время готовил. Благодаря его умению и настойчивости войска делали всё возможное для этого, но переломить ситуацию, имея перед собой численно превосходящие силы Степного и Воронежского фронтов, они были не в состоянии. Вопрос стоял так: держать свои позиции до последнего солдата или медленно отходить к Харькову, изматывая наступающих. В. Кемпф старался сохранить силы, и до неуправляемого отхода войск своей группы дело не доводил. Командующему ГА «Юг» тоже было очевидно, что если бы 11-й ак остался в Белгороде, как он того требовал накануне, то был бы уничтожен, а значит, и держать оборону на харьковском направлении не помог бы и контрудар, даже временно.

Но фельдмаршал отвечал за всю ГА «Юг», которая обороняла 900-км фронт от Черного моря и почти до Брянска, поэтому он не вникал, да и, вероятно, не мог физически, вникать в детали боевых действий в полосе 11-го ак. Кроме того, на него ежедневно оказывал сильное давление Берлин, который требовал удержать фронт любыми средствами, а войск катастрофически не хватало. Это, естественно, не способствовало взвешенному подходу к оценке обстановки и решений подчиненных. Поэтому, когда фельдмаршалу докладывали, что советские войска прорвались на том или ином участке, а с находившимися там своими дивизиями связи нет, он выходил из себя и разговор с офицерами штаба шёл на повышенных тонах. 5 августа 1943 г. он впервые открыто, в резкой форме высказался лично в адрес В. Кемпфа. В журнале боевых действий армейской группы, который готовился в том числе и на основе стенограммы переговоров фельдмаршала и начальника штаба армейской группы генерал-майора X. Шпайделя, начавшихся в 17.30, этот эпизод изложен следующим образом: «Генерал-фельдмаршал фон Манштейн сказал, что он не понимает, каким это образом полностью боеспособная, не имеющая видимых признаков истощения 198-я пд так просто оказалась отброшена от Белгорода. Начальник штаба армейской группы встал на защиту командира 11-го ак. По его личному мнению, поведение 198-й пд и особенно её артиллерии можно охарактеризовать как хорошее и стойкое. Однако противник наносил в этом районе удары всеми видами оружия, что придавало ему особенную мощь. Генерал-фельдмаршал фон Манштейн в ответ повторил свои слова, ранее высказанные командующему армейской группы во время телефонных переговоров: «Яхотел бы в будущем, чтобы армейская группа избегала преувеличений в оценке противника, придерживалась предельно трезвого взгляда на него. Если лично командующий [В. Кемпф. – Авт.] позволяет себе в разы преувеличивать численность вражеских танков, что же в таком случае должны делать войска?»[1032]. Обвинения в адрес В. Кемпфа были серьезными и явно несправедливыми, это понимали все. Поэтому через час, в 18.35, X. Шпайдель позвонил начальнику штаба ГА «Юг» генералу Т. Буссе, чтобы понять, что в действительности происходит: «Начальник штаба группы армий пояснил, что не видит ничего страшного, так как на фельдмаршала сейчас нападают со всех сторон, и не нужно принимать близко к сердцу резкие слова, даже такие его выражения как «Все пропало!» необходимо воспринимать адекватно. Он просил бы командующего армейской группы успокоиться. Нет сомнений, что уже сегодня у него появятся не менее сложные вопросы» [1033].

Безусловно, никакой катастрофы, как утверждал Э. фон Манштейн («Все пропало!») ещё не произошло. Хотя конечно, ситуация для ГА «Юг» развивалась по наихудшему варианту. К этому времени уже было известно, что её 4-я ТА оставила Томаровку, а на следующий день готовилась сдать войскам Воронежского фронта и Борисовку. В этих крупных селах находился мощный узел сопротивления, сравнимый по значимости с белгородским. Таким образом, оба «фланговых столба» Белгород и Борисовка – Томаровка, которые в значительной мере сдерживали рывок советских войск к Харькову, в ближайшие 1–2 дня будут окончательно потеряны. Однако к этому моменту командованию ГА «Юг» удалось решить очень важный вопрос – в Харькове уже находилась часть сил, предназначенных для запланированного контрудара. Когда разрабатывался общий план операции «Полководец Румянцев», то Ставка ВГК определила очень жесткие сроки её окончание, 10–12 суток. Это было связано с её опасением, что ГА «Юг» перебросит в этот район сильные резервы и освобождение Украины до конца 1943 г., как планировалось, может не произойти. Однако спешка при разработке плана и отсутствие достаточного времени для подготовки войск привели к тому, что и график операции был сорван в первые же дни её проведения, и эту задачу тоже выполнить не удалось. В 11.15 5 августа 1943 г. штаб АГ «Кемпф» начал получать первые сообщения о подходе из Донбасса моторизованных соединений[1034].

Однако, по нашему мнению, нервозность Э. фон Манштейна была связана не только с тем, что потеря Белгорода означала отход от линии, с которой он предварительно наметил нанести мощный контрудар, но и из-за слишком медленного, относительно динамики боевых действий, сосредоточения контрударной группировки. Ведь для переброски только одной дивизии СС «Дас Райх» из Донбасса было необходимо 90 эшелонов, а вечером 5 августа пришёл лишь один. Хотя переброска её, как и сил других дивизий, проводилась параллельно и своим ходом. Поэтому Э. фон Манштейн уже не только не понимал, с какого района будет нанесен контрудар по наступающим советским войскам, но и опасался, учитывая его заявление: «Все пропало!» – будет ли вообще нужен контрудар к моменту прибытия всех войск с Донбасса, т. к. район Харькова уже придется сдать.

Освободителям Белгорода предстала тягостная картина. Из 35 000 мирных жителей, проживавших в нем перед войной, к 5 августа 1943 г. осталось около 150. «Если в Орле мы видели жителей, если там уцелели некоторые здания, то здесь все взорвано, сожжено, – вспоминал корреспондент газеты «Красная Звезда» Н.Н. Денисов, уже 6 августа 1943 г. приехавший в город по заданию редакции. – С деревьев, искромсанных снарядами, свисают листы кровельного железа, телеграфная проволока. Всюду предупреждения: «Запретная зона». Объявления скреплены изображением черепа с костями: того, кто попадет в зону, расстреляют без предупреждения. Вчера в Орле при виде искалеченных взрывами домов казалось – это и есть предел жестокости; но Белгород ужасает еще больше. Гитлеровцы как бы сдавили ему горло, город онемел. На улицах угнетающая тишина. Ее еще больше подчеркивает гул артиллерийской стрельбы. Почти целый день пробыли мы в Белгороде и за все время увидели только одного случайно встретившегося старика. Он поведал о том, что неделю назад гитлеровцы устроили повальную облаву. 29 июля они угнали всех жителей, оставшихся после расстрела в живых, по Харьковскому шоссе»[1035].

Сразу после завершения боев одними из первых в Белгород приехали фронтовые фотокорреспонденты центральных советских изданий Г.З. Санько, О.Б. Кнорринг, И.А. Озерский, Ф.И. Кислов, С.О. Фридлянд. Именно их камеры сохранили для истории первые дни города, очищенного от оккупантов, следы боев, радость освободителей, горечь возвращающихся на пепелище горожан. У командования 89-й гв. сд, которая несколько дней оставалась в городе, теплые отношения сложились с Г.З. Санько. Специально для ее политотдела в августе 1943 г. она выполнила серию снимков о недолгом пребывании этого соединения в Белгороде, из которых был изготовлен фотоальбом. К сожалению, основная часть негативов и военных работ Г.З. Санько была утеряна, но благодаря альбому 89-й гв. сд, находящемуся сегодня в фондах музея-диорамы «Курская битва. Белгородское направление», часть снимков, относящихся к Курской битве, сохранилась, и несколько из них представлено в настоящей книге.

А – армия

Авиация ДД – авиация дальнего действия

АГ «Кемпф» – армейская группа генерала Кемпфа (нем.)

ад – артиллерийская дивизия

адн – артиллерийский дивизион

аиптап – армейский истребительно-противотанковый полк

ак – армейский корпус (немецкое)

акп – артиллерийский корпус прорыва

аошр – армейская отдельная штрафная рота

ап, артполк – артиллерийский полк

АРГК – артиллерия резерва Главного командования

артснаряд – артиллерийский снаряд

артминсредства – артиллерийские и миномётные средства

АМД «КББН» – Архив музея-диорамы «Курская битва. Белгородское направление» (г. Белгород, РФ)

бад – бомбардировочная авиационная дивизия

бак – бомбардировочный авиационный корпус

бап – бомбардировочный авиационный полк

батр – батарея

без. выс. – безымянная высота

БЕПО – бронепоезд

б/к – боекомплект

б/м – большой мощности

б/н – без номера

БОДО – буквопечатающий аппарат связи

БО – боевое охранение б-н – батальон

биз – батальон инженерного заграждения

бр – бригада БРО – батальонный район обороны

БТР – бронетранспортер

БТ и МВ – бронетанковые и механизированные войска

БУП-42 – боевой устав пехоты, утвержденный в 1942 г.

БУО – батальонный узел обороны

Bundesarchiv – Федеральный военный архив ФРГ (Die Federal militarische Archiv der BRD) (г. Кобленц, ФРГ)

BA – воздушная армия

BA ММ РККА – Военная академия механизации и моторизации РККА, после войны она была переименована в бронетанковую академию.

ВВ – взрывчатые вещества

ВВС – Военно-воздушные силы

ВГК – Верховное Главное командование

вдбр – воздушно-десантная бригада

вдд – воздушно-десантная дивизия

вдк – воздушно-десантный корпус

вдп – воздушно-десантный полк

вкл. – включительно

ВНОС – (пост) воздушного наблюдения, оповещения и связи

ВО – военный округ

вост. – восточный, восточнее

ВПУ – вспомогательный пункт управления

ВС – Военный совет

ВЦИК – Всесоюзные Центральный Исполнительный Комитет

ВФ – Воздушный флот

выс. – высота

г. – город

ГА – группа армий (нем.)

габр б/м – гаубичная артиллерийская бригада большой мощности

гап – гаубичный артиллерийский полк

гап б/м – гаубичный артиллерийский полк большой мощности

ГАУ – главное артиллерийское управление

ГАБТУ – главное автобронетанковое управление

гв. – гвардейский (кая)

гв. мп – гвардейский миномётный полк

ГВИУ – Главное военноинженерное управление

«Гр. Костенко» – временное воинское формирование – фронтовая группа под командованием генерал-лейтенанта Костенко (группа Костенко)

ГКО – государственный комитет обороны

1-й грп (нем.) – 1-й гренадерский (моторизованный) полк

Главпур СА – Главное Политическое управление Советской Армии

ГСВ – группа советских войск в Германии

ГСМ – горюче-смазочные материалы

ГУ – Главное управление

ГУК НКО – Главное управление кадров Народного комиссариата обороны

ГШ КА – Генеральный штаб (Генштаб) Красной Армии

Д. – дело (архивное)

ДА – дивизионная артиллерия (76-мм пушка ДА)

ДБА – дальняя бомбардировочная авиация

дбап – дальнебомбардировочный авиационный полк

дер. – деревня

дзот – дерево-земляная огневая точка

д-н – дивизион

дот – долговременная огневая точка

ж. д. – железная дорога

ЗА – зенитная артиллерия

ЗАБ – зажигательная авиационная бомба

зап – зенитный артиллерийский полк

зап. – западнее

зсп – запасной стрелковый полк

Зак. фр. – Закавказский фронт

зенад – зенитная артиллерийская дивизия

зенадн – зенитный артиллерийский дивизион

зенап – зенитный артиллерийский полк

ЗКП – запасной командный пункт

ЗНП – запасной наблюдательный пункт

иад – истребительная авиационная дивизия

иак – истребительный авиационный корпус

иап – истребительный авиационный полк

ибр с/н – инженерная бригада специального назначения

ибр – истребительная бригада

ИВИ МО СССР – Институт военной истории Министерства обороны СССР ид – истребительная дивизия

иминбр – инженерно-минная бригада

инжб – инженерный батальон

иптабр – истребительная противотанковая артиллерийская бригада

иптап – истребительный противотанковый артиллерийский полк

исб – инженерно-саперный батальон

исбр – инженерно-саперная бригада

иск. – исключительно

КА – Красная Армия

кп – кавалерийский полк

КВ-1, КВ-1с – тип советского тяжёлого танка

кд – кавалерийская дивизия

кк – кавалерийский корпус

клх. – колхоз

кмг – конно-механизированная группа

КН П – командно-наблюдательный пункт

КВО – Киевский военный округ (до 1940 г)

КОВО – Киевский особый военный округ (с 1940 г.)

КОКМ – Курский областной краеведческий музей (г. Курск, РФ)

КП – командный пункт

кшр – кабельно-шестовая рота

лабр – лёгкая артиллерийская бригада

лап – лёгкий артиллерийский полк

лбап – лёгкий бомбардировочный авиационный полк

лбе – линейный батальон связи

лтбр – лёгко-танковая бригада

лыжбат – лыжный батальон

Л. – лист (архивного дела)

мбатр – миномётная батарея

мбр – моторизованная бригада

МВО – Московский военный круг

мед – мотострелковая дивизия

мд СС – моторизованная дивизия войск СС (нем.)

мдн – миномётный дивизион

МЗА – малокалиберная зенитная артиллерия

МЗД – мина замедленного действия

мзап – малокалиберный зенитный артиллерийский полк

минбатр – миномётная батарея

минбр – миномётная бригада

миндн – миномётный дивизион

минп (минполк) – миномётный полк

мк, мехкорпус – механизированный корпус

мм – калибр артиллерийского орудия в миллиметрах

МНР – Монгольская Народная Республика

мот. – моторизованная

мпмб – моторизованный понтонно-мостовой батальон

мсб – мотострелковый батальон

мепб – мотострелково-пулемётный батальон

мсбр – мотострелковая бригада

мцб – мотоциклетный батальон

мцп – мотоциклетный полк

НА ИРИ РАН – научный архив института российской истории Российской академии наук

нбад – ночная бомбардировочная авиационная дивизия

НКВД – Народный комиссариат внутренних дел

НКО СССР – Народный комиссариат обороны СССР

НКС – Народный комиссариат связи

нп – населенный пункт

НП – наблюдательный пункт

нш – начальник штаба

НПП (танки, танковый батальон, полк, бригада) – непосредственной поддержки пехоты

NARA USA – Национальный архив США (National Archives and Records Administration USA) (г. Вашингтон, США)

оад – отдельный артиллерийский дивизион

обс – отдельный батальон связи

ОВ – отравляющие вещества

огв. мдн – отдельный гвардейский миномётный дивизион

огн. б – огнемётный батальон

огн. р – огнемётная рота

одн – отдельный дивизион

оз. – озеро

озаб – отдельная зенитная артиллерийская батарея

озад – отдельный зенитно-артиллерийский дивизион

оиап – отдельный истребительный авиационный полк

оиб – отдельный инженерный батальон

оибр с/н – отдельная инженерная бригада специального назначения

оиптап – отдельный истребительно-противотанковый полк

оиптд – отдельный истребительно-противотанковый дивизион

оисб – отдельный инженерно-сапёрный батальон

ОКВ – Верховное командование вооруженных сил Германии

ОКДВА – отдельная краснознаменная дальневосточная армия

окр. – окраина

ОКХ – Главное командование сухопутных войск Германии

олб – отдельный лыжный батальон

омбр – отдельная механизированная бригада

оминб – отдельный миномётный батальон

оминп – отдельный миномётный полк

оминсб – отдельный минный саперный батальон

омсб – отдельный мотострелковый батальон

00 НКВД – особый отдел Народного комиссариата внутренних дел (контрразведка)

ОП – огневые позиции Оп. – опись (архивная)

опаб – отдельный пулемётно-артиллерийский батальон опергруппа – оперативная группа

опс – отдельный полк связи

оптдн – отдельный противотанковый дивизион

орб – отдельный разведывательный батальон

орвб – отдельный ремонтно-восстановительный батальон

осб – отдельный сапёрный батальон

ОТ – огневая точка

отб – отдельный танковый батальон

оттб – отдельный тяжёлый танковый батальон

отбр – отдельная танковая бригада

отд. – отдельный

отк – отдельный танковый корпус

отм. – отметка

отп – отдельный танковый полк

отпп – отдельный танковый полк прорыва

ПТР – противотанковое ружьё

охр. – (бригада, батальон и т. д.) охраны

ПА – полковой артиллерии (орудие)

пабр – пушечная артиллерийская бригада

пап – пушечный артиллерийский полк

пб – пехотный батальон

ПВО – противовоздушная оборона

ПВО ТС – противовоздушная оборона территории страны

пд – пехотная дивизия вермахта

пмб – понтонно-мостовой батальон

ПО – передовое охранение

ПОЗ – подвижной отряд заграждения

пп – пехотный полк вермахта

ПриВО – Приволжский военный округ

ПТО – противотанковое орудие

ПТР – противотанковое ружье

ПТМ – противотанковая мина

ПТОП – противотанковый опорный пункт

ППМ – противопехотная мина

ППШ – пистолет-пулемёт Шпагина

ППД – пистолет-пулемёт Дегтярева

пул. р. – пулемётная рота

пулбат – пулемётный батальон

РГАКФД – российский государственый архив кинофотодокументов (г. Красногорск, РФ)

РККА – Рабоче – Крестьянская Красная Армия

РКП(б) – Российская коммунистическая партия большевиков

р. – река

раз. – разъезд

разгранлиния – разграничительная линия

рап – разведывательный авиационный полк

раз – разведывательная авиационная эскадрилья

рб – разведывательный батальон

РВГК – резерв Верховного Главнокомандования

РГК – резерв Главнокомандования

рез. – резервный

РО – разведывательный отряд

РО ШТАРМ – разведывательный отдел штаба армии

РОП – ротный опорный пункт «РС» – реактивная система

РУ ГШ КА – разведывательное управление Генерального штаба Красной Армии

с. – село

сад – смешанная авиационная дивизия

сак – смешанный авиационный корпус

свх. – совхоз

сап – самоходный артиллерийский полк

сапбат – саперный батальон

сапрота – саперная рота

сау – самоходная артиллерийская установка

сб – стрелковый батальон

сбр – стрелковая бригада

свх. – совхоз

сд – стрелковая дивизия сев. – севернее

сев. – вост. – северо-восточнее

ск – стрелковый корпус

сов. секр. – совершенно секретно

сп. – стрелковый полк

с/н – специального назначении

Ставка ВГК – Ставка Верховного Главнокомандования

ст. – станции

СредВО – Среднеазиатский военный округ

СтепВО – Степной военный округ

ст. пул. – станковый пулемёт

ТА – танковая армия

тб – танковый батальон

тбр – танковая бригада

т/в – танковых войск

тгабр БМ – тяжёлая гаубичная артиллерийская бригада большой мощности

тг – танковая группа

тд – танковая дивизия

тк – танковый корпус

тп – танковый полк

тпап – тяжёлый пушечный артиллерийский полк

трап – транспортный авиационный полк

тср – телефонная строительная рота

ТуркВО – Туркестанский военный округ

УВПС – управление военно-полевого строительства

4 УдА – 4-я ударная армия

УПК – учётно-послужная карточка офицера (документ персонального учета)

ур. – урочище

УР – укрепленный район

УрВО – Уральский военный округ

УОС – управление оборонительного строительства

Ф. – фонд

ФАБ – фугасная авиационная бомба

ХарВО – Харьковский военный округ

х., хут. – хутор

ЦАМО РФ – Центральный архив Министерства обороны Российской Федерации (г. Подольск, РФ)

шад – штурмовая авиационная дивизия

шак – штурмовой авиационный корпус

шап – штурмовой авиационный полк

шд – штурмовая дивизия вермахта

шисбр – штурмовая инженерно-саперная бригада

ШИХМ – Шебекинский историко-художественный музей (г. Шебекино, РФ)

