© ООО «Яуза-пресс», 2018

Я родился в 1924 году в Борисполе, под Киевом. В школе увлекался авиацией. В 1940 году закончил школу планеристов при Осоавиахиме, получил справку об окончании и о том, что имею 30 самостоятельных полетов. В Борисполе был грунтовый военный аэродром, стояла десантная бригада. 20 июня 1941 года мы окончили десятилетку, выпускной вечер был назначен на воскресенье, 22 июня. Так он и не состоялся.

Как для вас началась война?

Сразу после начала войны мы побежали в военкомат, но наш год еще не призывали. Ребят 23-го года, с которыми я учился, взяли и отправили в Омское училище. А из нашего возраста формировали отряды и посылали на восток, в эвакуацию.

Между тем в городе создавался истребительный отряд, куда я и записался. Основная задача – ловить диверсантов. Машин не было, оружия тоже, можно сказать. Выдали учебные осоавиахимовские винтовки с просверленными патронниками, но был штык.

Сразу получили задание. Перед войной на Бориспольском аэродроме начали делать бетонное покрытие. На стройке работали заключенные. В первый же день войны немцы бомбили Киев, и наш аэродром тоже. Заключенные разбежались. Мы вместе с красноармейцами ловили их. Мы ни одного не поймали, а солдаты ловили. Я потом видел их, сидят в кузове грузовика, злые, надменные. Так началась для меня война.

Истребительный отряд бездействовал, и я решил пойти работать в авиаремонтную мастерскую № 14 при аэродроме. Проработал слесарем месяц. Немцы жали. Бомбили Борисполь. Мастерскую эвакуировали в Миргород. Там, в районе гоголевской деревни Сорочинцы, тоже был недостроенный военный аэродром и производственные помещения. Работали как военные, так и вольнонаемные, вроде меня. Прилетали летчики, плакали:

– Где бомбили?

– Под Белой Церковью.

– И как?

– Немец не дает подняться в воздух.

Через некоторое время ко мне приехала мать с двумя младшими братьями Григорием 1927-го и Петром 1938 года рождения. Жили в Сорочинцах, у людей. Отец остался дома и погиб. В августе мастерская снова эвакуировалась дальше на восток. Начальник сказал, что не имеет права брать с собой мою семью, но, поскольку я не военнообязанный, может уволить меня, выдать документ, чтобы я сам эвакуировал их. Эвакуация проходила спокойно, никакой паники не было. Мы купили билет и ехали в пассажирском вагоне. Прибыли в Воронежскую область, станция Талое. Здесь нас разобрали по колхозам. Как раз началась уборочная. Я работал на току, Григорий возил зерно на волах. В октябре я решил, что прежде, чем идти в армию, нужно пристроить семью куда-нибудь на восток. Эвакуационные документы у нас были в Воронежскую область, поэтому решили добираться своим ходом. Поезда шли переполненные, но в конце концов нам удалось доехать до Свердловска.

Семья. Верхний ряд: братья Петр, Григорий. Нижний ряд: мама Феня Борисовна, Ефим.

Устроился работать на Среднеуральский механический завод слесарем. На заводе, как потом выяснилось, мы делали головную часть снарядов для «катюш». Гришу в ремесленное училище не приняли по возрасту, но он устроился учеником токаря и через три месяца стал токарем. На заводе работали пацаны и девчонки от 14 лет, а мне уже было 17, назначили слесарем-наладчиком. Я в авиаремонтной мастерской самолеты чинил, поэтому со станками справлялся. Мы с Гришей получали по 800 г пайка, мама и трехлетний Петя – по 400 или 500.

Как вы попали в армию?

В апреле 1942-го я болел тифом. В это время должны были призвать в Челябинское авиационное училище, а я не попал, проболел. В мае я пришел на призывной пункт Орджоникидзевского района (Уралмаш). Нас всех, человек 15–20 с поселка Сугрэс, отправляли в пехотное училище. Я подошел к военкому, показал документы из школы планеристов и попросился в летное училище. Тот распорядился отправить меня пока обратно, до особого распоряжения. В августе снова вызвали в военкомат, говорят: «Летных наборов пока нет, а служить надо». Мало было самолетов в 42-м году. Даже те ребята, которые уехали в Челябинское авиационное, как писала мне потом мать, тоже не стали летчиками. Их отправили в танкисты. Так и я оказался в гвардейском минометном училище в г. Миасс.

Только появились в расположении, увидели – стоят «катюши» на ЗИСах, на танкетках, пусковые станки, я же не знал, что это такое. Началась учеба. Курсы были сокращенные, шестимесячные. Мы прибыли в конце августа, и нас тут же направили на поля. До сентября работали на уборке урожая, только потом начали учиться по шестимесячной программе. Закончили программу, сдали экзамены. Всем хочется на фронт, а нас не выпускают. Неизвестно почему. Начальство не знало, когда мы понадобимся, поэтому программу не меняли, а перегоняли из пустого в порожнее. Повторяли пройденный материал, работали на лесозаготовках, на постройке эвакуированного завода ЗИС, снаряды грузили и так далее. Только в декабре 1943-го нас выпустили. Я был в чине младшего лейтенанта, специальность – командир огневого взвода.

Какие обязанности были у командира взвода?

Командир взвода отвечает за установку пусковых станков, загрузку снарядами. Командует: «Снять колпачки, – если стрельба осколочными, – не снимать, – если фугасами, – ввернуть взрыватели». Затем нужно подсоединить снаряды. Все 12 станков стоят в ряд, на каждом по 8 снарядов, из которых торчат провода. Еще один провод прокидывается вдоль всего ряда. К нему подсоединяются все мины. Все очень примитивно. Этот провод соединяется с подрывной машинкой или с батареей БАС-80. По команде – огонь. Залп производит электрик.

На залп нам давали 5 минут. Объясняю: при залпе не всегда вылетали все мины. Где-то оборвется проводочек, и часто несколько мин не вылетали. За 5 минут мы должны запустить их вручную. Я, как комвзвода, и вообще все офицеры, кто есть, распределяем снаряды меж собой. Кто бежит к мине с батареей БАС-80, цепляет провода, пускает напрямую, кто вообще с факелом. Если БАС не сработал, значит, обрыв внутри. Факел засовываешь в сопло, и берегись, потому что и обжигались, и камни с землей летят – это же реактивная сила.

Дивизион – это взвод управления и три батареи, или, по-другому, огневых взвода. На каждой батарее – взводный комбат, помкомбата, электрик батареи – желательно офицер, лейтенант, потому что он выполняет ответственную работу – подсоединяет снаряды, или старший сержант. Командиры отделений. Три отделения солдат, около 12 человек. 12 пусковых станков.

Станок для стрельбы реактивными снарядами М-31.

Станок состоит из сошника, который в землю упирается, самой рамы и стоек с отверстиями, чтобы регулировать угол возвышения. Один поднимает раму, двое у стоек со штырями, чтобы зафиксировать угол. Станки ставят в ряд. Направление вычисляем по буссоли. Угол возвышения смотрим по угломеру, квадранту угломера. Обыкновенный уровень. Потом идет загрузка снарядов. Четыре штуки в ряд в деревянных ящиках. Потом стали класть в два ряда – 8 штук. Сверху кладется металлическая планка и притягивается талрепами, стяжками к раме, чтобы закрепить конструкцию.

Реактивные снаряды.

В ящиках по углам набиты 4 бруса-направляющих. Чтобы снаряд не выпал при транспортировке, он закреплен в ящике поперечными планками. Перед стрельбой их необходимо сбить. Слышал, немцы говорят, что «русские ящиками кидаются»? Если планка не сбита, реактивная тяга выкидывает весь ящик. Конечно, снаряд не долетает, иногда падает и на своих.

Стреляли с расстояния 2 километра, километр, а в наступлении вынуждены были даже перед пехотой выползать. Точности ведь никакой, стреляли по площадям, поэтому расстояние зависело и от того, какой участок фронта нужно накрыть. Эллипс рассеивания разный.

Чтобы поставить все, нужна ночь. Нас подвозили к огневой на грузовиках. Но машины не всегда могли подъехать прямо к позиции. Иногда это передний край. Приходится все это хозяйство: рамы, снаряды – тащить на себе. Тяжелый труд.

Ветераны, воевавшие на «катюшах», говорят, что после залпа они сразу уходили, так как их тут же накрывала немецкая артиллерия.

Они уходили, им хорошо. Сел и поехал. Мы, если время есть, на позиции отрывали ячейки, потому что после залпа артналет обязательно должен быть. Во время обстрела кто бежит, кто лежит. Рамы не очень страдали, это же решетка обычная, бывает, перевернет взрывом. А потом пехота пойдет, уже легче.

Давайте вернемся к тому времени, когда вы попали на фронт.

Перед Курской дугой у нас в училище было много офицеров подготовленных. Но не выпускали. Потом вышел приказ выпустить 1000 человек. Им дали сержантов и старших сержантов, несмотря на то, что они курс прошли, и отправили в войска. Нас оставили. По какому принципу отбирали – мы не знали. Но очень переживали, что война кончается и нам не удастся повоевать. В декабре выпустили и нас, младшими лейтенантами. Обмундирование было только солдатское. Кирзовые сапоги, шинель, ремень – ничего офицерского не было. Я, когда войну закончил, у меня не было настоящей офицерской фуражки.

Из Миасса пассажирским поездом отправили в Москву в резерв гвардейских минометных частей. Наше ГМУ (училище) было создано на базе эвакуированного из Москвы Первого московского Краснознаменного гвардейского артиллерийского училища им. Красина. В его московских казармах нас и разместили. Я там пробыл неделю. Затем нас троих молодых ребят 1924 года рождения направили в опергруппу ГМЧ 2-го Украинского фронта. Шли бои за правобережную Украину. Какое-то время был в резерве фронта, а в апреле меня направили командиром огневого взвода в 8-ю гвардейскую тяжелую минометную бригаду. Там был командиром огневого взвода. Командир взвода управления дивизиона вскоре заболел, и меня назначили на его место. Под Яссами я был командиром взвода управления, потом он выздоравливал и опять болел, в общем, мне два раза пришлось менять должность, в должности комвзвода управления и закончил войну.

Расскажите про свой первый бой.

До августа фронт стоял в обороне. У нас были занятия, разведка работала, но боев пока не было. Первый бой был под Яссами, я был командиром взвода управления. Взвод управления – это отделение проволочной связи, отделение радиосвязи и разведчики. Моя задача была находиться с двумя разведчиками и двумя связистами на командном пункте стрелкового полка, обеспечивать связь с дивизионом. Населенного пункта рядом не было, помню железную дорогу и тоннель, в нем разместился медсанбат. Огневую оборудовали без меня, я был с пехотой. На рассвете должен был быть залп, но команды не поступало, пехотный комполка тоже не знал, в чем дело, ему не сообщали, это же общее наступление, все ждут команды. Нас обстреливали, там меня контузило, но отлежался еще до атаки. Рассвело, немцы засекли наши огневые, начали обстрел. А станки все уже заряжены, ракеты стоят. И в это время командир полка мне говорит: «Я боюсь, что вы можете своих задеть, младший лейтенант, подними станки на два деления».

Он имел право дать такой приказ? Ведь расчеты уже сделаны.

Имел, без его команды мы и не выстрелим, мы его поддерживаем. Про расчеты он не знает, его дело указать, куда стрелять, наше дело расчеты сделать. Если он решил поменять цель, мы должны сменить прицел.

На огневой находился командир нашей бригады, и вот он, вместе с командиром дивизиона, другими офицерами, побежал менять угол возвышения. Рамы загружены минами, взрыватели ввернуты. 3–4 человека залазят под раму, на плечах поднимают, двое переставляют штыри. Так, под опасным обстрелом, поменяли угол. Комполка скомандовал, мы дали залп. Удачно. Потом пехота пошла, а я с ними, вдруг где-то нужно еще будет залп дать. Пехота пленных много набрала. Немцы мало сопротивлялись. Но все же много наших было ранено. Я не забуду, как сидел на бруствере один пожилой солдат с усами и руками кишки обратно в живот вкладывал. Тут немцы пленные сразу сообразили, соорудили носилки из плащ-палаток. Мы им показали, куда нести, они понесли раненых. Сами, без сопровождения. Мы прошли метров 500, я увидел – домик стоит, решил там наблюдательный пункт устроить. Пошли туда с разведчиками. В открытую идем, по нам уже не стреляют. Оказывается, в этом доме у немцев был командный пункт и он окружен минным полем. Противопехотные мины были соединены между собой проволокой. Я заметил эту паутину, крикнул: «Мины!» Тут все присели, потом потихоньку, перешагивая, добрались до этого домика. Это трудный бой был, остальные были не намного легче, но были и такие, когда мы давали залп и оставались на месте, без ответного обстрела.

Офицеры IV дивизиона 1945 г.

Август, сентябрь, октябрь наступали и дошли до Плоешти. После взятия Плоешти нас отправили на формировку. В Гороховецких лагерях, между Горьким и Москвой, формировались гвардейские минометные части. Повезли нас туда, но высадили раньше, в Луцке, это Западная Украина.

В Луцке мы принимали пополнение, занимались боевой и политической подготовкой. В бригаду пришли новые машины БМ-31 – 12. Это как «катюша», только у «катюши» направляющие – рельсы, а тут металлический каркас. Но уже заряжали без ящиков, подъемный механизм. М-31 у нас снаряды, а 12 – количество зарядов. Два ряда по 6 штук. Такими машинами оборудовали 1-й и 2-й дивизионы. 3-й и мой, 4-й, остались на «рамах».

С бандеровцами встречались?

Луцк – это бандеровский край. Мы в деревнях сами видели надписи «Смерть Сталину, смерть Гитлеру». Внутренние войска воевали с ними. Нас же часто привлекали к прочесыванию местности. Ну, мы несерьезно к этому относились, потому что всегда ходили впустую, никого не ловили. Считали, что это все шуточки.

Вещевое довольствие, вооружение нам присылали, а продовольствие получали по разнарядке в колхозах. Однажды замкомбата Сапричян поехал за картошкой в район. Там уже была Советская власть, но бандеровцы командовали. Председатель сельсовета, рассказывали, ночевал всегда в разных местах, ходил с ружьем, старался не встречаться с бандеровцами. Сапричяну дали три машины, на каждую он взял по сержанту и по два солдата, вооружились ручными пулеметами, гранатами.

Приехал, а председатель ему говорит: «Я тебе все дам, только нужно подождать, у нас тут свадьба, пусть они отгуляют, потом возьмете картошку». Свадьба была у бандеровцев. Они Сапричяна даже позвали на свадьбу, говорят: «Не бойся, мы тебя не тронем, мы только против краснопогонников, это внутренние войска. Можешь не охраняться, отгуляем и загрузим тебя». Сапричян взял с собой помкомвзвода, старшего сержанта и пошел. Пить он умел. Свадьбу отгуляли, погрузили картошку, и они благополучно вернулись. Сапричян приехал заросший, не брился неделю.

23 февраля был День Советской армии. Мы выпили, а я молодой был, непривычный и отравился. 24-го меня рвало, болел, в общем. Это меня спасло. Пришел приказ выделить дивизион на прочесывание. Послали по одной батарее с каждого дивизиона, еще хотели послать мой взвод управления, но, увидев мое состояние, послали взвод из 3-го дивизиона. Проводник оказался бандеровцем. Они подошли к селу, проводник велел всем остаться в лесу, взял с собой взвод управления, и они пошли в село на разведку. Наши в лесу ждали, услышали стрельбу, пошли и в центре села увидели весь взвод, около 20 бойцов с командиром, лежат в круговой обороне застреленные. Это были самые большие потери на моей памяти. 26-го похоронили их в Луцке у вокзала, а 27-го нас отправили на фронт. Вот это то, что я сам знаю о бандеровцах.

Как награждали в гвардейских минометных частях?

У нас в части скудно награждали. Под конец войны хорошо награждали те части, что наступали на Берлин. Я получил только медаль «За отвагу» за Братиславу.

Расскажите подробнее.

Через Будапешт в марте мы приехали под Братиславу. Там мы пришли ночью на позицию, поставили станки. Позиция была в первой немецкой траншее, накануне отбитой нашими. Но нашей пехоты в ней не было, должны были подойти утром, перед атакой. Ночь проходит, светает, а пехоты нет. А мы же не сами стреляем, а по команде пехоты. Рассвело, немцы нас сразу засекли. Наше счастье, что у них артиллерии не было, они решили нас просто захватить. Траншея-то немецкая, у них ходы сообщения есть. По этим ходам они пошли и окружили нас. И вот у нас часть солдат на позиции, ждут приказа на залп, а я со взводом управления, разведчиками, связистами в круговой обороне. Учти, это был 45-й год, и мы все равно себя чувствовали победителями. Батарею отстояли, ручной пулемет у нас был, автоматы. И потом они же тоже могли только по траншеям передвигаться.

Полевые занятия. г. Штоки, Чехословакия. Май 1945 г.

Март, апрель, май воевали в Чехословакии, Венгрии, Австрии, войну закончили в Чехословакии. Уже без особых происшествий. Приехали, дали залп, пошла атака.

Как относилось к вам местное население?

Чехи, словаки были к нам очень доброжелательны. Румыны капитулировали и воевали на нашей стороне. После войны, в деревне Штоки, стояла наша бригада и румыны. Чехи их задирали. Румын напьется пьяным, чехи поймают, побьют. Начались у них стычки. Румыны даже в наш штаб пришли: «Помогите». Вот, приходилось мирить их, заступаться. Чехи их не любили: «Они с немцами были, а сейчас уже с вами». Вот такая дружба народов.

Многие ветераны считают румын неважными солдатами, что вы можете сказать по этому поводу?

При форсировании реки Грон мы поддерживали румын, это было под конец войны. Мы и зенитчики. Зенитчикам было делать нечего, немецкие самолеты уже не летали, так что им приказали стрелять по наземным целям. Я был с разведчиками на наблюдательном пункте, вместе с наблюдателями от зенитчиков. А они понятия не имели про систему ориентиров и т. п., не учились стрелять по наземным целям. Да, о румынах. У них были такие небольшие маты. Румын бежит в атаку, когда залечь нужно, мат на землю кладет и на него ложится. Больше я их в бою не видел, но вот это помню. После войны мы в Румынии стояли, там видел их строевую подготовку. Интересно они поворачивались, как-то вприпрыжку.

Верхний ряд: Ефим Пивник, фельдшер Мария Кутырь, Федор Клец. Нижний ряд: начштаба Андрей Мочалов, помпотех.

Где вы встретили День Победы?

Мы взяли Брно и пошли дальше. 7 мая мне приказали отправиться к пехотному полку, найти полковника и поддерживать их наступление. Поехали я, два разведчика и радист. Приехали утром. В Чехословакии фронт держали власовцы и эсэсовцы, самые отборные, но было тихо. Мы пришли – я и трое ребят, все 24-го года рождения, молодые, здоровые. Смотрим, капитан принимает пополнение из среднеазиатских республик, много, наверное, батальон. Командует: «Разойдись!» Они разбежались, а он шутит: «Младший лейтенант, давай махнем, я тебе этот батальон, а ты мне своих троих». 8-го мы пошли на наблюдательный пункт. Мы с разведчиками идем, вдруг выстрел из пушки. Перед нами болванка ударила в землю, жаром обдало, но повезло, все живы. Между домов стоял немецкий танк, все думали, что подбитый. Он и выстрелил только один раз. Начальник артиллерии полка мне рассказал, что половина деревни Бабице наша, половина немецкая. Тут же артиллеристы стояли. А на улице тепло, тишь, благодать. Цели он мне не дает пока, говорит, что батальон пошел в разведку боем, и у него связи с ними нет. Оказалось, они ушли вперед и никого уже не встретили. Фронт рассыпался. Так закончилась война на нашем участке. Мы отправились обратно в бригаду, а 9 мая пришло сообщение по радио, что закончилась война. Тут стрельба, радость. Вино у нас было, водка, отметили.

Женщины у вас в части были?

Была фельдшер дивизиона Маша Кутырь. Она была единственная у нас, относились с уважением. Ну я тогда еще был пацан, с женщинами не умел обращаться.

Приходилось сталкиваться с немецкими реактивными установками?

Под обстрел не попадали. Но под конец войны нам выдали правила стрельбы немецкими реактивными снарядами, такими, как наши, чтобы можно было в случае захвата трофеев их использовать. Тогда у нас еще появились снаряды улучшенной кучности М-31-УК. В конструкцию снаряда добавили 4 маленькие трубки, расположенные перпендикулярно оси снаряда, под углом 90° друг к другу. При горении порохового заряда часть пороховых газов выходила из этих трубок и поворачивала снаряд вокруг его продольной оси. Как пуля в нарезном стволе, поэтому кучность снарядов М-31-УК была лучше, чем М-31. У немцев тоже была такая технология, но у их снарядов эти отверстия были вокруг сопла, прямо в корпусе снаряда. Они умнее сделали. Сам я их не видел. Это я рассказываю, как в правилах было написано. Мы ставили станки, а они вырывали в земле траншею и туда закладывали снаряды, так и стреляли.

Вы обычно делали один залп с одной позиции?

Мне два раза никогда не приходилось стрелять.

Ефим Борисович Пивник, 2014 г.

Посылки домой посылали?

В конце войны нам организованно выдавали трофейный сахар, крупу, материал, и мы посылали домой. Я две посылки отправил.

Вши были?

Мы обычно после боя отходили в тыл, в ожидание. А там баня, в бочках прожаривали белье, вшей не было.

Как сложилась ваша жизнь после армии?

После армии я работал на предприятии «Старт», производили вооружение, системы «Град» в том числе. Был начальником технологического бюро. Оттуда и ушел на пенсию, видишь, они мне календарь подарили на 2014 год.

Интервью и лит. обработка Н. Домрачев

Я родился в 1921 году. В 1932–1933 годах в Казахстане был голод, в результате которого умерла половина казахов. У моего деда Мустафы шесть детей было, все умерли во время голода. Я с восьми лет попал в детский дом, окончил там школу, после чего поступил в Алма-Атинский горно-металлургический институт. Но в 1939 году, когда я учился на первом курсе, меня призвали в армию. Там же как получилось – 1 сентября 1939 года Гитлер напал на Польшу, а в нашей армии тогда 70 % колхозников было, тогда промышленность в СССР слабая еще была, а армии требовались образованные люди. После призыва я попал во взвод управления 299-го артиллерийского полка 194-й горнострелковой дивизии. Дивизия эта формировалась в Сибири, но через два-три месяца нас перебросили в Сталинские военные лагеря, которые находились под Ташкентом.

Когда меня в армию призвали, русский я плохо знал, но через полгода выучил, стал командиром отделения. Вообще тогда образованных людей в армии мало было. Вот у нас старшина, командир отделения. Когда он учил нас обращаться с винтовкой, он говорил: «Я рассказать не могу. Повторяйте, как я делаю». Берет затвор винтовки, показывает, как надо. Мы за ним следим и потом сами повторяем. Он посмотрит на нас: «Молодцы». Вот какие люди были – необразованные, но мудрые. Мы их уважали.

Когда я уже должен был увольняться, у нас в части стали агитировать на поступление в училище. Грамотных тогда посылали в артиллерийские или в авиационные училища. Я согласился и пошел в артиллерийское училище. Сперва попал в Ленинград, а потом меня перевели в Московское. Когда немцы подошли под Москву, наше училище перевели в Уральск, туда много военных училищ эвакуировали. Всего я в училище учился шесть месяцев. В начале 1942 года меня выпустили и назначили командиром огневого взвода гвардейских минометных частей. Формировались мы в Москве, в Измайловском парке. После формировки нас направили на Северо-Западный фронт, а оттуда на Северо-Кавказский. Воевали в Краснодарском крае, станица Абинская, Крымская. Под Крымской был большой бой, там немецкая авиация наш командный пункт разбомбила, там я ранен был. За станицей небольшой лес был, а за ним населенный пункт, который мы у немцев отбили. Командир бригады сказал, что надо послать в этот населенный пункт машину. Поехали. Вдруг нас полковник-танкист останавливает, говорит: «Немцы снова заняли». Мы развернулись, а в это время немецкий самолет летел. Я из машины вылез, под танк залез, переждал бомбежку. Потом обратно в машину сел, вернулись в штаб бригады, и там говорят: «У вас кровь идет». Касательное ранение. Отправили в санчасть.

После того как мы немцев с Кавказа отбили, нас направили на освобождение Крыма. Мы наступали со стороны Керчи, а со стороны Сиваша шел 4-й Украинский фронт. После освобождения Керчи пошли на Севастополь, участвовал в штурме Сапун-горы. Надо сказать, в Севастополе немцы показали, как они умеют воевать – у них выхода нет, а они сопротивляются. Вообще здорово они воевали…

После Крыма нашу бригаду направили на 1-й Украинский фронт, на Сандомирский плацдарм. Там я стал командиром дивизиона. Наступали на Берлин, а потом нашу 3-ю танковую армию, армию Рыбалко, повернули на Прагу. Это культурный центр, красивейший город, а немцы хотели его взорвать. Наши, когда узнали про это, отдали приказ армии Рыбалко, и мы повернули на Прагу. Но когда подошли, немцев там уже не было. Позже нам местные рассказывали, как немцы друг друга били. Оказывается, власовская армия, чтобы искупить, пошла против немцев. Одним словом, когда мы подошли к Праге, немцы уже ушли.

Победу мы встречали под Прагой. Приехал генерал Петров, он тогда начальником штаба фронта был, а потом командующим Туркестанским военным округом. Приехал, всех собрал и сказал нам о Победе. Мы растерялись. Что делать? Командир бригады говорит: «Давайте, пить будем». А у нас всегда фляга спирта была, но пьяным я никогда никого не видел. Выпили, отметили Победу.

Спасибо, Аманжол Каликович. Еще несколько вопросов. Перед эвакуацией из Москвы ваше училище в боях участвовало?

Нет. Нас на фронт направили, прибыли в расположение нашей Панфиловской дивизии. Тогда затишье полдня было. Мы только позиции заняли и буквально часов через пять-семь пришел приказ: «Убрать курсантов с фронта!»