штадив – штаб дивизии

штарм – штаб армии

этб – электротехнический батальон

ЮЗФ – Юго-Западный фронт

южн. – южный, южнее

Корреспонденты «Красной Звезды» В.С. Гроссман (слева) и П. Олендер (в центре) беседуют с её главным редактором Д.И. Ортенбергом в районе Курской дуги. Лето 1943 г. (РГАКФД)

Корреспондент «Красной Звезды» К.М. Симонов (в центре) с командиром 75 гв. сд 13А генерал-майором А.А. Горишным (слева) и его заместителем по политчасти полковником И.В. Власенко. Июль 1943 г. (РГАКФД)

Фотография подбитой САУ «Фердинанд» из первой послевоенной экспозиции Курского областного краеведческого музея. Подпись под фотографией: «Подбитая самоходная пушка «Фердинанд» (они же пантеры). Орловско-Курское направление. 28.7.43 г.» (Курский областной краеведческий музей)

Начальник института Военной истории Министерства обороны СССР генерал-лейтенант П.А. Жилин выступает в советском комитете ветеранов войны. Москва. Май 1985 г. (РГАКФД)

Начальник Главного политического управления Советской Армии и Военно-Морского флота СССР генерал армии А.А. Епишев (второй справа) и первый заместитель Министра обороны СССР Маршал Советского Союза А.А. Гречко во время встречи с семьёй партизан. 1963 г. (РГАКФД)

Рекомендательное письмо полковника Г.А. Колтунова начальнику читального зала ЦАМО РФ: «Москва, 23 августа 1999 г. Милая Валентина Александровна! Убедительно прошу Вас оказать помощь моему другу, заместителю директора по научной работе Прохоровского военно-исторического музея-заповедника Замулину Валерию Николаевичу, в ознакомлении с документами, относящимися к послужным спискам командиров дивизий, участвовавших в Прохоровском танковом сражении. Весьма признателен Вам за помощь, научным сотрудникам и посетителям архива по многим проблема истории Великой Отечественной войны, в том числе и битвы под Курском. С глубоким уважением и признательностью полковник Г. Колтунов». (Архив автора книги)

Командующий Воронежским фронтом генерал-лейтенант Ф.И. Голиков. Январь 1943 г. (ЦАМО РФ)

Командующий Брянским фронтом генерал-лейтенант М.А. Рейтер (второй слева) изучает оперативную обстановку в районе Касторного по карте. Слева – начальник штаба фронта генерал-майор Л.М. Сандалов, справа – член Военного совета генерал-майор И.З. Сусайков (третий) и начальник политуправления генерал-майор А.П. Пигурнов. Конец января 1943 г. (Архив Е.В. Юриной)

Разбитая немецкая техника на улицах Касторного. Февраль 1943 г. (РГАКФД)

Немецкое кладбище в центре г. Старый Оскол, освобождённого в ходе Воронежско-Касторненской операции. Февраль 1943 г. (РГАКФД)

Пехота при поддержке «тридцатьчетвёрки» атакует противника восточнее Курска. Февраль 1943 г. (РГАКФД)

Боевая группа немецкого соединения входит в село. Харьковское направление. Март 1943 г. (РГАКФД)

Расчёты противотанковых ружей отражают атаку противника в районе Белгорода. Март 1943 г. (РГАКФД)

Генерал-майор И.А. Вовченко, командир 3 гв. тк. (ЦАМО РФ)

Генерал-майор В.М. Баданов, командир 2 гв. тк. (РГАКФД)

Командующий 40А Воронежского фронта генерал-майор К.С. Москаленко. Января 1943 г. (ЦАМО РФ)

Гренадер одной из дивизий СС наблюдает за полем боя из-за подбитого советского танка Т-34. Район Белгорода. (РГАКФД)

Командование Центрального фронта во время встречи с делегацией Казахстана. В центре – генерал армии К.К. Рокоссовский. Апрель 1943 г. (РГАКФД)

Полуразрушенное жилое здание в центре Белгорода. Март 1943 г. (Трофейное фото. РГАКФД)

Транспортировка новых 45-мм противотанковых орудий. Центральный фронт, май 1943 г. (ЦАМО РФ)

Экипажи самоходных артустановок СУ-122 готовят машины к отправке на фронт. Нижный Тагил, май 1943 г. ( РГАКФД)

Командующий Воронежским фронтом генерал армии Н.Ф. Ватутин во время поездки в войска. Июнь 1943 г. (РГАКФД)

Артиллеристы грузят снаряды с временных полевых складов. Воронежский фронт, апрель 1943 г. (Архив авторов книги)

Командир батальона из подготовленного окопа изучает местность перед позициями одной из рот. Центральный фронт, май 1943 г. (РГАКФД)

Подразделение 70 гв. стрелковой дивизии возводят ДЗОТ. Центральный фронт, 12 июня 1943 г. (РГАКФД)

Участок тыловой полосы обороны армий Воронежского фронта в районе ст. Прохоровка. Июнь 1943 г. (ЦАМО РФ)

Сообщение штаба 13А командованию Центрального фронта о захвате в ночь на 5 июля 1943 г. ефрейтора Б. Формелла и его предварительных показаниях о начале наступления. (ЦАМО РФ)

Расчёт 152-мм гаубицы одного из гвардейских артиллерийских полков 6 гв. армии ведёт огонь по противнику. Воронежский фронт, июль 1943 г. (РГАКФД)

Командующий 13А генерал-лейтенант Н.П. Пухов (справа) и член Военного совета генерал-майор М.А. Козлов. Июль 1943 г. (РГАКФД)

На передовом НП Воронежского фронта. Стоят справа налево: начальник штаба генерал-лейтенант С.П. Иванов, командующий генерал армии Н.Ф. Ватутин, неизвестный, присел – член Военного совета генерал-лейтенант Н.С. Хрущев. Июль 1943 г. (РГАКФД)

Блиндажи войск 9-й армии в районе села Нижнее Тагино, разрушенные огнём артиллерии Центрального фронта якобы во время контрартиллерийской подготовки в ночь на 5 июля 1943 г. (ЦАМО РФ)

Бой советских и немецких танковых частей. На первом плане – горящий Т-34, на втором – Т-6 «тигр». Воронежский фронт, июль 1943 г. (NARA USA)

Красноармеец расчёта (первый слева) 45-мм противотанкового орудия подает подкалиберный снаряд заряжающему во время боя. Воронежский фронт, июль 1943 г. (РГАКФД)

Бронетехника 29 тк 5 гв. ТА юго-западнее Прохоровки в ожидании сигнала к атаке. Воронежский фронт, 12 июля 1943 г. (РГАКФД)

Командующий 5 гв. А генерал-лейтенант А.С. Жадов (слева) слушает доклад командира соединения о прохождении марша. Воронежский фронт. Июль 1943 г. (Архив семьи В.В. Жданова и Е.К. Симоновой)

Командующий 5 гв. ТА генерал-лейтенант П.А. Ротмистров (в центре) диктует распоряжение офицеру связи (справа). Слева – член Военного совета Воронежского фронта генерал-лейтенант Н.С. Хрущев. Район Прохоровки, 12 июля 1943 г. (Архив авторов книги).

Сгоревшая «тридцатьчетвёрка». Район Прохоровки. Воронежский фронт, июль 1943 г. (Бундесархив)

На наблюдательном пункте 69А Воронежского фронта. Слева направо: командующий армией генерал-лейтенант В.Д. Крючёнкин, командир 35 гв. стрелкового корпуса генерал-лейтенант С.Г. Горячев и заместитель командующего Воронежским фронтом генерал армии И.Р. Апанасенко. Район села Ржавец. 15 июля 1943 г. (РГАКФД)

Командир 1 гв. тбр генерал-майор М.Е. Катуков слушает доклад по телефону на своем КП. Слева от него – комиссар бригады полковой комиссар М.Ф. Бойко. Ноябрь 1941 г. (Фото Н. Колли. РГАКФД)

Похороны погибших бойцов и командиров Воронежского фронта. Июль 1943 г. (Архив авторов книги)

Командир танковой роты 1 гв. тбр ставит боевую задачу экипажам перед маршем. На Т-34 нанесена маскировка, которая использовалась бригадой Катукова во время боев под Москвой. Декабрь 1941 г. (Фото Н. Колли. РГАКФД)

Командир 3 гв. тк генерал-лейтенант П.А. Ротмистров вылезает из своей «тридцатьчетвёрки». Котельниково, январь 1943 г. (Архив авторов книги)

Контратака 22-й танковой бригады 1ТА. Обоянское направление. Июль 1943 г. (РГАКФД)

М.Е. Катуков угощает папиросами «Казбек» членов делегации Монголии, которые прибыли в 1ТА для вручения подарков. Первый слева – член Военного совета армии генерал-майор Н.К. Попель. Второй справа – командир 6 тк генерал-майор А.Л. Гетман. Обоянь, апрель 1943 г. (РГАКФД)

Командующий 1ТА Воронежского фронта генерал-лейтенант М.Е. Катуков. Август 1943 г. (Фото Г. М. Хомзора. РГАКФД)

Командующий 1 гв. ТА генерал-полковник М.Е. Катуков (слева) и командующий бронетанковыми и механизированными войсками группы советских оккупационных войск в Германии маршал бронетанковых войск П.А. Ротмистров. Германия. Лето 1946 г. (Архив Ю.Н. Ротмистрова)

Тяжелый танк ИС-2 5 гв. ТА с десантом на борту двигается по дороге. Слева дымится разбитый немецкий автомобиль. Минское направление. Июль 1944 г. (РГАКФД)

Авторы отчёта командования 5 гв. ТА о боях под Прохоровкой, в котором впервые была указана цифра 1500 танков, участвовавших в бою 12 июля 1943 г.: начальник штаба генерал-майор В.Н. Баскаков (слева) и начальник оперотдела полковник Ф.М.Белозёров. 1943 г. (Архив авторов книги)

П.А. Ротмистров в редакции «Известий». В центре – главный редактор Л.Н. Толкунов, за столом первый слева – заведующий военным отделом В.П. Гольцов. 1960-е г. (Архив авторов книги)

Карта – схема действия войск Воронежского и Брянского фронтов при окружении противника в районе г. Касторное зимой 1943 г.

Замулин В. Н. Курская битва. 70 лет мифов и легенд./Рецензенты д. и. н, профессор К. В. Яценко и д. и. н., профессор В. В. Коровин. М. Вече, 2016. – 480 с.

Замулин В. Н. Курская битва. Сражние, изменившее ход истории. М. Вече, 2016. – 496 с.

Zamulin V.N. The Battle of Kursk: Controversial and Neglected Aspects. London. Heleon@Company, 2017. – 404 p.

Замулин В. Курский излом. Решающая битва Великой Отечественной. М. Яуза. ЭКСМО, 2007. – 960 с.

Лазарев Л.И. Последняя работа K.M. Симонова//Симонов K.M. Глазами человека моего поколения. М.: Книга, 1990. С.13.

Галин (настоящая фамилия – Рогалин) Борис Абрамович (1904–1983), советский прозаик и журналист. Лауреат Сталинской премии 3-й степени (1948). С 1934 г. работал в газете «Правда». С 1941 по 1945 гг. – спецкорреспондент главной армейской газеты «Красная Звезда» на Западном, Южном, Северо-Кавказском, Центральном и 1-м Белорусском фронтах. За мужество и отвагу при выполнении профессионального долга в действующей армии был награжден орденами «Красная Звезда» (1943), Отечественной войны 2-й степени и медалями.

Красная 3везда//1943. 15 июля. С. 4.

Русский архив: Великая Отечественная. Т. 17–6 (1–2). Т. 2. М.: Терра, 1996. С. 42.

Сборник материалов по изучению опыта войны. № 11. М.: Воениздат, 1944. С. 5.

Там же. № 11. М.: Воениздат, 1944. С. 150.

Сборник материалов по изучению опыта войны. № 11. М. Воениздат, 1944. С.153.

Там же. С. 155.

Там же. С. 148, 157.

Там же. С. 135.

Там же. С. 136.

Не секретные, но и свободного доступа к ним не было.

Паротькин Иван Васильевич (1909–1974), генерал-майор (1966), канд. военных наук (по военной истории). В Красной Армии с 1931 г. В 1937 г. – слушатель, а с 9.05.1940 г. – адъюнкт ВА им. М.В. Фрунзе. Участник советско-финской войны. С 10.07.1941 г. – в распоряжении зам. Наркома обороны СССР маршала Советского Союза С.М. Буденного. 30.07.1941 г. назначен помощником начальника оперотдела штаба Юго-Западного направления, а после его расформирования служил в прежней должности в штабе Юго-Западного фронта. С 4.05.1942 г. – старший помощник начальника оперотдела штаба Юго-Западного, затем Донского и Центрального фронтов. 22.03.1943 г. майор И.В. Паротькин направлен в Генштаб по изучению опыта Отечественной войны (начальник генерал-майор П.П. Вечный), где прослужит до 1960 г. С 11.07.1943 г. назначен научным сотрудником этого отдела. Первое его исследование в новой должности, опубликованное Генштабом, – «Елецкая операция 6-16 декабря 1941 г.», затем, в 1944 г., вышла в свет статья «Битва под Курском». За боевые заслуги в годы войны награждён орденами Красной Звезды, Отечественной войны 1-й степени (13.06.1945) и Отечественной войны 2-й степени (19.03.1943). В 1952–1954 г. – слушатель ВА им. К.Е. Ворошилова. С 1961 г. полковник И.В. Паротькин – ст. преподаватель, затем зам. начальника кафедры ВА Генштаба, а с 11.03.1968 г. – зам. начальника ИВИ МО СССР.

Паротькин И.В. Битва под Курском//Исторический журнал. 1944. № 7, 8.

Битва под Курском. Из опыта боёв Отечественной войны/ Военно-исторический отдел Генерального штаба Красной Армии. М., 1945.

Там же. С. 6.

Там же. С. 20.

Военно-исторический журнал//!963. № 7. С. 98.

Так в обиходе именовались офицеры отделов и групп по изучению и использованию опыта войны в штабах действующей армии.

Информационный бюллетень. Отдел по использованию опыта войны Генерального штаба. 1943. № 1. С. 6, 7.

В боях за Орёл/Под общей редакцией Н.А. Таленского. М.: Госполитиздат, 1944. С. 29.

Колтунов Г.А. Военно-историческая литература о битве под Курском// Военно-исторический журнал. 1963. № 7. С. 97, 98.

Гареев МЛ. Сражения на военно-исторических фронтах/Сборник статей. М.: ИНСАН, 2010. С. 22.

Сборник материалов военно-исторического управления Генерального штаба ВС. Вып. 1. М., 1949. С. 154.

Василевский А.М. Дело всей жизни. М.: Политиздат, 1988. С. 306.

Палевич Дмитрий Яковлевич, полковник, кандидат исторических наук (1952), доцент (1954). Родился 8.11.1917 г. в Брянске. В Красной Армии с 1936 г. После окончания в 1939 г. Горьковской бронетанковой школы командовал танковым взводом, служил адъютантом танковой роты, нач. штаба отдельного танкового батальона. Участник советско-финской войны. 12.09.1941 г. – слушатель командного факультета BA БТ и МВ. 11.10.1941.г. – помощник начальника штаба по разведке 25-го тп 5-й А Западного фронта. 26.10.1941 г. – тяжело ранен. 26.10.1942 г. – старший преподаватель Ленинско-Кузнецкого пулемётного училища СибВО. 6.5.1943 г. – пом. Начальника отдела Управления формирования БТ и МВ. 6.11.1943 г. – нач. штаба 1460-го сап. 2.03.1944 г. – преподаватель военно-политических курсов при Политуправлении РККА. 7.12.1946 г. – слушатель военно-исторического ф-та BA им. Фрунзе. 19.11.1948 г. – 7.12.1972 г. – на преподавательской работе в BA им. Ленина. С 7.12.1972 г. – в запасе.

Палевич Д.Я. Контрудар 5-й гвардейской танковой армии под Прохоровкой в июле 1943 года. Дисс… канд. ист. наук. М., 1952.

Гудериан Г. Воспоминания немецкого генерала. Танковые войска Германии во Второй мировой войне 1939–1941. М.: Воениздат, 1954.

Манштейн Э. Утерянные победы. М.: Воениздат, 1957.

Меллентин Ф. Танковые сражения 1939–1945. М.: Воениздат, 1957.

Не секретные, но и свободного доступа к ним не было.

Это словосочетание вошло в оборот после публикации в 1954 г. книги И. Эренбурга «Оттепель» и обозначило недолгий период реформ, проводимых первым секретарём ЦК КПСС H.C. Хрущёвым и его сторонниками.

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 272. Л. 37 обр.

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 30. Д. 184. Л. 98, 99.

«Военно-исторический журнал» – ежемесячное издание МО РФ. Первый номер вышел в свет 29.8.1939 г. В 1939–1940 гг. журнал издавался как орган HKO СССР, в период с января по июль 1941 г. как орган Генштаба РККА. С началом Великой Отечественной войны его издание было прекращено и возобновлено только в 1959 г. В советский период журнал публиковал статьи, документы и материалы по истории, главным образом новейшей, начиная с Гражданской войны в СССР, мемуары и воспоминания деятелей Гражданской и Великой Отечественной войн, рецензии и научную информацию. В настоящее время освещает актуальные проблемы отечественной и зарубежной военной истории, военную политику РФ на всех этапах его становления и развития, историю военной науки и техники, деятельность выдающихся русских и советских полководцев и флотоводцев.

К вопросу о подготовке плана «Цитадель»./Военно-исторический журнал.// 1959. № 6. С. 90–91.

Соловьев Б. О плане операции «Цитадель»./Военно-исторический журнал.//1962. № 1. С. 80–84.

Соловьёв Борис Григорьевич (1917-197), полковник (1951), кандидат исторических наук. В 1940 г. окончил исторический факультет Саратовского пединститута. В Красную Армию призван в 1941 г. На фронтах Великой Отечественной войны с 02.1942 г. в должности адъютанта 264 олб 4 Уд А Калининского фронта. С 08. 1942 г. – на штабной работе, прошёл путь от помощника начальника штаба отдельного батальона до помощника начальника оперотдела штаба 4 УдА. С 01.1944 г. – старший помощник начальника отделения по изучению опыта войны, а с 01.1945 г. – начальник этого же отделения штаба 4 УдА. Войну закончил в звании майор, был награжден орденами «Красная Звезда», «Отечественная война» 2-й от. и медалями. Затем непродолжительное время служил в штабе Степного ВО, а с 06.1946 г. по 30.10.1953 г. – в военно-историческом управлении Генштаба. В 1953 г. с отличием окончил военно-исторический факультет ВА им. Фрунзе. 31.12.1953 г. – научный сотрудник, затем начальник отдела редакции журнала «Военная мысль». 5.7.1969 г. назначен зам. начальника 3-го управления ИВИ МО СССР, а 16.3.1971 г. – главным редактором, руководителем авторского коллектива тома 5 редакции двенадцатитомника «История Второй мировой войны». С 22.04.1978 г. в отставке по возрасту.

Военно-исторический журнал.//1966. № 6. С. 78–82.

Заставенко Г., Соловьев Б. Новые документы немецко-фашистского командования о Курской битве./ «Военно-исторический журнал».// 1968, № 8.

Jacobsen Н. А. 1939–1945. Der zweite Weltkrieg in Chronik und Dokumenten. Darmstadt, 1959.

Военно-исторический журнал.//1968. № 8. С. 67–76.

«Совершенно секретно! Только для командования!». Стратегия фашистской Германии в войне против СССР. Документы и материалы. М.: Наука, 1967. С. 488–516.

Колтунов Георгий Автономович, полковник (1953), кандидат исторических наук. Родился 25.01.1916 г. в с. Обуховка Курской губернии. После окончания в 1939 г. исторического ф-та Московского пединститута им. В.И. Ленина призван в РККА. В марте 1941 г. окончил курсы младших лейтенантов. Первый бой принял 19.09.1941 г. на Брянском фронте в районе г. Глухов, будучи командиром взвода 744 обе 283 сд 3 А, в составе её прошёл путь до Берлина. С 4.02.1943 г. – командир 744 обе, с которым участвовал в Курской битве. 2.09.1943 г. – нач. штаба 109 опс, а с 5.0.5.1944 г. и до конца войны командир отдельного батальона связи этого полка. Войну закончил в звании майора, был награжден орденами Отечественной войны 1-й и 2-й степени, Красной Звезды и медалями. В 1946–1947 гг. служил начальником штаба и командовал батальонам связи в Белорусском ВО. После окончания в 1949 г. военно-исторического ф-та BA им. Фрунзе служил в военно-историческом управлении Генштаба. 6.4.1968 г. – переведён в ИВИ МО СССР на должность начальника группы. 16.03.1971 г. – зам. гл. редактора, руководителя авторского коллектива тома 5 редакции двенадцатитомника «История Второй мировой войны». С 08.04.1978 г. – в отставке по возрасту. Автор ряда книг и публикаций о Курской битве, наиболее известная его работа, подготовленная совместно с полковником Б.Г. Соловьёвым, – «Курская битва» (1970).

Колтунов Г.А. Военно-историческая литература о битве под Курском// Военно-исторический журнал. 1963. № 7. С.105.

Колтунов Г.А. Курская битва в цифрах (Период обороны)//Военно-исторический журнал. 1968. № 6. С. 58–68.

National Archives and Records Administration USA (NARA USA). T. 312. R. 54. F. 7569611.

Например, Огненная дуга. M.: Звонница-МГ, 2003. С. 599.

Операции Советских Вооружённых Сил в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. Т. 2. М.: Воениздат, 1958. С. 248.

Операции Советских Вооружённых Сил в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. Т. 2. М.: Воениздат, 1959. С. 241.

С 1948-го по 1968 г. он возглавлял кафедру в BA им. К.Е. Ворошилова, Бронетанковую академию, являлся помощником Министра обороны СССР по учебным заведениям.

Попель Николай Кириллович (1901–1980), ген. лейт. т/в. В РККА с 1920 г. С 1938 г. – военком 11-й мбр. В период репрессий принимал участие в написании политхарактеристик с «компроматом» на комсостав РККА. В начале войны – бригадный комиссар, комиссар 8-го мк. Возглавил подвижную группу корпуса, которая вела тяжёлые бои под Дубно, после чего частью сил вышла из окружения. 25.8.-8.12.1941 г. – член ВС 38А. С 09.1942 г. – военком 3-го мк. С 30.1.1943 г. и до конца войны член ВС 1 – й гв. ТА. В период подготовки и проведения Курской битвы сумел установить хорошие отношения с Н.С. Хрущёвым, который высоко оценил его деятельность в это время. 20.8.1943 г. за участие в Курской битве семь высокопоставленных политработников Воронежского фронта он представил к высоким наградам, троих, в т. ч. и Н.К. Попеля, к ордену Ленина, но Москва это ходатайство не поддержала. После войны жил в Москве, писал книги. Опубликованы: «В тяжкую пору» (1959), «Танки повернули на запад» (1960), «Бригада «Революционная Монголия» (1977), а также совместно с В.П. Савельевым и П.В. Шеманским «Управление войсками в годы Великой Отечественной войны» (1974). Записью и обработкой его воспоминаний занимался литературный критик Э.В. Кардин.

Попель Н.К. Танки повернули на запад. М.: Воениздат, 1960.

На Огненной дуге. Воспоминания и очерки о Курской битве. М.: Воениздат, 1963. С. 25.

РГВА. Ф. 41107. 0п.2.Д. 13. Л. 30.

Симонов K.M. Глазами человека моего поколения. М.: АПН, 1988. С. 464, 465.

Никоноров А.В., Звонов В.И. и др. Маршал Советского Союза Г.К. Жуков (Хроника жизни). М.: Русская книга, 1998. С. 323.

История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945. М.: Воениздат, 1961. С. 272.

История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945. М.: Воениздат, 1961. С. 273.

Ротмистров П.А. Танковое сражение под Прохоровкой. М.: Воениздат, 1960. С. 69.

История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945. М.: Воениздат, 1961. С. 249.

ЦАМОРФ. Ф. 62. Оп.321.Д. 5. Лл. 150, 151.

ВертА. Россия в войне 1941–1945. М., 1966. С. 302.

Напр., исправленный 3-й том вышел в 1964 г.

Симонов К.М. Глазами человека моего поколения. М.: Новости,1988. С. 465.

Военно-исторический журнал//2009. № 8. С. 66.

Сборник документов Верховного главнокомандования за период Великой Отечественной войны/Под ред. А.Н. Грылёва. B4T. М.: Воениздат, 1968–1969.

Советская военная историография в годы Великой Отечественной войны и послевоенный период//Военно-исторический журнал. 1968. № 3. С. 86.

См. Миркина А.Д. Не склонив головы/Маршал Жуков: полководец и человек. М.: АПН, 1988. С. 47–78.

Напр., История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945. М.: Воениздат, 1964. С. 257, 263.

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. М.: Новости, 1969. С. 483.

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. 10-е изд. Т. 3. М.: Новости, 1990. С. 57.

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. М.: Новости, 1969. С. 490, 491.

Военно-исторический журнал//1967. № 9. С. 88.

Симонов А. «Мне с каждым днём всё тяжелее жить и работать…«//Родина. 2015. № 11. С. 51.

Косицын А.П., Недавний А.Л., Помынаева Т.А. Основные законодательные акты по государственному строительству и праву. Т. 1. М.: Мысль, 1972. С. 75, 76.

Д.Ф. Устинов (1908–1984), маршал Советского Союза (1976). С 1941 г. по 1953 г. – народный комиссар и министр вооружения СССР, с 1953 г. по 1957 г. – министр оборонной промышленности СССР, с 1957 г. по 1965 г. – заместитель, первый заместитель Председателя Совета министров СССР, с 1965 г. по 1976 г. – секретарь ЦК КПСС, с 1976 г. по 1984 г. – Министр обороны СССР. С 1966 г. по 1976 г. – кандидат в члены, а с 1976 г. по 1984 г. – член Политбюро ЦК КПСС.

Артизов А., Сигачёв Ю. Реабилитация//Родина. 2003. № 2. С. 48.

Никулин Н.Н. Воспоминания о войне. СПб. Изд-во Государственного Эрмитажа, 2008. С. 46.

Жилин Павел Андреевич (1913–1987) – ген. – лейт. (1968), доктор исторических наук (1956), профессор (1961), член-корреспондент АН СССР (1968), лауреат Государственной премии СССР (1952), военный историк. Участник Великой Отечественной войны. С 1946 по 1958 г. – на военно-научной работе в Генштабе. 1958–1964 гг. – заместитель гл. редактора «Военно-исторического журнала». 1964–1966 гг. – проректор Академии общественных наук при ЦК КПСС. С 1966 г. основатель и первый начальник ИВИ МО СССР. Заместитель председателя главной редакционной комиссии «Истории Второй мировой войны 1939–1945 гг.». Автор ряда монографий по военной истории России начала XIX в. и первого периода Великой Отечественной войны.

Яковлев Н.Д. «Советские вооруженные силы значительно превосходили вермахт по боевому обеспечению»//Военно-исторический журнал. 2012. № 5. С. 19, 21.

С середины июля 1943 г. – командир 507-го сп 148-й сд 13-й А Центрального фронта.

Личный архив автора.

Старейший ежемесячный литературно-художественный журнал («толстый») либеральной направленности, выступавший против замалчивания преступлений сталинской эпохи и пропагандировавший идеи демократического социализма.

Кулиш В.М. Военно-исторический журнал в 1959–1967 гг.// Военно-исторический журнал. 2009. № 8. С. 69.

«Мы напрасно сейчас дерёмся»//Родина. 2005. № 5. С. 97.

Курская битва/Под ред. И.В. Паротькина. М.: Наука, 1970. С. 456.

Обатуров Г.И. Дороги ратные крутые. 1995. С. 240.

Колтунов Г.А., Соловьёв Б.С. Курская битва. М.: Воениздат, 1970.

Колтунов Г.А., Соловьёв Б.С. Указ. соч. С. 148, 149.

Третье поле. Крестьянское дело. Белгород, 1998. С. 110.

ЦАМО РФ. Ф. 33. Оп. 793756. Д. 54. Л. 42.

Яценко К.В. Курская область в период Великой Отечественной войны: историография. Курск, 2006. С. 20.

Золотарев В.А. Проблемы изучения истории Великой Отечественной войны//Новая и новейшая история. 2000. № 2. С. 3.

Военно-исторический журнал//!975. № 6. С. 108.

Жилин П.А. Военная история и современность//Военно-исторический журнал. 1975. № 5. С. 76.

Колтунов Г.А., Соловьёв Б.Г. Курская битва. М., 1983.

ГоечкоА.А. Наука и искусство побеждать//Правда. 1975. 19 февр.

История Второй мировой войны 1939–1945. М.: Воениздат, 1976

Великая Отечественная война. Краткий научно популярный очерк/Под ред. П.А. Жилина. М.: Политиздат, 1973.

Военно-исторический журнал//2009. № 8. С. 68.

Дайнес В.О. Василевский А.М. М.: Вече, 2012. С. 440.

Там же. С. 439, 440.

Свердлов Ф.Д. Неизвестное о советских полководцах. М.: Биографический клуб, 1995. С. 56.

Ротмистров П.А. Время и танки. М.: Воениздат, 1972. С. 156.

Командующий Брянским фронтом.

Командующий Западным фронтом.

Личный архив автора.

Напр.: книги М. Дёмина «Родина зовёт» и Р. Мазуркевича «Сплав мужества и стали».

Кардашов В. 5 июля 1943 г. М.: Молодая гвардия, 1983. С. 151.

«Немец с «Фердинанда» (14.07), «Охотник за «пантерами» (16.07), «Второй вариант» (22.07).

Комсомольская правда//1943. 20 авг. С. 4.

Долматовский Е.А. Поныри. Поэма. Курск,1946.

Красная 3везда//1943. 16 июля. С. 4.

Командира 2-й тб 129-й отб капитан Салюков, в котором служил лейтенант A.B. Ерохин, представляя его к ордену Отечественная войны 2 степени за бои под Понырями, отмечал, что он и его экипаж за 5–7 июля 1943 г. подбили не 6 «Фердинандов», а 3 танка Т-6.

Красная Звезда // 1943. 24 июля. С. 3.

Фото обнаружено в фондах Курского государственного краеведческого музея.

Большая советская энциклопедия. Т. 24. М.,1953. С. 116.

Советская историческая энциклопедия. Т. 8. М., 1965. С. 322.

Большая советская энциклопедия. Т. 14. М., 1973. С. 42.

Напр.: Великая Отечественная война 1941–1945. Энциклопедия. М., 1985. С. 394.

Курская битва. Воспоминания участников. Воронеж, 1968. С. 141–148; Курская битва. Воспоминания, статьи. Воронеж, 1973. С. 241–247; Кочетков А. Огненный июль. Документальные рассказы, очерки. Воронеж, 1984. С. 52–59.

Рокоссовский К.К. Солдатский долг. М.: Воениздат, 1997. С. 271.

Журавлев Г.Т., Меркушин В.И., Фомичев Ю.К. Историческое сознание: опыт социологического исследования // Вопросы истории, 1989. № 6. С. 127.

Военно-исторический журнал, 1983. № 5; Советские архивы, 1978. № 4; 1983. № 4; Коммунист, 1983. № 4 и № 10; Молодой коммунист, 1978. № 8.

«Сборник документов Верховного Главнокомандования за период Великой Отечественной войны». М.: Воениздат, 1968.

Курская область в годы Великой Отечественной войны Советского Союза, 1941–1945 гг.: Сборник документов и материалов. В 2-х т. Курск, 1960–1962; Орловская область в годы Великой Отечественной войны Советского Союза (1941–1945 гг.): Сборник документов и материалов. Орёл, 1960; Трудящиеся Харьковской области в годы Великой Отечественной войны Советского Союза (1941–1945 гг.): Сборник документов и материалов. Харьков, 1953 и 1960; Воронежская область в годы Великой Отечественной войны Советского Союза: Сборник документов и материалов. Воронеж, 1948.

Русский архив: Великая Отечественная: Курская битва. Документы и материалы 27 марта-23 августа 1943 г. Т. 15 (4–4). М.: ТЕРРА, 1997.

Русский архив: Великая Отечественная: Приказы Народного комиссара обороны СССР (1943–1945), Т. 13 (2–3). М.: ТЕРРА, 1999; Русский архив: Великая Отечественная. Ставка Верховного Главнокомандования: Документы и материалы. 1943 г. Т. 16 (5–3). М.: ТЕРРА, 1999; Русский архив: Великая Отечественная. Генеральный штаб в годы Великой Отечественной войны: Документы и материалы. 1943 г. Т. 23 (12-3). М.: ТЕРРА, 1999.

Гриф «Для служебного пользования» не засекречивал полностью документ, но накладывал определенные серьёзные ограничения для публикации информации из документов, на которых он стоял.

ЦАМО РФ. Ф. 48 (Брянского фронта). Оп. 5. Д. 218. Л. 2.

ЦАМО РФ. Ф. 427. Оп. 11103. Д. 8. Л. 24.

Например, из всего штаба знаменитой 5-й гв. ТА лишь один старший офицер, начальник оперативного отдела полковник Ф.М. Белозёров, к началу Курской битвы закончил Академию моторизации и механизации им. И.В. Сталина.

Чубарьян А. Навстречу новому учебнику//Родина. 2013. № 7. С. 57.

История России 1900–1945 гг. 11 класс. Учебник для общеобразовательных учреждений/под редакцией А.А. Данилова, A.B. Филиппова. 2-е изд. М.: Просвещение, 2012. С. 357.

История России с древнейших времен до конца XX века: Учебное пособие для студентов вузов. 3-е изд., испр и доп. М.: Дрофа, 2001. С. 487.

Прохоровка – взгляд через десятилетия. Книга Памяти погибших в Прохоровском сражении. М.: Фонд «Народная память», 2002.

Там же. С. 283–292.

Замулин В. Прохоровское сражение. Прохоровка – взгляд через десятилетия. Книга Памяти погибших в Прохоровском сражении. М.: Фонд «Народная память», 2002. С. 219.

ЛопуховскийЛ.Н. Прохоровка без грифа секретности. М., 2005. С. 141, 142.

Колтунов Г.А., Соловьёв Б.Г. Курская битва. М., 1970. С. 118.

Лопуховский Л.Н. Прохоровка без грифа секретности. Битва стальных гигантов. М., 2005. С. 137.

Замулин В. Засекреченная Курская битва. Неизвестные документы свидетельствуют М.: Яуза, Эксмо, 2007. С. 776, 777.

Замулин В., Лопуховский Л. Прохоровское сражение. Миф и реальность// Военно-исторический журнал. 2002. № 9-12, 2003. № 1–3.

Замулин В. Прохоровка. Неизвестное сражение великой войны. М.: АСТ-Транзит, 2005; он же: Курский излом. Решающая битва Отечественной войны. М.: Эксмо, 2007; он же: Засекреченная Курская битва. Неизвестные документы свидетельствуют. М.: Яуза, Эксмо, 2007; он же: Засекреченная Курская битва М.: Яуза, Эксмо, 2009.

Курская битва. Хроника, факты, люди/B.A. Жилин, В.А. Греждев и др. В 2-х кн. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2003.

Курская битва. Хроника, факты, люди/B.А. Жилин, В.А. Греждев и др. В 2-х кн. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2003. С. 326–337.

Там же. С. 339–360.

19-я танковая дивизия вермахта на Курской дуге (июль 1943 г.)// Военно-исторический журнал. 2009. № 1. С. 24–29.

Донесение И.В. Сталину о боях под Прохоровкой//Военно-исторический журнал. 2007. № 9. С. 21.

Кузяева С.А. «Безобразие, а не наступление. Приказывают мне гнать пехоту на танки противника. Я уже потерял целый полк»//Военно-исторический журнал. 2013. № 7. С. 24–35.

Бахурина Ю.А. «Наковальня» Главного бронетанкового управления Красной армии // Военно-исторический журнал. 2014. № 8 С. 30–35.

Великая Отечественная война: Командармы. Военный биографический словарь. Жуковский: Кучково поле, 2005. 408 с.; Великая Отечественная война: Комкоры. Военный биографический словарь. В 2 т. Жуковский: Кучково поле, 2006.

Главное автобронетанковое управление. Люди, события, факты в документах – 1943–1945 гг. Кн. 3. М.: ГАБТУ, 2006.

Жадобин А.Т., Маркович В.В., Христофоров В.С. Огненная дуга. Курская битва глазами Лубянки. М.: АО «Московские учебники», 2003. 480 с.

Более подробно см.: Родина.//2013. № 12. С. 154–156.

Яценко К.В. Фронтовой регион: Центральное Черноземье России в системе военно-организаторской деятельности местных властных структур в годы Великой Отечественной войны. Курск, 2006.

Щекотихин Е.Е. Орловская битва – два года: факты, статистика, анализ. Орёл, 2006. С. 3.

Там же.

Щекотихин Е.Е. Орловская битва – два года: факты, статистика, анализ. Орёл, 2006. С. 217.

Он же. Крупнейшее танковое сражение Великой Отечественной войны. М.: Яуза, Эксмо, 2009. С. 5.

Напр., см.: Передельский Д. Соборовский перелом//Российская газета. 2012. 3 мая.

Щекотихин Е.Е. Орловская битва – два года: факты, статистика, анализ. Орёл, 2006. С. 6.

Там же. С. 5.

Напр.: Valeriy Zamulin. Demolishing the Myth The Tank Battle at Prokhorovka, Kursk, July 1943. An Operational Narrative. Solihull, 2011.

Замулин B.H. К предыстории Курской битвы: были ли у Германии шансы на успех в мае-июне 1943 года?//Новая и Новейшая история./ 2014. № 1. С. 224–230; Он же. Северная ударная группировка вермахта под Курском накануне операции «Цитадель»// Новая и Новейшая история./ 2015. № 3. С. 65–81; Он же. Была ли допущена ошибка при планировании обороны Воронежского фронта в ходе подготовки к Курской битве?//КЛИО. 2015. № 7; Он же. К вопросу о роли советской разведки в период подготовки Красной Армии к боям в районе Курской дуги//Научные ведомости КГУ. 2015. № 3. (электронный журнал).

Шоуолтер Д. Броня и кровь. Битва на Курской дуге. М.: ACT, 2013. С. 4.

Морозов В.П. Западнее Воронежа. М.: Воениздат, 1956. С. 93.

Великая Отечественная война 1941–1945. Кн. 2. Перелом. М.: Наука, 1998. С.161.

Москаленко К.С. На юго-западном направлении. М.: Наука, 1969. С. 404.

Великая Отечественная война. 1943 год. Исследования. Документы. Комментарии. /отв. ред. В.С. Христофоров. М.: Главное архивное управление города Москвы, 2013. С. 378.

Генерал Сандалов. Сборник документов и материалов. М., 2011. С. 274, 275.

Москаленко КС. На юго-западном направлении. М.: Наука, 1969. С. 405.

Великая Отечественная война 1941–1945. Кн. 2. Перелом. М.: Наука, 1998. С. 161.

Казаков М.И. Над картой былых сражений. М.: Воениздат, 1971. С. 156.

Москаленко К.С. На юго-западном направлении. М.: Наука, 1969. С. 407.

Шафаренко П.М. На разных фронтах. Записки командира дивизии. М.: Воениздат, 1978. С. 123.

7.02.1943 г. он станет 5-м гвардейским Сталинградским танковым корпусом.

С 01.02.1943 г. генерал-фельдмаршал.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 353678. Д. 1. Л. 14.

Директива штаба Воронежского фронта № 0326 от 3 февраля 1943 г. (ЦАМО РФ. Ф. 417. Оп. 6924сс. Д. 14. Л. 6.).

Морозов В.П. Западнее Воронежа. М.: Воениздат, 1956. С. 100.

Шафаренко П.М. Указ. соч. С. 127.