На фронте тогда крик начался: «Почему курсантов в бой посылаете?! Их убьют! Офицеров нет, уже всех перебили!» И нас отозвали.

Какое настроение в 1941 году было?

Плохое было настроение. Мы же до войны всегда думали, что воевать будем на чужой земле, а тут… Есть хорошее выражение: «Московская битва разбила миф о непобедимости немецкой армии». Это действительно так. После разгрома немцев под Москвой у нас появилась уверенность.

До этого я думал, что не выстоим. Когда пришли под Москву – прямо все дрожали. Сталин молодец был. Правильно поступил, что остался в Москве.

Какая у «катюш» была тактика?

Нам сверху давали команды, где мы должны развернуться, дивизион, батарея, и туда мы выезжали. Но мы не должны были попадать в плен – после залпа мы сразу должны были уходить. Мы к позициям подъезжаем – в кабине шофер сидит, рядом командир орудия, на машине расчет 7–9 человек. Быстро развернулись, машину не глушат. Перед командиром орудия прибор управления. Только развернулся, командир восемь оборотов на приборе делает, и сразу же уезжаем. Машины немедленно должны были уходить с позиций, иначе нас немцы накрыть могли, так что мы заранее все изучали, все пути отхода.

Данные для стрельбы сами готовили?

Да.

Сложная работа?

Нет. Мы их иногда на ходу готовили. Хотя, конечно, работа очень ответственная. Иногда карты неправильные попадались, могли по своим ударить, так что мы данные с запасом делали, чтобы по своим не попасть.

По своим попадали?

У нас не было. Но если попадали – мы не скажем.

Под Сапун-горой перед нами одна батарея была, она ударила по своим. Но это сразу же заметили и батарею отвели.

В этом командир полка виноват был, отменил расчеты командира батареи… Так тоже бывает. Большие люди тоже ошибаются.

Сами под огонь «катюш» не попадали?

Нет, сам не попадал.

Рассеивание большое было?

Как сказать. Мы же по площадям били, то есть по скоплению войск, по населенным пунктам, где немцы. Там рассеивание не очень важно.

Многие пехотинцы вспоминают, что когда они впервые слышали залпы «катюш», то пугались. Так было?

Да. Когда одиночный снаряд летит, там звук такой – ж-ж-ж. Страшно.

Видели результаты своей работы?

Сколько хочешь. Страшное дело…

Установки в вашей бригаде на каких машинах были?

Сперва на ЗИСах. Но ЗИСы для нас слабые были. Потом пришли «студебеккеры» – прекрасная машина.

У вас в бригаде были установки, которые не монтировались на машинах? Просто направляющие?

В нашей бригаде не видел.

Потери в бригаде большие были?

Нет. Я один раз ранен был, и то по глупости. 30 % потерь – это, считайте, потерь нет. Случайно гибли, как под Крымской, от прямого попадания в штаб.

Снарядов всегда было достаточно?

Да. У нас в бригаде было три линейных дивизиона и один парковый дивизион, который снаряды возил. Проблем со снарядами у нас никогда не было.

Личное оружие было?

Пистолет ТТ.

Приходилось пользоваться?

Нет. Мы тыловые войска.

Какие национальности были в вашей бригаде?

Украинцы, белорусы, татары. Евреи были, начальник штаба бригады был еврей Штальбаум. Заместитель командира бригады, Скирда – украинцем был, командир бригады, Родичев Михаил Матвеевич, – русский. Казахов мало было, во всей бригаде казахов три человека было. Один боец, один командир взвода и я, командир дивизиона. В основном в бригаде русские были. Мы элитными войсками считались, нам сразу при формировании гвардейское звание давали и платили в два раза больше, чем пехотинцам. Сейчас, задним числом, мне кажется, органы работали.

Никаких проблем на национальной почве?

Нет. Мы в войне по трем причинам победили. Первая – руководство партии коммунистов. Второе – дружба народов. Третье – мы перед войной сумели создать промышленную основу. Сейчас перестали говорить – великий русский народ. Сейчас все разошлись по национальным квартирам, я когда в Москве был – нацменом называли, а тогда дружба народов ценилась…

Каликов Аманжол Каликович, третий справа, с однополчанами.

Какие у вас награды за войну?

Два ордена Красной Звезды, орден Отечественной войны. Первый орден получил на Северо-Западном фронте, второй на Сандомире.

Награждали за конкретный подвиг или по совокупности?

По совокупности. Сколько ты убил – я же не пехотинец, я не вижу.

Снабжали хорошо?

Всякое бывало, но мы не голодали. Вся тяжесть на пехоте была, на стрелковых частях.

100 грамм выдавали?

Да. Плюс у нас всегда канистра со спиртом была. Но не напивались. Вот у нас заместитель комбрига, Скирда. Приходил ко мне в дивизион, поговорить надо. Говорим, потом за стол садимся. Он: «Вы знаете, сколько мне надо». Выпивал две кружки, потом перловую кашу ел. Но чтобы кто пьяным валялся – я не видел. У всех нервы были напряжены. Люди даже не болели.

Как вы относились к немцам?

Когда вошли в Германию, в первые дни наши относились так же, как они. У меня был ординарец Григорий Грицко, донбасский шахтер, у него из семьи всех женщин в Германию угнали, брат был убит и Грицко мстил.

Да еще Эренбург всю войну призывал: «Убей немца, если ты не убьешь, он тебя убьет». Не фашиста – немца! Они издевались над твоими родителями – убейте! Дней пятнадцать после входа в Германию такое было. Потом Сталин выступил, сказал, что немецкий народ не виноват. В газете статья вышла, что Эренбург неправ. У нас проводили политинформацию… Но первое время на территории Германии над немцами издевались, иначе быть не могло…

Трофеи брали?

Нам разрешали посылать посылки. По 10 кг офицерам и по 5 кг бойцам. Я две посылки с материалом послал старику, который меня в детдом устроил, и тем самым спас…

С собой что-нибудь привезли?

Ничего не привез. У меня только часы были. А вот Рогалев, начальник дивизиона по хозяйственной части, привез вагон…

На фронте страшно было?

Война – всегда страшно. Тем, кто говорит, что он не боится смерти, я не верю. Смерти все боятся.

Интервью А. Драбкин

Лит. обработка Н. Аничкин

Я родился 13 февраля 1923 года в селе Барское Городище Суздальского района Владимирской области. Два года провел в деревне, а потом переехал в Москву, но, пока был жив дед, я каждое лето ездил в деревню. В 1938 году я поступил в специальную артиллерийскую школу.

Эти школы были сформированы в 1937 году. Первоначально комсомол давал путевки для учебы в этой школе, позже этого уже не требовалось. Мой сосед поступил в эту школу в 1937 году, ходил в форме. Несмотря на то что он на пару лет был меня старше, у нас нашлись общие интересы, и он меня заинтересовал. Тогда эта школа находилась напротив зоопарка, в нее набрали прекрасный преподавательский состав, математику нам преподавал чуть ли не профессор, да и по другим предметам были великолепные преподаватели.

Кроме общеобразовательных предметов, мы изучали расчеты стрельбы, разные артиллерийские системы, тактику. Летом, на два месяца, мы ездили в специальный лагерь, а также изучали орудие, винтовку, станковый пулемет, ручной пулемет. В лагере проводились стрельбы, мы даже стреляли из 76-мм пушки, правда, холостым. Еще наша школа участвовала в парадах на Красной площади, лично я за три года учебы в школе участвовал в шести таких парадах.

После окончания школы я был направлен в Первое московское артиллерийское училище имени Красина, которое тогда находилось на углу Беговой улицы и Хорошевского шоссе. Нам сперва сказали: «Посмотрите это училище, а потом, если захотите, то пойдете туда». Но как я только туда пришел, нас сразу заперли и не выпускали, а 19 июня, перед самой войной, нам выдали форму, и таким образом я был зачислен курсантом артиллерийского училища.

22 июня началась война. Нас по тревоге вывели на плац. Стоим ждем. Потом нам сообщили, что началась война, и таким образом мы, вместо занятий, пошли в свои казармы. Пришли с понурой головой в казармы, сели у прикроватных тумбочек, говорить ничего не хотелось. Мне что запомнилось: один мой приятель, видимо перевозбужденный, выпил тройной одеколон, а мы после этого его выгнали из казармы, настолько запах разительный был. А мы просто сидели и думали, что будет дальше. Потом пришел командир дивизиона с комиссаром и сказали, что мы теперь будем заниматься не 8 часов, а 12, а, если потребуется, еще и дежурить. В итоге я закончил училище досрочно.

Училище готовило офицеров для тяжелой артиллерии, 122-мм пушки и 152-мм пушки-гаубицы. Для проведения стрельб мы выезжали на полигон в Алабино. Вскоре из числа бывших участников спецшколы была сформирована спецгруппа РС в количестве 25 человек, в состав которой был включен и я. За 3 года учебы в спецшколе мы были хорошо подготовлены по математике и могли за 2–4 минуты сделать полный расчет данных для стрельбы из ствольной артиллерии, а вот чем мы будем заниматься в спецгруппе РС, нам не объяснили. Через несколько дней мы были направлены в ангар, находившийся на территории нашего училища, где находилось новое секретное оружие Красной Армии. Знакомство вызвало у нас неподдельное удивление – на базе автомашины ЗИС-6 мы увидели установку 8-двухтавровых рельс с пазами вверху и снизу и с лежащими на них необычного вида снарядами. Мы сначала удивились – а где же стволы? А потом нам объяснили, что в этом-то весь секрет и состоит. Позже я узнал, что в тот день наша спецгруппа присутствовала на знакомстве с новым оружием и занятиях бойцов и командиров первой экспериментальной батареи РС, которой командовал капитан Флеров. Вели эти занятия два конструктора РС реактивных снарядов и установки БМ-13. Именно эта батарея капитана Флерова и произвела 14 июля 1941 года первый боевой залп из 7 установок БМ-13 по железнодорожному узлу в городе Орша. После этого залпа огненный ураган пронесся по станции, где скопилось много эшелонов с живой силой и техникой противника. По данным нашей разведки, железнодорожный узел Орша был парализован на целую неделю. Когда мы занимались в группе, нам сообщили, что фашистское командование предписывало командирам частей незамедлительно принимать меры для захвата образцов, как они ее называли, автоматической многоствольной огнеметной пушки. Летчикам эскадрильи, летящим на боевые задания, отменялись любые ранее данные задания, если они обнаружат позиции этой огнеметной пушки, и вменялось в обязанности сразу же их бомбить и уничтожать. Вслед за первой батареей стали формироваться еще семь отдельных батарей, а штаб формирования частей РС до 15 октября 1941 года находился на территории нашего училища.

Наша спецгруппа продолжала активную учебу, а также охрану училища и центрального аэродрома, непосредственно примыкавшего к забору нашего училища, выполняла работу по тушению зажигательных бомб и захвату десантников-диверсантов. Во время одного из налетов я был направлен на 5-этажное здание, в который попало три зажигалки. Я их сбросил с крыши, внизу были мои сокурсники, которые уничтожили их, и вдруг я увидел летящий в мою сторону подбитый самолет. Я спрятался за трубу, обхватил ее, и за какие-то доли секунды перед моими глазами сразу прошла вся моя жизнь. Самолет пролетел метрах в 10–15 надо мной и упал дальше, на аэродроме.

В ночь с 15 на 16 октября 1941 года наше училище было эвакуировано, а нашу спецгруппу 16 октября выпустили лейтенантами. Выдали офицерскую форму, сумку, ремни портупеи, пакет с 5 сургучными печатями и направили в штаб Московского военного округа. Мы приходим туда, а там никого нет, пусто. Потом встретили одного майора, объяснили ему нашу ситуацию, и он сказал: «Езжайте на Курский вокзал. Там обратитесь к коменданту, и он вас отправит в Горький». Мы пошли на вокзал, 16 октября метро уже не работало. Пришли к коменданту, и оказалось, что он не может отправить нас, мест нет. Нам сказали, что если до 23 часов мы не уедем, то поедем уже на следующий день. Мы прождали до 23 часов, уехать не смогли и пошли по домам, большинство из нашей группы москвичами были, а четыре человека, которые не из Москвы были, остались на вокзале.

Москва тогда была охвачена паникой. Я жил на Неглинной, и мне запомнилось, что весь центр был задымлен, жгли документы, которые нельзя вывезти. Недалеко от вокзала у меня жила одна знакомая девушка, и 4 дня, пока нас не отправили, я жил у нее. Когда я в первый день пошел к ней, то хотел купить колбасы. Зашел в магазин, попросил продавщицу взвесить колбасу, а она смотрит на меня: «Возьми сам». Я сперва не понял, говорю: «Отрежьте мне». «Заходи и бери, что надо». Я отрезал такой толстый кусок, килограмма на полтора, и пошел в гости. Рассказал об этом случае матери девушки, так она взяла 2 сумки и пошла в этот магазин. Набрала там столько, я потом попытался одну сумку поднять – так там и для парня трудно было.

Паника была два дня. Не было никакой информации, только слухи, что немцы уже под Москвой, жгли документы. Но к 17 октября паника стала спадать, какой эпизод – если 16 октября метро не работало, позже мы узнали, что его готовили к затоплению, то уже 17 октября я ехал на метро.

В конце концов мы смогли уехать в Горький. По прибытии в Горький мы явились в штаб. В Горьком тогда формировались части, поступали люди из госпиталей, мобилизованные, и их направляли в разные части. У нашей группы был секретный документ, и нам уделили больше внимания. Нас определили в одну из частей, где занимались сортировкой военнослужащих. Мы приехали, нас там покормили, указали, где поспать, а утром мы смотрим – часть общая, не артиллерийская, а нас уже распределить пытаются. Мы ночь переночевали и решили, что из этой части надо бежать. Но как? Мы же находились за забором, с вещами нас не выпускали, нужен пропуск. И мы придумали – офицерская столовая находилась за территорией части, так что мы свои чемоданы через забор передали, а сами пошли, как будто на обед.

Снова пришли в штаб, и там нас разбили на 2 группы – одна группа поехала в Куйбышев, а нас отправили в Семенов, на высшие курсы командного состава артиллерии. По прибытии в Семенов нас сразу направили на учебу на командиров батареи. Курсы были двухмесячные, но где-то через полмесяца меня вызвали в штаб и сказали: «Москва нуждается в срочной помощи, вы катюшечник», – и меня в качестве заместителя командира батареи «катюш» по строевой части направили в город Павлово-на-Оке, туда, оказывается, был эвакуирован штаб формирования гвардейских минометных частей, как теперь стали называться РСы.

Я попал в 7-ю отдельную батарею гвардейских минометов, позже эти батареи были объединены в полки, по 3 батареи в дивизионе, а потом дивизионы были объединены в полки и бригады. Когда я прибыл в батарею, она была уже практически полностью укомплектована людьми – больше половины было из войск НКВД, кроме того, часть моряков-речников. Наша батарея насчитывала 150 человек. Формирование батареи продолжалось еще дня 4, после чего нас направили под Москву, и числа 10 ноября мы прибыли на фронт и были направлены в Химки.

«Катюши» были секретными частями, и наше использование было построено следующим образом – мы приезжали в распоряжение командующего армией, он отвечал за пребывание нашей части, принимал меры к нашей охране. В зависимости от обстановки нас направляли в корпус или в дивизию, командир батареи получал пакет от командующего артиллерией армии.

Однажды мы приехали на позиции, я сразу часовых выставил, а «катюши», когда они под чехлами, они на понтонный парк похожи. Мы расположились, у часовых приказ – ближе 100 метров никого не подпускать. К нам пехотный майор подошел, его не пускают. Ладно. А его же никто не информировал о том, что «катюши» будут. Пришло время – я дал залп. А пехотинцы где-то метрах в 200–400 от меня были, ракеты через них летят, огонь. И они, от неожиданности, просто разбежались.

После Московской битвы моя батарея вошла в состав дивизиона, и этот дивизион был направлен на Северо-Западный фронт, на реку Ловать, в «коридор смерти». Тогда немцы наступали на Бологое, стараясь перерезать железную дорогу Москва – Ленинград, и надо во что бы то ни стало не дать им это сделать. Вот на этот участок наш дивизион и попал. Там дорога на 70 километров вперед шла, а справа и слева от нас были немцы, в одном месте горлышко этого мешка всего 4 км было.

Там, кроме снарядов РС-132, которые стреляли на 8 км, мы получили еще снаряды, которые били уже на 12 км. Но они были тогда недоработанные. Помню, стреляем, а он прямо на направляющих взорвался. Кого-то из расчета ранило, установку изуродовало, в тех условиях ее ремонтировать было невозможно, и ее отправили в Москву, на ремонт.

На Северо-Западном фронте я пробыл до начала Сталинградской битвы, а потом меня отозвали в Москву. Там формировались новые части гвардейских минометов, в том числе с более мощными установками БМ-31. В дивизион БМ-31 я и попал командиром батареи. В этом дивизионе было 72 установки БМ-31. В отличие от первых установок они были не на машинах, а такими рамами, которые собирались на земле. Где-то с неделю мы пробыли в Москве, получили установки, получили снаряды, снаряд БМ-31 весил 125 кг, их загружали по 10 штук в полуторку, и отправились под Сталинград.

Сначала бои шли не в Сталинграде, а в Придонье. После выгрузки мы получили команду двигаться к хутору Вертячье. Подъезжаем к нему – а там уже немцы. Начали отступать. В день мы десяток населенных пунктов проезжали. Там же как бывало – тебе сказали сюда, приехал, а там части другой армии. Комдив едет связываться, уточнять, а нам уже горячо, нас уже немцы поджимают. Там же страшные бои шли. Я в самом пекле был. Нас там разбили, меня контузило, полбатареи немцы танками раздавили. Меня когда контузило, я видел, как танк прошел в метре или полтора от меня, а потом потерял сознание, меня фельдшер с сержантом вытащили.

В конце концов мы оказались вблизи Сталинграда. Командир дивизиона с одной батареей поехал вперед, в район поселка Рынок, а мне, поскольку я был самый обстрелянный комбат, сказал выдвигаться через 2 часа с двумя оставшимися батареями. И вот я еду, поднимаюсь на горку и слышу – мелкокалиберные пушки стреляют. А комдив мне говорил, что до немцев минимум 15 км, и я думал, что они не могли за 2 часа появиться. Я остановился, колонну оставил, а сам поехал влево, на хутор Ерзовка. Еду на автомашине, нас всего 4 человека было, все спокойно. Тут из здания правления колхоза выходит женщина, я у нее спрашиваю: «Кто стреляет?» «Да это здесь бомбят». Но я же артиллерист, я знаю, что от бомб звук другой. Ну она мне указала дорогу, дескать: «Езжай туда, там высотка будет, мельница, там и осмотришься». Я с полкилометра проехал, вижу – мельница, а около мельницы пара танков и солдаты. Мне и в голову не пришло, что это немцы, и я ехал дальше. И вдруг увидел крест на танке… Я водителю: «Немедленно поворачивай», он машину развернул, а немцы шампанское пьют, ну как же, они к Волге вышли. Увидели машину, дали несколько очередей из автомата, но не погнались.

Я вернулся, только увел колонну, как немцы стали бомбить именно тот район, где колонна до этого находилась. После этого я стал выполнять обязанности командира дивизиона, он же вперед уехал и пропал. До 31 декабря 1942 года я находился в Сталинграде, а потом меня опять вызвали в Москву. В Москве я был назначен командиром разведки вновь формирующейся бригады.

Из Москвы нашу бригаду направили на Курскую дугу. Потом мы освобождали Ельню, Смоленск, всю Белоруссию. Причем там случай был. Наша бригада считалась резервом командующего фронта, и я, как начальник разведки бригады, часто контактировал с командующими гвардейскими минометными частями фронта. Он посмотрел, как исполняю свои обязанности, и через 8 месяцев вызвал меня к себе, в штаб армейской группы, тоже направил начальником разведки. Начались бои за Белоруссию, во время которых убили помощника начальника штаба армейской группы, и на меня взвалили и разведку, и оперативную работу.

У нас там было 5 полков и пара бригад, и надо было со всеми поддерживать связь, решать задачи, как их использовать. Я недели две так поработал, а потом меня вызывает командующий и говорит: «Мы решили тебя оставить на оперативной работе, старшим помощником начальника штаба». Я стал начальником оперативного отделения, а это уже полковничья должность.

В этой должности я работал 8 месяцев, участвовал в освобождении Белоруссии, части Прибалтики, а потом наши части гвардейские минометные из резерва Верховного главного командования переподчинили командующему артиллерии фронта, и командующий гвардейскими минометными частями стал заместителем командующего артиллерии фронта. Мне предлагали должность начальника штаба полка или бригады, но штабная работа мне надоела, и я попросил назначить меня командиром дивизиона. Командиром дивизиона я освобождал Литву, штурмовал Восточную Пруссию – вот там тяжелые снаряды пригодились, у немцев укрепления были – стены метр толщиной. Наша бригада была фронтового подчинения, и в Восточной Пруссии был случай, когда я со своим дивизионом за 7 дней побывал в 6 армиях. После Кенигсберга мы пошли на Пиллау, сейчас это Балтийск, и там закончили войну.

Последний залп мы дали в Пиллау, а потом нас перевели поближе к Кенигсбергу, мы размещались за 40 км от Кенигсберга. Там я и встретил Победу. У меня в машине приемник был, я 8 мая, часов в 10–11 вечера, залез в машину, включил приемник и попал на Болгарию, а болгарский язык похож на русский. И я слышу, говорят, что подписан акт о капитуляции. Я из машины выхожу и разряжаю пистолет в небо. Ко мне подбежали, поинтересовались, что случилось, и я сказал, что победа. Что дальше творилось… Раз командир стрельнул, сказал, что Победа… Там такая стрельба началась. Мы прыгали, друг друга похлопывали, радовались, что мы живы.

В Германии мы пробыли месяц, и вдруг наш дивизион подняли по тревоге и отправили на немедленную погрузку. Я-то думал, что война закончилась, все нормально, только учеба осталась, а тут по тревоге погрузили на эшелон и отправили в сторону Москвы. Не доезжая до Москвы, мы оказались в Мичуринске, а оттуда поехали в сторону Алма-Аты. А уже из Алма-Аты, по Турксибу, мы прибыли в Читу, на войну с Японией. Если так посчитать – нас тогда лишних 3000 километров прокатили.

Спасибо, Леонид Андреевич. Еще несколько вопросов. В училище вы принимали участие в тушении пожаров и борьбе с зажигалками, а вообще немецкая авиация сильно Москву бомбила?

Если сравнить со Сталинградом или Курском – нет. Основной вред был в первые налеты. Особенно опасны были зажигательные бомбы. Паровое отопление не везде было, было много дровяных, угольных складов, да еще и дома деревянные были. Поэтому, когда немцы стали бросать зажигалки, пожары в первые дни были сильнейшие. Сперва не знали, как с зажигалками бороться.

Какой средний возраст солдат был?

Вначале были молодые, моряки, военнослужащие войск НКВД. Отбор к нам строжайший был, на каждого можно было положиться. Потом уже и постарше пошли, 45–50 лет, да и отбор вроде как попроще стал.

Я когда дивизионом командовал, у меня начальник химической службы, старший лейтенант был, так он мне как-то рассказал, что до войны был бандитом на железной дороге Москва – Адлер. Я деталей не знаю, но претензий к нему у меня никаких не было. Когда мы ехали в Японию, у меня четверо бойцов сбежали, на стоянке пол проломили, выбрались из вагона и прикинулись, что дрова пилят. Я и послал начальника химслужбы вытащить их, он же железнодорожные правила знал, знал все ходы-выходы. Не знаю как, но он ребят вытащил, и уже в Чите они меня догнали.

А национальный состав какой был?

Очень разнообразный. Процентов 50 были нерусские – буряты, чуваши и так далее.

Никаких проблем на национальном вопросе не было?

Нет. Воевали все одинаково, все были друзья, не было мысли, что кто-то какой-то национальности.

Встречаются упоминания, что под Москвой «катюши» применяли зажигательные снаряды. Это так?

Да. Осколочно-зажигательные снаряды. Немцы дрожали от них. Там, помимо осколочных ранений, все выжигало и раны не заживали.

Какие основные цели для «катюш» были под Москвой?

Главная наша задача – уничтожать все дома, склады и прочее. Тогда был издан приказ – при отступлении все эвакуировать или уничтожать. Очень жестокий приказ. Ничего нельзя было оставлять немцам, но большая часть населения не эвакуировалась. А оставалась, а нас заставляли стрелять по сооружениям, где еще можно жить, или, если колхоз не успел зерно эвакуировать – значит, надо было стрелять по этим домам, складам, чтобы сжечь.

Вы стреляли по домам, а как было с боеприпасами?

У нас особых проблем не было. На «катюши» чуть ли не 50 заводов работало. У нас снаряды были, а вот у ствольной артиллерии были проблемы.

С тяжелой артиллерией вообще сложно было, чтобы везти ту же пушку-гаубицу, нужен трактор, горючее для него, а с горючим плохо было. В обороне им снарядов давали – 1–3 на пушку, а только для пристрелки требуется минимум пара снарядов. Для того чтобы попасть, нужно захватить цель в вилку, а потом уже третьим снарядом бить, а у них всего было 1–3 снаряда на пушку… Вот это трагедия была.

Встречается упоминание, что во время войны «катюши» минировали. Это так?

Да. Был ящик 25 килограммов тола, а иногда туда все 50 клали. Ставился он сзади кабины водителя, там скамейка была, на которой расчет ехал, а под скамейкой взрывчатка.

1941–1942 год, немцы у Москвы, у Сталинграда, на Кавказе не было ощущения, что страна погибла?

У меня не было, потому что я был настроен как военнослужащий, защитник, патриот. Но патриотизм мой иссяк, когда я видел, как нас встречали после Японии. Мы когда из Маньчжурии вернулись, три дня стояли на станции без внимания, никто не встречал. Чувство было отвратное.

В 1942 году был издан приказ № 227 «Ни шагу назад». Вы с ним сталкивались?

Да. Слишком жестокий приказ был, но, с точки зрения той обстановки, может, и необходимый. Был случай в Сталинграде. Я шел с наблюдательного пункта, нас, артиллеристов, не задерживали, и вдруг я заметил одного солдата с винтовкой, который шел метрах в 300–400 впереди меня. Он шел с винтовкой со штыком. Там какая-то ложбинка была, и он из виду пропал. А когда я до этой ложбинки дошел – вижу 6 солдат стоят и офицер, и этот солдат, который передо мной шел, стоял на коленях. Я только поравнялся с ними, а ему пулю в голову и еще выстрел. Когда я прошел, меня заколотило так, потому что живой человек, никем не судим… Такой вот пример жестокости, поэтому я не знаю – прав этот приказ или не прав…

Выполнение этого приказа обеспечивал особый отдел – Смерш. Кроме того – у вас секретная часть. Какое отношение к Смершу было на фронте?

По-разному. В бригаде были особисты, приходили ко мне, выпивали. Я в их работу не вмешивался. А какая у них работа – я только догадывался, меня это не касалось.

Как на фронте относились к замполитам?

По-разному. Ненавистных в бою стреляли, пуля-то летит дура, кто знает, чья она…

У меня два замполита были. Первый – доцент Одесского университет по политэкономии. Мы с ним в одной машине жили, хороший человек. Второй… Когда поехал на войну с Японией, я другой дивизион принял. Так замполитом был бывший секретарь райкома, он дружил с начальником политотдела бригады. Так вот, и тот и другой – они боялись на передовую ходить. Вызываешь, не в приказном, дескать: «Приходи, посмотрим», обязательно занят. Это много характеризует.

Первоначально у вас были ЗИСы, а «студебеккеры» ваша часть получала?

Да. Прекрасные машины, по сравнению с ЗИСом – в 100 раз лучше.

Вообще, мы дружили с Америкой и Англией, и надо быть им благодарным за помощь, а у нас до сих пор молчат и говорят, что они враги. А они нам колоссально помогали. Мы американскую свиную тушенку ели не только во время войны, но и после. Причем не только солдаты ели, но и мирное население.

А вообще как на фронте кормили?

Нормально. Только на Северо-Западном фронте, в «коридоре смерти» – там сложнее было. Продовольствие было, но его невозможно было доставить. Помню, у нас в дивизионе бочка водки на 100 литров была, там сперва часовой стоял, а потом, когда голодуха была, часового сняли и никто не подходил. Если бы человек выпил 100 грамм – он бы умер. Такой голод был, что человек в сознании не возьмет водки.

Мы там в поле ходили, картошку искали, хоть мороженую, чтобы хоть оладушек сделать. Там случай был, я одному солдату свои шерстяные брюки отдал. Он убил тетерку, а мне так есть хотелось… Я мог ему приказать, но мне стыдно было, он же такой же голодный, как и я… И я отдал ему свои офицерские шерстяные брюки: «Возьми, но дай мне поесть»…

А 100 грамм выдавали на фронте?

Обычно выдавали перед боем.

Как часто мылись на фронте?

В 90 случаях из 100 мылись перед боем. И меняли белье. Но регулярно мыться не получалось. Вша нас поедом ела. Утюгом когда белье и форму гладишь – гниды аж трещали.

А как со вшами боролись?

Прожаривали. Накаляли специальные баки и в них прожаривали.

Женщины в части были?

Сперва нет. В 1944–1945 годах стали появляться.

Какое отношение было к немцам?

Противник есть противник, враг есть враг. Но когда его в плен взяли – должно быть отношение как к человеку. Был у меня случай, когда я был начальником разведки, взяли 6 пленных, радистов, с рациями. Пятеро быстро поняли, куда попали, а один, молодой лет 18 – патриот своего рейха. Офицер проходит – он вскакивает: «Хайль Гитлер!» Я его назвал политический волчонок, он не понимает, куда он попал, не понимал, что у нас эта пропаганда не пройдет, там же люди старше его были. И вот так он часов 6 прыгал. На него сперва не обращали внимания, а потом одному надоело, и он его убил. Но не из ненависти, а надоел.

А какое отношение было к местному населению в Прибалтике и Восточной Пруссии? Как вы относились к местному населению?

В Восточной Пруссии нам сразу сказали: «Ничего не трогайте. Это все наше будет». Нельзя мародерничать, разрушать.

А в Прибалтике местное население к нам плохо относилось. Причем не только в Прибалтике. На Северо-Западном фронте был такой случай – наши советские граждане, колхозники. Им немцы вроде как поддержку оказывали, бревна давали, лошадей колхозных, чтобы они дома строили. А тогда мы как раз голодали. Еду у местного населения попросишь – не давали. Говорят: «Немцы нам давали, а вы берете»…

Нас как-то погнали, я впереди колонны еду, стою на подножке машины. Вижу в лесочке старика с бородой в шапке, а на шапке красная ленточка, так партизаны себя отмечали. Я обрадовался, а потом присмотрелся – он по мне из автомата очередь дал, хорошо, что упреждающе, по капоту машины. Я вижу, что этот паразит пули в меня пускает, захлопнул дверь, сел. Водитель не знает, то ли убитый я, то ли нет, а у меня все оборвалось. По мне наш стрелял… «Вы отбираете у нас жилье, а немцы дают»… И в Прибалтике немцы многих подкупили, и там много сторонников немцев стало. А наши не могли такую помощь давать, бедные были.

Когда вы узнали, что едете в Японию, какое ощущение было?

Когда на Дальний Восток ехали, мне пришлось один вагон выделить. Я тогда человек 40–50 арестовал, люди поняли, что мы на войну едем, не отдыхать.

Последний вопрос: как во время войны относились к Сталину?

Уважали. Сейчас забывают о его роли. Один только штрих – во время войны цены на хлеб и продовольствие держались на одном уровне, не было никаких повышений. А когда война окончилась, Сталин 9 лет подряд снижал цены, каждый год. Эти детали не надо забывать.

Спасибо, Леонид Андреевич.

Интервью и лит. обработка. Н. Аничкин

Я родился 7 февраля 1924 года в деревне Батулино Талдомского района Московской области. Отец у меня был пожарником, а мать работала на заводе. В 1937 году моего отца арестовали, и мне пришлось пойти работать. В 1940 году я окончил 7 классов и уехал в Москву, к своей тетке, младшей сестре отца. Ее муж работал на заводе, а потом взяли его в МГБ. Он меня устроил на Московский кислородный завод автогеностроения медником.

Поскольку он работал в МГБ, то домой он приезжал поздно и всегда мне говорил: «Саша, гуляй, не стесняйся», – я жил с ними, у меня была своя большая, 22 метра, комната. В апреле 1941 года дядю направили в командировку в Ригу. 21 июня он вернулся из командировки. Вечером мы собрались за столом, песни пели. Утром он встал и попросил сходить меня в магазин. Я сходил в магазин и на рынок, и тут по радио началось выступление Молотова. Сразу началась паника, а по Варшавскому шоссе было много военных штабов, и, наверное, военных вызвали в свои части, они ехали, все с сигналами, а народ разбежался по магазинам. Я пришел домой, а дядя поехал в свой наркомат. Его опять обратно в Ригу, а ночью 27 июня он вернулся, весь грязный. До Риги он так и не доехал, сумел добраться только до Минска. После возвращения его направили в Куйбышев, куда он уехал с семьей, и я остался один.

После начала войны я продолжал работать на заводе и одновременно вступил в пожарную охрану, в случае воздушной тревоги мы занимали места на крышах, чтобы сбрасывать зажигалки.

Наш завод вырабатывал кислород, которым снабжал всю страну. Однажды, во время бомбежки, у нас на заводе возник пожар, и огонь подбирался к складу с баллонами с кислородом, а взрыв одного баллона – это взрыв килограмма взрывчатки. Кроме того, загорелся газовый цех. Я влетел в цех, газ пережал, а потом побежал тушить склады, в том числе те, на которых хранились бутылки с кислотой. Ну и пока тушили пожар, некоторые бутылки лопнули и меня обожгло кислотой.

16 октября в Москве началась паника. Москвичи бежали по Горьковскому шоссе, гнали скотину, у кого машины были, пытались уехать на машинах.

Наш завод был эвакуирован, однако я со своей бригадой остался в Москве. Сперва мы просто охраняли завод, а потом стали варить противотанковые ежи. Также на нашем заводе было развернуто производство автоматов и гранат.

Правда, еще до этого я хотел уйти в партизаны. Я с двумя друзьями приехал в свою деревню, три дня там прожили, а потом нас заметил комендант и хотел направить на трудовой фронт, но мы сумели убежать и вернуться в Москву, на завод.

В июне 1942 года меня призвали в армию и направили в Ленинград. В Ленинграде я пробыл 2 месяца, а потом меня направили в лагерь под Йошкар-Олу. Там мы пробыли месяц. Кормили там ужасно. Приехали мы туда на праздник, и вроде нормально было. А потом началось… Мы после занятий приходили и даже в столовую не могли идти.

Из лагерей нас направили в Москву и разместили в Октябрьских казармах. Тогда там формировались дивизионы «катюш», и я попал в такой дивизион, командиром расчета боевой установки М-30/31. К нам в казармы пришел такой майор или полковник. Смотрит на нас и говорит: «Куда мне вас девать? Вас кормить 3 месяца надо!» А потом прошел вдоль строя и каждого в грудь толкал. Устоял – отойди, упал – не подходишь. Те, кто устоял, попали в дивизион и остались в Октябрьских казармах, а непрошедших увезли куда-то в другое место.

Кроме нашего дивизиона, в Москве было еще 3 дивизиона, и вот эти 4 дивизиона были объединены в бригаду, и осенью 1942 года бригаду направили на Западный фронт, к Жукову.

Наша бригада освобождала Калужскую область, Орловскую область, Белгород, Смоленск, Ржев. Дошла до Орши. С ходу мы взять Оршу не смогли, у немцев была мощная авиация, они получили подкрепление. Но ко второму наступлению мы здорово подготовились. К нам поступило пополнение, ребята 1925 года.

Огневые позиции нашей бригады размещались справа и слева от дороги, и вот когда наша пехота, в первую очередь штрафники, ворвались в Оршу, то там они и завязли. Подкрепления не было, наши танки подбили, а немцы нанесли удар по позициям нашей бригады. В результате этого обстрела было разбито много машин, погибло много солдат, и нашу бригаду отправили в Москву на формировку.

В ноябре 1943 года мы приехали в Балашиху. Мы получали пополнение и готовились. Пробыли мы там до февраля 1944 года, получили новые машины, рамы, а потом нас отправили в Кандалакшу.

Приехали туда, а там везде сопки, леса. Неделю мы ждали, пока нам расчистят дорогу, после чего выехали на огневые позиции. За ночь оборудовали позиции, притащили туда боеприпасы, зарядили и замаскировали установки и легли отдыхать. Рядом с нами офицеры были, у них палатка трофейная была, а мы тут разговорились, кто как в Москве отдыхал. А утром команда: «Сняться с огневых!» Ну что, мы начали разряжать установки, чтобы отвезти снаряды, нам дали лошадей.

Батарея с позиций снялась, а я остался, проверил огневые, взял всякую мелочь, которую ребята забыли, и поехал в тыл. Вдруг летят штук 6 самолетов. Я лошадь бросил и под камень, а в это время начальник штаба и замполит решили отметить день рождения в той самой трофейной палатке. Ну и палатку разбило… Меня из-за камня выкинуло, я метров на 150 отлетел. Очухался, гляжу – все черно… Все наши огневые разбиты… Я стал выползать и наткнулся на начальника штаба, он в живот был ранен. Он мне все говорил: «Бубнов, пристрели меня». А я говорю: «Товарищ капитан, будете живы». Я его как-то до дороги дотащил, а там погрузил на сани, и его отправили в госпиталь. В результате этой бомбежки погибло человек 50.

Потом нам прислали пополнение, и с Кандалакши нашу бригаду перебросили на Петрозаводск, там готовилось наступление. Наша бригада участвовала в освобождении Карелии, а когда мы подошли к норвежской границе, нас дальше не пустили. Мы какое-то время еще пробыли там, ездили в Мурманск разгружать пароходы, а потом нашу бригаду опять отвели в Москву.

Разместились мы в Люберцах. Там мы получили новые установки, уже на машинах. Причем сперва мы получили рамы, а машины в Ярославле задержались. Потом они пришли, и мы монтировали на них рамы. Пока получали машины, у нас шли разговоры. Все понимали, что мы снова на фронт поедем, но говорили: «Если влево поедете – то в Японию поедете, а если прямо – то на Западный фронт». В конце концов, мы получили машины, пополнение, погрузились в эшелон и отправились на запад, в Польшу.

В Польшу мы прибыли к Новому году, тогда как раз Висло-Одерская операция готовилась. В это время пришел приказ направить меня в офицерское училище. Но я сам не пошел, потому что боялся, что копнут, узнают про арест отца, и я послал своего наводчика.

Мы были на 1-м Белорусском фронте, которым тогда командовал Жуков, и он приезжал на позиции нашей бригады. Во время наступления мы прошли Польшу, вышли к Одеру и остановились, западнее Кенигсберга немцы смогли задержать наши войска, и нам приказали оказать им помощь. Какое-то время пробыли там, а потом нас опять на Одер вернули. Там тогда столько войск собралось, чувствовалась подготовка.

В конце концов мы перешли в наступление. Причем, что интересно, мы обычно на рассвете залп давали, а тут ночью. Жуков придумал хитрость с прожекторами. Мы дали залп, а потом включились прожектора, немцев ослепили, и мы пошли. 1 мая 1945 года мы были уже в Берлине. Последний залп мы дали в 2 часа ночи по Рейхстагу. Приехали, дали зал, а утром все закончилось, немецкий гарнизон капитулировал.

3 дня пленные шли, а на 4-й нас по тревоге подняли и на станцию, грузиться в Японию. Простояли мы там до 9 мая и в Японию так и не поехали, остались служить в Германии. Сперва мы близ Франкфурта-на-Одере стояли, а потом, в сентябре, нас перебросили в Бранденбург. Тут началась демобилизация, из армии увольнялись старшие возраста, и некоторые части расформировывались. Попала под расформирование и наша 25-я отдельная гвардейская ордена Суворова, ордена Кутузова, тяжелая минометная бригада. Меня и еще 10 человек перевели в Особую бригаду, которая была сформирована на базе 92-го минометного полка. Эта бригада занималась ракетами ФАУ-1 и ФАУ-2, которые мы у немцев захватили. В задачу солдат входила переброска этих ракет и оборудование пусковых столов. В Германии мы произвели два залпа. Один удался, а второй нет, ракету пришлось расстрелять. К нам еще Королев приезжал, несколько ракет в Москву увез. Так я и продолжал служить в Германии до демобилизации в 1948 году.

Спасибо, Александр Михайлович. Еще несколько вопросов. Когда вы узнали о начале войны – какое было ощущение: что война будет быстрой и победоносной или было ощущение, что война будет тяжелой?

Тяжелой. Потому что техника у нас была не та, тяжелая промышленность, станкостроение хуже немецких работали.

Многие ветераны вспоминают, что в начале войны молодые люди непризывного возраста шли в военкомат с просьбой отправить их на фронт. Вы с этим сталкивались?

Да. Я сразу же пошел в военкомат, но меня направили не на фронт, а в штаб пожарной охраны.

В пожарной охране у вас какое-то оборудование было?

Ничего не было у нас. А на заводе – ну обычный пожарный щит на каждом посту был.

Немецкая авиация сильно Москву бомбила?

Сильно. Особенно сильно бомбили Ленинградское шоссе.

Александр Михайлович, в 1942 году вы попали в Ленинград. Не могли бы сравнить паек мирного населения Ленинграда и войск?

Паек был одинаковый. Когда нас привезли, нам выдавали три сухаря и 70 грамм селедки. И все.

Когда вы попали в лагеря, не было отношения к постоянному составу, что они там окопались, чтобы на фронт не попасть?

Нет.

В гвардейских минометах вы попали на установку БМ-30/31?

Да. Такая рама на 4 снаряда. Поднималась градусов на 35–40 и так стреляли.

Первоначально мы стояли прямо за пехотой. Снаряд М-30, который тогда у нас был, бил всего на 1600 метров. Мы ночью сзади пехоты установки ставили и маскировали. Команда и залп.

Позже к нам стали поступать снаряды М-31, они уже до 6 км били, и нас уже во втором эшелоне стали размещать.

Машины у вас в бригаде были?

Да, ЗИЛ-5. Они предназначались для перевозки снарядов, рам. К передовой машины не подходили и, когда у нас М-30 были, мы километра 3–4 на плечах снаряды тащили.

Встречается упоминание, что немцы открывали сильный ответный огонь по позициям «катюш».

А как же, открывали. Но особых потерь у нас не было. Во время артподготовки мы давали первый залп, потом подключалась ствольная артиллерия, а мы перезаряжали установки и еще залп. И так всю артподготовку, а она часа 2 длилась.

Сколько человек в расчете?

Семь. Командир, наводчик, четыре заряжающих и водитель.

Какой был средний возраст расчета?

Ровесники. Может, на 2–3 года постарше.

А национальный состав?

Все были, и казаки были, и татары, и евреи, всякие.

Я встречал оценку солдат-азиатов, что они не очень хорошо воевали? Вот как ваша оценка?

Все рвались защитить родину.

У вашего расчета какое было личное вооружение?

Карабин или автомат.

Приходилось личное оружие применять?

Нет. Куда их применять. Они только мешали, и мы их снимали. Один раз случай был. Мы работали, карабины сняли, и тут тревога. Кто-то побежал, все оружие на машину побросал и уехал. Я к старшине приехал, говорю: «Давай меня на передний край. Надо же что-то искать, заменить».

За утерю оружия наказывали?

Конечно. Я потому и просился на передний край, чтобы заменить карабин. Нашел там, мне старшина номер переписал. А в конце войны мы обзавелись немецкими автоматами.

Перед Висло-Одерской операцией вы получили установки на машинах. Какие это машины были?

«Студебеккеры». Они по сравнению с нашими – небо и земля. У нас до этого ЗИЛ-5 были, так у нее проходимость никакая. Ее, чтобы вытащить из грязи, – танк нужен.

Встречается упоминание, что мобильные установки минировали. Это так?

Первое время, когда только появились, да, минировали. В случае чего подрывали. Но у нас этого уже не было.

Садились в машину и ехали. Когда машина готова – брезент собирается, поступает команда – градус такой-то, поворот. Устанавливаешь все это, садишься в кабину и открываешь огонь. Я водителя выгонял, лучше уж одному погибнуть.

Какие-нибудь ЧП с машинами в бригаде были?

Да. Иной раз смотришь – снаряд не пошел. У нас в бригаде так двое погибли. Снаряд не сошел, а пульт не выключили. Ребята подбежали посмотреть, а тут двигатель сработал, они и сгорели. У нас два случая таких было.

Как бригада действовала в Берлине? Это же город, там «катюше» трудно развернуться.

По-разному. И с машин били, а случалось, снаряды просто затаскивали в окна. Закрепляли и били.

Даже без рам?

Да. Без всего. Прикрепляли к снаряду бикфордов шнур и поджигали его.

3 мая ваша бригада получила приказ готовиться к отправке в Японию. Какое ощущение было? Война кончается, а вы снова на войну.

Старались не думать. Заниматься своим делом.

Мы вообще старались не думать, что в любой момент можем погибнуть.

Александр Михайлович, вас призвали в 1942 году. В июле 1942 года был выпущен приказ № 227 «Ни шагу назад». Вы о нем знали?

Нет.

Под Кандалакшей в вашей бригаде погиб замполит. А вообще, на передовой вы часто замполитов видели? Как к ним относились?

Тот, что погиб, он никогда на передовой не был. Начальник штаба к нам приезжал. Огневые осматривал, распределял секторы стрельбы, а замполита мы не видели. Только вот первый раз приехал и погиб.

А другие офицеры, замполиты?

У нас офицеры были как отцы. Ну и побаивались они. Если солдаты тебя невзлюбят, могут ведь и кокнуть незаметно. Так что все офицеры относились к нам уважительно.

А со Смершем сталкивались? У вас же отец был репрессирован, а вы служили в секретной части.

Сталкивался. Мы тогда до Орши дошли, ко мне дневальный прибегает, говорит, вас в Смерш вызывают. Я сразу понял, что он про отца докопался. Пришел, а он мне говорит: «Ну садись, давай чайку. Ну как у тебя». Я отвечаю, что все нормально. И мне: «А у вас родители где?» «Мать в деревне, брат, сестра, а отец в 40-м году умер». «Как умер?» «Не знаю. Мне мать сказала умер». «Нет, он у вас не умер, он арестован». «Не знаю, мне мать сказала, что умер в 40-м году, перед войной». «Давай со мной в контакте работать», ну то есть стукачом. Я думаю – нет. Он мне говорит: «Я тебя пошлю учиться», – а я ни в какую, так и не дал согласия. В Кандалакше он меня вызывает: «Ты не информируешь, я тебя в разведку направлю!» Я говорю: «Пожалуйста. Я с вами в любую разведку пойду». Больше он меня не вызывал, но награды стал зажимать.

Вам награды зажимали, а как вообще награждали?

В первую очередь давали офицерам, нам что останется, чаще всего «За отвагу», «За боевые заслуги». С наградами у нас туго было. Да оно и сейчас так же.

Как вас кормили? В блокадном Ленинграде, понятно, плохо. В лагерях тоже плохо, а когда в гвардейские минометы попали – как кормили?

Когда в Октябрьские казармы попали – вот тут нас кормили! Сам начальник приходил, проверял, чтобы ложка стояла. Приходил и на завтрак, и на обед.

А на фронте как кормили?

Хорошо. На переднем крае не очень, днем-то кухню не доставишь, только ночью. А так хорошо.

А 100 грамм выдавали?

Перед боем.

Как вы на фронте мылись?

Первое время у нас бань не было. Позже уже к нам приезжали армейские бани, машины для прожарки одежды. А в Москве у нас как-то такая прожарка сгорела, и вся одежда в ней. Кто-то, наверное, спички в кармане забыл. А летом – если была река, в реке мылись.

Женщины в бригаде были?

Были, санитарки.

А какое было отношение к ним, были ли на фронте романы?

Были. У нас, солдат, не было, а офицеры – другое дело. Но потом пошел разврат, неприятности, и комбриг отправил их.

На фронте вы деньги видели?

Нет. У нас был оклад 15–20 рублей, мы на оборонный займ подписывались. Табак нам выдавали. На фронте деньги куда девать? А после войны служил в Германии – там оклад хороший был, сто с лишним рублей. Кроме того, за награды платили. Я деньги на книжку клал.

В Германии платили в рублях или в марках?

В марках, а потом обменивали.

Ваша бригада прошла Польшу и Германию. Какое было отношение к местному населению и как местное население относилось к вам?

Первое время все боялись. Идешь, смотришь – они в переулке собираются, подходишь к ним, а они уходят и не найдешь их. А потом стали приходить на кухню, есть.

А в Польше как местное население относилось?

Там хуже, там бандеры. Там очень опасно было.

Мародерство было?

Было. Но у нас поменьше. У нас очень строгий приказ был: за мародерство – расстрел на месте. Но трофеи брали. Мы в Германии первое время своей кухней не питались. Только трофеями. У немцев в подвалах банки с едой, дашь немцу покушать, не отравлено ли, а потом сами ели.

В Германии было разрешено отсылать домой посылки. Вы их посылали?

Да. Я две посылки своему дяде отослал.

Достаточно долгое время вы воевали под командованием Жукова. Как вы его оцениваете?

Если бы не Жуков – нам победы не видать. Он строгий был, наказывал, но он нас очень жалел и берег. Мы все гордились, что у Жукова воевали.

Интервью А. Драбкин

Лит. обработка Н. Аничкин

Я родился 10 января 1921 года во Владимирской области, вблизи древнего города Муром. Учился в начальной школе в деревне, а в средней школе уже в самом Муроме, в школе номер 5.

Окончив 8 классов, я поехал в Москву и поступил в техникум, но проучился всего два года. В 1938 году молодежь призывали идти в артиллерию, авиацию. Я готовился в авиацию, даже несколько раз прыгал с вышки, а вот с самолета прыгнуть не удалось, хотя я к этому готовился. Но к нам в техникум как-то приехал артиллерист, которому удалось убедить меня поступать в Рязанское артиллерийское училище. Осенью 1940 года я, по первому разряду, окончил училище и был направлен в 360-й полк резерва Верховного командования. Мы с моим другом Володей Рогозиным попали в первую учебную батарею. Что характерно, она была укомплектована лицами, которые имели в свое время отсрочку для обучения, но тут, по приказу министра обороны, для восполнения потерь командного состава, в том числе младшего, были призваны и люди с высшим образованием, так что в батарее 50 % было с высшим образованием, 50 % с законченным средним образованием, даже два кандидата наук было: Шульберг, кандидат наук и доцент астрономии Одесской обсерватории, и Ларин, который был кандидатом исторических наук. Так что мы не только учили их артиллерийскому делу, но и учились у них. Я был групповод по марксистско-ленинской подготовке, а тут такой исторический муж. Так я без разрешения замполита поручал Ларину читать лекции. Он такие подробности рассказывал, о которых я даже не слышал.

Через год мы должны были выпустить их командирами, но, к сожалению, началась война, и мы не сумели их выпустить.

Надо сказать, что мы чувствовали приближение войны, чувствовали, что обстановка накаляется, но в какой-то степени нас успокоил Договор о ненападении 1939 года.

В учебной батарее мы тщательно изучали опыт войны Германии с Францией, с Англией, делали выводы.

Для нас война началась уже 22 июня, мы тогда находились в лагерях, в 70 километрах от нашей границы, но о войне мы услышали только в 12 часов, когда по радио выступил Молотов, потому что немецкие диверсанты сумели нарушить нашу связь со штабом округа.