Сборник материалов по изучению опыта войны № 10. Январь-февраль 1944 г. М.: Воениздат. 1944. С. 64.

Там же. С. 68.

Великая Отечественная война. 1943 год. Исследования. Документы. Комментарии/отв. ред. В.С. Христофоров. М.: Главное архивное управление города Москвы, 2013. С. 391.

Русский архив: Великая Отечественная. Прелюдия Курской битвы. Т. 15 (4–3). М.: ТЕРРА, 1997. С. 148, 149.

Сборник материалов по изучению опыта войны № 10 (январь-февраль 1944 г.). М.: Воениздат, 1944. С. 68.

Секирин М.К., Белкин И.М., Дорошенко В.М. Через всю войну: Очерк о воинах 13-й армии. М.: Наука, 1991. С. 75.

Сборник по изучению опыта войны № 10 (январь-февраль 1944 г.). М.: Воениздат, 1944. С. 57, 58.

Василевский А.М. Дело всей жизни. Кн. 1. М.: Политиздат, 1988. С. 307.

К.С. Москаленко, Н.П. Пухов и Н.Е. Чибисов были награждены орденами Суворова 1-й степени.

Василевский А.М. Указ. соч. С. 307.

В документах это формирование называется и оперативная группа, и подвижная группа.

Сборник материалов по изучению опыта войны № 10 (январь-февраль 1944 г.). М.: Воениздат, 1944. С. 58.

Сборник материалов по изучению опыта войны № 10 (январь-февраль 1944 г.). М.: Воениздат, 1944. С. 59.

ЦАМО РФ. Ф. 417. Оп. 6924сс. Д.14. Л. 6.

Сборник по изучению опыта войны № 10 (январь-февраль 1944 г.). М.: Воениздат, 1944. С. 66.

Великая Отечественная война. 1943 год. Исследования. Документы. Комментарии/отв. ред. В.С. Христофоров. М.: Главное архивное управление города Москвы, 2013. С. 391.

Там же. С. 391.

Великая Отечественная война. 1943 год. Исследования. Документы. Комментарии. /отв. ред. В.С. Христофоров. М.: Главное архивное управление города Москвы, 2013. С. 395.

Там же. Из спецдонесения 000 НКВД 13-й А от 4.02.1943 г.: «В день назначения на должность командира дивизии Коноплёв собрал к себе всех командиров полков для того, чтобы поставить им боевую задачу. Но будучи пьяным, задачу между полками перепутал и её, по существу, ставил начальник штаба. 31 января 1943 г. Коноплёв болел и командование дивизией взял на себя его заместитель по политчасти полковник Гаранин, но, не имея достаточных знаний в этой области, руководить не смог. На следующий день Коноплёв опять напился, и руководство взял на себя зам. командира дивизии Ромазан. Таким образом, действительного руководителя дивизия не имеет, а Коноплёв, бывая всё время в нетрезвом состоянии, ни одного здравого решения принять не может…По этому вопросу проинформирован Военный совет армии для принятия соответствующих мер».

В сражениях за победу. Боевой путь 38-й армии в годы Великой Отечественной войны, 1941–1945. М.: Воениздат, 1974. С. 188.

Сборник материалов по изучению опыта войны. № 10 (январь-февраль 1944 г.). М.: Воениздат, 1944. С. 59, 60.

ЦАМО РФ. Ф. 203. оп. 51360. Д. 3. Л. 64.

Василевский А.М. Указ. соч. С. 309.

ЦАМО РФ.Ф. 203. Оп. 2843. Д. 360. Л. 4.

Великая Отечественная война 1941–1945. Военно-исторические очерки. Кн. 2. Перелом. М.: Наука, 1998. С. 168.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2777. Д. 66. Л. 25; Ф. 393. Оп. 9005. Д. 107. Л. 32.

Сборник по изучению опыта войны № 10 (январь-февраль 1944 г.). М.: Воениздат, 1944. С. 65.

Шафаренко П.М. Указ. соч. С. 128.

Морозов В.П. Указ. соч. С. 108.

Шафаренко П.М. Указ. соч. С. 129

Позже это решение было отменено, и А.С. Белов назначен с повышением на должность зам. комдива.

Морозов В.П. Указ. соч. С. 110.

Василевский А.М. Указ. соч. С. 309.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2874. Д. 41. Л. 14.

Мировая война, 1939–1945: Сборник статей. М.: Воениздат, 1957. С. 206.

Великая Отечественная война, 1945–1945. Кн. 2. Перелом. М.: Наука, 1998. С.166

Типпельскирх К. История Второй мировой войны. М.: ACT, 2001. С. 362

Василевскому А.М. было присвоено звание Маршала Советского Союза 16 февраля 1943 г.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 8695. Д. 45. Л. 18.

ЦАМО РФ. Ф. 3415. Оп. 1. Д. 117. Л. 174.

ЦАМО РФ. Ф. 3400. Оп. 1. Д. 34. Л. 36 обр.

ЦАМО РФ.Ф. 3400. Оп. 1. Д. 22. Л. 76.

ЦАМО РФ.Ф. 203. Оп. 2843. Д. 301. Л. 131

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 319. Л. 196

ЦАМО РФ. Ф. 3401. Оп.1. Д. 16. Л. 3–9 (машинопись).

Город и ж. д. станция Волчанск расположен в Харьковской области (Украина), на восточном берегу р. Северский Донец.

В документе не указано время его составления, вероятно, в первых числах апреля 1943 г. На это указывают две пометки на первом листе: «Вход. № 526с. 11.4 1943 г. Секретариат 1-го заместителя Народного комиссара обороны» и «Вход. № 751с. 13 апреля 1943 г. Отдел по изучению опыта войны Генштаба Красной армии».

Крупное село и районный центр в 25 км северо-западнее г. Белгород.

Крупное село и районный центра в 37 км западнее г. Белгород

14.03.1943 г. после ожесточённого боя крупное с. Борисовка, которое обороняли войска 40-й А (309-я сд), было захвачено силами армейской группы генерала В. Кемпфа (корпус особого назначения «Раус»).

Генерал-лейтенант (с 1943 г.) Козлов Дмитрий Тимофеевич (4.11.1896— 6.12.1967 г.).

Оба населенных пункта располагались на восточном берегу р. Северский Донец рядом с г. Белгород и были связаны с его восточной окраиной мостами.

Генерал-лейтенанта К.С. Москаленко (11.5.1902–21.02.1978 г.).

Этот документ прикреплён к первому листу отчёта командования 3-го гв. Ктк и по содержанию являлся отзывом на него (ЦАМО РФ.Ф. 3401. Оп. 1. Д. 16. Л. 2. Рукопись).

ЦАМО РФ.Ф. 3400. Оп. 1. Д. 22. Л. 81–83. Машинопись

Приказ НКО СССР № 325 от 16.11.1942 г. аккумулировал практический опыт применения танковых войск РККА за минувший год войны. До введения в 1944 г. боевого устава танковых войск, он являлся основным документом по применению танков как в обороне, так и при проведении наступательных операций.

Кодовое наименование наступления германских войск в районе Курского выступа в июле 1943 г.

Христофоров В., Макаров В., Хавкин Б. Фельдмаршал фон Клейст на Лубянке//«Родина», 2010. № 6. С. 94.

Манштейн Э. Утерянные победы. Смоленск: Русич, 2003. С. 543.

Ньютон С. Курская битва. Немецкий взгляд. М.: Яуза, Эксмо, 2006. С. 463–476.

Под таким названием она вошла в историю.

ЦАМО РФ.Ф. 16-А. Оп. 321. Д. 138. Л. без номера.

Звание генерала армии ему будет присвоено 28.04.1943 г.

ЦАМО РФ. Ф. 62. Оп. 1720. Д. 14. Л. 23.

ЦАМО РФ.Ф.16-А. Оп. 321. Д. 138. Л. без номера

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 425. Л. 425.

ЦАМО РФ.Ф. 62. Оп. 321. Д. 16. Л. 86 обр.

ЦАМО РФ.Ф. 62. Оп. 321. Д. 16. Л. 86.

Огненная дуга. Стратегия Победы (к 70-летию Курской битвы). Каталог историко-документальной выставки. М.: Российский государственный архив экономики, 2013. С.15.

Директивы Ставки: № 46090 от 30.03.1943 г. о пополнении 23, 2-го тк и 1-й гв. мк, № 46091 от 30.03.1943 г. о пополнении 2-го гв. и 5-го гв. тк, № 46093 от 31.03.1943 г. о пополнении 3-го гв. тк, № 46093 от 31.03.1943 г. о пополнении 1-го гв. Донского, 12,15 и 18-го тк.

Замулин В. Курский излом. Решающая битва Великой Отечественной. М.: Яуза, Эксмо, 2008. С. 101, 102.

ЦАМО РФ.Ф. 203. Оп. 2843. Д. 426. Л. б/н, разделы «Боевой состав 6-й гв, 7-й гв., 40, 38-й А, 1-й ТА за 5 мая и 5 июля 1943 г.».

ЦАМО РФ.Ф.62. Оп. 321. Д. 16. Л. 127, 127 обр.

Гланц Д., Хауз Д. Курская битва. Решающий поворотный пункт Второй мировой войны. М., 2006. С. 80.

Гарт Л.Б. По другую сторону холма. М.: ACT, 2014. С. 329.

Архив ИВИ. Ф. 191. Оп. 233. Д. 108. Доклады генерал-инспектора танковых войск Гудериана – Гитлеру с 3.5.1943 по 1.6.1944 г. (пер. с нем.). Часть 1. М.: Военно-историческое управление Генштаба ВС СССР, 1947. С. 6, 7.

К 5.07.1943 г. боевой состав этого корпуса будет изменен.

NARAUSA.T.314. R.1128. F.000410-000572.

NARAUSA.T.312. R.317. F.7886113.

Без учёта танков Т-34, на 1.06.1943 г. их в дивизии было 6, на 4.07.1943 г. – станет 18.

NARAUSA.T.313. R.368. F.8653871.

Zetterling N., Frankson A. Kursk 1943: a statistical analysis. London, 2000. P. 186.

Кросс P. Операция «Цитадель». Смоленкс: Русич, 2006. С. 133.

Ньютон С. Курская битва. Немецкий взгляд. М.: Яуза, Эксмо, 2006. С. 475.

Эта армия действовала на направлении главного удара ГА «Юг»

NARAUSA. Т.312. R.317. F.7886042, 7886046.

NARA. USA Т.312. R.317. F.7886050.

Резерв командующего фронтом.

ЦАМО РФ.Ф. 203. Оп. 2777. Д. 75. Л. 171.

Василевский А.М. Указ. соч. С. 24.

Манштейн Э. Указ. соч. С. 543.

ЦАМО РФ. Ф. 240. Оп. 2779. Д. 6. Л. 57.

ЦАМО РФ.Ф. 240. Оп. 2779Д. 285. Л. 35, 36.

Микоян А.И. Так было. Размышление о минувшем. М.: Центрполиграф, 2014. С. 490.

Там же. С. 494.

ЦАМО РФ.Ф. 240. Оп. 2779. Д. 285. Л. 49, 50.

ЦАМО РФ. Ф. 240. Оп. 2779. Д. 285. Л. 20.

ЦАМО РФ. Ф.240. Оп. 2779. Д. 285. Л. 13.

ЦАМО РФ. Ф. 240. Оп. 2779. Д. 285. Л. 18.

ЦАМО РФ. Ф. 240. Оп. 2779. Д. 285. Л. 43.

ЦАМО РФ. Ф. 240. Оп. 2779. Д. 285. Л. 75.

ЦАМО РФ. Ф. 240. Оп. 2779. Д. 285. Л. 13.

Местность между подготовленными к обороне полосами.

ЦАМО РФ. Ф. 375. Оп. 9022. Д. 5. Л. 21.

ЦАМО РФ. Ф. 426. Оп. 10751. Л. 11. Л. 37, 38.

Манштейн Э. Указ. соч. С. 546.

Великая Отечественная война 1941–1945. Краткая история. М.: Воениздат, 1965. С. 244.

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. М.: Новости, 1969. С. 490, 491.

Военно-исторический журнал. 1992. № 3. С. 31.

История Второй мировой войны 1939–1945. Т. 7. М., 1976. С. 155.

NARA USA. Т. 314, R.988. F.000148-000155; Т.314. R.988. F.000148-000155.

NARA USA. Т.315, R.556. F.000138.

NARA USA. Т. 314, R. 493. F.172260843.

Zetterling N., Frankson A. Kursk 1943: a statistical analysis. London: Frank cass, 2000. P. 186.

Там же. P.186.

NARA USA. T. 313. R.368. F.8654350.

NARA USA.T. 312. R. 322. F. 7890973-7890975.

NARA USA.T. 314. R. 493. F. 172260843.

Письмо K.K. Рокоссовского впервые в открытой печати было опубликовано лишь в марте 1992 г.

Тактическая плотность – насыщенность определённого участка фронта войсками и боевой техникой, выражаемая количеством батальонов, танков, орудий и других видов боевой техники, приходящихся на 1 км фронта. (Краткий словарь оперативно-тактических и общевойсковых терминов. М.: Воениздат, 1958).

ЦАМО РФ. Ф.203. Оп.2843. Д.426. Л.б/н.

ЦАМО РФ. Ф.62. Оп.321. Д.138. Л.б/н.

Оперативная плотность – средняя плотность группировки войск на определённом операционном направлении (или в пределах оперативного объединения). (Краткий словарь оперативно-тактических и общевойсковых терминов. М.: Воениздат, 1958).

Согласно плану Ставки ВГК, для удержания Курского выступа предполагалось возвести: 3 армейских полосы, 3 – фронтовых и один государственный рубеж обороны по р. Дон.

Гланц Д., Хауз Д. Курская битва. Решающий поворотный пункт Второй мировой войны. М.: 2006. С. 389.

ЦАМО РФ. Ф. 335. Оп. 5113. Д. 235. Л. 6.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 386. Л. 2.

Битва под Курском. От обороны к наступлению. М.: ACT, Хранитель, 2006. С. 48.

Военно-исторический журнал. 1992. № 3. С. 31.

Там же. С. 31

Плотность обороны – степень насыщенности обороны войсками и боевой техникой. При её определении различают тактическую и оперативную плотность.

ЦАМР РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д.425. Л. 48.

ЦАМО РФ. Ф. 62. Оп. 321. Д. 5. Л. 150.

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. Т. 3. М.: АПН, 1990. С. 20.

Курская битва/под ред. И.В. Паротькина. М.: Наука, 1970. С. 520–522.

Колтунов Г.А., Соловьев Б.Г. Курская битва. М.: Воениздат, 1970. С. 55.

Рассказывают командармы. Маршал Советского Союза K.C. Москаленко// Военно-исторический журнал. 1963. № 7. С. 72.

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. Т. 3. М.: Новости, 1990. С. 180.

Замулин В. Забытое сражение Огненной дуги. М.: Яуза, 2009. С. 24.

ЦАМО РФ. Ф. 426. Оп. 10753. Д. 410. Л. 17, 18.

Исаев А. 1943-й. От Харькова до Курска. М.: Вече, 2008. С. 193.

Гланц Д., Хауз Д. Курская битва. Решающий поворотный пункт Второй мировой войны. М., 2007. С. 390.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп 2843. Д. 426. Л. 134.

Курская битва/под ред. И.В. Паротькина. М.: Наука, 1970. С. 315.

Это изъятие было произведено 6–7.07.1943 г. для усиления сил 6-й гв. А и 1-й ТА на обоянском направлении.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 520. Л. 220.

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. Т. 3. М.: Новости, 1990. С. 37.

Кодовое наименование наступления германской армии в районе Курской дуги в июле 1943 г.

См. приказ HK0 СССР № 0072 от 19.04.1943 г. (Русский архив: Великая Отечественная война: Приказы Народного комиссара обороны СССР (1943–1945). Т. 13 (2–3). М.: ТЕРРА, 1997. С. 127–129).

Лопуховский Л.Н. Прохоровка. Без грифа секретности. М.: Яуза, Эксмо, 2005; Замулин В. Курский излом. Решающая битва Отечественной войны. М.: Яуза, Эксмо, 2007. Он же. Забытое сражение Огненной дуги. М.: Яуза, Эксмо, 2009.

Колтунов Г.А, Соловьёв Б.Г. Курская битва. М.: Воениздат, 1970. С. 47.

Великая Отечественная война 1941–1945. Кн. 2. Перелом. М.: Наука, 1998. С.259.

Там же. С. 253, 254.

Лопуховский Л.Н. Прохоровка. Без грифа секретности. М.: Яуза, Эксмо, 2005. С. 27.

Огненная дуга. М.: Издательский дом «Звонница-МГ», 2003. С. 596.

Военно-исторический журнал. 1968. № 6. С. 67.

Гланц Д., Хауз Д. Курская битва. Решающий поворотный пункт Второй мировой войны. М.: Астрель, 2006. С. 356.

Кроме того, 9-я А имела в своем составае две охранных дивизии: 203-ю под командованием ген. – лейт. Р. Пильца и 211 – ю – ген. – лейт. X. Лендля.

NARA USA.T. 312. R. 322. F. 7890947.

Группа названа по фамилии её командира ген. – лейт. Г.-К. фон Эзебека.

По этой дивизии документальный фонд скуден, на основе архивных источников пока удалось установить лишь её боевой состав на 4 июля 1943 г. – 4456 человек.

Группа названа по фамилии её командира полк. К. фон Мантойфеля.

NARA USA.T.312. R.322. R. 7890924.

Хиви – «добровольные помощники вермахта», набирались (принудительно мобилизовывались) из местного населения советских оккупированных территорий и военнопленных. С октября 1942 г. в штат немецкой пехотной дивизии введено соотношение на 10 708 военнослужащих – 2005 хиви, через год хиви включены в стандартный штат пехотной дивизии.

Тыловая структура армии, сформированная на базе 47-го тк.

NARA USA.T.312. R.322. F.7890980, 7890981.

NARA USA.T.314. R.689. F.000405.

Название этнических немцев до 1945 г., живших за пределами Германии.

Великая Отечественная война 1941–1945. Военно-исторические очерки. Кн. 2. Перелом. М.: Наука, 1998. С. 258.

Типпельскирх К. История Второй мировой войны. СПб.: Полигон, 1994. С. 23.

NARА USA. T. 312. R. 365. F.8650576.

ЦАМО РФ. Ф. 361. Оп. 6081. Д. 53. Л. 343.

NARA USA.T.312. R.321. F.7886129.

ЦАМО РФ. Ф. 361. Оп. 6081. Д.54. Л. 19–21.

ЦАМО РФ. Ф. 361. Оп. 6081. Д. 53. Л. 343обр.

Манштейн Э. Указ. соч. С. 522.

Военно-исторический журнал. 2003. № 8. С. 10, 12.

Учитывая, что 10-я мд и 78-я шд не имели танкового полка, при подсчёте они отнесены к пехотным соединениям.

Боевой состав – военнослужащие, непосредственные участники боевых действий.

NARA USA.T.312. R.322. F.7891349.

Там же.

ЦАМО РФ. Ф. 62. Оп. 321. Д. 139. Л. 39.

Колтунов Г.А., Соловьёв Б.Г. Указ. соч. С. 47.

Великая Отечественная война 1941–1945. Военно-исторические очерки. Кн. 2. Перелом. М.: Наука, 1998. С. 254.

Glantz D., House J. The Battle of Kursk. University Press of Kansas, 1999. P. 349.

NARA USA.T.314. R.689. F.000383.

Zetterling N., Frankson A. Kursk 1943: a statistical analysis. London, Portland, Frank Gass, 2000.

Расчет сделан с учетом 13 танков 12-й тд переданных в 656-й птп полк и 505-й оттб «тигров», т. е. 88 машин.

Д – с длинноствольной пушкой, к – с короткоствольной.

NARA USA.T.312. R.317.F.788136.

Таковым считался ремонт, требующий не более 14 часов.

NARA USA.T.313.R.368. F.8654240.

NARA USA.T.313.T.368. F.8654350.

NARA USA.T.312. R.322. F.7890982.