В лагере я был на должности заместителя командира батареи, и вот 22 июня меня, после завтрака, вызывает командир батареи и дает мне указание провести соревнования по кроссу между взводами. Мы побежали три с половиной километра до озера. Добежали до финиша и получили команду: срочно вернуться. В 12.00 все собрались в полевом клубе и вот только тогда узнали о начале войны.

Собрали митинг, на котором выступали наши офицеры, солдаты. Надо сказать, в то время доктрина была выражена еще Ворошиловым – малой кровью на территории противника, в таком вот ключе и выступали. Наш замполит закончил свое выступление призывом: «Да здравствует берлинское пиво!!!» Я никогда этого не забуду.

После митинга командир нашего полка, очень солидный полковник, таким зычным голосом: «А теперь слушай мою команду – боевая тревога! Всем выйти в запасные районы сосредоточения».

К 14 часам боевые подразделения нашего полка, в том числе моя батарея, входившая в 1-й дивизион, которым командовал Герой Советского Союза капитан Большаков, вышли в запасные районы сосредоточения. А там кругом лес был, мы только вышли, начали маскировку и вдруг видим – над нами пролетели немецкие самолеты и начали бомбить наш лагерь, а там еще тыловики находились, они не успели выйти. Мы только и видели, как наши палатки поднимаются и летят в воздух!

С началом темноты мы пошли вперед, а утром 24 июня развернулись на позициях и открыли огонь.

В течение целого месяца мы сдерживали противника, правда, отступая с рубежа на рубеж, а в середине июля немцам удалось окружить наш корпус. Тогда тяжелый бой был, мне пришлось даже перейти на наблюдательный пункт, командир батареи был тяжело ранен, и там осталось два неопытных офицера, но когда нас окружили, командир дивизиона приказал мне и командиру третьей батареи вернуться к огневикам, там основная масса людей и боевой части, а я, говорит, возглавлю взводы управления.

Я направился на огневые позиции, а немцы в это время как раз их бомбили, в результате, когда я прибыл, все были в траншеях, укрытые и потерь практически не понесли, только один младший лейтенант, командир второго взвода, с группой решил уйти из-под бомбежки, и вроде того, как самостоятельно выйти из окружения.

Когда бомбежка прекратилась, я скомандовал: «По машинам!», чтобы ехать вперед, мы готовились к прорыву из окружения. Все заняли свои места, а одного младшего лейтенанта нет. Кричали, стучали, и я принял решение – командиру третьей батареи возглавить нашу армаду, а я останусь искать лейтенанта. Я на быстроходном тракторе долго его искал, до тех пор пока меня не встретил командир батальона прикрытия, Ковалев, мы потом с ним из окружения выходили. Он говорит: «Лейтенант, вы что тут делаете?» Я ему объяснил и он мне: «Я ваших людей не видел. Прошу вас, идти вперед, либо я могу плохо о вас подумать». Никогда не забуду его слова.

Я был вынужден сесть на трактор и – вперед. Подъезжаю к деревне, а оттуда возвращаются две бронемашины. Мы на перекрестке встретились, и мне говорят, что немцы проход закрыли. Мы решили обходным маршрутом, по лесным дорогам выйти к своим. Так и поехали. По пути встретили медсанбат, четыре машины, там легкораненых был целый взвод, а у меня у трактора прицеп был, и я их посадил в свой прицеп.

Остановились, когда у меня закончилась карта. У нас в колонне старший лейтенант-танкист был, мы к нему подошли, а он и говорит: «Лейтенант, у вас карта есть?» «Есть. Но она закончилась». И у него закончилась. Решили, раз дорога идет на восток, то и нам туда.

Я замыкающим был и вот, только я подошел к своему трактору, как по нам немцы открыли интенсивный огонь, мы в засаду попали, правда, непонятно, почему они не стреляли, когда все командиры собрались на совещание. Мои легкораненые, под прикрытием бронемашин, побежали вперед, а я остался с разведчиками и трактористом. Смотрю, справа и слева к нам бегут немцы, некоторые мои солдаты уже подняли руки, немцы их шуруют, а у меня даже мысли не было сдаться в плен, я даже не представлял, что это такое. Я приказал разведчику: «Гранаты к бою!», и он по левой группе нанес удар, а я по правой. Немцы залегли, и мы решили бежать.

За мной два немца погнались, они по портупее поняли, что я командир, и хотели меня захватить, но я физически крепким был и сумел обмануть их своими маневрами. Затаился, они пробежали мимо, а тут уже темнота наступила.

На другой день я вышел к широкому оврагу, который шел на восток, и решил, что по нему наши выходили. Пошел через него, и через какое-то время меня остановили: «Стой, кто идет?!» Я представился. Оказалось, это остатки батальона прикрытия Ковалева. И мой разведчик был там, он решил отвлечь на себя немцев, но они побежали за мной, а разведчик вышел на эти остатки. И вот с этим батальоном, 60 человек, прошлись рейдом по тылам врага, нападая на отдельные гарнизоны. Один раз мы захватили батарею, которая занималась огневой подготовкой. Смотрим, на опушке леса 4 орудия, и решили внезапно напасть на них из леса. Большинство перебили, ну, некоторые убежали. А в батальоне, кроме меня, еще артиллеристы были, и я использовал все имеющиеся у меня снаряды по большому населенному пункту. Стреляли до тех пор, пока из этого населенного пункта в нашу сторону пошла колонна бронемашин, тогда мы решили ретироваться. Мы взорвали эти орудия и начали отступать. Немцы нас преследовали, по-моему, дня полтора, а потом мы от них оторвались.

Один раз, когда я в передовом дозоре был, мы входили в большой населенный пункт. Там дорога, смотрю, на дороге две повозки и три фрица сидят, курят. Почему они там остановились, не знаю… Мы подкрались к ним и своими ножами их уничтожили. Когда подошли главные силы, мы стали смотреть, что же в повозках, а там богатые трофеи: две фляги меда, несколько мешков сухарей, приемник. Мы выпрягли лошадей, а сами взяли этот мед и пошли дальше. Шли весь день и всю ночь, все волокли этот мед. А потом вышли на ручей, там маленький был ключ и ручеек, хорошая чистая ключевая вода. Командир батальона решил сделать привал. И тут мы насладились вдосталь этим медом.

Привал был целые сутки, мы отдохнули, подкрепились и пошли дальше. Подошли к линии фронта, а тогда как раз завершилась Смоленская битва и немцы перешли к обороне.

Мы очень удачно вышли к линии фронта, форсировали небольшую речушку, а дальше такая топкая пойма была, немцев там не было, оказалось, что, используя этот незанятый противником участок, наша кавалерия тут не раз выходила в тыл противника. Мы как раз у кавалеристов и вышли, с нашей стороны там кавалерийская дивизия стояла.

Мы вышли, нас выстроил особист, проверил досконально, но у нас всех с собой документы были, так что проверка много времени не заняла.

Кавалеристы угостили нас обедом, налили по чарке, и потом мы сразу захотели отдохнуть. Они отправили нас в хорошие сараи с сеном, мы отдыхали. А утром нас подняли, посадили в эшелон и отправили в город Торопец, Калининской области, там оказался приемный пункт сбора. Разведчик пошел в один пункт приема, а я в свой, офицерский.

Меня тут же назначили командиром батареи в какой-то полк, а потом я пошел за разведчиком и увидел своего контрразведчика нашего полка. Я смотрю, наш. Представился. Он: «Я как раз вас и жду. У меня машина, а дивизион недалеко». Приехали в расположение дивизиона, он там новую матчасть ждал. Так я вернулся в свой полк.

Остальные три дивизиона к тому времени уже получили другие орудия и воевали, в Торопце оставался вот этот дивизион и начальник штаба полка Карпенко. Он меня хорошо принял, обнял, говорит: «А то я уже подумал, что вы пропали без вести». И направил меня к командиру дивизиона, а тот у нас боевой был, но любил выпить. Он собрал офицеров: «Ну что, господа офицеры, помилуем или расстреляем?» – и так минут 15 шутил. Все говорят: «Помилуем, товарищ капитан. Все-таки лейтенант пришел со своим оружием, и еще трофейное у него, документы. Помилуем».

Рогозин, мой друг, организовал поесть, а в этом Торопце был винный завод, какое-то вино там делали, и я помню, полстаканчика выпил и сразу уснул.

Неделю я отдыхал. А через неделю в наше расположение прибыл представитель штаба 22-й армии, которая сзади по Западной Двине занимала оборону, и приказал командиру дивизиона выделить двух боевых офицеров. Выбор пал на меня и на моего друга Рогозина. Он был командиром взвода управления нашей батареи, а в 22-й армии его назначили командиром разведотряда, дали машину, разведчиков. А меня назначили командиром отряда истребителей танков. Дали мне 100 человек артиллеристов, причем не из нашего дивизиона, а из других частей, неограниченное количество бутылок с горючей смесью и небольшое количество гранат. Задача перед нами стояла такая – артиллерийские части должны были занять оборону по речушке Торопец, а я в 5–6 километрах должен расположить свой отряд в шахматном порядке вдоль дороги, зарыться и, когда немецкая колонна втянется в наше расположение, одновременным ударом нанести максимальные потери колонне танков, которая рвалась в Великие Луки, кажется. Мы ждали их с неделю, полторы, а потом нам сказали, что немцы по правой дороге идут, там было две дороги. Мы изготовились. Мы удар нанесли, колонну разгромили и начали отходить на пункт сбора. Подошли к деревне, смотрю, а там уже немцы по домам шуруют, а пункт сбора километра полтора за деревней.

Но у меня все-таки был опыт действий в окружении. И мы по задам, по задам, и немцы как-то нас не заметили. А по дороге немецкие машины идут, бронемашины, танки. Мы улучили момент, когда прошла колонна, а другая еще не подошла, проскочили через дорогу, а там дальше кусты, и мы в них. Вышли через два дня, я нашел штаб армии, доложил. Меня там встретил тот полковник, который нам ставил задачу, поблагодарил, после чего меня направили в другой полк заместителем командира батареи. Я туда прибыл, а там оказалось, должность заместителя командира батареи занята… Меня направили в артиллерийский резерв штаба фронта, и там мною заинтересовался представитель «катюш». Так в конце ноября я получил назначение командиром батареи в 35-й отдельный дивизион, который поддерживал то 20-ю, то 16-ю армии на правом крыле Западного фронта. К тому моменту противник уже ослабел. Его наступательный порыв иссякал. В конце ноября – начале декабря его движение застопорилось, и тогда Жуков решил нанести контрудар. Это было что-то необычное – то мы были в состоянии обороны, а тут наши войска пошли вперед, мы вели огонь уже по отступающему противнику.

Зима тогда была снежной, и наступать можно было только по дорогам, которые были расчищены от снега, а по бокам дорог сугробы были наравне с кабинами машин.

В 1942 году, когда наши вели наступление под Сталинградом, Ставка нам приказала провести Ржевскую операцию, чтобы не дать немцам возможности перебросить войска под Сталинград.

Надо сказать, обычно противник засекал нас очень быстро, очень велик был демаскирующий фактор наших машин – один залп, и на километр пыль и грязь, по нам сразу били и авиация, и артиллерия, поэтому, как правило, у нас была одна или две запасные огневые позиции, мы после залпа сразу переезжали на другую позицию. А в Ржевской операции получилось так, что у артиллерии было мало боеприпасов, эвакуированная на восток промышленность еще не могла дать нужное количество снарядов, а наши боеприпасы были очень дешевые и очень быстро изготавливаются, поэтому под Ржевом артиллерийская подготовка в основном шла за счет реактивной артиллерии, и у нас просто времени не было менять позиции. В течение часа нам приходилось давать 6–7 залпов, а это страшный темп.

Мы не успевали маневрировать, и после первого же нашего залпа немцы обнаруживали наши позиции и сразу же наносили по ним артиллерийские удары. Там мы понесли потери.

У нас в одной батарее была санинструктор, Лида Колесниченкова, у нее муж танкистом был и погиб в самом начале войны, после чего она пошла на фронт и попала в наш дивизион. Она была очень симпатичная женщина – статная, высокая, боевая. Ее весь личный состав боялся, она с ним справлялась лучше любого старшины. И у нее была взаимная любовь со старшим сержантом, заместителем командира взвода.

И вот только мои ракеты пошли, немцы ударили в ответ и попали в окопчик, где был заместитель командира взвода. Он ранен, а я слышу, что еще снаряды идут. Вижу, Лида из ровика побежала к нему. Я кричу: «Лида, назад!» Конечно, не послушала, это ее обязанности санинструктора, раз человек ранен. Вторым залпом противника их обоих убило.

Тогда же погиб командир нашего дивизиона Кузнецов. Мы с ним были большими друзьями, сперва вместе командовали батареями, он старше меня был, не успел до войны закончить академию им. Дзержинского, и вот я как-то вечером иду к нему, подписать боевое донесение. Сидим. Он подписал. Я уже хотел уходить, а мы напротив окна сидели, и тут какой-то шальной тяжелый снаряд противника упал вблизи, и большой осколок попал ему под лопатку. И он сразу… Он только мне сказал: «Миша, плохо»… И умер.

В 1943 году мы участвовали в знаменитой Смоленской операции. Мы поддерживали 222-ю дивизию, надо сказать, что командир дивизии, полковник, со своим управлением, как правило, шел впереди, иногда на уровне атакующих батальонов, и командир нашего дивизиона тоже вместе с ним, и вот они вместе попали под огонь противника. Командир дивизии был смертельно ранен, мой командир, майор Богоровский, был тяжело ранен, так что дивизионом командовать пришлось мне.

В конце операции мы поддерживали 5-й механизированный корпус, и я получил приказ войти в организационный состав штаба 5-го механизированного корпуса. Как сейчас помню, я нашел командный пункт командира корпуса, генерал-лейтенанта Волкова. Он очень хорошо меня принял, когда я подъехал, он как раз умывался. Умылся, пригласил меня в свою штабную машину, угостил завтраком. Я ему доложил наши боевые возможности. Очень обрадовался, что в его распоряжение поступило такое мощное средство.

В конце операции нашему дивизиону было присвоено почетное наименование Смоленский.

Потом была еще операция под Ленино, с участием 1-й дивизии Войска Польского имени Костюшко. Дивизия Костюшко была в центре боевого порядка, а справа и слева наши дивизии, к несчастью, ослабленные. Наши тылы отстали, а тылы противника, наоборот, были близки к фронту.

Когда мы провели артиллерийскую подготовку, пехота пошла в атаку, а за ними должен был быть введен наш 5-й механизированный корпус, а вслед за нами кавалерийский корпус, и мы должны были начать уже освобождение Белоруссии. Но противник сорвал наступление пехоты. Дивизия Костюшко прошла около 6 километров, а наши немножечко отстали, и авиация не поддержала. Так что эта операция провалилась.

После этого нас вывели под Москву, а под новый, 1944 год мы прибыли под Киев, где из 5-го гвардейского Сталинградско-Киевского корпуса генерала Кравченко и нашего корпуса формировалась 6-я, пока еще не гвардейская, танковая армия.

Тогда у нашей Ставки был план: силами 1-го и 2-го Украинских фронтов провести Корсунь-Шевченковскую операцию. Наша армия и, в частности, наш корпус находились в авангарде. Окружили немцев, все хорошо, и вдруг ударили оттепели, все развезло.

Я тогда начальником штаба дивизиона был, у нас как было устроено – я занимался всей огневой подготовкой, а командир дивизиона занимался взаимодействием с общевойсковыми командирами. И вот так получилось, что я с одной только 1-й батареей преодолел эту грязь, шел по целине, мы освободили большой населенный пункт, в котором захватили большие трофеи. Заправили машины и пошли вперед. Мы находились уже в 25–30 километрах от Днестра, и командир 45-й бригады, полковник Марацевич, поставил нам задачу – с наступлением темноты колонным путем прорвать оборону противника, захватить город и мосты. А у нас всего сил-то – моя батарея, 17 танков и около батальона пехоты, десанта. Вот и вся сила.

Помню, командир бригады нас пригласил, всех своих командиров пригласил на ужин, даже мы по рюмочке вина выпили для храбрости, и как только стемнело… По машинам и вперед. Стрельба справа, слева, но ночью она не особенно эффективная. Мы прорвались, но немцы к рассвету оправились, и за нами! А мы уже к Могилев-Подольскому вышли, комбриг на пригорке КП организовал, вызвал меня и приказал дать залп по мостам и какому-то складу. Я это сделал, там взрывы. Переправа противника уничтожена, причем, когда мы подошли к урезу реки, середина моста стояла, а края были подорваны.

А в это время немцы уже подошли к нам. Два танка шли в боковом дозоре по оврагу и застряли. Немцы эти два танка окружили, прикладами бьют, хотели захватить. А мы как раз подъехали, командир бригады говорит: «Миша, надо что-то делать. Давай, пальни по ним». Я говорю: «Слушай, они внизу, и потом, я не гарантирую, что не попаду по машинам». Но комбриг говорит – стреляй! И я одной установкой прямой наводкой шарахнул. К счастью, в танки не попал, а немцы тут, конечно, все разбежались. Танкисты оправились, открыли огонь. Когда их подняли на дорогу, один командир танка подходит ко мне и выражается так, что в ушах море чертей. Но там весь экипаж оглушен был, и их отправили в санбат, а у меня старшина бывший механик-водитель. Я ему говорю: «Ты сможешь управлять?» «Смогу». Так и пошли – я за командира танка, старшина – механик-водитель, мы шли замыкающими колонны. Этот танк сыграл свою роль.

Когда немцы на нас стали наседать, в городе уже немецкие танки с мотопехотой были, я батарею с позиции снял и подъехал к городу. Мне комбриг говорит: «Ну, Миша, действуй», – и больше никаких задач мне не поставил. Я посмотрел, там крутая, узкая улица, ну, что мне там делать? А противник наседает. Думаю, что с тыла могут быть неприятности. Я решил развернуть свою батарею, причем расстояние минимальной дальности стрельбы два с половиной километра, а тут всего километра полтора. Ну я батарею развернул, задние колеса приподнял, и когда пехота перевалила через гребень и пошла в нашем направлении, я нанес один удар, причем он оказался очень эффективным. Снаряды – там был еще маленький гребень – некоторые снаряды коснулись этого гребня, и разорвались в небольшой лощине, где как раз немцы и были. И получился рикошет. Это очень эффективно. Потом еще дал залп. Все снаряды израсходовал.

Одна группа противника пошла вправо, а другая влево. Тут какой-то лейтенант-танкист оказался, я ему дал указание разгромить правую группу, и он ее рассеял. А вторую группу я даже не заметил, там слева был овраг, и эта вторая группа подошла к нашему расположению во фланг, там буквально 10 метров до наших позиций было. Открыли огонь, мы заняли оборону по кювету дороги, а немцы огонь ведут плотный. У меня на батарее один ручной пулемет, из него сначала стрелял старший сержант Усов, он с самого начала войны был в дивизионе, очень толковый человек. Вижу, он лежит, убит. Еще один сержант, Березин, он уже был награжден орденом Красного Знамени, тоже погиб, пуля попала в голову. Я взял пулемет, открыл огонь, и тут ко мне подбежал младший лейтенант-танкист. Даже не знаю, откуда он появился, взял у меня пулемет. Немцы начали гранаты бросать, а наши их хватали и обратно немцам отправляли. Вот мы так: они к нам, а мы к ним. И таким образом, они решили, что не захватят батарею, и ушли, спустились в город. У меня оказалось два погибших, несколько человек ранены, в том числе и один шофер, кто-то ранен был из мотопехоты.

Я решил, что надо вниз спускаться, там есть медсанбат. Погрузил на боевые машины раненых, сам за руль первой машины, приехали в деревню. Там действительно оказался развернутый медпункт. Тут и командир корпуса, но меня командир бригады обогнал на трофейной машине, остановился:

– Ну как?

Я говорю:

– Много потерь, но я вас спас, я вас прикрыл.

– Молодец. Доложу командиру корпуса.

Я приехал в деревню, а тут и командир дивизиона подъехал.

Я остро переживал потери. Это для меня был второй такой трагичный эпизод.

Михаил Гаврилович, вы выходили из окружения, 60 человек: какое было настроение?

У нас никакого сомнения в конечной победе не было. И даже в критической обстановке мы знали, что мы выйдем, мы победим, уверенность у всех была только такая. Это я четко помню.

В этой группе возрастной состав какой был?

В основном солдаты, молодежь. Были и офицеры. Кроме командира батальона, там было еще несколько офицеров из штаба дивизии, политработники, солидные люди. Командовал Ковалев.

Другие окруженцы примыкали к вам?

Нет, мы никакого не встретили.

Кроме богатых трофеев на повозках, как питались?

Плохо. В основном на подножном корме. В то же время мы за эти 20 дней несколько раз нападали на гарнизоны, небольшие деревни, где немцы были, и вот там нас местное население хорошо принимало, кормили до отвала и с собой всегда давали.

Отношение местного населения хорошее было?

Очень хорошее.

Тяжело было со ствольной артиллерии на реактивную переучиваться?

Там был заместитель, я представился, познакомился с личным составом, тогда некоторое затишье было, и спрашиваю у заместителя: «Как вы тут стреляете, таблица стрельбы есть?»

Мы в Рязанском артиллерийском училище учились на системы большой мощности, 203, 280 мм, там таблицы объемистые, а тут мне дают на двух листах, вот вся таблица стрельбы. Ну мне заместитель, он только недавно из Ленинградского училища прибыл, рассказал, что у «катюш» только залповая стрельба, одиночной нет. И пристрелку у них проводить нельзя, снаряды не слушаются.

И действительно, я потом уже, весной, попытался по одной цели, дал один снаряд, перелет, второй снаряд – недолет, думаю – значит, вилка, третий снаряд, а он еще дальше пошел. Я убедился, что это бесполезно, и поэтому боевое применение нашего грозного оружия, надо прямо сказать, в основном было по открыто расположенной и атакующей живой силе противника. В 5—10 секунд батарея выпускает 64 снаряда, причем мощных снаряда, 132-мм калибра. В секунды они накрывают противника, и тот, как правило, имел огромные потери.

Надо сказать, мне, как командиру батареи, неоднократно приходилось действовать отдельно от дивизиона. Помню, как-то полк пытался захватить одну высоту, а немцы там усиленно оборонялись. Мы с командиром полка сговорились, что как только атака, я наношу удар, его рота сразу идет в атаку и высота будет нашей. Действительно, так получилось – я нанес удар, рота пошла в атаку, немцы побежали. Только массированным огнем достигается цель.

Какая была матчасть?

132-мм БМ-13.

На каком шасси?

Сначала на ЗИС-5, а потом, в 1943 году, после ремонта в Москве, нас вооружили уже на шасси «студебеккеров», это такие машины!!! Мы когда стремились выйти на Днестр, так там танки на брюхо садились. А я решил по целине, причем две-три машины в спарке, и шли как паровоз. В результате к Днестру вышла только одна батарея нашего дивизиона, остальные преодолевали украинскую грязь. Очень мощные машины были.

Спасибо, Михаил Гаврилович.

Интервью А. Драбкин

Лит. обработка Н. Аничкин

Я родился 4 апреля 1919 года в Рязанской губернии (теперь Рязанская область) в семье крестьянина. Моя мать, Елизавета Ивановна, 1900 года рождения, очень рано вышла замуж, связав свою судьбу с Анашкиным Николаем Трофимовичем, ставшим моим отцом. Он был чуть старше – 1898 года рождения.

Летом 1936 года окончил первый курс сельскохозяйственного техникума, мечтая стать агрономом. От товарищей по школе, которые учились в Рязани, узнал, что объявлен первый набор в только что создаваемую в г. Рязани артиллерийскую школу.

И вот мы читаем призыв комсомола: «Молодежь в артиллерию!» Поразмыслив и посоветовавшись с отцом, а также поговорив с односельчанами, служившими в Красной Армии, – А. Пухунковым, В. Анашкиным, А. Рыбкиным, я решил подготовить необходимые документы и направить их через районный военный комиссариат в Рязанскую артиллерийскую школу. В сентябре 1936-го получаю вызов на вступительные экзамены. Волнений было немало. Я и мои однокашники по сельскохозяйственному техникуму прибыли в военный городок Дашки, что в пригороде Рязани. Вся обстановка военной казармы располагала к тому, что надо непременно выдержать экзамены. С трудом у меня это получилось. А вот друзья, к сожалению, не были приняты.

Осенью 1938 года руководством Наркомата обороны было принято решение о досрочном выпуске из училища. В числе 29 досрочно выпущенных оказался и я, получив назначение на должность командира взвода курсантов набора 1938 года в нашем училище. Этот взвод я довел до выпускных экзаменов, которые состоялись осенью 1940 года. Взвод по результатам занял одно из первых мест. Я был награжден Наркомом обороны знаком «Отличник РККА».

22 июня 1941 года был воскресный день. Командуя курсантским взводом в Рязанском артиллерийском училище, по установившейся традиции, несмотря на выходной день, я решил навестить своих питомцев-курсантов. Находились мы в то время в учебных лагерях Сельцы, что в 40 километрах северо-западнее города Рязани. В 12 часов по радио начали передавать важное правительственное сообщение. Слова диктора звучали тревожным набатом. Война. О многом передумал в эти роковые минуты. Вспомнил свое увлечение военной историей отечества, подвигами его героев. Военная служба в нашей стране была в большом почете. Бывало, с восхищением и завистью заглядывался на проходившего мимо подтянутого, молодцеватого военного – в командирской фуражке, гимнастерке и хромовых сапогах. Вот бы и мне таким стать! И мои мальчишеские мечты, в конечном счете, осуществились. И этому способствовало многое. Любовь в народе к своей Красной Армии, патриотическое воспитание в школе и семье, массовые общественные организации в помощь армии – Осоавиахим и другие. Так что для меня и многих моих сверстников выбор профессии был естественным и легким.

И вот война. Внезапная и неотвратимая. И кому как не нам – военным профессионалам – надо было встать тогда в первые ряды защитников Родины. Все мы были уверены в справедливости нашего дела.

Но вернемся в Рязанское артиллерийское училище. Там с началом войны мы, молодые командиры, стали обучать артиллерийскому делу курсантов по сокращенной программе. Особое внимание в учебе уделялось способам борьбы с танками противника, как основной ударной силой сухопутных войск гитлеровской Германии. Полтора месяца мы занимались этим делом. Но у каждого из нас сердце рвалось на фронт, где решалась судьба Родины.

«Чужой земли мы не хотим, но и своей не отдадим, ни одного вершка своей земли» – мы верили в эти неоднократно повторяющиеся заявления советского руководства. Но на деле все получалось иначе. Чужой земли мы действительно не хотели, но свою землю теряли под натиском врага десятками и сотнями километров. Официально разъяснялось, что главной причиной наших неудач в начальный период войны являлись внезапность нападения гитлеровцев и их вероломство, о других же причинах стало известно только по окончании войны: грубые просчеты руководства страны в определении сроков возможного нападения Германии на СССР и связанная с этим явно недостаточная подготовленность армии и страны к эффективному и быстрому отпору врагу, незавершенность развертывания и перевооружения Красной Армии, необоснованные репрессии в отношении военных командных кадров незадолго до войны и др.

Между тем из Рязанского артиллерийского училища один за другим убывали командиры на фронт. Наконец-то очередь дошла до нашей группы. 6 августа 1941 года нас пять человек – капитана Ф. Ф. Терешонка, батальонного комиссара П. И. Еремина, лейтенантов П. Брусенкова, Ф. Журавлева и меня – на автомашине ГАЗ-АА отправили в Москву.

В Москве нас принял начальник управления кадров артиллерии Красной Армии генерал П. А. Гамов. «Ну, здорово, рязанцы», – проокал Павел Алексеевич.

Помнил он нас, своих питомцев. Ведь в 1936–1938 годах он, будучи преподавателем в Рязанской артиллерийской школе, впоследствии ставшей военным училищем, обучал нас тактике действий артиллерии в бою. Был он рад и встрече со своими сослуживцами по артшколе Ф. Ф. Терешонком и П. И. Ереминым.

Всех нас пятерых генерал П. А. Гамов определил в 1-й гвардейский минометный полк. Ф. Терешонка – командиром 3-го дивизиона, П. Еремина – комиссаром, а нас троих лейтенантов – командирами батарей этого же дивизиона. Он рассказал нам вкратце о новом орудии и направил на формирование в Алабино. По пути в Алабино, на Белорусском вокзале, повстречали раненых бойцов, прибывших с фронта из-под Смоленска.

Алабино – это подмосковный учебный центр, где формировались реактивные минометные части. Вначале их формирование было возложено на начальника Московского артиллерийского училища полковника Ю. П. Бажанова. Впоследствии он стал начальником фронтовой опергруппы гвардейских минометных частей, а после войны удостоен звания маршала артиллерии. Осенью 1941 года штаб формирования ГМЧ был переведен в комплекс зданий на шоссе Энтузиастов в Москве (школа № 443 и др.). Многие части реактивной артиллерии формировались в Москве, в помещениях школ и других зданиях Москвы и Подмосковья. Поэтому Москва по праву считается родиной полевой реактивной артиллерии. Именно здесь были сформированы многие подразделения частей и соединений гвардейских минометных частей.

По решению Ставки Верховного Главнокомандования 8 августа 1941 года началось формирование нашего 1-го гвардейского минометного полка, в котором я был командиром 8-й батареи 3-го дивизиона. Командование полком было возложено на майора В. А. Шмакова, отозванного со второго курса Военной академии им. М. В. Фрунзе. Требовательный, глубоко знающий дело, душевный командир.

Мы быстро освоили материальную часть нового оружия. Оно поражало простотой конструкции. Это были специально оборудованные автомашины ЗИС-5. У них были прямоугольные кабины с бронированными козырьками впереди, вместо кузова возвышались с уклоном к кабинам трубчатые фермы-основания, и на них длинные двутавровые балки с полозьями посередине. Такие боевые машины имели индекс БМ-13. Главный секрет состоял в реактивных снарядах, 16 штук которых устанавливалось на направляющих фермы. Это были осколочно-фугасные снаряды калибра 132 мм, весом 43 кг. Достоинством боевых машин в отличие от стволовых орудий являлась подвижность, многозарядность, их способность вести залповый огонь. В течение нескольких секунд каждая боевая машина могла выпустить столько снарядов, сколько под силу было выстрелить 16 орудиям и поразить цели на значительной площади. Для стрельбы такими снарядами не нужны были тяжелые дорогостоящие орудия, а достаточно было для пуска иметь установки простейшей конструкции. Реактивные установки были весьма экономичным оружием, их серийное производство не требовало больших затрат. Но, пожалуй, больше всего впечатляла кратковременность приведения боевой машины в боевое положение и перевода из него в походное положение. Это было воистину новое оружие, подобного которому тогда не было ни в одной армии мира.

С однополчанами.

Завершив формирования 1-го Гвардейского минометного полка в августе 1941 года, он подивизионно начал убывать на фронт. 6 сентября убыл наш третий дивизион, в котором я был командиром 8-й батареи. Полк был направлен на Брянский фронт.

Первый бой, сколько переживаний, волнений! И вот наш первый залп. Он запомнился на всю жизнь. И теперь, 60 лет спустя, многое помню в деталях, как он готовился.

Командир дивизиона Ф. Ф. Терешонок поручил мне возглавить командирскую разведку и подготовить огневые позиции для всех трех батарей дивизиона в районе города Глухова. Задача не из легких. Быстро собралась наша группа и выехала в район, указанный командиром дивизиона. Прибыв туда, выбрали огневые позиции батарей, определили их координаты и основное направление стрельбы. Доложив по рации о выполненной работе, в одном километре от позиции встретили колонну боевых машин, которую возглавлял командир дивизиона. В ночь на 13 сентября батареи заняли огневые позиции. Были получены координаты цели и подготовлены данные для стрельбы. Прибывшие заряженными установки в выжидательном районе навели в цель. В кабинах остались только командиры и водители БМ. Поворот рычажка в приборе управления огнем – и реактивные снаряды устремились на врага. В темное время впечатление незабываемое. Собрали огневые расчеты. Мгновенно была подана команда «отбой». Наблюдая за их работой по переводу боевых машин из боевого положения в походное, к своему большому удивлению и с беспокойством я увидел, что на направляющих одной из боевых машин лежали все 16 реактивных снарядов. С тревогой подумал, не случилось ли ошибки в действиях командира боевой установки, а может быть, неисправной оказалась электропроводка, подумал я. Убедившись, что система электрооборудования боевой машины отключена, я подал команду: «В колонну, за мной, марш». С предельной быстротой оставили мы огневую позицию. До выжидательного района доехали нормально. Но все это время я сильно волновался и переживал, ибо опасался, как бы в ходе марша не произошло схода РС с направляющих. Но этого не произошло. А вот звук разрывающихся в районе огневых позиций немецких снарядов был слышен. Но там уже не было нашей боевой техники и людей. По прибытии в выжидательный район еще раз поинтересовался у командира и водителя боевой установки, что же произошло. Оказалось, что командир, растерявшись, не поставил в соответствующий механизм «ключ зажигания», не замкнув, таким образом, электросистему боевой установки. Как он сказал, на его состояние подействовали струи огня, выходившие из сопла реактивных снарядов соседних установок. В темное время, да еще впервые такое наблюдая – эффект был ошеломляющим.

Разобравшись, я доложил командиру дивизиона капитану Ф. Ф. Терешонку. Он не стал бранить меня, но сказал при этом: «А ведь эти 16 реактивных снарядов могли нанести немалое поражение скопившейся боевой технике и немцам на железнодорожной станции Глухов, куда производил наш дивизион залп».

После этого командир дивизиона на совещании сообщил нам результаты залпа на основе данных, полученных от разведки. Почти 200 снарядов сделали свое дело: скоплению живой силы и техники врага в районе города Глухова нанесен существенный урон.

Затем еще было несколько выездов на огневые позиции и выполнение боевых задач. Дороги были забиты войсками и развезло. Я очень хорошо помню, как приходилось буквально на руках вытаскивать из лесу на дорогу застрявшие автомашины ЗИС-5 с боеприпасами. Совершили маневр на большое расстояние.

Ну а потом наступило затишье, немцев остановили, перешли к обороне. А они готовили, как потом стало известно, свое первое генеральное наступление на Москву, которое пришлось на 30 сентября или 1 октября. 30-го разведка действовала, небольшие силы, а вот 1-го начали в полном масштабе, развернули наступление, и здесь действовали войска танковой армии Гудериана. И накануне мы получили задачу: выехать на позицию и подготовиться к выполнению задачи, связанной с отражением предполагаемого удара, по результату разведки, которые были 30 сентября.

В 2 часа ночи 1 октября батареи дивизиона вышли на позиции, зарядили боевые машины и подготовились к огневому удару. Против правил противник без артподготовки перешел в наступление. С утра дивизион произвел залп, атака заметно ослабла. Но через два часа атака возобновилась, в атаку пошли немецкие танки.

Мы были вынуждены отступить. Командир дивизиона со своим взводом управления и двумя боевыми машинами 7-й батареи, которой командовал Федя Журавлев, они через Севск проскочили, а следующие машины, моя 8-я батарея и 9-я Брусенкова – они оказались отрезанными. За командира дивизиона остался капитан Плотников. Он потом был командиром 85-го полка комсомольско-московского, начальником кафедры ракетных войск артиллерии во Фрунзенской, когда я учился, написал книгу. И вот здесь он меня послал: «Посмотри, вот этой дорогой, как там нам проехать?» Выезжаю на машине разведки, смотрю – танки немецкие. Впервые столкнулся непосредственно, ну и, конечно, быстренько опустились в лощину, я им доложил, и мы ставим задачу: мы совершаем соответствующий маневр. Был приказ выйти в район города Карачев, там сосредотачивались остатки нашего дивизиона и 1-го дивизиона. А 2-й капитана Гортанова действовал отдельно, и он как-то сумел уйти в полном составе из окружения. Потом он под Москвой воевал, и мы с ним потом встретились уже в Сухиничах, когда я командовал уже 5-м дивизионом, а он 31-м дивизионом.

Нам пришлось маневрировать и вести порой огонь несколькими БМ. Снарядов оставалось мало, а колонне парковой батареи с боеприпасами путь движения перерезали танки противника, устремившиеся к г. Орлу.

Вспоминается такой случай. Во время марша из-под Севска наша батарея отстала от колонны дивизиона. В это время внезапно из-за опушки леса вышли немецкие танки и устремились к стоящей на дороге батарее. Лейтенант Скородумов приказал развернуть боевую машину и открыть огонь. Два из четырех танков были выведены из строя. Но и в батарее была повреждена одна БМ, несколько человек ранено, в том числе и ее командир. Но он продолжал руководить боем, пока не был сражен осколком разорвавшегося снаряда. Два уцелевших немецких танка, свернув с дороги, скрылись в лесу. Это был первый на моей памяти случай лобового единоборства наших боевых машин с танками противника.

Оказавшись в небольшом окружении в районе леса, у моста через речушку Рессета, командование 50-й армии, ее командарм генерал-майор Петров и его штаб не смогли помочь войскам выйти из него. Ведь вокруг нас была незначительная группировка немецких войск. Она вели лишь беспокоящий огонь из минометов и автоматов. А у нас: пехота, артиллерия и два дивизиона 1-го гвардейского минометного полка во главе с командиром полка и его штабом.

Произведя два залпа оставшимися реактивными снарядами, мы получили приказ: «Подорвать боевые машины». Для этого на каждой машине находилось соответствующее количество ВВ – тола. Что и было сделано. После этого нам было объявлено, что из окружения будем выходить на автомобилях. Но и этого не произошло. Начали выходить своим ходом в пешем строю. Разбившись по боевым группам, начали движение. Вспоминается, как я, задержавшись на несколько минут, решил перекусить. Не успев открыть банку консервов, услышал, как около меня разорвалась мина. Вскочил и стал догонять свою группу. К счастью, все обошлось благополучно. У моста через р. Рассета я встретил комиссара полка Клинцова. Он поставил мне задачу: выяснить у лесника, который находился в картофельной яме в огороде своего участка земли, как лучше выходить на дорогу, где может быть меньше немцев. При подходе к картофельной яме меня обстреляли из автомата. Случайно, опять обошлось благополучно. В противном случае не было бы сейчас этих воспоминаний. Возвратившись к дому лесника, где находилось много раненых, о случившемся доложил комиссару. Он поставил мне задачу: возглавить разведку маршрута нашего выхода из окружения.

Взяв карту, компас, я сориентировался и во главе с разведгруппой начали движение на восток. Вскоре бегом пересекли магистральную шоссейную дорогу и к вечеру этого дня вышли к одному из населенных пунктов, где заночевали, а с утра продолжили движение. Немцев не встретили. Видели лишь, как колонны наших войск выходили из окружения, двигаясь на восток. И так длилось несколько дней, с 13 по 20 октября 1941 г. Вышли в город Белов, а затем на автомобилях через Тулу в Москву. Здесь, в штабе гвардейских минометных частей, мы доложили о том, что же произошло в ходе боевых действий 1-го и 3-го дивизионов 1-го Гвардейского полка на Брянском фронте. Сделали соответствующее внушение и предупреждение.

Тогда срочно приступили к формированию отдельных гвардейских минометных дивизионов, более маневренных, их можно быстрее формировать, чем полки. По приказу Ставки было сформировано 20 таких дивизионов, которые убыли под Москву. Я попал в 5-й дивизион. Сначала исполнял обязанности командира дивизиона, а потом стал командиром 1-й батареи.

На фронт мы выехали примерно 22–23 октября. Вначале нас направили под Волоколамск в 16-ю армию Рокоссовского. Но потом сложилось угрожающее положение на можайском направлении против войск 5-й армии, в командование которой вступил генерал-майор артиллерии Говоров Леонид Александрович, он до этого был начальником артиллерийской академии, а потом его назначили начальником штаба артиллерии Западного фронта, потом Жуков взял его к себе командующим 5-й армией. Поскольку здесь сложилось угрожающее положение, вынуждены были и наш дивизион перебросить сюда, на можайское направление. И здесь сразу в бой в ночь на 24–25 октября выезжаем на огневые позиции в районе села Калининское, где сейчас «катюша» стоит в честь нашего дивизиона. А я на пункте оказался в это время, на одном из пунктов командир стрелкового полка 44-й дивизии генерала Пронина. И вдруг там суета и прочее, приезжает командарм, посредственно недалеко от переднего края, разобрался в обстановке, командир полка приказал: «Товарищ лейтенант!» и ставит мне задачу. Сюда показывает, в районе Кулебякино, здесь сосредоточение, которое грозит переходом в наступление, мы отстаиваем здесь важные позиции, огонь артиллерии одновременно. Я открыл координаты, передал туда на огневые позиции, подготовили. Командир дивизиона где-то там тоже был в районе позиции, поступил приказ: готовьте залп. Как потом рассказали, там были две дивизии немцев сосредоточены, они свои попытки наступать прекратили. Потом местные рассказывали, что там была большая паника, высокие результаты были. Командарм поблагодарил, уехал. Войска наши эти позиции удержали до 7 ноября, в день 24-й годовщины революции прибыла делегация из Кунцевского района Москвы, из Звенигорода с подарками: смотрите, ни шагу назад. Мы продержались до 16 ноября. 16 ноября немцы начали свое второе генеральное наступление на Москву. Мы совершали большие маневры, в одном из боев понесла тяжелые потери 2-я батарея Налимова Константина, сам получил тяжелые ранения, ему ампутировали ногу. И пришлось нашей одной батарее осуществлять эти маневры.

Мы регулярно меняли огневые позиции, поскольку противник обнаруживался в другом месте. В частности, прошла неделя после начала наступления, я помню, мне командир дивизиона: «Свяжись вот с этим батальоном». Потому что связь дивизион держал с полками, а тут с батальоном. Я приезжаю, смотрю, завтрак идет и три лейтенанта: командир батальона (видимо, недавний выпускник училища), начальник штаба – лейтенант, комиссар-лейтенант и я – четвертый лейтенант. Мы согласовали, уточнили, куда залп, пока немцы еще спокойные были. Потом они начали атаковать, и мы эти разведданные использовали, помогли им отразить атаку.

Потом положение тяжелое сложилось на стыке 5-й и 33-й, где действовала знаменитая 32-я дивизия Полосухина, которая проявила себя на Бородинском поле. На стыке под Кубинкой, мы там подготовили залп, произвели два залпа, тогда там прорвались танки, угроза была особая, тогда Говоров принял все меры, чтобы эту группу задержать, вплоть до того, что зажигали стога сена и соломы, которых было немало, которые в какой-то степени могли этому помочь.

Бои продолжали, немцы решили обойти с запада, с северо-запада – им не удалось прорваться, они решили с северо-запада обойти Звенигород, Ершово, Анашкино, куда я производил залп непосредственно из Звенигорода. Наконец наступает 5 декабря. К тому времени 2-я батарея была вновь сформирована, мы получили технику, пополнение из ствольной артиллерии: и командиры батареи, и комиссары батареи, и другие должностные лица.

Тогда под Москву прибыли сибирские части, и нас направили на усиление одной из стрелковых бригад. Мы, как и они, в полушубках, хорошо экипированные, вооруженные.

Февраль 1943-го, Касторное.

Наш дивизион участвовал в первом артиллерийском налете, который возвестил о начале разгрома немецко-фашистских войск под Москвой. Мы наступали на Рузу, помню, снега было много, дороги непроезжие, лес, летал одиночный самолет немецкий, он пытался обстреливать, но ничего не получилось, и скрылся. И там я впервые увидел немецких пленных.

Потом мы получили приказ, и дивизион перебросили под Шаховскую, где действовала 20-я, потом нас перебросили в 1-ю ударную армию. Под Новый год мы действовала совместно с бригадой морской пехоты. Я помню огромный клуб колхозный, мы там собрались на вечер, подарки привезли. Получили задачу, и с утра выступление. Мы как артиллеристы подготовили залп по намеченным целям, и в атаку, конечно, морячки. Однако успехи наши были незначительные. Потом постепенно мы улучшали свои позиции, но вскоре наши войска перешли к временной обороне.

Вот так завершилась эта эпопея и радостное событие постановлением, награждением орденом Красного Знамени, который мне вручал Константин Константинович Рокоссовский под Сухиничами, куда я прибыл в роли командира, лейтенант еще был, командир дивизиона. И там командующий возмущенно сказал: «Как же так?!» Приказано командармом присвоить старшего лейтенанта. В мае смотрю – капитан. А уже в конце года, когда под Ржевом воевали – майор. И вот с этим дивизионом в звании майора прибыл в Москву на переформирование, получаю приказ сформировать 323-й гвардейский минометный полк. Формирование нового полка производилось на базе 5-го отдельного гвардейского минометного дивизиона, в помещениях и на территории одной из средних школ Москвы, в Сокольниках. Основные мероприятия по созданию 323-го ГМП были осуществлены в январе 1943 года.

А вас по выходу из окружения проверяли?

По выходе никаких проверок не было. Были представители из штаба гвардейских частей, вот комиссар у нас был, зам. командира полка выходил, у нас специально форма отдельная была гвардейцев-минометчиков, знали, поэтому пока на слово в машину, в Москву, а там уже… Меня опять, когда вызывали в кадры штаба формирования, видимо, и других товарищей, естественно спрашивали, как все получилось, все доложили. «Назначаем вас на фронт, но чтобы больше этого не повторилось».

Видимо, ситуация была такова, что на фронте нужны были люди, мы не одни, там были целые дивизии, целые армии оказались в таком положении. Это не только наш первый полк. Участь такая постигла все первые отдельные батареи, их было девять, и только 2-я батарея, которая была под Ленинградом, оказалась живой и здравствующей, на ее базе был сформирован отдельный дивизион, а потом отдельный полк. Все остальные батареи погибли в условиях боевой обстановки. А из полков, вот наш полк, 4-й на юге оказался, сдались Серенко, Чумак был там, воевал полковник до конца войны в этом составе, 2-й полк. Но потом прекратили формирование полков, тогда вот отдельные дивизионы.

Таких уже массовых потерь не было, естественно и люди, и боевые установки терялись, но уже… Так что, естественно, пришлось с этим со всем считаться, принимать меры по ускорению. И, действительно, наш командир полка майор Шмаков был назначен начальником штаба формирования. До него был маршал Бажанов, он был начальником Московского артиллерийского училища, которое потом стало Первым гвардейским училищем. При нем началось формирование, а потом уже штаб формирования во главе со Шмаковым. Он здесь был в 41—42-м годах, а в 43-м году он получил генерала и поехал начальником опергруппы на 3-й Украинский фронт, там закончил. После войны у нас преподавал в Академии Генштаба, был 1-м начальником ракетного отдела, а потом возглавлял наш совет ветеранов. Я ему помогал, будучи замкомандующим.

В 41-м году проблемы со снарядами были?

Не было проблем. Потому что я знаю, база была Барвиха, вот здесь, как сейчас помню, выезжали, Федя Тупицын этим делом у нас ведал. И все то, что необходимо требовалось здесь, было обеспечено. Это производство было налажено весьма организованно. Единственное, потом, уже в 42-м году, поступили новые боеприпасы, часть пороховая оснащалась порохом нитроглицериновым, он более высокого качества, потом, видимо, дефицит с ним получился, перешли одновременно на пероксилиновый, а он, видимо, в полной мере не обладал, не отработанный до конца.

У нас в 42-м летом рвались снаряды на направляющих. У меня вот так под Белевом, летом, оказалось только две пусковые установки в строю, а 6 вышли из строя, и тут как раз немцы под Белевом перешли в контратаку на 61-ю армию. И двумя установками кавалерийскую дивизию положили. 32 снаряда летят, не один с орудия, не четыре с батареи, а все-таки 32 снаряда, мы там очень много поработали, а затем нас перебрасывают в Гжатск, Гагарин нынче. И пока мы с этими двумя ехали, я послал Федю Тупицына, нам срочно дали еще дополнительные установки, и мы уже под Гжатском имели полный комплект. Хотя и экономили и приходили общевойсковое, это особенно было, когда в оперативной группе в 43—44-м годах действовали, привозишь, докладываешь: «Снаряды есть. Горючее есть – заходи».

Во время Висло-Одерской операции я уже командовал полком, там дороги были забиты, огромное количество войск, танков, поэтому приходилось установки заряженными вывозить, машины с боеприпасами, с горючим перебрасывать поближе к позициям. Благодаря такой предусмотрительности мы оказались на своем коне, всегда близко.

В Висло-Одерской операции у нас большое количество снарядов осталось на огневых позициях, потому что планировали одну продолжительность налета, но, видимо, не потребовалось, поскольку после конца артподготовки перешли на поддержку, и почти без сопротивления преодолели оборону на тактическую глубину. То же самое было в Берлинской операции.

В 41-м году, говорят, были привилегии по отбору солдат.

Да. Формированием, созданием непосредственно руководил Маленков, член Политбюро ЦК партии, боеприпасы были на Берию возложены. Членом Военного совета был назначен Филибин, который был секретарем Московского комитета партии, а 2-м членом Гайдуков, недавно мы его похоронили, он был заведующим отдела ЦК по военным вопросам. Отборы, конечно, проходили. Особенно, когда нас вызывали, в Москву вызвал начальник управления кадрами генерал Гамов Павел Алексеевич. Он у нас в училище тактику преподавал, потом он получил повышение, был помощником по материальному обеспечению, потом его Воронов взял к себе сюда. И, естественно, он старался особенно тех, кого он уже знал с училища или других, вот с академии вот Флерова первого с учебы с академии взяли – 2-й курс. Командир полка Шмаков наш тоже учился в академии. Были под особым контролем командиры боевых машин и водители особенно. Требования: партийность, 1-й класс для боевых машин особенно. Отбор действительно шел специальный.

С однополчанами, 1944 год.

Потом были созданы чуть позже специальные училища и учебные бригады для наших войск. Вот этим занимались два училища. Первое московское было, которым стало гвардейско-минометное, его эвакуировали в Миасс и омское еще училище. И были созданы две учебные гвардейские минометные бригады, которые готовили младших специалистов. И еще было одно учебное заведение, которое готовило водителей боевых машин. Так что в этом действительно вопрос выделялся. Потом уже поскольку пошло массовое развертывание, после дивизионов пошли опять полки, бригады БМ-31—12, артиллерийские дивизии. И естественно, выдвигали опытные кадры, я вам показал на своем примере и на других. Опять из войск уже брали артиллеристов, потому что в принципе отличия практически нет. Самая большая сложность – у БМ очень большое рассеивание снаряда по дальности, поскольку ствольноартиллерийский снаряд из ствола, где нарезы он там принимает вращательные движения вначале, а здесь этого не было. А потом учли это, и в конце 42-го появляются снаряды УК, улучшенной кучности. У них четыре отверстия на снаряде, и они уже при переходе с направляющей принимают вращательное движение, врезает, поэтому устойчивость на полете была. А остальное в принципе одно и то же: те же угломеры, наведение, определение, способ. Ну пристрелку особенно применять не приходилось, поскольку очень большое рассеивание, здесь корректуру не вводил. Давать залпы по четыре снаряда на одной установке, центр схватить.

А была такая возможность уже из дивизиона отправлять солдата, если, допустим, он не подходит или еще что-то? Не было у вас?

У меня не было. Не знаю, видимо, были где-то, конечно, которые не отвечали требованиям. У меня был один случай. Это было в 42-м году, когда мы были под Гжатском, и там начальник финансовой части был такой трусоватый, а нам там впервые вручали знак Гвардия, и мы такое решение приняли – не вручать ему знак Гвардии, поскольку он так себя ведет. И потом его перевели куда-то в другую часть. Вот такой случай среди командира, начальника финансовой службы имел место. Видимо, тоже были, наверное, случаи.

Авиация противника сильно на вас давила?