Барятинский М. «Тигры» в бою. М.: Яуза, Эксмо, 2008. С. 143.

Там же. С. 146.

Коломиец М. «Тигры» на восточном фронте (От Ростова до Курской дуги). М.: Фронтовая иллюстрация, 2005. № 6. С. 48.

На 24.6.1943 г. батальон имел: всего 835 военнослужащих, в т. ч. 24 офицера,? служащих, 184 унтер-офицера и 620 рядовых. К боевому составу относились: 374 человека, в т. ч. 19 офицеров, 100 унтер-офицеров и 255 рядовых.

Эти дивизии комплектовались по штату танковых.

Ньютон С. Курская битва. Немецкий взгляд. М.: Яуза, Эксмо, 2006. С. 472.

NARA USA.T.312. R.317.F.7886050.

NARA USA.T.312. R.317. F.7886119.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 487. Л. 58.

Замулин В. Забытое сражение Огненной дуги. М.: Яуза, Эксмо, 2009. С. 98.

Человеческие документы войны. Курск, 1998. С. 245.

Опыт советской медицины в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. Т. 26. М.: Медгиз, 1949. С. 20.

«Army infomation digest». 1957. Jan. P. 30.

Донбасская наступательная операция, проводившаяся 17.07-2.08.1943 г. с целью сковать силы вермахта и не дать перебросить резервы из Донбасса в район Курской дуги.

Герасименко В.Ф. (28.04.1900-13.02.1961), ген. – лейт. С 09.1942 по 12. 1943 г. – командующий 28-й А Южного фронта.

Толбухин Ф.И. (16.06.1894–17.10.1949), Маршал Советского Союза. С марта 1943 г. – командующий Южным фронтом (затем переименован в 4-й Украинский).

Симонов К. Глазами человека моего поколения. М.: АПН, 1988. С. 456, 457.

Манштейн Э. Утерянные победы. Смоленск: Русич, 2003. С. 524.

Рокоссовский /С./С. Солдатский долг. М.: Воениздат,1968. С. 267

История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. Т. 3. М.: Воениздат, 1964. С. 257.

Джанджгава В.Н. Немеренные вёрсты войны. Записки командира дивизии. М.: ДОСААФ, 1979. С. 109–112.

Труд. 1985. 7 мая.

Так в годы войны на армейском жаргоне называли пленного.

Ныне посёлок сельского типа, расположенный в южной части Орловской области.

Манштейн Э. Утерянные победы. Смоленск: Русич, 2003. С. 530.

Песков В. Война и люди. Воронеж: Центрально-чернозёмное изд-во, 1989. С. 97, 98.

ЦАМО РФ.Ф. 23 гв. ск. Оп. 1. Д. 27. Л. 15.

Мелешников Иван Семенович (1921–1944). До призыва в Красную Армию (март 1941 г.) работал слесарем в паровозном депо от. Рязань. На фронтах Великой Отечественной войны сражался в составе разведроты 15-й сд с 22.06. 1941 г. К началу Курской битвы лейтенант, командир взвода 77-й отдельной разведроты 15-й сд, был ранен и контужен, награждён орденом Красной Звезды и двумя медалями «За отвагу». Погиб под Варшавой (Польша).

NARA USA.T.315.R.1928.F.000160.

NARA USA.T.314.R.1086.F.000447.

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. Т. 3. М.: Новости, 1990. С. 46.

Надысев Г.С. На службе штабной. М.: Воениздат, 1976. С. 124.

ЦАМО РФ.Ф.361.Оп.6081. Д. 64. Л. 1. Подлинник. Машинописный текст.

Имеется в виду группа «Вайс», это кодовое наименование 9-й А перед Курской битвой.

Ручной пулемёт.

Средство защиты от химического оружия.

Миронов Сергей Александрович (1910–1998), крупнейший специалист в области лингвистики и немецкой диалектологии. Образование получил в Ленинградском университете. В 1940 г. защитил диссертацию по немецким диалектам и был назначен деканом факультета иностранных языков Горьковского (Нижегородского) государственного пединститута. С 10.1941 г. в действующей армии, переводчик разведотдела 13-й А, а с 06.1943 г. был повышен в должности, становится начальником следственной части разведотдела 13-й А Центрального фронта. В преддверии и в ходе Курской битвы лично вёл опросы военнопленных и готовил на их основании данные для руководства армии и фронта. Именно он первый допросил захваченного в ночь на 5.07.1943 г. сапёра Б. Формелла из 6-й пд вермахта, который сообщил: немецкое наступление на Курск начнется в ближайшие часы. Как утверждал К.К. Рокоссовский, эта информация перед началом битвы имела важное значение. За профессионализм и личное мужество в годы войны награжден орденами Красной Звезды (1943), Отечественной войны 2-й степени (1945) и медалью «За боевые заслуги» (1942). В 1945–1953 гг. возглавил нидерландистику в Военном институте иностранных языков в Москве, а в 1955 г. вернулся к исследовательской работе в АН СССР и работал в МГУ.

ЦАМО РФ.Ф.361.Оп. 6081.Д. 64. Л.2. Подлинник. Машинописный текст.

В действительности 6-я пд сменила 86-ю пд.

В действительности 6-я пд получила на усиление 904-й дивизион штурмовых орудий.

На немецком армейском жаргоне Курская дуга именовалась Курским балконом или Курским языком.

Время указано берлинское. С учётом декретного времени (принятое в СССР в 1934 г.) его разница с московским временем составляла плюс один час.

Каминский Алексей Ильич (1899–1992). С февраля по август 1943 г. – зам. начальника штаба Центрального фронта по разведке – начальник разведывательного отдела, полковник. За успешное решение задач командования в ходе подготовки и проведения Курской битвы был награждён орденом Отечественной войны 1-й степени.

ЦАМО РФ.Ф.361А.Оп. 6081. Д. 64. Л. 3–4. Подлинник. Машинописный

текст.

6-й пд в это время командовал генерал-лейтенант X. Гроссман. Дивизия входила в состав 41 – го тк 9-й А.

Фамилия напечатана неразборчиво.

Военно-научное управление. Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Т. 4. М.: Воениздат, 1948. Документ 21.

ЦАМО РФ. НСБ. Инв. 9998. Л. 24.

История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945. Т. 3. М.: Воениздат, 1964. С. 257.

Василевский А.М. Дело всей жизни. Т. 2. М.: Политиздат, 1988. С. 26.

Рокоссовский К.К. Солдатский долг. М.: Воениздат, 1997. С. 267.

Например, Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. М.: АПН, 1971. С. 459

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. М.: АПН, 1971. С. 459.

Колтунов Г.А., Соловьев Б.Г. Курская битва. М.: Воениздат, 1970. С. 143,

144.

Там же. С. 151, 152.

ЦАМО РФ.Ф.361. Оп.6094. Д.272. Л. 153.

Великая Отечественная война. Военно-исторические очерки. Т.2. Перелом. М.: Наука, 1998. С. 261.

Военно-научное управление Генерального штаба. Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Т.4. М.: Воениздат, 1948. Документ 21.

Там же.

Надысев Г.С. На службе штабной. М.: Воениздат, 1976. С. 122.

Напомню, в начале апреля 1943 г. фронт получил такое, даже для того времени экзотическое средство борьбы с танками, как собаки-подрывники.

Прямой выстрел – тот, при котором высота траектории полёта снаряда не превышает высоту цели.

Надысев Г.С. Указ. соч. С. 112.

ЦАМО РФ.Ф.62. Оп. 321. Д. 96. Л. 167–168.

ЦАМО РФ.Ф.203. Оп. 2845. Д. 227. Л. 19.

Надысев Г.С. Указ. соч. С. 127.

В огне Курской битвы. Из воспоминаний участников боёв. Курск: Курское книжное изд-во, 1963. С. 32.

Курская битва /под ред. И.В. Паротькина. М.: Наука, 1970. С. 522.

NARA USA.T.312. R.317. F.7886137.

NARA USA.T.312.R.317. F.7886140.

ЦАМО РФ.Ф.361. Оп.6081. Д.49. Л.2.

ЦАМО РФ.Ф.15.Оп.11600.Д.1539.Л.11.

Буквопечатающий телеграфный аппарат.

ЦАМО РФ. Ф. 203.On.2843. Д. 461. Л. 17.

StadlerS. Die Offensive gegen Kursk 1943. Coburg, 1998. S. 44.

Жуков Г.К.Воспоминания и размышления. М.: АПН, 1971. С. 459.

NARA USA.T314.R680.F.000418.

NARA USA.T314.R1170.F.000550.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 301. Л. 178.

Павел Иванович Любомудров (1903-19?), подполковник (1943). В Красной Армии с 1920 г. На фронтах Великой Отечественной войны с 22.06.1941 г. Участник битв под Москвой и Сталинградом. К 5.07. 1943 г. 71-я гв. сд находилась в первом эшелоне Воронежского фронта. В наиболее напряжённый период, с 4 по 12.07.1943 г., он лично принимал участие в управлении войсками с передовых КП дивизии и полков. За успехи в ходе Курской битвы был награжден орденом Отечественной войны 2-й степени.

ЦАМОРФ. Ф. 1207. Оп. 1. Д.64. Л.35обр.

NARA USA.T315. R1228. F.000158.

Хорошилов Георгий Трофимович (1918-19?), полковник, кандидат военных наук, доцент. В Красной Армии с августа 1936 г. Участник Великой Отечественной войны. В действующей армии – с 08.1941 г. Сражался на Ленинградском, Волховском и 1-м Белорусском фронтах. Войну окончил в должности командира 416-го миномётного полка 46-й миномётной бригады, майор. Был дважды ранен, награждён орденами Красного Знамени, Красной Звезды, Отечественной войны и несколькими медалями. Во время участия в конференции являлся начальником отдела Института военной истории МО СССР.

Хорошилов Г.Т. Некоторые вопросы боевого применения артиллерии в Курской битве/ Курская битва. М.: Наука, 1970. С. 232.

Хорошилов Г.Т. Указ. соч. С. 232.

Курская битва/под ред. И.В. Паротькина. М.: Наука, 1970. С. 220, 221.

Например, Доманк А. На огневых рубежах: Артиллерия в Курской битве. Воронеж, 1984. С.24, 25.

ЦАМО РФ. Ф.203. Оп.2343. Д. 124. Л. 38.

ЦАМО РФ. Ф. 15. Оп. 11600. Д. 1534. Л. 17.

NARA USA. Т.312. R.322. F.7891028.

Надысев Г.С. Указ. соч. С. 124, 125.

ЦАМО РФ. НСБ. Инв.№ 9989. Л.28, 29.

ЦАМО РФ. Ф. 335. Оп. 5122. Д. 109. Л. 280.

ЦАМО РФ. Ф. 341. Оп. 5330. Д. 60. Л. 140.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 426. Л. б/н за 5 июля 1943 г. 7-я гв. А.

Колтунов Г.А., Соловьев Б.Г. Указ. соч. С. 71.

NARA USA. Т.314. R.1170. F.000555.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Л. 461. Л. 17.

Битва под Курском: От обороны к наступлению. М.: ACT: Б: ХРАНИТЕЛЬ, 2006. С.183.

NARA USA. Т. 314. R. 1170. F.000553.

ЦАМО РФ. Ф. 335. Оп. 5113. Д. 235. Л. 20.

StadlerS. Die Offensive gegen Kursk 1943. Coburg, 1998. S.40.

ЦАМО РФ. Ф. 7-й гв. A. On. 5330. Д. 60. Л. 143.

ЦАМО РФ. Ф. 7-й гв. A. On. 5330. Д. 60. Л. 143.

NARA USA. Т.312. R.54. F.7569605.

ЦАМО РФ. НСБ. Инв. 9998. Л. 32, 25.

Данные из оперативной сводки полка № 142 (ЦАМО РФ. Ф. 97 гв. мп. Оп. 18715. Д. 5. Л. 248, 248 обр).

NARA USA. Т. 314. R. 197. F. 001054.

ЦАМО РФ. Ф. 153 гв. ап. Оп. 1. Д. 4. Л. 38.

NARA USA. Т. 314. R. 197. F.001054.

ЦАМОРФ. Ф. 38А. Оп.9027. Д. 46. Л. 151, 151обр.

ЦАМОРФ.15. Оп. 11600. Д. 1534. Л. 19.

ЦАМО РФ. НСБ. Инв. № 9998. Л. 32.

ЦАМО РФ. Ф. 72-я гв. сд. Оп.1. Д. 60. Л. 23–28.

ЦАМО РФ. Ф. 7-я гв. А. Оп. 5330. Д. 60. Л. 143.

ЦАМО РФ. Ф. 7-я гв. А. Оп. 5330. Д. 60. Л. 143.

ЦАМО РФ. Ф. 153-й гв. ап. Оп.1. Д. 4. Л. 38 обр.

Битва под Курском: От обороны к наступлению. М.: ACT: Б: ХРАНИТЕЛЬ, 2006. С.186

Чистяков И.М. Служим Отечеству. М.: Воениздат, 1975. С. 144, 145.

Личный архив автора.

ЦАМО РФ. Ф. 72-й гв. сд. Оп. 1. Д. 60. Л. 24.

Рокоссовский К.К. Солдатский долг. М., 1972. С. 215.

ЦАМ0 РФ. Ф. 316. Оп. 6079. Д. 233. Л. 12.

ЦАМО РФ. НСБ. Инв. 9998. Л. 25.

ЦАМО РФ. Ф. 316. Оп. 6079. Д. 233. Л.13.

ЦАМО РФ. Ф. 13 А. Оп. 6094. Д. 62–63. Л.87 обр.

ЦАМО РФ.Ф. 236. Оп. 2673. Д.6. Л. 49.

ЦАМО РФ. Ф. 7-я гв. А. Оп. 5330. Д. 60. Л. 144.

Zetterling N., Frankson А. Kursk: a statistical analysis. London, 2000. P. 188, 189.

Чистяков И.М. Служим Отечеству. М., 1975. С. 145.

Ошибка. В составе 332-й пд полка с таким номером в то время не было.

ЦАМО РФ. НСБ. Инв. № 9989. Л. 31, там же, Ф. 6 гв. А. Оп. 5122. Д.109(1). Л.121.

ЦАМО РФ. Ф. 71-я гв. сд. Оп. 1. Д. 200. Л. 41.

ЦАМО РФ. Ф. 335. Оп. 5122. Д. 109(1). Л. 121.

Zetterling N., Frankson A. Kursk: a statistical analysis. London, 2000. P. 203,

207.

ЦАМО РФ. Ф. 203. On. 2843. Д. 421. Л. 32.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 421. Л. 32.

Доманк А. На огненных рубежах: Артиллерия в Курской битве. Воронеж.: Центр. – Черноземное кн. изд-во, 1984. С. 25.

Курская битва/под ред. И.В. Паротькина. М.: Наука, 1970. С. 233.

Казаков В.И. «Артиллерия, огонь!». М.: ДОСААФ, 1972. С. 128.

ЦАМО РФ. Ф. 361. Оп. 6081. Д. 54. Л. 19–21.

Напр. см.: Комсомольская правда. 1943 15 июля. С. 3.

ЦАМО РФ. Ф. 361. Оп. 6081. Д. 54. Л. 21.

ЦАМО РФ. Ф. 361. Оп. 6081. Д. 54. Л. 45.

Колтунов Г.А., Соловьёв Б.Г. Указ. соч. С. 104.

Колтунов Г.А. Некоторые особенности обороны на Курской дуге/Курская битва. М.: Наука, 1975. С. 118.

ЦАМО РФ. Ф. 13-й А. Оп. 6094. Д. 62–63. Л. 88.

ЦАМО РФ. Ф. 361. Оп. 6081. Д. 54. Л. 1 -73 обр.

NARA USA. Т. 314. R. 689. F. 000383.

NARA USA.T.315.R.1928. F.000160.

NARA USA. Т.315.R.747. F.000434.

NARA USA.T.314.R.688.F.000722.

NARA USA. Т. 315. R. 1928. F. 000158.

Шоуолтер Д. Броня и кровь. Битва на курской дуге. М.: ACT, 2013. С. 103.

Соколов Б.В. Георгий Жуков: триумф и падение. М.: АСТ-Пресс Книга, 2003. С.360.

Курская битва/под ред. И.В. Паротькина. М.: Наука, 1970. С. 51.

Курская битва/под ред. И.В. Паротькина. М.: Наука, 1970. С. 221, 222.

Военно-исторический архив. 2004. № 9 (57). С. 46.

Курская битва/под ред. И.В. Паротькина. М.: Наука, 1970. С. 222.

ЦАМО РФ. Ф. 3108. Оп. 1. Д. 7. Л. 103.

Полковник И.П. Сиваков назначен командиром 71-й гв. сд с 28.04.1943, полковник В.Г. Чернов – 90-й гв. сд с 30.04.1943, полковник И.М. Некрасов – 52-й гв. сд с 17.05.1943, а полковник А.И. Баксов – 67-й гв. сд с 30.06. 1943 г. (ЦАМО РФ. УПК указанных офицеров).

Военно-исторический журнал. 2013. № 7. С. 26, 27.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 520. Л. 20.

Великая Отечественная: Комкоры. Военный биографический словарь. Т. 1. М.: Жуковский. Кучково поле, 2006. С. 113.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 341. Л. 210.

ЦАМО РФ.Ф.1207. Оп. 1. Д. 138. Л. 150.

Гарт Л.Б. По другую сторону холма. М.: АСТ, 2014. С. 338, 339.

Гарт Л.Б. По другую сторону холма. М.: ACT, 2014. С. 340.

ЦАМО РФ. Ф. 42 гв. сд. Оп. 1. Д. 76. Л. 237.

ЦАМО РФ. Ф. 335. Оп. 5113. Д. 235. Л. 53.

ЦАМО РФ. Ф. 1-й гв. ТА. Оп. 3072. Д. 13. Л. 15.

ЦАМО РФ. Ф. 1-й гв. ТА. Оп. 3070. Д. 4. Л. 19.

Семен Моисеевич Кривошеин (1899–1978), генерал-лейтенант (1943), Герой Советского Союза (1945). В Красной Армии с 1918 г. Участник Гражданской и советско-финской войны. В 03.1941 г. – назначен командиром 25-го мк XapBO. С 07.1941 г. корпус в составе 21-й А действовал на центральном участке советско-германского фронта. В 10.1941 г. назначен начальником управления боевой подготовки Главного автобронетанкового управления Красной Армии. С 02.1943 г. – командир 3-го мк 1-й ТА Северо-Западного фронта, которая 28.04.1943 г. была передана Воронежскому фронту. На рассвете 6.7.1943 г. корпус Кривошеина занял оборону на второй армейской полосе 6-й гв. А, оседлав Обоянское шоссе, и принял удар сразу двух танковых соединений противника – 48-го тк и корпуса СС. В течение последующих 10 суток его бригады упорно сдерживали превосходящего врага, не допустив прорыва дивизий ГА «Юг» на оперативный простор. За стойкость и мужество в боях на обоянском направлении все его бригады были награждены орденом Красного Знамени, а сам корпус был переформирован в 8-й гвардейский. Успешно действовало соединение под командованием С.М. Кривошеина и в ходе операции «Полководец Румянцев». За умелое управление войсками в Курской битве и проявленное при этом личное мужество 27.08.1943 г. был удостоен полководческого ордена Суворова 2-й степени. С 02.1944 г. и до конца войны – командир 1-м-го мк. В послевоенный период командовал мехдивизией и БТи МВ округа. С 1953 г. в запасе.

ЦАМО РФ. Ф. 8-го гв. мк. Оп. 1. Д. 41. Л. 13.

ЦАМО РФ. Ф. 1207. Оп. 1. Д. 64. Л. 64.

Русский архив. Великая Отечественная война. № 23 (12(3). М.: Терра, 1999. С. 126.