По авиации, вот летом 41-го года, когда мы оказались под Севском в довольно тяжелом положении. И на Западном, когда я командовал дивизионом под Белевом были, июль месяц, и вот помню, больно было смотреть, как мессершмитты наши истребители один за одним сбивали. Это запомнилось по авиации.

Под Ржевом в 42-м еще она яростно действовала, особенно там пострадал конный корпус. Помню, обидно смотреть, сколько этих коней было побито. Это еще мне запомнилось.

Следующее – это Курск. Во-первых, немцы до начала самой битвы посылали в налет на Курск массы самолетов, там недалеко штаб Центрального фронта был. Мы ночью выходили смотреть звездный, так сказать, спектакль. Вот это первое, что запомнилось.

Потом 5 июля началось наступление немцев, а нас по приказу Рокоссовского ввели в бой 7 июля. Тогда тяжело заболел командир полка, и мне, 24-летнему парнишке, пришлось исполнять обязанности командира полка. И вот когда мы прибыли в район боевых действий, мы вначале в подчинении 13-й армии Пухова, который на себя основной удар здесь с севера выдержал, этих самолетов столько, что дрожь брала. Здесь у нас пропагандист погиб от авиационного удара, еще несколько человек, но потери тогда небольшие были, а так здесь авиация очень беспокоила и досаждала. Это вот 43-й год. Но а в дальнейшем действовали менее яростно.

Помню, в 44-м году, летом, когда освобождали Белоруссию, смотрим – летят, сколько же их! Ну все – конец нам. Правда, потом оказалось, что это союзники второй фронт открыли и летели куда-то на заправку. Обошлось все благополучно. Ну а в дальнейшем без особого превосходства, преувеличения. Беспокойства были, конечно, но не так. Поскольку у нас авиация, воздушная оборона.

А у вас была в дивизионе?

В 41-м году, когда мы со своим дивизионом направлялись на Брянский фронт, нам придавался зенитно-артиллерийский дивизион усиления, а в нашем дивизионе были счетверенные установки «Максимов». Потом зенитного дивизиона уже не было, а счетверенные зенитные установки были весь 42-й год.

Один раз мы оказались в очень тяжелом положении, окруженная в Бобруйске группировка была уничтожена, но часть смогла вырваться. Они вышли на наши позиции, и там до рукопашной доходило. Вот тогда счетверенные пулеметы сыграли большую роль в стрельбе по наземным целям.

С немецкой реактивной артиллерией сталкивались?

Когда я принял полк 4 октября 44-го года на реке Наре под Варшавой, вот там впервые появились немецкие 6-ствольные минометы.

Я только принял полк, ко мне прибыл начальник оперативной группы ГМЧ генерал Шамшин, который меня до этого вместе с Андреем Козаковым, командующим артиллерией фронта, представлял Рокоссовскому, перед тем как назначить командиром полка. Вот этот Шамшин прибыл посмотреть, как я начинаю свои действия как командир полка, и вот тут и появились немецкие реактивные минометы.

Декабрь 1944 года в районе Варшавы.

Шамшин дал свои рекомендации по борьбе с этими минометами, там основная сложность была обнаружить координаты, чтобы вести огонь, поэтому он рекомендовал, чтобы мы помечали предполагаемый ряд районов, готовили по ним установки: цель один, два и т. д. И эти данные передавали на огневые позиции, записывая на щитах орудия, а тут писали таблички: цель № 1, угломер, прицел, и вот если где-то появлялась цель 1 или правее, левее, говоришь: «огонь». Это, конечно, помогало. По-моему, один или два случая мы вели этот огонь, достиг ли он цели, я уже сейчас не помню. Причем вот этот метод, этот закон, это требование к действиям обороны, когда заранее планируется огонь с таблиц огня, есть таблицы ведения огня: неподвижный заградительный, подвижный заградительный, это с переходом противника в наступление, очень можно быстро сманеврировать. Вот тоже я применял, когда мы продвигаемся вперед, закрепляемся, они нас несколько раз проучили ночью неожиданными атаками на позиции, мы там тоже готовили огонь, хотя одной пусковой установкой. Дашь беспокоящий огонь, все, они атаку прекращают. Вот это я применил в своей работе.

А кочующие установки применяли?

Да. Применяли, особенно мне запомнилось под Ржевом, когда конники попали в беду. Мы продвинулись уже на несколько километров. И вот там такое решение было принято. Эти установки действительно кочевали, ездили, готовились и стреляли. Может быть, даже иногда без нужды, без команды, но приехали, войска-то наши на месте, а опасности никакой нет. Да это имело место в личной практике. И другие применяли эти действия отдельных боевых машин. В Берлине БМ-31 по амбразурам били, по окнам. Они эту раму свою поставят на наши подоконники дома, где мы находимся, и залп.

Второй залп с одного и того же места делали?

Конечно. Во второй половине войны, как правило, никуда не уезжали. Я помню Магнушевский плацдарм, Висло-Одерская операция, мы Чуйкова поддерживали, там столько было войск, мы, правда, находили возможность и искали, может быть, подальше, чтобы дальность увеличить. Особенно уже с началом атаки, когда меньше опасность, что нас поразят, мы ближе выдвигались к переднему краю, дальше производили соответственно стрельбу для поражения.

Видели результаты своих действий?

Видел. Но во всех случаях, где было наступление, проходишь непосредственно через свои районы, разрушения сильные, завалы, недолговременные сооружения, убитых несколько человек. Но ведь трудно различить, кто стрелял. Ну поскольку я командир дивизиона, командир полка, впереди командир батареи, разведчики, они, конечно, чаще наблюдали эти, докладывали. А была пехота, которая убеждалась в этом, всегда ожидая с нетерпением залпа.

Но иногда и по ним попадали.

Бывало, большое рассеивание, очень трудно учесть метеоусловия. И первое время мы эти условия почти не учитывали. Не было метеостанций, потом они стали появляться. Баллистика не всегда отработана, таблицы стрельбы сокращенные, где поправки на все условия температуры воздуха, это потом уже стали более полные. А первое время по опыту, зимой минимум тысяча метров надо добавить.

Был у меня один случай под Брыевом. Зима была, очень сложно было, мы там немножко не продумали все, провели вроде пристрелку своими снарядами вечером, а стреляли утром, а по опыту артиллерии пристрелочные данные можно использовать только в течение 2 часов. В результате несколько разрывов произошли в районе наших позиций, говорят, несколько человек было ранено.

Меня вызывал командующий, пожурил фундаментально. Он меня вызывал, поговорил, мы разбор сделали. В дальнейшем и пункты поближе выдвигали к противнику, чтобы можно было наблюдать и контролировать подготовку этих данных, потому что мы еще не очень опытные были, а средства определения были элементарные: это целлулоидный круг, линейка, определяем направление стрельбы, дальность стрельбы, а потом мы учитываем. Потом у нас пошли метеостанции, машины.

У вас в полку были только БМ-13?

Да, только БМ-13, причем в полку, но уже они были на студебеккерах, мне повезло – проходимость, скорость. Вот когда мы 323-й полк формировали, у нас были «Доджи» и «Шевроле», а зима, холодно, Сталинград, жестокие бои, но туда нас не направили, мы закончили, и эту технику кому-то передали.

Был такой случай с заместителем начальника формирования, вот по этим автомобилям был некий Беляковский, и вот он комплектовал бригаду. А ему лишь бы отправить, лишь доложить. Хоть на руках эти установки таскай, и там доложили командующему, его назначают заместителем этой бригады по технической части, и он с ними поехал. Он старался, конечно, что-то предпринять, сделать, но, видимо, не было техники, ею не овладели еще, которую мы получили от своих союзников.

Студебеккер – надежная машина?

Да, конечно. И скорость, и безотказность, по сути дела, и горючее, и масла. В 43-м году, когда 323-й полк воевал на Украине, доходило до того, что большинство наших машин просто встало, поршневые кольца надо было менять, гнали масло очень сильно. Это была такая проблема. Еле-еле с этим делом разобрались, у меня был механик очень хороший, он этим делом занимался. А со студебеккерами проблем не было.

Связь в 41-м году в основном по телефону?

В основном по телефону, были радиостанции, но настолько слабомощные, что очень часто выходили из строя, никак не могли наладить. У меня был такой случай: под Москвой на этот пункт, где Говоров мне задачу ставил, у меня телефонист был с катушкой, а рядом радист, и я знаю, что не очень надежно. Не надежные средства в первое время, потом это по сути дела мы дублировали, но только на момент подготовки к операции, ведения артиллерийской подготовки, а радио уже действовало. А потом уже с наступлением, естественно, только радио. Уже надежно было.

Спасибо, Иван Николаевич.

КРАТКАЯ БИОГРАФИЯ. Родился 6 января 1916 г. в д. Оглухино Крутинского уезда Омской губернии. В рядах Красной Армии – с декабря 1941 г. С 12.1941 по 05.1945 воевал водителем боевой машины реактивной артиллерии (неофициальное название на фронте – «катюша») в составе 334-го отдельного гвардейского минометного полка РГК, 5-й Сталинградский механизированный корпус прорыва, Сталинградский, Белорусский, Прибалтийский и Забайкальский фронты. Демобилизован в 1946 г. в звании рядового. Награжден орденом Красной Звезды, медалями «За оборону Сталинграда», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», «За победу над Японией». После войны 3 года работал на родине, затем – шофером в промкомбинате и в стройтресте в г. Нарва Эстонской ССР.

Мне недавно исполнилось 95 лет. Память у меня всегда была хорошая. Но три года назад мне по болезни ампутировали ногу. После того как я перенес операцию, стал многое забывать. Сейчас у меня память совсем неважная. Но я расскажу о том, что помню. Что тебя интересует?

Вы, Петр Григорьевич, родились в начале 1916 года. Скажите, вам чем-то запомнились 20-е годы, время Гражданской войны?

Я немного застал это время. Я родился в Сибири, в Крутинском тогда еще уезде Омской губернии. Ребенком я помню 1921–1922 годы, когда все наше население переживало страшный голод.

Помню даже такое: у нас из деревни вывозили лошадей в Казахстан и там их продавали за хлеб. Туда ездили за этим делом мой отец, мой дедушка. Жилось тогда несладко. Постоянно трудились. Работали на своих единоличных хозяйствах, никаких колхозов не было, – это потом уже они появились, в 1929 году.

Я начал работать буквально с самого детства. Мне было где-то 13 лет, когда я начал работать. У нас делали так: как зима – так мы ходили учиться в школу, как приходит весна – нас забирают на работы, мы с родителями находимся в поле, там бороним, косим и потом сгребаем сено. Тяжело, конечно, было трудиться. Ведь мы работали на лошадях. Нас только одно спрашивали: «Можешь работать? Давай!!!» И мы гоняли лошадей к ферме на дробилку. На вторую зиму у меня уже две таких лошади было.

Помните, как у вас на селе проводилась коллективизация?

Помню. У нас сначала собрали всех небольшими кучками и организовали разные там организации, которым давали самые разные названия. Потом всех в деревне соединили под одним общим колхозом, там и работали. У нас деревня была большая – в ней было 200 дворов. Я недавно туда ездил, когда еще здоровым был. Так сейчас она тоже большая, там на ее территории акционерное общество организовали. А тогда я работал. Сначала я так даже наработался, что надорвал живот и этим все время мучился. Потом мой брат стал работать в колхозе на тракторах и взял меня туда. Мне тогда уже 18 лет было. Я там тогда выучился на тракториста и до самой войны работал на тракторах марки «ЧТЗ» – тракторах Челябинского тракторного завода. «ЧТЗ» – это была старинная такая гусеничная машина, которая в работе тащила по пять корпусов, а также цепляла борону.

Чем вам запомнился день 22 июня 1941 года?

Мы в этот момент работали в поле. Мы тогда немного от деревни отошли и где-то с весны работали, там же в поле и ночевали. И вдруг нам сообщили, что началась война. И начали у нас срочно набирать людей на войну: в этот день, на следующий день было то же самое. У нас с деревни 120 человек ушло на фронт, а вернулось человек 20–30. Здоровых из тех, кто вернулся, было мало: кто был без руки, кто – без ноги. Нас уходило на войну трое: отец, брат и я. Правда, меня взяли в армию чуть позднее: в декабре 1941 года. Так отец погиб на той войне, брат вернулся в деревню после ранения, а я прошел войну, пережил многие жестокие бои на Сталинградском фронте и вернулся только после того, как демобилизовался с Дальнего Востока. Не был, кстати, ни разу ранен.

А почему вас не мобилизовали, как всех, в июне-июле 1941 года? Возраст-то ведь ваш был призывным.

Просто к тому времени в нашей деревне еще не закончилась уборка урожая. И меня на несколько месяцев из-за этого задержали. Правда, сначала меня тоже, как и всех, хотели сразу забрать в армию и отправить на фронт. Мой трактор в то время был взят на МТС и проходил там какой-то ремонт. И вдруг меня вызывает директор и говорит: «Все, забирайте трактор, гоните в кучу сено и убирайте. Работайте!» Пришлось на какое-то время остаться.

Вас сразу отправили на линию фронта?

Нет, не сразу. Нас отправили в Омск, а оттуда – в Новосибирск. Там недалеко в маленьком военном городке, я его название позабыл, располагались курсы шоферов. Там, кстати, в городе обучали не только на шоферов, но и на танкистов, короче говоря, на все рода войск.

Всего нас там было около тысячи человек. Все проходили обучение, а потом распределялись кто куда. В основном, конечно же, на фронт.

Чему вас обучали на курсах?

По большей части мы изучали техчасть, проходили самые разные машины. Но мне, например, было легко все это проходить, потому что я работал в деревне трактористом, а машина хоть и многим от трактора отличается, много в них есть и общего.

Занимались с нами и строевой подготовкой, но особенно не гоняли. Кормили нас плохо, была такая вторая норма. Потом нас пригнали в город Горький. Вот тут мы сильно начали голодать.

Нам выдавали всего 600 граммов хлеба, из которого можно было разве что только игрушки стряпать. Но на учебном процессе это не сказалось, мы продолжали осваивать профессию. Из Горького нас привезли в Москву, а уже только оттуда бросили под Сталинград.

Расскажите, Петр Григорьевич, поподробнее о том, как начинался ваш путь под Сталинградом.

По первости в составе 334-го гвардейского отдельного минометного полка мы оказались под Харьковом. Там наши войска находились на расстоянии 8—10 километров. Стояли мы где-то возле большого чистого поля. Посмотришь, бывало, в бинокль, – все видно. Потом, когда мы начали наступление, силы наши начали иссякать, и мы вынуждены были начать отступление. Немцы постоянно нас бомбили, поэтому днем, как правило, стояли в лесах, а вечерами отступали. Шли где как: когда с боями, а когда и обходилось. Так все время продвигались. Потом нас довезли до станции Ванновка, которая располагалась в 50 километрах левее Сталинграда. Начались бои. Я тогда был шофером «катюши». Наш полк состоял из трех дивизионов. В этих боях два дивизиона потеряли много машин, а наш остался целым. Тогда нам было приказано передать оставшиеся машины тем частям, которые находятся на фронте, а самих отправили обратно в Москву. Там, в Москве, мы немного пожили, потом оттуда по приказу съездили за машинами в Горький, перевезли ящики снарядов. Потом нас с техникой погрузили и отправили в Ленинград, а оттуда – прямо под Сталинград. Выгрузились мы у Волги недалеко от Саратова. Там нас перегрузили на паром-пароход и повезли до самого Сталинграда. Когда мы прибыли в Сталинград, то целый день на одном месте стояли. Бомбежек пока не было, все было тихо и спокойно. А стояли мы по такой причине: около самого города стояло невероятное столпотворение, появилось очень много машин, было ни пройти ни проехать. Наш отдельный полк относился к 3-му механизированному корпусу. Потом он получил почетное наименование «Сталинградский».

А утром, как только проснулись, первым делом проговорили из своих «катюш». Тогда под Сталинградом ночи были короткими, а дни – длинными. Так мы как только дали по ним удар, они начали сразу сдаваться в плен. Тогда немцев там было мало, в основном это были другие национальности, которые за них воевали: чехи, венгры, молдоване, румыны. Они прямо целыми ротами сдавались. По одежде было видно: совсем другая форма, не такая, как у немцев. Мы начали постепенно двигаться вперед, прошли Каменный Яр и Капустин Яр, Комсомольск, потом еще другие какие-то небольшие города, которые были набиты гитлеровцами, а потом дошли до самого Сталинграда. Стояли мы в Бекетовском районе – это пригород Сталинграда. Там мы, кстати, одну «катюшу» потеряли. Это так получилось. Скажем, стояли мы отдельно: рота ПТО, зенитчики, хозяйственная и штабная техника. А мы отъехали в сторону, где какая-то балка находилась, поставили свои боевые машины, ударили по немцам и сразу же поехали. Но немец одну из наших «катюш» заметил и накрыл точным попаданием снаряда. Мы только успели отъехать. «Катюша» загорелась прямо у нас на глазах. Пять человек погибло. Было очень страшно! Это случилось перед Новым годом где-то. Потом пошли сильные морозы. Некоторые, конечно, поотморозились. А 3 февраля закончилась битва за Сталинград.

Когда вы бывали в Сталинграде, чем он вам, собственно говоря, запомнился?

Сейчас могу тебе сказать только одно: город был разбит и разрушен. Но часть наша была накрывающая, и мы ездили по всему городу. А Сталинград был город большой! Мне везде быть приходилось. Там и войска, и жители шли буквально толпами.

А в целом, подводя итоги боям за Сталинград, скажите, какая там была обстановка?

Тяжелая там была обстановка! Немцы нас все время бомбили, город весь погорел. Кроме того, был страшный мороз. Мы, правда, как солдаты гвардейских частей были хорошо одеты. Но все, правда, потело на теле, то туда – то сюда. А сушиться было негде. И с такими проблемами продолжали воевать.

Где проходил ваш путь после боев под Сталинградом?

Когда мы отошли от Сталинграда, то начали двигаться в сторону Ростова, дошли до станции Котельничи, которая находилась в 100 километрах от него. Как сейчас помню, в этом месте проходила железная дорога, около которой сконцентрировалось много немецких войск. И все – на поездах. Там у нас очень сильные и продолжительные бои с ними завязались. Мы так долго шли, что в Ростове оказались только в апреле месяце. За это время, помню, успели повоевать даже в Калмыкии. И там, кстати, тоже были страшные бои! Тамошняя группировка хотела соединиться с немцами, которые были недалеко от Сталинграда. Но куда там соединяться, когда там наших три заслона стояло? Конечно, у них ничего не получилось. Потом, когда мы вошли в Ростов, мост оказался целым, и мы по нему переехали. Там еще населенные пункты какие-то взяли, их названий я не помню уже.

После Ростова нас бросили на Новочеркасск, он всего в 35 километрах от Ростова находился. Взяли город, постояли там около железной дороги дня, наверное, два или три, а затем двинулись на Матвеев курган. Грязища была ужасная! Хорошо, что у нас были машины хорошие и вездеходные – тогда мы уже получали от Америки по ленд-лизу «студебеккеры». С нами шел какой-то кавалерийский полк из казахов. Так их всех там побили на подходе. Когда мы подошли к кургану, их никого было уже не видать. И вот мы участвовали в боях за этот курган, освободили станцию, которая была неподалеку, а потом вернулись в Новочеркасск и пошли на Шахтинск. Прошли большое расстояние, постояли на отдыхе. И нас бросили после этого на Украину. Там мы прошли с боями через города Сумы, Полтава, Канев, Белая Церковь и ближе к осени подошли к Киеву. Там уже, когда мы форсировали Днепр, нас неожиданно сняли и повезли под Курск. Там отдохнули немного и стали двигаться к железной дороге к Туле. Территория в то время от немцев была уже освобождена, там расположился наш военный лагерь. Там мы некоторое время простояли, пополнились техникой и людьми и направились к станции Ясная Поляна, там, где когда-то жил Лев Николаевич Толстой. Уже оттуда мы подъехали и разгрузились около Витебска. Там в то время город наши уже окружали. Тут скопилось очень много наших войск, эшелон приходил за эшелоном.

Наш 3-й Сталинградский корпус начал вести бои по освобождению Белоруссии. Мы прошли с боями через очень многие города. Особенно, помнится, страшно было заходить в деревни: они все погорели, никаких домов не было, одни только печные трубы стояли. Люди, старики, женщины и дети, спасались в лесах во время оккупации. Вспоминаю такое. Едем мимо леса, как они выходят к нам навстречу, хорошо так нас встречают. Они, пока была немецкая оккупация, находились у немцев как бы в плену, прятались в лесах. Они нам рассказывали: разгребали чуть-чуть подо мхом и там скрывались и жили. «Если бы вы еще два дня не приходили бы, нам бы копец был», – говорили они нам. Помню такой момент. Подошли мы к небольшой речушке. Она совсем небольшая была, прямо как канава: метров 15–20, не больше. Но вода там была метра на полтора. Через эту реку, как сейчас помню, мост проходил. Некоторые машины прошли через мост, но танк проехался и провалил, все стало. Нагнали тогда много солдатни. Берега были крутые, их быстро начали вскапывать. Затащили много лесу, положили бревна, одним словом, переправились. И тут мы увидели такое: стоит худая женщина с ребенком, одни кости да кожа. Один солдат дал им соли, так ребенок стал эту соль лизать. Женщина эта сказала: «Это наши ребята! Пускай идут!» Она, как видно, совсем ничего уже не соображала, только слышала, что скоро русские придут, вот и стала встречать. Когда пошли вперед, она увязалась за нами, сказала: «Мы пойдем с вами!» Да куда там ей было идти? Потом появились партизаны. Тогда в Белоруссии почти все были партизанами. Как попадались пленные немцы, те говорили: «Давайте, мы их сами уведем». А что они их на самом деле повезли бы? Да у первого куста укокошили бы. Они их люто ненавидели. 5–6—10 человек пленных – это были для них пустяки.

Прошли мы, короче говоря, всю Белоруссию и после вышли в Литву к городу Вильнюсу. Там, помню, когда подошли к станции, дали залп из четырех боевых машин: два – по станции и два – левее по дали. И так получилось, что угодили точно по станции. Так там несколько раз взрывался склад с боеприпасами. Как рвануло, так снаряды стали за километр лететь. Уже потом, когда все это утихомирилось, мы поехали по дороге. А до этого мы видели, как туда подъехало пять-шесть легковых машин и несколько человек-немцев стояло. Так когда ехали обратно, то люди и машины прямо у дороги сгорели. Это, видно, все из-за снарядов получилось. Мы выехали дальше за станцию. И тут, видимо, немцы заметили, что мы сделали, и начали нас бомбить. На нас налетело, наверное, не меньше ста самолетов, прямо как ворон. Нас хоть и большая охрана сопровождала – зенитки и пулеметы, немцы по нам попадали. А там в Литве были большие леса. Мы по ним и разъехались. Только когда до Вильнюса оставалось доехать 25 километров, самолеты нас оставили и разлетелись. К вечеру мы собрались, постепенно подошли наши войска, и мы все вместе зашли в Вильнюс. Что запомнилось: заходим в город, а там сидят на скамейках гражданские люди и шляп не снимают, вообще никак не приветствуют нас. Но нам было совсем не до этого. Дней пять мы побыли в Вильнюсе, очистили его, а потом нас повернули на Латвию. Мы думали, что мы своим ходом пойдем в Германию, а нас повернули в Латвию, на ликвидацию курляндской группировки. И дошли мы так до станции Лиепая. Там шли очень тяжелые бои. Проводили по 2–3 часа такую мощную артподготовку, что аж зелено становилось, все было в дыму. Там против нас все воевала 14-я эсэсовская танковая дивизия. Бывало, что наши войска шли медленно, продвигались в лучшем случае километров на три-четыре-пять. Потом, когда у них стало безвыходное положение, так как были повсюду окружены, они стали по морю отходить. Но у нас в море тоже наши дежурили, они часть их кораблей потопили.

8—9 мая закончилась война с Германией, а у нас бои с группировкой в Курляндии все еще продолжались. Но потом тоже закончились, противник сдался в плен. Мы там простояли, наверное, дней пять-десять, а потом нас отправили обратно к Вильнюсу, в город Паневежис. Там уже нас погрузили и повезли на Дальний Восток. Но доезжая до озера Байкал, нас повернули на Монголию, а оттуда – в Китай. Знаешь, сколько в Китае было японцев? Ужас один. Вот нам и пришлось с ними воевать. Потом некоторые уходили, какая-то часть в плен сдавалась. Помню, кругом были ужасные пески, на машинах ездить было очень тяжело. В некоторых местах лес рубили, так на пути нас еще очень здорово подбрасывало. Дорог нормальных там почти не было. Дошли мы таким путем до города Хайлара. Это был небольшой городишко, размер его был примерно как наша Нарва. И вот еще что запомнилось: кругом там проходили подземные ходы, которые делали японцы. В другой раз, бывало, мы, пять-шесть человек, собирались, брали фонарики и по этим ходам ходили. Но не заблуждались. Много было у них стрелковых точек. Помню еще, в Китае много людей в тюрьмах сидело. Когда наши пришли, то их выпустили. Но к нам китайцы нормально относились, считали: у вас свои дела, а у нас – свои. Интересно, что в Китае тогда много наших русских эмигрантов жили. Так они кого угодно сажали, а наших не трогали. Запомнил еще такую вещь: на всех станциях почему-то японцы работали.

Так я закончил воевать. Все это время я находился в одной части – в 334-м отдельном гвардейском ордена Ленина Краснознаменном минометном полку, который подчинялся 5-му Сталинградскому механизированному корпусу. Потом, когда бои закончились, нас с Хайлара вывели на Центральную дорогу и повезли опять к Байкалу. Места были хорошие, много гор. Там же, на Дальнем Востоке, я в 1946 году и демобилизовался.

Помните сам момент окончания войны?

Прекрасно помню. Когда Латвию освободили, командир дивизии Тогузаев, он, кстати, был осетин по национальности, нас всех собрал, налил нам водки и закуски. Потом сам выпил водку из стакана и разбил этот стакан.