Шульженко Пётр Иванович, подполковник (1943). Родился в 1910-м. В РККА с 1932 г. В 1938 г. окончил Орловскую бронетанковую школу. В действующей армии с 06.1941 г. В качестве начштаба отдельного разведбатальона, зам. командира танкового б-на 130-й тбр, помощника начальника РО 1-й тк, начальника РО 4-й тк, старшего помощника по разведке начштаба 60-й А, воевал на Юго-Западном, Брянском, Воронежском фронтах. С 02.1943 г. – начальник РО штаба БТ и МВ Воронежского фронта. В 03.1945 г. – слушатель ВА БТ и МВ. С 29.05.1945 г. – начальник РО штаба 23-й тд 8-го мк.

Маряхин Сергей Степанович, генерал-полковник (1964). Родился в 1911 г. В РККА с 1931 г. В 1941 г. окончил ВА им. Фрунзе. 07.1941 г. назначен командиром батальона 99-го тп 50-й тд. 09.1941 – зам. начштаба по оперработе, а с 01.1942 г. – начштаба 150-й тбр. 22.04.1943 г. – переведён в штаб ВТ и МВ РККА. 4.08.1942 – 20.11.1943 г. – начштаба ВТ и МВ Воронежского фронта. 27.11.1943 г. – начоперотдела штаба 4-й гв. ТА. 17.03.1945 г. – командир 93-й отбр 4-й гв. ТА, а 24.03.1945 г. – вновь начоперотдела штаба 4-й гв. ТА. 20.06.1945 г. – командир 81-го гв. ттп 10-й гв. тд.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2851. Д. 22. Л. 232, 233.

Пункт срочных донесений.

ЦАМО РФ. Ф. 1-й гв. ТА. Оп. 3109. Д. 5. Л. 28.

ЦАМО РФ. Ф. 1207. Оп. 1.Д. 138. Л. 150.

ЦАМО РФ. Ф. 1-й гв. ТА. Оп. 3063. Д. 20. Л. 34, 35.

ЦАМ0 РФ. Ф. 7-й гв. А. Оп. 5330. Д. 60. Д. 13.

ЦАМ0 РФ.Ф. 1 – й гв. ТА. Оп. 3063. Д. 20. Д. 34, 35.

ЦАМОРФ.Ф. 285 сп. Оп. 46981. Д. 1.Д. 132, 133.

ЦАМО РФ. Ф.48 ск. Оп. 1. Д. 44. Л. 49.

ЦАМО РФ. Ф. 59 гв. тбр. Оп. 1. Д. 6. Л. 21, 22 об.

ЦАМО РФ. Ф. 38А. Оп. 9027. Д. 50. Л. 375.

ЦАМО РФ. Ф. 8 гв. тк. Оп. 1. Д. 67. Д. 132.

Приказом HK0 СССР № 284 от 19.09.1943 г. 2-й тк в полном составе был переформирован в 8-й гвардейский танковый.

Яков Тимофеевич Кобзарь (1918–1943), ст. лейтенант (1942). В Красной Армии с 1938-го. В 1941 г. окончил курсы младших лейтенантов. На фронтах Beликой Отечественной войны с июня 1941 г. В качестве командира роты 192-го тб 200-й тбр 6-го тк отличился в ходе наступательной операции «Марс» и был награждён орденом Красной Звезды. Трижды ранен. В боях на Курской дуге участвовал с 6 июля 1943 г. 8 июля в районе с. Верхопенье (обоянское направление), по советским данным, рота под его командованием вывела из строя 28 вражеских танков, из которых 17 – на счету экипажа его танка, а также 9 штурмовых орудий противника. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 4.10.1990 г. присвоено звание Героя Советского Союза (посмертно).

http://sovkub.narod.ru/kobsar.htm.

ЦАМО РФ. Ф. 3400. Оп. 1. Д. 23. Л. 97; Д. 31. Л. 40.

ЦАМО РФ. Ф.4 гв. тбр. Оп.1.Д.26.Л.16.

ЦАМО РФ.Ф.335.Оп.5113.Д.235.Л.33.

ЦАМО РФ.Ф.335.Оп.5113.Д.235.Л.33.

ЦАМО РФ.Ф.335.Оп.5113.Д.235.Л.33.

ЦАМО РФ.Ф.335.0п.5113.Д.235.Л.33.

ЦАМО РФ.Ф.426.Оп.10753.Д.65Л.15.

Там же, л.18.

ЦАМО РФ. Ф. 8 гв. тк. Оп. 1.Д. 233.Д. 13.

ЦАМО РФ. Ф. 59 гв. тбр. Оп. 1. Д. 6. Л. 22 обр., 23.

ЦАМО РФ. Ф.48 ск. Оп. 3409 Д. 16. Л. 511.

ЦАМО РФ. Ф. 3415. Оп. 1. Д. 48. Л.12.

Кузьмичев Иван Александрович (1907-19?). В Красной Армии с 1931 г. Участник боёв на р. Халхин-Гол и советско-финской войны. Был награждён орденом Красной Звезды (1940) и медалью «За отвагу» (1939). На фронтах Великой Отечественной войны с 05.1942 г. За успехи в Курской битве был удостоен ордена Отечественной войны 2-й степени. Из представления ст. офицера Генштаба при штабе Воронежского фронта полковника Костина от 30.07.1943 г. к ордену: «В период июльской оборонительной операции войск Воронежского фронта 1943 г. то в. Кузьмичёв проявил исключительно высокую инициативу и напористость в работе. Не считаясь с опасностью для жизни и временем тов. Кузьмичев своевременно вскрывал недочёты в работе нашей авиации и своевременно ставил в известность командование 2-й ВА и вышестоящие штабы, на месте, в войсках принимал решительные меры к устранению недочётов и тем самым помогал войскам наносить мощные воздушные удары по врагу».

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 342. Л. 181–184.

Напр.: Красовский С.А. Жизнь в авиации. М.: Воениздат, 1968. С. 174; Курская битва. Воспоминания, статьи. 2-е изд. Воронеж: Центрально-Чернозёмное изд-во, 1973. С. 190.

ЦАМО РФ.Ф. 8 гв. мк. Оп. 1. Д. 41. Л. 14 обр, 15обр.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 489. Д. 61.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 489. Д. 61.

Лебедев Виктор Григорьевич (1901–1979), генерал-майор танковых войск (1943). В Красной Армии с 1919 г. Участник гражданской и советско-финской войн. С марта 1941 г. – командир 49-го тп 24-й тд ЛенВО. В боях с первого месяца войны. В 11.1941 по 02.1942 г. командовал 107-й отбр 8-й А Ленинградского фронта, затем менее месяца – 87-й отбр. С 03.1942 г. – командир 96-й отбр им. Челябинского комсомола. С 04.1943 г. бригада Лебедева была передана 6-й гв. А Воронежского фронта. Перед Курской битвой она занимала оборону на левом фланге армии, восточнее шоссе Белгород – Обоянь и с первого дня немецкого наступления участвовала в боях против 2-го тк СС в районе р. Северский Донец. С 5 по 8 июля 1943 г. – обороняла переправы у сёл Шопино и Терновка. В последующие дни, особенно 8–12 июля 1943 г., соединение отличилось в боях против 3-й тк АГ «Кемпф» на корочанском направлении. 11 июля 1943 г., прикрывая отход войск 69-й А (между реками Северский Донец и Разумная), оно попало в окружение, но вырвалось из него. 15 июля 1943 г. ген. – майор В.Г. Лебедев назначен зам. командира 6-м тк 1-й ТА. Участвовал в операции «Полководец Румянцев», координировал действия двух передовых бригад корпуса в боях в районе Харькова и южнее. Из-за трений с командованием БТ и МВ Воронежского фронта не был представлен к награде за участие в Курской битве. Однако в 1949 г. «по вновь открывшимся обстоятельствам» награждён орденом Красного Знамени.

В ноябре 1943 г. по личной просьбе переведён в 7-й тк, командиром 54-й гв. тбр. После полученного в январе 1944 г. тяжелого ранения служил в инспекции Главного автомобильного управления РККА. С ноября 1944-го и до конца войны – командир 4-й автобригады Ставки ВГК. После войны на преподавательской работе. С 1953 г. в запасе.

ЦАМО РФ. Ф. 48 ск. Оп.1. Д. 2. Л. 17.

Огненная дуга. Курская битва глазами Лубянки. М.: Московские учебники и Картолитография, 2003. С. 90, 91.

Гюнтер Блюментритт (1892–1967), генерал-лейтенант (1944). На военной службе с 1911 г. В 1914–1917 г. – на фронте, лейтенант, адъютант батальона. В 1918 г. – ст. лейтенант, адъютант полка. Был ранен. С 10.1940 г. – начштаба 4-й А. На советско-германском фронте с 22.06.1941 г. Участник сражений в Белоруссии и на московском направлении. За бои под Москвой был награждён Немецким золотым крестом. В январе 1942 г. назначен зам. начальника штаба сухопутных сил. С 09.1942 г. и до конца войны служил в войсках на западном театре военных действий, командовал корпусом, армией, последняя должность командующий армейской группой «Блюментритт» (апрель-май 1945). Кавалер Рыцарского креста с дубовыми листьями. 1.06.1945-1.01.1948 г. – в британском плену.

Гарт Л.Б. По ту сторону холма. М.: ACT, 2014. С. 343.

Кодовое наименование «Цитадель» она получила 31.03.1943 г.

Newton S.H. Kursk. The german view. DA CAPO PRESS, 2000. P. 71–73.

ЦАМО РФ. Ф. 335. Оп. 5113. Д. 208. Л. 131.

Колтунов Г.А., Соловьев Б.Г. Курская битва. М.: Воениздат, 1970. С. 156, 157.

ЦАМО РФ. Ф. 38 А. Оп. 9027. Д. 50. Л. 375.

Катуков М.Е. На острие главного удара. М.: Воениздат, 1974. С. 232.

Zetterling N., Frankson A. Kursk 1943: a statistical analysis. Frank Cass. London. Portland, 2000. P. 185, 186.

NARA. Т. 313 R. 368 F. 8654337.

Например, в распоряжении 18-го тк 5-й гв. ТА от 11.07.1943 г. (ЦАМО РФ. Ф. 3415. Оп.1.Д. 23. Л. 9).

Stadler S. Die Offensive degen Kursk 1943. 11. SS-Panzerkorps als Stosskeil im Grosskampf. NATION EUROPA Verlag GmbH. COBURG, 1998. S. 81,82.

Замулин B.H. Засекреченная Курская битва. Документы свидетельствуют. М., 2007. С. 61.

Stadler S. Die Offensive degen Kursk 1943. 2. SS-Panzerkorps als Stosskeil im Grosskampf. Coburg, 1998. S. 87, 88.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2777. Д. 86. Л. 273.

Жадов А.С. Четыре года войны. М.: Воениздат, 1978. С. 91.

ЦАМОРФ. Ф. 18 тк. Оп. 1. Д. 93. Л. 122.

ЦАМО РФ. Ф. 29 тк. Оп. 1. Д. 36. Л. 28.

NARA. Т. 354. R. 605. F. 162, 167, 169, 171.

Stadler S. Die Offensive gegen Kursk 1943.2. SS-Panzerkorps als Stosskeil im Grosskampf. NATION EUROPA Verlag GmbH, COBURG. 1998. S. 79, 80.

Там же. S. 92.

NARA. Т.314. R.1170. Kriegstagebuch 48 Pz. Kps. 10.7.1943. S.48.

Stadler S. Die Offensive degen Kursk 1943.2. SS-Panzerkorps als Stosskeil im Grosskampf. NATION EUROPA Verlag GmbH, COBURG. 1998. S. 99.

The Leibstandarte 111. R. Lehmann. Winnipeg: J.J Fedorowicz,1993. S. 224–226.

Замулин В.Н. Прохоровка. Неизвестные подробности об известном сражении. М.: Вече, 2013. С. 238.

Ротмистров П.А. Стальная гвардия. М.: Воениздат, 1984. С. 187.

Бахаров Борис Сергеевич (1902–1944), генерал-майор танковых войск (1942). В Красной Армии с 1919 г. Участник Гражданской войны. 11.5.1941 г. назначен командиром 50-й тд 25-го мк XapBO. С началом Великой Отечественной войны дивизия участвовала в боях на Западном, Центральном и Брянском фронтах. В 09.1941 г. она была переформировано в 150 тбр. С 07.1942 г. он назначен сначала начштаба, затем, с 20.07., командиром 17-го тк 60-й А Воронежского фронта, а в 7.9.1942 г. становится командиром 18-го отк, которым командовал до своей гибели. В 03.1943 г. корпус был выведен в резерв Ставки (в Степной ВО), где находился до начала Курской битвы. 6.07.1943 г. он был передан в 5-й гв. ТА и, совершив 200 км марш, вечером 9.07. сосредоточился в 25 км восточнее ст. Прохоровка, где, как и вся армия, был в подчинении Воронежского фронта. 12.07.1943 г. его войска нанесли удар вдоль р. Псёл (на стыке мд СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер» и «Мёртвая голова») и, продвинувшись на 5 км, создали угрозу переправам мд СС «Мёртвая голова» на р. Псёл и левому флангу мд СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер», но при этом попали в полуокружение. Б.С. Бахаров был вынужден приостановить наступление и отдать приказ о закреплении местности. Однако командование 5-й гв. ТА расценило это как пассивность при выполнении приказа. Комиссия ГКО («Комиссия Маленкова»), прибывшая на Воронежский фронт для выяснения причин неудачи под Прохоровкой, эту точку зрения поддержала. Хотя решение комкора было продиктовано объективными причинами. 25.07.1943 ген.-м. Б.С. Бахаров был снят с должности как не справившийся с командованием и назначен с понижением – зам. командира 9-го тк Центрального фронта. По сути, на него была возложена ответственность за провал контрудара 12.07.1943 г. всей 5-й гв. ТА, так как лишь он один лишился своей должности после Прохоровского сражения. О том, что это решение было несправедливым, свидетельствуют дальнейшие события. Уже 9.09.1943 г. он становится командиром 9-го тк. 15.09 1943 г. за успешное руководство соединением командование 60-й А награждает его орденом Красного Знамени, а 15.01.1944 г. командующий 65-й А – орденом Кутузова 2-й степени. Погиб в бою 16.07.1944 г. в районе г. Бобруйска, 23.07.1944 г. посмертно награжден орденом Кутузова 1-й степени. (ЦАМО РФ. Ф. 33. Оп. 686043. Д. 92. Л. 14).

ЦАМО РФ. Ф. 3415. Оп.1.Д. 27. Л. 123.

Ротмистров П.А. Стальная гвардия. М.: Воениздат, 1984. С. 192.

Там же. С.186.

Ивановский Е.Ф. Атаку начинали танкисты. М.: Воениздат. С. 131.

По данным, требующим дополнительной проверки, эти танки попали на наше минное поле.

ЦАМО РФ. Ф. 332. Оп. 4855. Д. 20. Л. 4.

Zetterling N., Frankson A. Kursk 1943: a statistical analysis. London, 2000. Tabl. A6.4, A6.5, A6.6.

См. Главное автобронетанковое управление. Люди, события, факты в документах 1940–1942 г. Кн. 2. М.: ГАБТУ МО РФ, 2005. С. 376–380.

ЦАМО РФ. Ф. 332. Оп. 4948. Д. 80. Л. 7.

ЦАМО РФ. Ф. 3386. Оп. 1. Д. 2. Л. 45.

ЦАМО РФ. Ф. 3420. Оп. 2. Д. 98. Л. 79–88.

ЦАМО РФ. Ф. 3440. Оп. 1. Д. 49. Л. 26.

ЦАМО РФ. Ф. 332. Оп. 4952. Д. 7. Л. 7.

Zetterling N., Frankson A. Kursk 1943: a statistical analysis.Frank Cass. London, 2000. P.207.

Brand D. Vor 60 Jahren Prohorowka. (Teil 2). Osterreichische Militarische Zeitschrift. Ausgabe, 6/2003 (Ausfall Heeresgruppe Sud, stand 12.7.43 r., (Bl. 48) BA-MA: RH, zitiert nach Friser, Weltkrietg, Bd. 8, (Entwurf). S.72).

Подробнее см.: Замулин В. Прохоровка. Неизвестное сражение великой войны. М.: Эксмо, 2005. С. 621.

Напр.: Лопуховский Л.Н. Прохоровка. Битва стальных гигантов. М.: Яуза, 2005.

ЦАМО РФ. Ф. 48 ск. Оп. 1. Д. 2. Л. 17.

ЦАМО РФ. Ф. 332. Оп. 4948. Д. 70. Л. 136; ЦАМО РФ. Ф. 95 гв. сд. Оп. 1. Д. 25. Л. 105обр; ЦАМО РФ. Ф. 3400. Оп. 1. Д. 31. Л. 77.

Жадов А.С. Четыре года войны. М.: Воениздат, 1978. С. 97, 98.

Симонова-Гудзенко Е., Жданов В. Генерал А.С. Жадов: Прохоровка в моей судьбе//Патриот Отечества. 2013. № 8. С. 16, 17.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2851. Д. 24. Л. 451.

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. М.: Новости, 1969. С. 489.

Stadler S. Die Offensive degen Kursk 1943. II. SS-Panzerkorps als Stosskeil im Grosskampf. Munin Verlag GmbH. Osnabruck, 1980. S.113.

NARA. T. 313.R. 366. F. 597.

ЦАМО РФ. Ф. 426. On. 10757. Д. 8. Л. 90, 90 обр.

ЦАМО РФ. Ф. 48 ск. Оп.1. Д. 2. Л. 21.

Огненная дуга. Курская битва глазами Лубянки. М., 2003. С. 61.

Там же.

Zetterling N., Frankson A. Kursk 1943: a statistic analysis. London, 2000.P.187.

Замулин B.H. Засекреченная Курская битва. М.: Яуза, 2008. С. 773.

Stacker S. Die Offensive degen Kursk 1943. II. SS-Panzerkorps als Stosskeil im Grosskampf. Munin Verlag GmbH. Osnabruck, 1980. S. 118.

Zetterling N., Frankson A. Kursk 1943: a statistic analysis. London, 2000. P. 189, 190.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2777. Д. 75. Л. 414, 415.

ЦАМО РФ. Ф. 53 гв. отп. Оп. 354813с. Д. 1. Л. 21.

ЦАМО РФ. Ф. 81 гв. сд. Оп. 1. Д. 5. Л. 284.

ЦАМО РФ. Ф. 48 ск. Оп. 1.Д. 17. Л. 36.

ЦАМО РФ. Ф. 69 А. Оп. 107753. Д. 390. Л. 32–33.

Личный архив автора.

Замулин B.H. Прохоровка. Неизвестные подробности об известном сражении. М.: Вече, 2013. Таб. 31.

Выступление K.-X. Фризера на Военно-исторической конференции, посвящённой 50-летию Курской битвы 12.7.1993 г. Материалы конференции. М.: Институт военной истории, 1993. С. 15.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2777. Д. 75. Л. 437.

ЦАМО РФ. Ф. 33. Оп. 686044. Ед. хр. 2713.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 51360. Д. 5. Л. 103, 105.

KTB/OKW Bd. 111. НЬ. 11. S. 769.

Выступление K.-X. Фризера на Военно-исторической конференции, посвященной 50-летию Курской битвы 12.7.1993 г. Материалы конференции. М.: Институт военной истории, 1993. С. 15. (Klink. Das Gesetz des Handels. Stuttgart, 1966. S.243; Janusz Piekalkiewich. Unternehmen Zitadelle. Bergisch Gladbach, 1983. S. 201).

Манштейн Э. Указ. соч. С. 538.

Гриф секретности снят. М.: Воениздат, 1993.

Танковые войска в обороне Курского плацдарма // Сборник материалов по изучению опыта войны. Вып. 11. Март-апрель 1944 г. М.: Воениздат, 1944.

Рассказывают командармы. Воен. – истор. журнал. 1963. № 7. С. 76.

Например, российская Военная энциклопедия сообщает, что вермахт 12 июля 1943 г. потерял 360 танков и САУ, а 5-я гв. ТА – 350. См. Военная энциклопедия. М.: Воениздат, 1999. Т. 4. С. 360.