Среди ваших наград есть орден Красной Звезды. Вас им наградили за какие-то конкретные заслуги?

Есть такой орден у меня. Наградили меня им за отдельный случай. Дело в том, что когда мы воевали в Прибалтике, то, не доходя до Риги, попали в немецкое окружение. В этом окружении мы побыли совсем немного, где-то дней пять или с неделю, не больше. Там у нас находилось много войск, техники, тех же самых «катюш». Но нас по кускам отрезали, понимаешь? Рядом с нами находилась танковая бригада, которой командовал Герой Советского Союза Асланов. Ее тоже отрезали. Этот Асланов тогда наделал много делов: мало танков вывел оттуда. А мы, значит, в кольце у немцев оказались. Немцы в день два-три раза шли против нас на танках в атаку. Мы вооружились, стали отбиваться, а свои машины замаскировали. И вдруг загорелись трава и наши машины. Больше того, загорелась штабная машина, которая находилась неподалеку. А там ведь находилось знамя и вся документация части! Самого командира части ранило. Так я вывел штабную машину из-под огня, положил туда командира части и отвез его в госпиталь. Хорошо, что нашелся объезд в одном месте. Вернее, мне говорили о нем, но сам я его не видел. И нашел. И вот этот командир части за то, что я спас штабную машину, меня представил к ордену Красной Звезды. Мы тогда, кстати, и «катюши» спасли, да и продукты со снарядами тоже.

А где был шофер штабной машины?

Штабную машину водил Волосенков, хохол, кстати. Не знаю, был ли он наказан за это или нет, но когда все это началось, ни одного, ни другого шофера не оказалось на месте. Уже потом, когда я на штабной машине вез командира части, встретил Волосенкова. Тот сказал ему: «Ладно, иди на место. Я так доеду».

Кроме ордена у вас были еще какие-то награды?

Только медали – «За оборону Сталинграда», «За победу над Германией», «За победу над Японией». Ну и куча юбилейных наград.

На протяжении всего военного времени вы водили одну только «катюшу»?

Когда как получалось. Когда в самом начале я попал в часть, меня сделали водителем машины «катюши». Но однажды меня поставили на машину радиосвязи. И с тех пор, как нужда такая была, приходил не раз командир дивизии и говорил: «Давай пойдем на связь. Ты хорошо водишь. У тебя получается». Так что я не всегда на «катюшах» ездил. Меня частенько снимал начальник штаба, капитан, приходил и говорил: «Давай поедем с тобой! Я к тебе уже привык. Ты уже все знаешь, не первый раз на фронте». И я, конечно же, ездил.

А каких марок были у вас боевые и другие машины, на которых вы ездили?

Они разными были. «Катюши» устанавливались на наших машинах «Заря», из иностранных – на студерах и остингах. Но я ездил иногда и просто на «Фордах», «Шевроле» – в то время это были хорошие машины.

Опишите в двух словах, что же это за машины были?

В кузове этих машин стояли два больших крытых стола, за которыми сидели радисты, и на них радиостанции были установлены. Задняя часть машины была крытая и отапливалась. У машины всегда был свой командир. Бывало такое, что на несколько машин был один командир. Когда машина останавливалась, щиты на окнах закрывались, ничего вообще не шевелилось.

Бывало такое, что «катюши» били по своим?

Если координаты давались неправильные, могли и по своим попасть. Все могло быть! Но у нас такого не было. Помню, однажды командир дивизии с «катюшей» находился где-то впереди и попал совсем близко. Так потом рассказывал: «Жарко мне было, очень жарко было». Почти по своим позициям ударили, но частично.

«Катюша», когда стреляла, сразу уезжала на исходную позицию?

«Катюши» сразу уезжали. Но однажды, помню, у нас был случай в Прибалтике, когда мы отстреливались, но подходила машина со снарядами, и мы снова стояли и стреляли. Тогда там страшные бои были. Леса километров на 8—10 из-за стрельбы порублены были.

Под ответный огонь немцев попадали?

Конечно, попадали. У них тоже было похожее оружие – шестизарядный миномет «Ванюша». Знаешь, как стреляли, как охотились за ними? Ужас один.

Приходилось ли вам стрелять во время войны из оружия?

Конечно, приходилось. Когда, например, находились в окружении в Прибалтике, я стрелял.

Были ли вы во время войны ранены?

Нет, не был.

А другие ваши товарищи часто выбывали из строя?

Бывало такое. Некоторых даже убивало. У нас, например, так радист штабной машины погиб. Дело было так. Один раз приехал командир дивизии на какое-то место и по каким-то делам вышел. Шофер Волосенков тоже почему-то убежал. А радист остался сидеть сзади машины со своей радиостанцией. В этот момент совсем недалеко разорвалась мина, которая разбила радиостанцию и убила радиста. Тот парень был совсем молодым, родом из-под Новосибирска.

Под бомбежки попадали?

Да постоянно. Сколько раз такое было под Сталинградом и на Украине.

Как вас кормили на фронте?

Кормили нас хорошо. Было и первое, и второе, и даже водки перед боем в зимнее время выдавали. Это были наркомовские 100 грамм.

Как спали?

Мы спали как обычно: кто в кабине, а кто – сзади, где была радиостанция. Сзади, кстати, было еще лучше – там отопление было подключено. Так хоть немного отлежишься и поспишь.

Как складывались у вас отношения в полку?

У нас все нормально было. Ничего такого не было.

Что можете сказать об особистах?

Я о них вообще ничего не знаю!

Как сложилась ваша судьба после окончания войны?

После демобилизации в 1946 году я вернулся к себе на родину, три года проработал в колхозе на тракторах ЧТЗ. А потом оказался в Эстонии. Дело случая! У меня жил в Омске свояк по фамилии Сенкевич, который когда-то работал в местном обкоме партии. После того как в 1944 году Эстонию освободили, его прислали туда в аппарат партийных работников. Работал он сначала в Тарту, потом – очень долгое время в Таллине в ЦК, а потом переехал в Нарву и работал сначала в 3-й, потом – в 10-й школе. Вот они приезжали к нам и рассказывали о жизни в Эстонии. А у нас жизнь в деревне была неважная, в колхозе с одного вола три шкуры драли. Я собрался и уехал в Нарву. Работал я шофером в промкомбинате, потом – по той же специальности в стройтресте. Там я отработал 45 лет, имел за всякие выполнения заданий благодарности от начальства.

Интервью и лит. обработка И. Вершинин

Я родился 30 мая 1922 г. в г. Смоленске, в штабном вагоне Западного фронта, после рождения никогда в этом городе не жил. Во время Гражданской войны мой отец был крупным политработником, членом Реввоенсовета Западного фронта, затем стал членом Реввоенсовета Южного фронта, и так далее. Я был потомственным сыном военного, вплоть до 1927 г. отец возглавлял политотдел Красной Армии в Украине. Как говорится, от судьбы не уйдешь, поэтому, когда меня призвали в армию в 1940 г., я уже не боялся призыва. Но до этого в 1937 г. была чистка лиц, связанных с армией, а так как мой отец работал с Тухачевским и Фрунзе, его арестовали. Только в 1953 г. отца посмертно реабилитировали. Моя судьба сложилась очень просто: как сын репрессированного врага народа я попал в тюрьму в возрасте 14 с половиной лет, где пробыл 2 месяца. Целевая функция моего ареста: что я знаю об отце? Я ничего не знаю, а что я мог знать в 14 лет?! Как и над чем он работал, я же не знаю. После, ничего не добившись, меня выслали в Заполярный круг, но мать, которая развелась с отцом в 1932 г., узнала об этом, решила забрать сына назад. По случаю появления матери местные руководящие круги вынуждены были меня отдать. Так я стал ленинградцем в 1938 г., в том же году пошел работать на Невский машиностроительный завод токарем. В первый класс я поступил еще в 1930 г. в Москве, мы тогда там жили. У нас и в семье, и в школе было очень хорошее отношение к людям в военной форме, вообще я был в окружении военных, маршал Егоров был другом отца, часто бывал у нас. Я великолепно играл в бильярд и выигрывал у самого маршала. Отец часто вспоминал военные годы, его друг Кононов Иван Иванович, награжденный тремя орденами Красного Знамени, часто к нам приезжал, он был инвалидом, на нем Гражданская война отложила свой след, он тоже сыграл определенную роль в моем воспитании. В период войны 1936–1939 гг. в Испании я рвался туда, мне самому хотелось поучаствовать, но я был мальчишка тогда, не было ни профессионального опыта, ни специальности военной. В итоге поражение от Франко было очень тяжелым ударом, я болезненно переживал все это, ведь там наши интернационалисты участвовали в боях.

В 1940 г. я окончил 10 классов средней школы в г. Ленинграде. Мы тогда этого не знали, но теперь мне совершенно ясно, что Сталин готовил всех десятиклассников к тому, чтобы они стали офицерами. Когда меня призвали в армию, я отказался идти в военное училище, но попал в воинскую часть, состоящую только из одних десятиклассников, это была артиллерийская воинская часть, размещенная во Владимире, которая фактически была артиллерийским училищем, хотя надо отметить, что мы имели полное право по истечении двух лет уйти младшими лейтенантами и не оставаться в армии. Нам сразу выдали военную форму, мы получили необычное в то время оружие – изучали артиллерию калибра 503 мм, один снаряд для орудия весил 500 кг. Взрывная воронка составляла 30 метров в диаметре и 6 метров в глубину, когда мы изучали эту могучую технику, рождалось чувство гордости, что мы имеем такие артсистемы. В части мы служили как солдаты и одновременно как курсанты, ведь Сталин и руководство понимали, что развернутся военные действия, и нужны были кадры. Что представлял собой процесс обучения? Глубокое изучение теории артиллерийского дела, практические занятия по овладению артсистемами, приборами наведения. В стрельбах мы не участвовали, так как я проучился всего один год, и началась война. Кормили нас хорошо, было мясо, я не могу сказать, что плохо. Преподаватели мне очень понравились, это были высококвалифицированные педагоги, владеющие как педагогикой, так и военной техникой. Мне очень нравилось учиться военному делу, также значительное место занимала физическая подготовка, строевая, изучение уставов, ведь армия зиждется на определенных правилах. Дисциплина была хорошая, смотрели вперед с верой и чувством оптимизма, что тем более подпитывалось необычностью могучих артиллерийских систем, изучаемых нами.

22 июня 1941 г. мы находились в Горховецких лагерях под г. Горький, где готовились к стрельбам. Днем по радио Молотов объявил о начале войны, до этого ничего не было известно, но предварительно собрали всех на площади, был устроен большой митинг. У меня не возникло чувства опасности, я был уверен – мы так воспитаны были, – что превосходство наше несомненно. Война есть война, страшное слово, но у меня оно не вызвало ассоциаций с опасностью, наоборот, хотелось поскорее на фронт, поскорее разделаться с врагами. 22 июня не было для меня тяжелым днем, потому что я верил в силу страны и в мощь оружия, которым мы тогда овладевали. И когда после начала войны пошли сводки, мне непонятно было, почему наши части отступают? – ведь мы имеем такое могучее оружие: я же служил в такой части, где снаряд 500 кг весит. И сразу же после объявления о начале войны по приказу Сталина все части, подобные нашей, обыкновенные солдатские, были превращены в военные училища. Так я стал курсантом Московского Краснознаменного минометно-артиллерийского училища им. Красина, поэтому мы приехали в Москву, училище располагалось около ипподрома. И вот тут мы узнали, что такое война. Каждую ночь Москву бомбили, как во время крупных налетов, так и отдельные самолеты. Нам приходилось ночью идти в метро как в бомбоубежище, а днем заниматься: надо изучать артиллерийское дело. Курс не уплотнили, но произошло так, что ночью не спишь, а днем занимаешься, – очень сложно и тяжело было. Но в то время Москву практически все время беспокоили. Питание было хорошее, здесь преподаватели были еще более грамотными и квалифицированными специалистами, чем у нас. Июль и август мы прозанимались, мы в это время постоянно видели военные поезда, «литеры» катились ближе к Ленинграду и Москве. Многое было нам непонятно из того, что происходит на фронте, потому что то внутреннее чувство превосходства, которое мы имели под влиянием довоенного воспитания, как-то потихонечку развеивалось. Где же наши силы? Почему мы отступаем? Не было понятно, хотя политработники продолжали что-то традиционно объяснять. И вот в сентябре наше училище разделили на три части.

Одна часть, самая маленькая, села на «катюши», и они под Оршей впервые нанесли ракетный удар по гитлеровцам, который оказался неожиданным для немцев. Это была батарея Флерова и еще несколько батарей. Тогда в училище теории ракетного дела еще не было, мы изучали только артиллерийские системы, но, очевидно, эту группу учили специально. Вторая часть, в которой был и я, получила 152-мм гаубицы, и нас превратили в солдат, тогда в конце сентября были брошены для защиты Москвы все военные училища и все академии. Я считаю, что немцев под Москвой остановила вот эта сила – народное ополчение, оно не было квалифицированно, а мы были. Я отступал на Волоколамском направлении сентябрь, октябрь и ноябрь месяцы. Это были тяжелые оборонительные бои, превосходство Гитлера чувствовалось в воздухе, он был заполнен немецкими самолетами. Они всегда предварительно бомбили наши позиции, но мы старались как можно глубже врываться в землю. Поэтому у нас, артиллеристов, были не такие большие потери от бомбежек, как можно было ожидать. Мы находились примерно в 5–7 км от передового края, наша 152-мм пушка позволяла нам наносить удары с такого расстояния, а потом ночью опять нужно было не спать: отступать до следующего оборонительного рубежа, и там снова врываться в землю. Потерь было не так много, но дикая, нечеловеческая усталость из-за ночных отступлений, одновременная подготовка к очередной обороне, все это очень изматывало. Я был обыкновенным заряжающим, снаряд весил 43 кг – довольно тяжелая штука. Но мы непосредственно стреляли на расстоянии, немцев не видели, только авиацию. В батарее снарядов было вдоволь, мы их не жалели, но вот что характерно для боев под Москвой – это бесконечное количество листовок. Немецкая авиация бросала не только бомбы, но и агитацию, довольно обильную; листовка разрешала переход через фронт, тебе как пленному немцы обещали золотые горы. Но никто в это не верил, мы были все-таки, во-первых, артчасть, во-вторых, курсанты. А вот третья часть нашего училища участвовала в военном параде 7 ноября 1941 г. на Красной площади, а мы, большая часть, участвовали в это время в боях. Вообще-то мы отходили раньше пехоты, но встречались с отступавшими – наши солдаты очень понуро шли. И вот что интересно: бомбежки были, но под контрбатарейный немецкий огонь мы не попадали. Во время бомбежки огня мы не вели, прятались; мы были будущими офицерами, поэтому нас старались беречь. Бомбежка продолжалась 20–30 минут, потом уже самолеты улетали, и мы снова начинали артогонь. Служба оповещения действовала хорошо, потерь у нас было немного, но матчасть выходила из строя. Когда после двух месяцев ожесточенных боев мы вернулись, у нас сохранилось 90 % личного состава. Произошло это так: мы уже твердо знали, что дальше отступать не будем, 41-й км под Москвой, был приказ «Ни шагу назад». Еще снег выпал, холодно, мы в шинелишках, в яловых офицерских сапожках, и вдруг к нам приходят части и приказывают, чтобы мы покинули позиции. Мы сначала сказали, что не уйдем, но они пояснили, что заменяют нас. Это были сибиряки – в полушубках, в валенках, с новой техникой. И вот, представьте себе, они нас заменяют, а мы садимся в эшелоны и едем через Москву. Город представлял собой страшную картину – мы не узнали столицу через 2 месяца нашего отсутствия: надолбы, везде все говорило о том, что Москва готовилась к уличным боям. Печальные и черные дома и от непрерывных бомбежек, и потому что пожары возникали постоянно.

Представьте себе чувства человека, которого сняли с фронта, посадили в поезд и отправили учиться – когда? – в ноябре 1941 г.! Это говорило о силе страны, когда она могла снять с фронта части и отправить их учиться дальше. И мы ехали через всю страну до Урала и в г. Миасс – наше военное училище продолжало функционировать. Вот уже здесь с питанием стало тяжело. Сколько радости было, когда мы попадали дежурить на кухню: можно хоть чуть-чуть отъесться. Жарили картошку прямо на буржуйках, когда чистили, и ели вот такую печеную картошку. Так получилось, что в одно из таких дежурств меня забрали в госпиталь. Оказалось, что поврежден желудок, и я примерно три недели вынужден был лежать в больнице из-за плохого питания – там давали манную кашку, чтобы восстановить желудок, но я так и остался навсегда больным человеком. Я хочу сказать, что, несмотря ни на что, нагрузку нам физическую никто не снижал, надо было пробежать 15 км с полной выкладкой, то есть винтовка, вещмешок, с палаткой и запасными частями. Я норму выполнил, но это было очень сложно. Учеба продолжалась, у нас снова были очень квалифицированные, замечательные преподаватели, но нас учили уже не артиллерийским системам, а ракетным, из нас готовили уже ракетчиков. Давали нам топографию, мы владели всеми приборами, которые с ней связаны, проходили практику, непосредственно с теодолитами выходили на местность, делали замеры. Обучение было очень хорошо поставлено. Вот только ходить мы продолжали в наших шинелишках.

В апреле 1942 г. (задержка у меня с окончанием курса произошла из-за болезни) я закончил Московское Краснознаменное минометно-артиллерийское училище им. Красина в звании лейтенанта, у меня не было четверок, только отличные оценки по всем предметам, а их было 17 или 18: одни связаны со знанием уставов, другие со знанием артсистем, политическим образованием, по ракетным системам. В итоге я получил офицерскую форму. Там я также сдал на военные права, стал водителем, потому что «катюши» были установлены на машинах. У нас в училище было два вида «катюш»: Р-13 с 16 ракетами и М-24 с ракетами меньшего размера – эти установки монтировались на танках. Мы изучали их, танки нас также учили водить, но вот огневых тренировочных залпов мы не устраивали, видимо, ракеты действительно были дорогие, чтобы мы их использовали. Их я уже в годы войны расходовал на немецких шкурах.

Меня назначили командиром взвода управления в 68-й гвардейский минометный полк РГК. Эти полки создавались как особого рода единица, каждый состоял из 3 дивизионов, в дивизионе – 2 батареи. Такие полки придавались непосредственно фронту, не входили в армии, и уже командование считало нужным сосредоточить их на определенном направлении, то есть это была своеобразная единица мощного ракетного огня, страшная, конечно, сила. Мой полк дислоцировался в Сокольниках, когда я прибыл, он уже сформировался, дальше получилось самое смешное – я заболеваю, меня списывают из полка и предлагают остаться в резерве, не пускают на фронт. Желудок был подорван, поэтому я должен был заниматься формированием мобилизованной молодежи, давать первичное обучение, не по моей специальности, конечно. В Коломне я находился в тыловой части, с этим согласиться не мог, в это время как раз готовился сильнейший удар по Москве с юга, со стороны Воронежа, поэтому я все время писал письма на адрес командования с просьбой отправить на фронт. И меня послали в боевую часть, но не в ракетные части. Ах, так, вы хотите? – тогда вы пойдете в пехоту.

Я попал на Воронежский фронт в расположенный под Лисками 959-й стрелковый полк заместителем командира роты 82-мм минометов. Вот тут я уже был рядом с передовой, расстояние полета мины небольшое, я был на самых передовых позициях. Бои под Лисками были страшные, у нас на той стороне Дона оставались свои плацдармы, которые мы никак не хотели отдать, и вот за эти участки шли ожесточенные бои: июль, август, сентябрь, октябрь. Тут я уже видел смерть, понял, что такое война, по-настоящему, потому что быть в пехотных частях, обслуживать их как минометчик – это другое дело, чем артиллерист. Я должен сказать, что в этот период времени однажды был приказ построить батарею для расстрела: три человека решили бежать к немцам. Мы выполнили приказ, расстреляли их. А в целом это была сибирская дивизия, моим командиром являлся чистый сибиряк старший лейтенант Чиндяскин, очень мужественный человек.

Мы сначала непосредственно стояли против немцев, потом немцев сменили итальянцы, потом уже итальянцев сменили венгры. Понимаете, воевать с немцами тяжело, это настоящие, прирожденные солдаты, люди войны. Итальянцы – они плохие воины, против них можно воевать, венгры – еще хуже, но они очень злые, если попадешь в плен, сильно издевались над нашими пленными. Почему произошла смена? Главный удар на Москву у немцев не получился, им не удалось завладеть инициативой и перейти на другую сторону [Дона]. Мы так плацдарм и оставили, и лавина немецких частей пошла на Сталинград, там началась битва, которая решала судьбу войны, мы в это время должны были продолжать защищать свои плацдармы во что бы то ни стало, не уйти на другую сторону Дона. Потери у нас были большие, естественно. Но смена немцев на другие нации означала для нас передышку. Наша дивизия находилась все время на передовой, с июля до начала февраля. Солдаты менялись, я уже стал старшим лейтенантом, в ноябре месяце подал заявление в партию – считал нужным умереть в боях за Родину коммунистом – и стал кандидатом в члены ВКП (б). Я продолжал оставаться замом командира роты, дело в том, что батарея находилась на этой стороне Дона, а командир батареи находился на самых передовых позициях непосредственно в траншеях на плацдарме. Потом он оставался на минометных позициях, а я вместе с пехотой уже регулировал огонь, для того чтобы отбить атаки немцев. Мы не предпринимали тогда никаких контратак, главное было – защитить рубежи. Для немецкой тактики боя была характерна хорошая артиллерийская проработка наших позиций, обязательно вместе с пехотой двигалась танковая лавина. Приходилось отбиваться и от пехоты, и от танков, минометы били по пехоте, потому что они не способны бороться с танками, которым противостояла наша противотанковая артиллерии и ПТР. Я находился на НП ротного командира. Питание было хорошее, даже отличное, и 100 грамм давали. С разведчиками я не сталкивался, они потом сыграли свою роль, когда началось наступление.

Наступила зима, мы подготовили траншеи к ней, у нас были сделаны в три наката землянки, но мы прекрасно знали, что это все временно, скоро начнется наступление. 19 ноября на Сталинградском фронте началось наступление, охватили значительную часть немецких войск Паулюса. Наша целевая задача была такой же – отсекать от Воронежа немцев, отсюда должны уже были двигаться войска, чтобы еще большую часть немцев пленить во время их отступления. В это время как раз венгров снова сменили немцы, они почувствовали, что те не могут воевать. И вот 3 февраля 1943 г. заиграли «катюши», заработала наша артиллерия, и мы пошли в атаку, я вместе с пехотой. Так как немцы тоже хорошо закрепились, атака наша сначала не удалась, и на поле боя оказалось много убитых и раненых, в том числе я. Я был тяжело контужен при атаке, меня вытащили, уже обмороженного, заикающегося, говорить я не мог. Перевезли на ту сторону Дона, наше наступление развивалось дальше, а меня отправили в санбат, оттуда поездом вывезли в г. Тамбов, где я месяц лечился в госпитале. Мне тогда стало совершенно ясно, что наша артиллерийская подготовка не сыграла решающей роли, поэтому немцам удалось нанести нам серьезные потери в живой силе. И еще один я сделал вывод: наше руководство не жалело людей. Это было печально, но это факт. Можно было иными способами добиться победы, но нам нужна именно победа, как говорится в песне, «мы за ценой не постоим», и так оно делалось в жизни, цена же была одна – человеческие жертвы. Но ценой наших жизней оборона немцев была прорвана, и началось наше наступление.

В марте 1943 г., после излечения, я из Тамбова двигался на железнодорожном транспорте и пешком на фронт, он уже вместо Воронежского назывался 3-й Украинский. По прибытии, когда в штабе фронта узнали, что я ракетчик, меня направили в 62-й гвардейский минометный артиллерийский полк. Вот в его рядах я прошел всю остальную часть войны. Полк возглавлял умный, талантливый командир – полковник Кислицкий, депутат Верховного Совета СССР от Украины, хотя сам он жил в Москве. Командиром дивизиона был майор Павлиенко, тоже украинец, удивительно чуткий и требовательный командир, любящий солдат и стремящийся сохранить жизнь каждого. Большая часть личного состава полка также состояла из украинцев. Эта часть пережила трагедию окружения под Чугуевом у Харькова, немцы сумели в ответ на Сталинградское устроить нам небольшое, но все же окружение, и через чугуевские леса выбилась незначительная часть полка, техника была взорвана, это были «катюши» на танках, мне рассказывали, как их взрывали при отступлении. Именно поэтому я прибыл на пополнение и сразу был назначен командиром батареи. Но я фактически стал командиром двух батарей – дело в том, что в этом дивизионе было две батареи: одной командовал Кочубей Иван, а второй – Новиков. Иван оказался очень хорошим разведчиком, смелым, дерзновенным человеком, но не умеющим требовать дисциплину от солдат, добиться от них выучки, чтобы кадры владели техникой, могли быстро выполнить приказы. А у меня, по всей видимости, оказались педагогические способности и требовательность. Поэтому эти батареи объединили под мою команду, и у меня было не 4, а 8 установок, плюс 8 машин со снарядами, также две технические «летучки».

Получилось, что фактически дивизионом командовал один я, а Иван Кочубей, как правило, занимался управленческими делами: он на передовых позициях выискивал цели, смело действовал, был за свое мужество награжден орденом Красного Знамени. По всей видимости, в войсках всегда надо учитывать психологию руководителей. Мне же доверили 8 установок, и такое разделение труда сделали официальным: взвод управления выделили для того, чтобы они находились в передовых частях, а мы уже непосредственно делали дело. При выборе позиции я подчинялся командованию: мне говорили заранее, куда надо переехать; карты были, кстати, прекрасного качества. Моя задача заключалась в том, чтобы на этих позициях сразу принять меры к спасению техники: ее закрыть, спрятаться как можно больше, зарыться. Боже мой, сколько было перерыто земли солдатами – ведь надо было их прятать в землю, зарывались в аппарели, для того чтобы техника не попала под удары бомб.