Замулин В.Н. Прохоровка. Неизвестное сражение великой войны. М.: ACT, 2005. С. 405.

ЦАМО РФ. Ф. 332. Оп. 4948. Д. 46. Л. 224.

Хрущёв Н.С. Воспоминания. М.: Вагриус, 1997. С. 161, 162.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2851. Д. 24. Л. 451–455.

Замулин В.Н. Прохоровка. Неизвестные подробности об известном сражении. М.: Вече, 2013. Табл. 20.

Интернет-ресурс: http://obd-memorial.ru.

ЦАМО РФ. Ф. 426. Оп. 107753. Д. 390. Л. 32, 33.

Главное автобронетанковое управление. Люди, события, факты в документах. 1940–1942 гг. М.: ГАБТУ, 2005. С. 376, 377.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2851. Д. 22. Л. 232, 233.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2851. Д. 22. Л. 232, 233.

Действия авиации в Белгородской оборонительной операции. Управление ВВС Красной армии. М.: Воениздат, 1945. С. 56.

Например, диаметрально противоположные оценки дают авторы следующих книг: Колтунов Г.А., Соловьев Б.Г. Курская битва. М.: Воениздат, 1970; Рязанский А.П. В огне танковых сражений. М.: Наука, 1975; Лопуховский Л.Н. Прохоровка без грифа секретности. М.: Эксмо, Яуза, 2012; Соколов Б. Все мифы Второй мировой: «Неизвестная война». М.: Яуза-Пресс, 2013.

Катукова Е.С. Памятное. М., 2000. С. 193.

Катуков М.Е. Указ. соч. С. 259.

ЦАМО РФ. Учётно-послужная карточка генерал-полковника Катукова Михаила Ефимовича. Л. 2.

Ротмистров П.А. Стальная гвардия. М.: Воениздат, 1984. С. 17.

Катуков М.Е. На острие главного удара. М.: Воениздат, 1974. С. 266.

Эта информация обнаружена в учётно-послужной карточке М.Е. Катукова, хотя в книге мемуаров он указывает, что с должности начштаба 45-го мк его перевели на должность командира 134-й тбр. В книге также не указано и его недолгое командование 38-й лтбр.

Крупченко И. Развитие танковых войск между первой и второй мировыми войнами//Военно-исторический журнал. 1968. № 5. С. 44.

Крупченко И. Развитие танковых войск между первой и второй мировыми войнами//Военно-исторический журнал. 1968. № 5.. С. 45.

Например, в ноябре 1941 г. во время боёв за Москву совершил самоубийство командир 58-й тд генерал-майор А.А. Котляров.

Площадь в Москве, где располагался ЦК ВКП(б).

Это высокое звание было присвоено одним приказом и П.А. Ротмистрову, и Я.Н. Федоренко.

Ротмистров П.А. Стальная гвардия. М.: Воениздат, 1984. С. 40.

Мильбах В.С. Особая Краснознамённая Дальневосточная армия (Краснознамённый Дальневосточный округ). Политические репрессии командно-начальствующего состава, 1937–1938 гг. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2007. С. 99.

Соколов Б.В. Разведка. Тайны Второй мировой войны. М.: АСТ-Пресс Книга, 2001. С. 332–338.

ЦАМО РФ. Учётно-послужная карточка П.А. Ротмистрова.

Эта дата указана в его УПК, а в мемуарах П.А. Ротмистров упоминает другую – конец мая 1941 г.

ЦАМОРФ. Ф. 131. Оп. 12980. Д.З. Л. 200–205.

Комсомольская правда. 1943. 23 июля. С. 2.

Гарт Б.Л. По другую сторону холма. М.: ACT, 2014. С. 334.

Катуков М.Е. На острие главного удара. М.: Воениздат, 1974. С. 22, 23.

Там же. С. 252.

Катуков М.Е. На направлении главного удара. М.: Воениздат, 1974. С. 57–59.

Там же. С. 66.

Ротмистров П.А. Стальная гвардия. М.: Воениздат, 1984. С. 55.

Ротмистров П.А. Стальная гвардия. М.: Воениздат, 1984. С. 58.

Городу возвращено историческое название – Тверь.

Егоров А. Танковый полк в боях под Калинином и Клином//Военно-исторический журнал. 1971. № 4. С. 59–62.

ЦАМО РФ. Ф. 3 гв. тбр. Оп. 1. Д. 5. Л. 36–37.

ЦАМО РФ.Ф. 3 гв. тбр. Оп. 1. Д. 5. Л. 47–48.

ЦАМО РФ. Ф. 213. Оп. 202. Д. 5. Д. 33.

В феврале 1943 г. 29-й тк под командованием ген.м. И.Ф. Кириченко будет подчинён 5-й гв. ТА ген. – лейт. П.А. Ротмистрова и в её составе примет участие в знаменитом Прохоровском сражении.

ЦАМО РФ, УПК ген. – лейт. И.Ф. Кириченко. Л. 1.

М.Е. Катуков был назначен на должность 31.03.1942 г., а приказ НКО по П.А. Ротмистрову подписан 19.04.1942 г.

Катукова Е.С. Памятное. М., 2000. С. 49, 50.

Член Военного совета 1 – й ТА.

Прудников В. Стальной ураган. М.: Яуза. Эксмо, 2008. С. 284.

Там же. С. 8

Ротмистров П.А. Стальная гвардия. М.: Воениздат, 1984. С. 114.

ЦАМО РФ. Ф. 202. Оп. 5. Д. 238. Л. 464.

Сдвижков И.Ю. Тайна гибели генерала Лизюкова. М.: Вече, 2011. С. 414.

ЦАМО РФ. Ф. 206. Оп. 262. Д. 5. Л. 54.

Сталинградская эпопея. М.: Звонница-МГ, 2000. С. 167.

ЦАМОРФ. Ф. 3401-Оп. 1.Д. 7. Л. 91.

ЦАМОРФ. Ф. 3401. Оп. 1.Д. 7. Л. 90.

ЦАМОРФ. Ф. 3401. Оп. 1.Д. 7. Л. 91.

ЦАМО РФ. Ф. 3401. Оп. 1. Д. 7. Л. 94, 95.

ЦАМО РФ. Ф. 3401. Оп. 1. Д. 7. Л. 91.

ЦАМОРФ. Ф. 3401. Оп. 1.Д. 7. Л. 87.

ЦАМОРФ. Ф. 3401. Оп. 1.Д. 7. Л. 89.

После первого боя корпус пополнения не получил, 52 танка были восстановлены ремонтными службами.

ЦАМО РФ. Ф. 3401. Оп. 1. Д. 7. Л. 92.

Напр. см. «Выписку из донесения офицера Генштаба РККА при 2-м тк о действиях корпуса с 23 по 31 08.1942 г.» от 20.09.1942 г., «Выписку из донесения офицера Генштаба при 28-м тк о действиях корпуса с 5 по 9 августа 1942 г.» от 20.09.1942 г. и «Докладную записку замначальника ГАБТУ начальнику Генштаба Красной Армии о фактах неправильного использования танковых корпусов в боевых действиях на фронтах» от 26.09.1942 г./Главное автобронетанковое управление. Люди, события, факты в документах. М.: ГАБТУ МО РФ, 2005. С. 363–368.

ЦАМО РФ. Ф. 220. Оп. 220. Д. 18. Л. 316–318.

В телеграмме 9.09.1942 г. Г.К. Жукову, находившемуся на Сталинградском фронте, И.В. Сталин писал: «Восстановление 4-го и 16-го тк считаю нецелесообразным. Командиры танковых корпусов Повёлкин и Мишулин не соответствуют своему назначению. Считаю необходимым эти корпуса оттянуть в район Москвы, а 8 танковых бригад пополнить в районе Саратова и направить на Сталинградский фронт. Эти танковые бригады будут готовы к 20 сентября. Есть у Вас возражения?» (Библиотека конгресса США, фонд генерала Д. Волкогонова). В октябре 1942 г. ген. – лейт. B.A. Мишулин «за ослабление руководство частями» был снят с должности командира корпуса и назначен командиром 173-й тбр. В это же время был отстранён от должности и ген.-м. М.И. Павёлкин.

Ротмистров П.А. Стальная гвардия. М.: Воениздат, 1984. С. 128, 129.

Самсонов А.М. Сталинградская битва. М.: Наука, 1989. С. 460.

Великая Отечественная война. События. Люди. Документы. Краткий исторический справочник. М.,1990. С. 95.

Указ. соч. С. 59, 60.

ЦАМО РФ. Ф. 202. Оп. 36. Д. 132. Л. 51.

Прудников В. Стальной ураган. М.: Яуза, Эксмо, 2008. С. 280.

Бирюков Н.И. Танки – фронту! Записки советского генерала. Смоленск: Русич, 2005. С. 204.

Согласно информации из его УПК, хранящейся в ЦАМО РФ, М.Е. Катуков был назначен на эту должность приказом НКО СССР № 05943 18. 09. 1942 г.

Катуков М.Е. Указ. соч. С. 176.

На тот момент это был высший полководческий орден, которым награждались командующие фронтов и армий, их заместители и начальники штабов за большие успехи в боях с оккупантами.

Ротмистров П.А.Танковое сражение под Прохоровкой. М.: Воениздат, 1960. С. 10.

Ru.wikisource.org/wiki/ Журнал_посещений_Сталина/1943.

ЦАМО РФ. Ф. 48 а. Оп. 3409. Д. 13. Л. 231.

Катуков М.Е. На острие главного удара. М.: Воениздат, 1974. С. 189.

Ru.wikisource.org/wiki/ Журнал_посещений_Сталина/1943.

Позже её передадут в 6-й тк, а вместо неё армия получит 100-ю тбр.

Директива Ставки ВГК № 46021 от 30.01.1943 г. (Русский архив: Великая Отечественная. Т. 16–5(3). М.: ТЕРРА,1999. С. 47, 48.

Катуков М.Е. На острие главного удара. М.: Воениздат, 1974. С. 194.

Там же. С. 213.

Русский архив. Великая Отечественная. Т. 16–5(3). М.: ТЕРРА, 1999. С. 101.

ЦАМО РФ. Ф. 16-А. Оп. 1720. Д. 14. Л. 23.

Катуков М.Е. Указ. соч. С. 204, 205.

ЦАМ0 РФ. Ф. 48а. Оп. 3409. Д. 15. Л. 63, 203.

ЦАМО РФ. Ф. 48а. Оп. 3763. Д 143. Л. 81.

Микоян А.И. Так было. Размышление о минувшем. М.: Центрполиграф, 2014. С. 495.

Катуков М.Е. Указ. соч. С. 240.

Напр.: Ротмистров П.А. Танковое сражение под Прохоровкой. М., 1960. С. 69.

Катуков М.Е. Указ. соч. С. 239.

Zetterling N., Frankson A. Kursk 1943: a statistical analysis. London, 2000. P. 188, 189, tabl. 3.32.

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. М.: Новости, 1990. С. 57.

Замулин В. Горькая правда о Прохоровке: «Величайшее танковое сражение или танковое побоище». М.: Яуза, 2013. С. 770, табл. № 8.

Свердлов Ф.Д. Неизвестное о советских полководцах. М., 1995. С. 56.

Там же. С. 56.

Ротмистров П.А. Стальная гвардия. М.: Воениздат, 1984.

Ротмистров П.А. Стальная гвардия. М.: Воениздат, 1984. С. 228.

ЦАМО РФ. Ф. 38. Оп. 11353. Д. 33. Л. 277–278.

Ротмистров П.А. Стальная гвардия. М.: Воениздат, 1984. С. 180.

Там же. С. 180.

Катуков М.Е. Указ. соч. С. 220, 221.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 4849. Д. 480. Л. 65.

Приказ Военного совета 5 гв. ТА № 92/н от 28.11.1943 г. ЦАМО РФ. Ф. 33. Оп. 686044.

ЦАМО РФ.Ф. 33. Оп. 686044. Ед. хр. 4396.

Ротмистров П.А. Указ. соч. С. 230.

Великая Отечественная война 1941–1945. Энциклопедия/под ред. ген. армии М.М. Козлова. М., 1985. С. 370.

Оно соответствовало званию Генерала армии.

Русский архив: Великая Отечественная. Ставка Верховного главнокомандования: Документы и материалы. 1943 год. Т.16 (5–3). С. 122.

Город в Воронежской обл., в этом районе располагались главные силы армии во время её формирования.

Родина. 2005. № 5. С. 15.

Свердлов Ф.Д. Неизвестное о советских полководцах. М.,1995. С. 58, 59.

Русский архив: Великая Отечественная. Ставка ВГК: Документы и материалы 1944–1945. Т. 16(5–4). М.: ТЕРРА, 1999. С. 100.

Катукова Е.С. Памятное. М., 2000. С. 324.

Орлов Н.Г. На пути к Победе. М.: Воениздат, 2010. С. 153, 154.

Бирюков Н.И. Танки – фронту! Записки советского генерала. Смоленск: Русич, 2005. С. 416.

Катукова Е.С. Памятное. М., 2000. С. 208, 209.

Герой Советского Союза. Краткий биографический словарь. Т. 1. М.: Воениздат, 1987. С. 638.

Катукова Е.С. Памятное. М., 2000. С. 307.

Ротмистров П.А. Танковое сражение под Прохоровкой. М., 1960. С. 102.

Герой Советского Союза. Краткий биографический словарь. Т. 2. М.: Воениздат, 1988. С. 374.

Коммунист. 1973. 1 марта. С. 2.

Коммунист. 1973. 11 июня. С. 2, 3.

Найдёнов Н.Ф. У незнакомого посёлка. Белгород, 2006. С. 55.

Там же. С. 69.

Там же. С. 7.

Напомню, в этот момент официально их считали моторизованными, хотя комплектовались они по штату танковых и входили в корпус, именующийся танковым.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 452. Л. 95.

Zetterling N., Frankson A. Kursk 1943: a statistical analysis. London. Portland. Frank Gass, 2000. Table A. 6.4-A.6.10.

РГАСПИ. Ф. 83. On. 1. Д. 27. Л. 27.

ЦАМО РФ. Ф. 332. Оп. 4948. Д. 19. Л. 8.

Баскаков Владимир Николаевич (1909–1992), генерал-полковник (1968). В РККА с 1931 г. С 05.1941 г. – к-p танкового б-на 15-го тп 8-й тд KOBO. В боях с первого дня Великой Отечественной войны. В июле 1941 г. повышен в должности, становится командиром 15-го тп 8-й тд. С 12.1941 г. – к-p б-на 130-й тбр, а с 02.1942 г. – к-p 62-й тбр 7-го тк. В 06.1942 г. – начштаба 7-го тк. 18.02- 1.03.1943 г. исполнял обязанности командира 3-го гв. тк. В марте 1943 г. становится начальником штаба 5-й гв. ТА. В этой должности участвовал в Курской битве, лично занимался разработкой и осуществлением плана контрудара армии 12.07.1943 г. в районе Прохоровки. Его вклад в победу под Курском был отмечен полководческим орденом Кутузова 2-й ст. С 05.1944 г. – заместитель командира 1-го гв. мк, а с 09.1944 г. – заместитель командира 2-го гв. мк. В 02.1945 г. переведен в главное управление формирований БТ и МВ РККА. В качестве представителя командующего БТ и МВ Красной Армии на Забайкальском фронте участвовал в советско-японской войне. В послевоенный период на штабной, затем преподавательской работе. С 1974 г. в отставке.

Белозёров Федор Михайлович (1911–1961), генерал-лейтенант (1961). В Красной Армии с 1930 г. 15.06.1941 г. назначен начальником оперативного отделения штаба 133-го тп 215-й мед КОВО, затем Юго-Западного фронта, 20.07.1941 г. нач. штаба фронта, а 15.08 того же года вступает в командование этим полком. 9.10.1941 г. переводится на должность к-ра отдельного танкового полка 132-й тбр Юго-Западного фронта. 16.12.1941 г. становится начальник сначала строевого, затем оперативного отдела штаба автобронетанкового управления Южного фронта. С 19.06.1942 г. – зам. начальника штаба Автобронетанкового управления. 19.10.1942 г. он возглавляет оперативный отдел штаба 4-го мк, а с 28.03.1943 г. переведен на ту же должность в 5-ю гв. ТА. Участник Курской битвы и Прохоровского сражения. С 5.02.1944 г. и до конца войны возглавлял штаб 18-го тк. После войны начштаба механизированной дивизии, армии, затем служил в Генштабе.

ЦАМО РФ. Ф. 332. Оп. 4948. Д. 19. Л. 5.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 461. Л. 65.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 461. Л. 65.

Zetterling N., Frankson A. Kursk 1943: astatistical analysis. London, 2000. Table A6.7, A6.8, A6.9.

ЦАМО РФ. Ф. 203. On. 2843. Ф. 461. Л. 62.

ЦАМО РФ. Ф. 203. On. 2843. Д. 461. Л. 63.

Zetterling N., Frankson A. Kursk 1943: a statistical analysis. London, 2000. Tab. A 6. 7.

ЦАМО РФ. Ф. 426. Оп. 10765. Д. 13. Л. 10.

ЦАМО РФ. Ф. 332. Оп. 4948. Д. 19. Л. 6.

ЦАМО РФ. Ф. 332. Оп. 4948. Д. 19. Л. 21.

Сапожков Григорий Яковлевич (1903-19?), полковник (1942), кандидат военных наук (1953), доцент (1954). В Красной Армии с 1920 г. Окончил BA ММ (1937) и BA Генштаба (1941). С 10.07.1941 г. – начальник штаба 105-й тд Западного фронта, участвовал в сражении за Ельню. 17.10.1941 г. назначен начальником штаба 146-й тбр, а 5.04.1942 г. – 24-й тбр Западного фронта. С 05.1942 г. – начальник оперативного отдела штаба 8-го тк. В 08.1942 г. получил тяжелое ранение и после излечения, 8.01.1943 г., переведён в штаб БТ и МВ РККА на должность начальника отдела по изучению опыта войны. В ноябре 1943 г. за успешную работу по сколачиванию отдела и подготовке труда о Сталинградской битве награждён орденом Отечественной войны 1-й степени 26.8.1946 г. назначен начальником оперотдела 3-й мехармии. С 19.02.1948 по16.05.1954 г. – преподавал в бронетанковой академии, последняя должность зам. начальника её кафедры военной истории. С 1954 г. в запасе.

Вечный Петр Пантелеймонович (1891–1957), генерал-лейтенант (1944), кандидат военных наук, доцент. Участник Первой мировой войны, прапорщик. В Красной Армии с 1918 г. В 2.08.1941 г. – начальник 2-го отдела Управления боевой подготовка РККА. Тогда же были присвоены права окончившего BA Генштаба как проработавшему в академии 1 год. 17.8.1941 г. – начальник южного направления оперуправления Генштаба. 4.9.1941 г. – зам. начальника Генштаба, он же начальник южного направления. С 10.03.1942 г. начальник штаба Крымского фронта. После разгрома фронта, прикомандирован 27.06.1942 г. к отделу Генштаба по изучению и использованию опыта Отечественной войны, а с 12.8.1942 г. – его начальник. С 12.1943 г. – начальник штаба 47-й А. 6.03.1945 г. – отстранён от должности как не справившийся с работой и откомандирован в распоряжение ГУК НКО СССР. 23.5.1945 г. – назначен начальником научно-исследовательского отдела BA им. M.B. Фрунзе. 29.10.1949-13.8.1955 г. – ученый секретарь Ученого Совета BA им. M.B. Фрунзе. В 1955 г. уволен в отставку.

ЦАМОРФ. Ф. 3416. Оп. 1.Д. 16. Л. 36.

ЦАМОРФ. Ф. 3416. Оп. 1.Д. 16. Л. 1.

Сборник материалов по изучению опыта войны. Выпуск 11, март-апрель 1944 г. М.: Воениздат HKO, 1944. С. 17.

ЦАМО РФ. Ф. 332. Оп. 4948. Д. 51. Д. 1-27.

Буковский Константин Иванович, советский журналист и писатель. Родился 5.05.1908 г. в с. Инжавине Тамбовской губернии, в крестьянской семье. Работал в Москве редактором заводских газет. С 03.1940 г. в Красной Армии, корреспондент главной армейской газеты «Красная Звезда». С первого дня Великой Отечественной войны в действующей армии, был спец, корреспондентом «Красной Звезды» на Западном, Сталинградском, Юго-Западном фронтах. За добросовестную работу и личное мужество при выполнении профессиональных обязанностей был награжден боевым орденом Красного Знамени (18.02.1943). С 1946 г. работал в журн. «Огонёк». Автор очерков и книг о селе, крестьянстве, сельском хозяйстве. Скончался в Москве 24.04.1976 г.

ЦАМО РФ. Ф. 332. Оп. 4948. Д. 19. Л. 21.

Маркин И.И. Курская битва. М.: Воениздат, 1953.

Замятин H.M., Болдырев П.С. и др. Битва под Курском. Краткий очерк. М.: Воениздат, 1945.

Маркин Илья Иванович (1919-197), полковник (1952). В РККА с 1937 г. Участник боёв у р. Халхин-Гол. На фронтах Великой Отечественной войны с августа 1941 г., в должности к-ра пулемётной роты, затем стрелкового б-на 480-го сп 152-й сд сражался на Западном фронте. Под Смоленском был легко ранен и контужен. С 17.11.1941 г. – слушатель курсов при BA им. Фрунзе. В составе отряда курсантов защищал Москву. 3.05.1942 г. – ст. помощник начальника оперотделения оперотдела штаба 9-й резервной, затем 24-й А (с 13.04.1943 г. – 4-й гв. А). Участвовал в Сталинградской и Курской битвах, освобождал Молдавию. В 09.1943 г. тяжело ранен под Полтавой. С 25.03.1945 г. и до конца войны – зам. начальника оперотдела штаба 4-й гв. А. 14.08.1946-24.04.1951 г. служил в управлении боевой подготовки Главкомата Сухопутных войск. В 1948 г. заочно окончил BA им. Фрунзе. 3.05.1951-24.06.1945 г. – научный сотрудник редакции журнала «Военная мысль». С 1954 г. в запасе.

Замятин Н.М., Болдырев П.С. и др. Битва под Курском. Краткий очерк. М.: Воениздат, 1945. С. 20.

Напр.: Селиванова Ф. Курская битва. 1956; Курская битва. Из воспоминаний участников. Курск: Курское книжн. изд-во, 1959.

В огне Курской битвы. Из воспоминаний участников боёв. Курск: Курское книжн. изд-во, 1963. С. 9, 301.

История Великой Отечественной войны. Т. 3. М.: Воениздат, 1964. С. 271.

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. Т. 3. М.: Новости, 1990. С. 57.

Рассказывают командармы //Военно-исторический журнал. 1963, № 7. С. 77.

ЦАМО РФ. Ф. 332. Оп. 4948. Д. 19. Л. 9.

Замулин В. Засекреченная Курская битва. М.: Яуза, Эксмо, 2008. С. 770.

Курская битва/под ред. генерал-майора И.В. Паротькина. М.: Наука,1970. С. 82, 112.

Колтунов Г.А, Соловьев Б.Г. Указ. соч. С. 174.

Штеменко С.М. Генеральный штаб в годы войны. М.: Воениздат, 1985. С. 221.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2672. Д. 275. Л. 52.

NARAUSA. Т. 313. R. 379.

NARA USA. Т. 78. R. 620. F. 000175; Т. 78. R 733. F. 000176.

NARA USA. T. 312. R. 54. F. 7569802.

NARA USA. Т. 312. R. 54. F. 7569812.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 426. Л. 234.

NARA USA. Т. 313. R. 1170. F. 000655, 000658.

NARA USA. Т. 312. R. 54. F.7569785.

ЦАМО РФ. Ф. 335. Оп. 5113. Д. 236. Л. 1

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 163. Л. 26.

Колтунов Г.А., Соловьев Б.Г. Курская битва. М.: Воениздат, 1970. С. 274.

Колтунов Г.А., Соловьев Б.Г. Курская битва. М.: Воениздат, 1970.. С. 274

Штеменко С.М. Указ. соч. С.221

ЦАМО РФ. Ф. 335. Оп. 5113. Д. 236. Л. 4-14.

ЦАМО РФ. Ф. 335. Оп. 5113. Д. 236. Л. 1–4.

ЦАМО РФ. Ф. 2-го Украинского фронта. Оп. 2779. Д. 388. Л. 115–116.

NARA USA. T. 315. R. 1482. F. 000309.

NARA USA. Т. 313. R. 1170. F. 000655.

NARAUSA. Т. 313. R. 1170. F. 000656.

NARA USA. Т. 313. R. 1170. F. 000655.

ЦАМО РФ. Ф. 381. Оп. 8378. Д. 279. Л. 27, 28.

ЦАМО РФ. Ф. 381. Оп. 8378. Д. 279. Л. 28.

ЦАМО РФ. Ф. 381. Оп. 8378. Д. 279. Л. 26 обр.

Штеменко С.М. Указ. соч. С. 221.

Штеменко С.М. Указ. соч. С. 221.

Заставенко Г. Военно-экономическая и политическая подготовка Германии к летнему наступлению 1943 г. //Военно-исторический журнал. 1967. № 3. С. 26.

Великая Отечественная война 1941–1945 гг. Военно-исторические очерки. Кн. 2. Перелом. М.: Наука, 1998. С. 258.

Ширер У. Взлёт и падение третьего рейха. Т. 2. М., 1991. С. 306.

Карель П. Восточный фронт. Кн. 2. Выжженная земля. М.: Изогриус, 2003. С. 396.

Там же. С. 396.

Типпельскирх К. История Второй мировой войны. Т. 2. 1943–1945. СПб.: Полигон, 1994. С. 31.

Карель П. Восточный фронта. Кн. 2. Выжженная земля. М.: Изогриус, 2003. С.396.

Типпельскирх К. История Второй мировой войны. Т. 2. 1943–1945. СПб.: Полигон, 1994. С. 31.

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. М.: Новости, 1990. С. 72.

Командармы рассказывают. Маршал Советского Союза K.C. Москаленко // Военно-исторический журнал. 1963. № 7. С. 73.

Замулин В.Н. Горькая правда о Прохоровке: «Величайшее танковое сражение» или танковое побоище. М.: Яуза, 2013. Табл.8

Гриф секретности снят: Потери Вооруженных Сил СССР в войнах, боевых действиях и военных конфликтах: Статистическое исследование / под общ. ред. Г.Ф. Кривошеина. М.: Воениздат, 1993. С. 180.

Там же.

Великая Отечественная война. 1941–1945. Военно-исторические очерки. Кн. 2. Перелом. М.: Наука, 1998. С. 279, 280.

Курская битва/под ред. генерал-майора И.В. Паротькина. М.: Наука, 1970. С. 491.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 487. Л. 366.

Колтунов Г.А., Соловьёв Б.Г. Указ. соч. С. 283.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 426. Л. 233 обр.

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. Т. 3. М.: Новости, 1990. С. 37.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2877. Д. 10. Л. 175–191.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2877. Д. 10. Л. 184–186.

Штеменко С.М. Указ. соч. С. 180, 181.

Генерал-майор П.М. Козлов командовал 47-й А с 13.07 по 3.08.1943 г., а с 4.08. по 16.09.1943 г. её возглавлял генерал-лейтенант П.П. Корзун.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 426. Л. 227.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 426. Л. 228 обр.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 426. Л. 231.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 426. Л. 230.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 426. Л. 225обр.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 426. Л. 225.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 426. Л. 226.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 426. Л. 226.

ЖадовА.С. Четыре года войны. М.: Воениздат,1978. С. 97.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 426. Л. 226.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 426. Л. 164.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 426. Л. 163.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 426. Л. 229 обр.

Замулин В.Н. Забытое сражение Огненной дуги. М.: Яуза, 2008. С. 78.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 426. Л. 164.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 426. Л. 224 обр.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 426. Л. 229 обр.

Колтунов Г.А., Соловьёв Б.Г. Указ. соч. С. 277.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 426. Л. 234.

Замулин В.Н. Курский излом. Решающая битва Великой Отечественной. М., 2008. С. 204.

Великая Отечественная война. Военно-исторические очерки. Кн. 2. Перелом. М.: Наука, 1998. С. 280.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 426. Л. 231 обр.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 426. Л. 233.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 227. Л. 23.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 426. Л. 233.

ЦАМО РФ. Ф. 240. Оп. 2779. Д. 404. Л. 119.

ЦАМО РФ. Ф. 3440. Оп. 1. Д. 41. Л. 7 обр.

Гетман А.Л. Танки идут на Берлин. М.: Воениздат, 1982. С. 103.

Ротмистров П.А. Указ. соч. С. 203.

ЦАМО РФ. Ф. 203 Оп. 2843. Д. 426. Л. 224–233 обр.

ЦАМО РФ. Ф. 203 Оп. 2843. Д. 426. Л. 233 обр.

ЦАМО РФ. Ф. 203 Оп. 2843. Д. 426. Л. 227 обр.

ЦАМО РФ. Ф. 203 Оп. 2843. Д. 426. Л. 226.

Катуков М.Е. Указ. соч. С. 243.

ЦАМО РФ. Ф. 240. Оп. 2795. Д. 33. Л. без номера

Колтунов Г.А., Соловьев Б.Г. Курская битва. М.: Воениздат, 1970. С. 282.

ЦАМО РФ. Ф. 240. Оп. 2795. Д. 50. Л. 2.

ЦАМО РФ. Ф. 240. Оп. 2795. Д. 33. Л. 5.

Буняшин П.И. Мужество, отвага, стойкость//В боях за Харьковщину. Харьков.: Прапор, 1963. С. 217.

ЦАМО РФ. Ф. 240. Оп. 2795. Д. 84. Л. 3.

ЦАМО РФ. Ф. 240. Оп. 2795. Д. 33. Л. 5.

ЦАМО РФ. Ф. 240. Оп. 2795. Д. 84. Л. 2.

ЦАМО РФ. Ф. 38. Оп. 11373. Д. 150. Л. 58.

ЦАМО РФ. Ф. 240. Оп. 2795. Д. 84. Л. 3.

ЦАМО РФ. Ф. 240. Оп. 2795. Д. 84. Л. 3.

ЦАМО РФ. Ф. 240. Оп. 2795. Д. 84. Л. 3.

ЦАМО РФ. Ф. 240. Оп. 2795. Д. 33. Л. 1.

ЦАМО РФ. Ф. 240. Оп. 2795. Д.78. Л. 2, 3.

ЦАМО РФ. Ф. 240. Оп. 2795. Д.78. Л. 6 обр.

ЦАМО РФ. Ф. 240. Оп. 2779. Д. 77. Л. 5.

ЦАМО РФ. Ф. 240. Оп. 2779. Д. 77. Л. 6.

ЦАМО РФ. Ф. 240. Оп. 2779. Д. 77. Л. 1.

ЦАМО РФ. Ф. 240. Оп. 2779. Д. 77. Л. 2.

ЦАМО РФ. Ф. 240. Оп. 2779. Д. 77. Л. 6.

Курская битва/под ред. генерал-майора И.В. Паротькина. М.: Наука, 1970. Табл. 24.

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. T. 3. М.: Новости, 1990. С. 58.

Конев И.С. Записки командующего фронтом. М.: Центрполиграф, 2014. С. 113.

ЦАМО РФ. Ф. 8 гв. мк. Оп. 1. Д. 41. Л. 9 об.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 426. Л. 227 об.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 426. Л. 228 обр.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 426. Л. 232.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 426. Л. 233.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 426. Л. 230.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 426. Л. 230 обр.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 426. Л. 225 обр.

ЦАМО РФ. Ф. 203. Оп. 2843. Д. 426. Л. 231.

Колтунов Г.А. Соловьёв Б.Г. Указ. соч. С. 282.

ЦАМО РФ. Ф. 3415. Оп. 1. Д. 22. Л. 142.

NARA USA. Т. 313. R. 1170. F. 000658.

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. Т.З. М.: Новости,1990. С. 46.

ЦАМО РФ. Ф. 299. Оп. 3070. Д. 4. Л. 125, 126.

ЦАМО РФ. Ф. 11 гв. тк. Оп. 1. Д. 4. Л. 6.

Курский военно-исторический сборник. 2012. № 10.

ЦАМО РФ. Ф.1635. Оп.1. Д. 55. Л. 80; Д. 243. Л. 52 обр.; Д. 249. Л. 27–28.

ЦАМО РФ. Ф. 426. Оп. 10753. Д. 412. Л. 28.

Русский архив: Великая Отечественная война. Генеральный штаб в годы Великой Отечественной войны: Документы и материалы. 1943 год. Т. 4 (12-3). М.: ТЕРРА, 1999. С. 317.

ЦАМО РФ. Ф. 3423. Оп. 1.Д. 14. Л. 233.

ЦАМО РФ. Ф. 3423. Оп.1. Д. 44. Л. 6.

ЦАМО РФ. Ф. 240. Оп. 2769. Д. 2. Л.13.

ЦАМО РФ. Ф. 240. Оп. 2769. Д. 2. Л. 16.

NARA USA. Т.312. R.54. F.7569806.

NARA USA. Т.312. R.54. F.7569807.

NARA USA. Т.312. R.54. F.7569808

ЦАМО РФ. Ф.3423. Оп.1. Д.14. Л. 61.

ЦАМО РФ. Ф.322. Оп. 4948. Д. 42. Л. 13, 22.

NARA USA. Т.312. R. 54. F. 7569808.

NARA USA. Т.312. R. 54. F. 7569808.

ЦАМО РФ. Ф. 409. Оп. 10057. Д. 295. Л. 53.

ЦАМО РФ. Ф. 341. Оп. 5312. Д. 285. Л.16 обр.

ЦАМО РФ. Ф.3423. Оп.1. Д.44. Л.85

ЦАМО РФ. Ф.240. Оп.2779. Д.388. Л.64.

Аглицкий Михаил Павлович, генерал-майор (1955), родился 26.05.1912 г. В 09. 1931 г. добровольно вступил в РККА. В 1935 г. окончил Саратовскую пограншколу НКВД и проходил службу на Камчатке. В 9.10.1938 г. переведен в РККА, служил помощником начальника и начальником штаба 302-го сп 101-й горнострелковой дивизии 2-й ОКДА Дальневосточного фронта, затем командиром учебного стрелкового батальона 97-го запасного стрелкового полка 17-й запсбр ЮжУрВО. 05.08.1942 г. – слушатель ускоренных курсов при ВА им. М.В. Фрунзе. 28.8.-21.10.1942 г. – начштаба 96-й осбр, которая участвовала в Сталинградской битве. 17.05.1943 г-20.8.1944 г. – командир 288-го гв. сп 94-й гв. сд. С 12.09.1944 г. и до конца войны командовал 987-м сп 226-й сд 4-го Украинского фронта. После войны переведе в воздушно-десантные войска. В 1954 г. окончил ВА им. М.В.Фрунзе, командовал 114-й гв. и 103-й гв. вдд. Последня должность – начальник тыла воздушно-десатных войск. Уволен в запас 13.10.1970 г. Награждён: орденами Красного Знамени (двумя), Суворова 3-й ст., Александра Невского, Красной звезды (двумя) и медалями.

ЦАМО РФ. Ф.426. Оп. 10753. Д.119. Л. 105.

ЦАМО РФ. Ф.426. Оп. 10753. Д.119. Л. 107.

ЦАМО РФ. Ф.426. Оп.10753. Д.393. Л. 23.

Колтунов Г.А., Соловьёв Б.Г. Курская битва. М.: Политиздат, 1970. С. 295.

Там же. С. 295.

Колтунов Г.А., Соловьёв Б.Г. Курская битва. М.: Политиздат, 1970. С. 296.

ЦАМО РФ. Ф.426. Оп.10753. Д.119. Л.105.

ЦАМО РФ. Ф.426. Оп. 10753. Д.119. Л. 106.

ЦАМО РФ. Ф.1252. Оп.1. Д.12. Л. 54.

ЦАМО РФ. Ф. 426. Оп. 10753. Д.119. Л.105.

ЦАМО РФ. Ф.426. Оп. 10753. Д.119. Л. 107.

Приказ № 47/н от 25.08.1943 г. Военного Совета 69 А. (ЦАМО РФ. Ф. 33. Оп. 686044. Д. 231. Л.15).

Приказ № 23/н от 3. 09.1943 г. Военного Совета Степного фронта (ЦАМО РФ. Ф. 33. Оп. 686044. Д. 1558. Л. 35, 36).

Приказы Верховного Главнокомандующего в период Великой Отечественной войны Советского Союза: Сборник. М.: Воениздат, 1975. С.16.

Замулин В. Прохоровка. Неизвестное сражение Великой войны. М.: Яуза, 2017. С. 594.

Замулин В.Н. «Победить врага оказалась легче, чем лень и косность собственных командиров…»// Преподавание истории в школе. 2016. №. 9. С. 24.

NARA USA. Т.312. R.54. F.7569808.

NARA USA. Т.312. R.54. F.7569808.

ЦАМО РФ. Ф.426. Оп.10753. Д.119. Л.107.

NARA USA. Т.312. R.54. F.7569809.

NARA USA. Т.312. R.54. F.7569810.

ЦАМО РФ. Ф.3423. Оп.1. Д.44. Л.89.

Кодовое имя И.В. Сталина для переписки и переговоров в период Курской

ЦАМО РФ. Ф. 240. Оп. 2779. Д. 290. Л. 40, 40 обр.

Битва под Курском: от обороны к наступлению. М., 2006. С. 478.

Колтунов Г.А., Соловьёв Б.Г. Курская битва. М.: Воениздат, 1970. С. 297.

Абатуров В.В., Португальский Р.М. Харьков – проклятое место Красной армии. М., 2008. С. 471.

ЦАМО РФ. Ф. 240. Оп. 2779. Д. 290. Л. 41–43.

В боях за Харьковщину. Харьков. «Прапор», 1963. С. 328.

Конев И.С. Записки командующего фронтом. М., 2014. С.119.

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. Т.З. М. Новости, 1990. С. 65.

NARA USA. Т. 315. R. 1577. F. 000250.

NARA USA. Т. 312. R. 54. F.7569812, 7569813.

ЦАМО РФ. Ф.426. Оп.10753. Д.412. Л.28.

ЦАМО РФ. Ф.426. Оп.10753. Д.394. Л.22.

ЦАМО РФ. Ф.426. Оп.10753. Д.394. Л.22.

NARA USA. Т.312. R.54. F.7569811.

NARA USA. Т.312. R.54. F.7569812.

NARA USA. Т.312. R.54. F.7569813.

ЦАМО РФ. Ф.426. Оп.10753. Д. 394. Л. 22–25.

ЦАМО РФ. Ф.341. Оп. 5312. Д. 285. Л. 16 обр.

Конев И.С. Записки командующего фронтом. М.: Центрполиграф, 2014. С. 68.

ЦАМО РФ. Ф.148 а. Оп. 3763. Д. 142. Л. 36.

Конев И.С. Записки командующего фронтом. М.: Центрполиграф, 2014. С.68, 86–91.

ЦАМО РФ. Ф.3423. Оп. 1.Д.14. Л.67.

ЦАМО РФ. Ф.3423. Оп. 1.Д.14. Л.67.

ЦАМО РФ. Ф.240. Оп.2779. Д.388. Л.105.

ЦАМО РФ. Ф.240. Оп.2779. Д.388. Л.105.

ЦАМО РФ. Ф.3423. Оп.1. Д.14. Л.61.

NARA USA. T.312. R.54. F.7569810

NARA USA. Т.312. R.54. F.7569809.

NARA USA. Т.312. R.54. F.7569810.

NARA USA. Т.312. R.54. F.7569805.

Денисов Н.Н. Срочно в номер. М.: Воениздат, 1978. С. 74.

Буковский К. Прохоровский плацдарм//Красная Звезда. 1943. 29 июля.