Но обратите внимание: я был назначен на должность в апреле 1943 г., но в войну мы вступили в июне, так как месяца полтора в Гончаривке Луганской области готовились к битвам – прибыло пополнение, мы обучали солдат, этим я занимался. Ведь каждая установка имела в расчете по 6 человек (водитель, командир орудия, наводчик и заряжающие); надо умело надеть ракету, которая весит 45 кг, это непросто, также надо подготовить машину, чтобы резина колес выдержала удары, вы понимаете, ракеты поднимали дым и гарь, огромная волна. Как происходил залп? Каждая ракета состояла из двух составных частей: снаряда, имеющего огромную разрушительную силу, и собственно самой ракеты, которая была наполнена твердым топливом, очень похожим на макароны, но желтого цвета. Ракеты зажигались из пульта управления поочередно. Достаточно было сделать один оборот небольшого колесика прибора пульта управления, и топливо ракеты воспламенялось, после чего она по прорези рельсы начинала скользить и улетала по заданному направлению. Шестнадцать оборотов колесика пульта управления – это примерно три-пять секунд, и огненный залп полетел в указанную точку. Правда, точка – это название условное, так как ракеты били по площади круга с радиусом 350–400 метров. Но если 8 установок моей батареи ударят по этой площади и сто двадцать восемь взрывов пробороздят эту площадь, то плохо будет тем, кто на ней был. Кроме того, после залпа место наше становится зримым, его можно легко отбомбить. Поэтому наша задача заключалась в том, чтобы сразу после залпа исчезнуть: мы заранее знали, куда должны переехать, уходили туда и там прятались. И знаете, года полтора мы все время прятались, пока была сильна немецкая авиация, после залпа моментально уезжали, уже только в 1944 г. стали меньше бояться. «Катюши» стреляли на 8 км, мы знали цели заранее, поэтому стояли всегда в 3–4 км от фронта.

Однажды я, находясь на передовой позиции, – тут мы поменялись с Иваном Кочубеем, он оказался на огневой позиции, а я в разведке, – почувствовал, что такое наши «катюши». Ракетные удары были нанесены в 150–200 м от нас. Это страшная штука – попасть под залп, я сам был оглушен и одурманен. Представьте себе залп батареи из 128 ракет, которые, бесшумно приближаясь к скоплению немецкой пехоты и танков, неожиданно падают с неба и разрываются с огромной страшной силой необычного взрывчатого вещества. Все живое и неживое горело, [залп] одной моей батареи вызывал такую взрывную волну, что немцы, попав под удар, не будучи убитыми, являлись беспомощными, оглушенными, контуженными. Когда пехота после этого с криком вставала и бежала, немцы не могли сопротивляться – они были оглушенные. Только через какой-то период времени они в себя приходили, но тем временем наши пехотинцы ворвались, перестреляли всех и пошли дальше. Могучее, очень сильное оружие наша «катюша». И в целом солдаты и сержанты гордились своим оружием и четко выполняли все операции по установке орудия на огневой позиции, прятались в окопчики во время залпа и быстро бросались к машинам, выезжая с места, откуда был дан грозный залп.

Так вот, после формировки уже началось наше наступление. Первый бой для меня произошел очень просто: выехали на огневую позицию, было приказано подготовиться к залпу, дали его и уехали за километра четыре от этого места. А вот что там делается, видят те, кто отдал команду бить туда. Я знаю одно – мне после рассказывали находившиеся на НП, – что удары, которые я совершал, нанесли определенный ущерб немцам. Потом нас направили в Донбасс, мы прошли города Краматорск, Димитров, Вел. Новоселку, дальше рванули к г. Запорожье, взяли его. И здесь мне пришлось поучаствовать в необычной ракетной атаке прямой наводкой. Небольшое отступление: как всякая артиллерийская система, «катюша» имела прицельное устройство и была способна направить ракеты в цель. Разумеется, залп на дальнее расстояние требовал поднять угол вылета под 45–65 градусов. При залпе на близкое расстояние угол вылета ракет был незначительным, однако овал разлета ракет возрастал, то есть площадь поражения возрастала, но точность уменьшалась. Это я рассказываю потому, что дуэль «катюши» требовала огня ракетами прямой наводкой вместо традиционного удара по площади. А произошло следующее: на подступах к Запорожью сложилась ситуация, когда пехота осталась без всякой огневой поддержки и вынуждена была залечь под ударами из двух огневых точек, из которых огненные, свинцовые пулеметные очереди наносили ощутимый урон наступающим. Позже мы узнали, что там были прикованы к пулеметам (чтобы не убежали) отнюдь не немцы. Командир пехотного полка обратился с просьбой оказать помощь к командиру полка гвардейских минометов, «катюш». Полковник Кислицкий прибыл в расположение моей батареи на маленьком джипе. Я доложил, что батарея ожидает приказа для движения вперед и замаскировалась в лесной полосе.

Полковник пытливо смотрел мне в глаза, как будто что-то оценивая, и вдруг тихо сказал: «Приказываю лично вам сесть в одну из «катюш», выехать на передовую и уничтожить прямой наводкой огневые точки противника и обеспечить прорыв наступающим. Приказ понятен?» Я ответил: «Так точно, товарищ полковник». 3атем, обращаясь к заместителю, я сказал: «Вы остаетесь за меня». После чего приказал: «Старшина Прасолов, сесть за руль первой машины», – и пошел за ним к первой установке. Далее приказал расчету: «Расчехлить установку, всем остаться в походной колонне. Я еду один со старшиной». Каждая «катюша» была закрыта большим брезентовым чехлом, и его надо было быстро снять. Солдаты сняли чехол, и мы выехали к передовой позиции пехоты, которая была в четырех километрах на окраине деревни. Деревня закрыла своими домиками наш приезд, и мы, оставив машину под их прикрытием, поползли к передовой, находящейся метров через триста на другой окраине. Встретили сержантов из пехоты, которые обрисовали положение дел и показали на черные точки убитых на поле. Увидели огневые точки примерно в 200 метрах от конца окраины. Нам стало ясно, что если мы сможем выехать и приблизиться на выбранную нами позицию, то нас просто расстреляют. И вместе со старшиной приняли решение пожертвовать собой, но приказ выполнить. Вернувшись к машине, подготовили орудие к бою, несколько увеличив угол подъема. Опустили бронированный щиток на стекло машины и медленно, прячась за домами, подъехали к последнему дому и внезапно выехали на открытое место, которое заранее приметили. Нам повезло: очевидно, находящиеся в огневом доте немецкие наемники стали разглядывать какие-то странные рельсы, выглянувшие из-за дома. Этого нам было достаточно, а засевшим в дотах стоило жизни. Я сам себе сказал: «Огонь». И через три-четыре секунды огненные стрелы 16 ракет ринулись в сторону огневых точек. Ракеты летели, выли, стонали и взрывались с чудовищным грохотом. Тут был очень большой риск, потому что я не мог обеспечить прямого попадания ракеты, они же вылетают без контроля с моей стороны. Но, по всей видимости, где-то недалеко ударились они, сидевшие внутри были оглушены. Мы развернулись, не оборачиваясь назад, под рев наших солдат, которые кричали: «Катюша играет!», «Ура!» В итоге огневые точки были взяты. Так «катюша» выиграла смертельную дуэль. После захвата дотов мне самому было интересно, кто же находился внутри, и командир пехотного батальона мне рассказал, что это были прикованные «бандеровцы» – они решили не сдаваться в плен и биться до последнего, – и действительно, они были оглушенные после залпа.

Через некоторое время мы вошли в г. Запорожье. Когда мы взяли его, Днепрогэс еще стоял, немцы взорвали его позже, мы как раз были свидетелями этого страшного взрыва, и плотины не стало. Оказывается, при заливке немцы закладывали в бетон тол, взрывчатку. Получалось, что немцы не верили в свою победу, они же восстановили Днепрогэс, но восстановили так, чтобы потом взорвать. И в это время как раз напротив Хортицы в зеленой посадке был снят фильм «Легендарная батарея». Он состоял из трех эпизодов, до сих пор, насколько я знаю, есть в Москве в хронике, корреспондент снимал, это был один из самых известных хроникеров войны, хотя я и не помню его фамилию. Первый эпизод: батарея на марше – было показано, как мы двигались километров 10–15, второй эпизод: батарея на отдыхе – мы расположились, кто брился, кто играл на гармошке, кто пел украинские песни. И наконец, третий: батарея на огневой позиции – мне разрешили для съемки сделать залп, я не бил по немцам, но по той стороне Днепра, где они находились, прикинули, чтобы хоть какой-то ущерб нанести, но прямого не было. Я выхожу, 8 установок у меня на виду, кричу: «Огонь по врагу, за нашу Родину!» Стреляю из «парабеллума», и начинается мощный залп. Фильм есть, мне потом показывали фотографии, нашу батарею выбрали потому, что командир полка Кислицкий был депутатом Верховного Совета, не всякий мог таким похвастаться.

После Запорожья нас ожидало очень непростое форсирование Днепра. Что характерно, наш берег низкий, а берег противника высокий, это создавало на всем протяжении переправы большие трудности. Непосредственно в форсировании «катюши» не участвовали, мы дали залпы, и остались на этом месте, а нужно было перейти на ту сторону, мы играли подсобную роль, помогали пехоте огнем, если нужно. В послевоенных кинофильмах довольно хорошо отражена эпопея взятия того берега, который считался немцами неприступным, а потом мы просто, когда был восстановлен мост, поехали вторым эшелоном. Мы двигались по понтонному мосту, который очень быстро навели саперы. Переправлялись сначала, в первую очередь танки, потом уже артиллерия и «катюши». Надо отметить, что степень организованности была очень высокой, так же, как дисциплина и умение. Вообще, надо сказать, что война – это работа, профессионализм возникает в ходе познания разных вещей. Оттуда – в Днепропетровск, где был период, когда мы не двигались, затишье: дело в том, что Кировоград мы сразу не взяли, только подошли к нему. И был промежуток примерно месяца полтора, пока мы его не брали, наступил период зимней передышки, мы остановились километрах в 15 от Кировограда, нас отвели в Днепропетровск на зимние каникулы. Мы там отдыхали, снова учили людей, это, конечно, город огромный. После этого, когда уже началось освобождение Киева, мы двигались в Днепродзержинск, Кировоград, Новоархангельск, Житомир, Луцк, Ровно, Люблин. После этого нас посадили на эшелоны и отвезли назад, потому что в Белоруссии было сосредоточена крупная группировка немецких войск. И из района Чернигова начиналось наступление на Беларусь. И я оттуда уже во второй раз попал в Польшу, в г. Ковель.

В Белоруссии мы сразу пошли в прорыв, и когда пересекли Пинские болота на «катюшах» и танках, вдруг оказались в глубоком немецком тылу. Мы перепутывались с немецкими частями, в целом для Белоруссии было характерно следующее: слишком стремительный наш марш-бросок вперед – группа танков 8 машин и моих 8 «катюш» с машинами поддержки не заметили, как рванулись вперед и на 60 км ушли туда, к Барановичам. Во время движения нужно было в одно местечко сходить, и солдаты соскакивали, в лесах видели немцев, и мы двигались дальше. Только глубоко в тылу мы пришли в себя и поняли, что находимся в тылу у немцев. И танкисты, и мои солдаты, как только мы разобрались в ситуации, что фактически сами попали в окружение, сразу врылись в землю. Впереди от нашей позиции была небольшая речушка и взорванный мост, движения дальше уже не могло быть, деревенька называлась Верьсмак. Я курил тогда, и вот, когда мы врылись в землю, капитан танкового батальона и я обходили спящих, вдруг заметили, что листва осеребрилась, красиво-красиво, как перед смертью бывает. Мы знали, что вряд ли выживем завтра, и тогда я и капитан дали клятву: выживем – бросим курить. Утром нас атаковали немецкие танки, начали бомбить, но самое смешное оказалось в том, что немцы не знали, [что] «катюши» находятся в тылу, они видели только, что танки прорвались. И когда я сделал два залпа, и немцы поняли, что здесь находится такое грозное оружие. Хотя потом оказалось, что немцы не могли разобраться, откуда бьют «катюши»: ведь залпы прошли в 60 км от линии фронта, это сыграло решающую роль в их паническом состоянии. Три дня мы оборонялись, а на третий день подошли наши – им понадобилось 3 дня на эти 60 км. Наши подошли ночью, мы подумали сперва, что это немцы крадутся, но, к счастью, обошлось без проблем, узнали друг друга. За эту операцию, за то, что мы способствовали психологическому поражению фашистов: они не ожидали, что наши танки и «катюши» могут оказаться в глубоком тылу, – я получил полководческий орден Александра Невского, мне тогда был 21 год. Что такое окружение? Это фактически не было окружением, мы же вырвались вперед, а наши отступали. Это была одна из тех необходимых, в данном случае тактических операций, которые привели к быстрейшему разгрому врага. Понимаете, какая психологическая обстановка создается, когда «катюши» играют в тылу врага. И я бросил курить, как и обещал. Больше не курю.

При пересечении границы с Польшей мы увидели старые пограничные столбы Советского Союза. Они были, конечно, смяты и сброшены, немцы установили свои. Когда мы освободили Люблин, он превратился во временную столицу, и вот там как раз формировалась Польская армия с помощью Гвардии Людовой. Сейчас историческая память поляков говорит, что они создали свою армию, но это не совсем так: эту армию мы создавали, так как нужен был противовес Армии Крайовой, которая существовала под эгидой лондонского правительства. Мировые геополитические игры. Помню, когда мы освободили предместье Варшавы Прагу, на той стороне была Варшава, а мы на этой стороне взяли Прагу с тяжелыми боями. В это время возникло восстание поляков против немцев. Что удивительно, нам был дан приказ не помогать; выходит, в данном случае мы являлись союзниками немцев, потому что это было польское восстание под руководством польского лондонского правительства. Оно было подавлено в крови. Могут ли поляки потом простить нам это? Нет, точно так же как не могут простить расстрел лучшей части своего польского офицерского корпуса, который был без суда и следствия расстрелян и похоронен в Катыни. Своеобразные сложились отношения, сразу чувствовалось, что Советский Союз несет с собой определенную, совершенно четко продуманную линию. Так как поляки, восставшие против немцев, не несли нашу идеологию, поэтому мы им не помогали. Сегодня Международный суд признал, что коммунистическая и фашистская идеология однотипны, это страшное признание, потому что мы боролись за свободу народов, а вместе с тем это признание накладывает свой отпечаток, ведь я тоже вступил в партию и как солдат честно выполнял свой долг. А вот такая идеологическая подоплека оказалась. Мы видели восстание, даже просили: давайте мы залп дадим, поможем, но нам отвечали одно – приказа нет. Тогда мы не понимали, почему не помогали; видеть, как сражаются люди, немцев видеть, которых мы можем уничтожить, а приказа нет. Поэтому, конечно, польская гордость всегда помнила, что мы вели себя непристойно в годы войны, когда не помогли восставшим. Для того чтобы как-то подкупить сердца поляков, мы тогда построили в сердце Польши дворец, но разве это здание может компенсировать те потери, которые понесли поляки в борьбе с немцами без нашей помощи. Затем нас из предместья Варшавы передвинули чуть севернее от Вислы, там был такой приток Нарев, мы заняли плацдарм на той стороне притока. И на этом мы остановились на определенное время, до большого наступления. Нас отвели правее от Варшавы, и мы двинулись вперед к Восточной Пруссии. Но я получил медаль «За освобождение Варшавы», так как нами были взяты предместья, Прага.

А при вступлении в Пруссию получилась такая интересная вещь. Глубокой осенью, в ноябре месяце 1944 г. в нашу часть приехал полковник Кислицкий, не один, а привез с собой старшего лейтенанта и прочитал приказ о том, что для формирования новых, совершенно секретных частей Новикова отправить в Москву. Поэтому в дальнейших операциях на прусской территории я не участвовал, потом ребята, приехавшие в Москву, рассказывали мне, как проходила операция, как они вышли к Балтийскому морю, наши части освобождали Кенигсберг. Рассказали о том, как они участвовали в прямых сражениях в городе, непосредственно по целям в городе моя батарея стреляла только в Кенигсберге, когда шли бои в городе.

В Москве формировались новые ракетные части для ударов на длительные расстояния – как я теперь понимаю, не исключалась война с нашими союзниками. Поэтому подбирались, видимо, опытные люди для службы в этих частях. У нас еще не было ядерного оружия, но ракеты, способные на 500–600 км доставлять заряды, уже были. Вот я был направлен в такую часть. Но самое смешное произошло дальше: прибыв в Москву, я тяжело заболеваю, сначала у меня воспаление среднего уха, потому что пока на машине осенью ехал, продуло. А потом врачи придрались к моему здоровью, положили в госпиталь, и 5 января 1945 г., несмотря на то, что я плакал как ребенок, меня комиссовали как инвалида Великой Отечественной войны III группы. Когда мои ребята вернулись с фронта в Ленинград, уже шло формирование ракетных частей, они нашли меня и сказали: «Возвращайся, мы тебя возьмем». Но я уже сам признал себя инвалидом, я лечился в Бехтеревском институте мозга, так как сказалась контузия. Пока на фронте, я был огурчиком, а тут сразу же в мирной обстановке всякие болячки вылезли. Поэтому мои боевые действия заканчиваются 1944 г. Квартира в Ленинграде, куда я приехал, находилась на Невском проспекте, она сохранилась, потому что она была не со стороны улицы, которая обстреливалась, а с другой, внутренней. В моей квартире находился штаб воинский, когда я приехал, обстановка сохранилась, все как и было. Ребята, конечно, освободили помещение, прикрепили меня временно к столовой, чтобы подкормиться, пока разберусь. На этом началась моя мирная жизнь.

У «катюш» была исходная позиция, и только перед выстрелами они выезжали на огневую. Это так?

Делалось только так, причем на карте указывалась точка, на которую я должен выйти, и я располагал свои машины в ряд, они уже подъезжали с нерасчехленными установками. Я был где-то здесь, впереди, чтобы меня могли видеть и слышать. Чехлы снимались, «катюша» имела 8 ракет, которые вешались на верхнюю часть и внизу – там была прорезь такая для закрепления. Для того чтобы устроить залп, у нас были специальные домкраты, потому что настолько мощное давление, что резина могла бы не выдержать. По команде «Приготовиться к бою!» все машины выезжали на огневую, домкратились, и подымался огонь после моего приказа «Огонь, за Родину!». Поднимался дым, и моментально – ведь 6 человек каждую установку обслуживают – поднимались домкраты, и [мы] мчались подальше, по ходу дела надевали брезент – уже ракет не было. Сама огневая позиция всегда выбиралась по ходу дела, расстояние от места расположения машин до нее – метра 3–4, не больше.

Какие установки «катюш» использовались в вашей батарее?

В 1943 г. мы получили установки на «студебеккерах» и «Джемси» с 16 ракетами. Я должен сказать, что «Джемси» быстро вышли из строя, а вот «студебеккеры» – прекрасные машины, я с удивлением наблюдал за тем, как машина сама себя вытаскивает во время марша через Пинские болота. Вы понимаете, надо было построить гать и пройти через болота на этих тяжелых машинах, которые постоянно застревали. Но «студебеккер» имел устройство, которое позволяло зацепиться за что-либо, и машина сама себя вытаскивала.

Это было удивительное зрелище, после чего у меня появилось глубокое уважение к американской технике. Вот то, какие они присылали танки, они по отношению к нашим были слабые, к примеру, «Шерман», ну, неважные.

Все-таки в области танкостроения мы сумели превзойти все страны мира. Я хорошо знаю немецкую технику: я открывал огонь по «фердинандам», «пантерам», – хорошая техника, но все равно она уступала по ТТХ нашим танкам. Поэтому получилось так, что к концу войны мы имели многочисленную и более совершенную технику, чем Германия, Англия, Франция или любая другая страна. И ее было много, а до Парижа переход небольшой, можно было просто продолжить. Но настолько все хотели мира, что заниматься еще одной войной, нести «свободу» всей Европе не стали, все хотели мира, мира, мира. То же самое получилось с нашей авиацией, мы видели, как штурмовики Ил-2 были снабжены таким же ракетным оружием, как и мы. Это были современные, могучие машины, небо становилось нашим, это тоже мы чувствовали. Также я могу отметить, что усовершенствовались в годы войны артсистемы, они стали более надежными, могли в сражениях «артиллерия против артиллерии» уже побеждать. Поэтому трудом нашего народа были созданы удивительные виды оружия для того, чтобы добиться Победы.

Не сталкивались с немецкой реактивной артиллерией?

Сталкивался. Это жалкое подобие, тот же шестиствольный миномет – я же минометчик, – просто нет никакого сравнения и сопоставления с «катюшей». Шесть стволов… нет, жалкое зрелище. У меня одна установка имела 16 ракет.

Рассеивание залпа было велико на ваших «катюшах»?

Оно зависело от расстояния: если это было 3–4 км, то овал был более кучный, если 7–8 км, то овал получался в 2 раза больше. То есть на меньшие расстояния была большая плотность, поэтому для уничтожения считались оптимальными 3–4 км, иначе получался слишком большой разброс. В целом точность скольжения была незначительная.

Зенитное прикрытие у вас было?

Нет, дело в том, что мы сами старались быстро покинуть позиции, вообще командование держало нас в некотором отдалении от фронта, и мы зарывались в землю, поэтому зениток нам не придавали. Они были, скорее, как средство защиты пехоты, кроме того, каждый солдат был вооружен автоматом, в случае необходимости он представлял боевую единицу. Все солдаты очень хорошо владели оружием и могли создать определенное прикрытие.

Когда мы попали в окружение, врылись, танки были без пехоты, так что мы превратились в пехоту. Но там получилось очень интересно: мы шли по одной из параллельных дорог, немцы отступали, они обошли нас и пошли по соседним дорогам.

Сколько времени нужно для перезарядки «катюши»?

Мы могли на этой же позиции делать перезарядку, просто нас берегли, потому что мы себя обнаруживали легко с воздуха, и нас могли уничтожить. Поэтому нам был отдан приказ покидать позицию после стрельбы, что мы стремительно и делали. Через несколько минут мы были уже в 10 км от позиции. Но происходили ситуации, когда говорили: «Перезарядить!» И мы делали это, на перезарядку уходило немного времени, 16 ракет надо навесить, каждая по 45 кг, машина снабжения подходит, быстро навешивали, всего занимало минуты 3–4, не больше.

Как организовывался марш ваших батарей?

Мы много километров намотали на марше. Последовательность была такая: на первой машине ехал всегда я, и в машине 6 человек – все сидели внутри под чехлом или рядом.

Внутри машины в кабине можно было спокойно сидеть трем людям: водитель, старшина и я. Я хочу сказать, что растягивались 8 «катюш», 8 машин со снарядами плюс 2 «летучки», получалось 18 машин, а теперь представьте, если расстояние будет 50 метров между машинами, то это уже километровая колонна.

Как часто беспокоила вас немецкая авиация?

Она всегда беспокоила. Единственное, что ее постепенно стало поменьше, наших самолетов стало побольше, научились отгонять, сбивать. Но я как-то недавно видел фильм о немецких асах, на их счету сотни наших сбитых самолетов.

Это были действительно специалисты, и техника у них была несколько выше по уровню, чем наша. В начале войны особенно. Поэтому особый героизм принадлежал нашим летчикам. Они противостояли немцам на нашей технике. Поэтому, конечно, побеждали своим мужеством. Но немецкая авиация становилась к 1944 г. все малочисленнее и играла менее существенную роль.

Я видел перелет американских летающих бомбардировщиков. Вот это потрясающее чувство: небо черное, гудит, и попробуй, не поступись такой армаде. Они делали челночный перелет из Франции на Украину, это могучая сила. Конечно, нельзя не признать, что, когда появилась американская техника, их самолеты начали бомбить немецкие аэродромы, фашисты стали нас меньше беспокоить.

Как складывались отношения с замполитами?

Как командир батареи я не имел никаких заместителей по политчасти. У нас были только полковые работники. Они знали, что я коммунист, отсюда была большая степень доверия. Приезжали, когда мы находились на отдыхе, устраивали политинформации, выступали, говорили об успехах советских войск. В батарее из 83 человек было 8 коммунистов. Нормальные отношения с замполитами, это деловые люди, хорошо знающие дело политического воспитания. Вообще, в части, которые назывались ракетными, неслучайные люди попадали, хотя было много национальностей, что вообще характерно для Советского Союза, но в основном были белорусы и украинцы. К политической деятельности я относился спокойно, как к нормальному явлению: нужно людям разъяснять и пояснять многое, что они могут и не понять.

С особистами не сталкивались?

А как же, сталкивался. Смерш регулярно к нам наведывался, смотрели, спрашивали у меня, я докладывал им о состоянии дел, или политработникам, или им. У меня никаких претензий к личному составу не было, я умел так работать с людьми, чтобы они четко подчинялись. Никто не совершал никаких проступков, которые могли бы вызвать интерес таких органов. Их же интерес я тоже нормально воспринимал, потому что должны быть люди, которые выявляли недругов.

Женщины у вас в полку были?

Нет, наш полк состоял только из мужчин. Если нужно было обратиться в санитарный батальон, то мы находились рядом с пехотными полками, у них уже были женщины. В ракетной артиллерии женщин не было. Вот в 959-м стрелковом полку женщины были, вообще, женщины – особые существа, мы не можем не уважать мать, сестру, поэтому было очень уважительное отношение, очень. Многие из девушек, которые служили, были очень мужественными людьми. Кстати говоря, в стрелковом полку я также сделал вывод, что из всех наций самыми мужественными являются евреи. Вы понимаете, я старший лейтенант, нахожусь на самых передовых позициях, в 200–250 метрах уже расположены окопы немцев. Между нами – «мертвое» пространство, где могут быть убитые немцы. Был у командира батальона ординарец-еврей, настолько поражал нас своими выходками, он вскакивал на бруствер и играл на шарманке, не боялся немцев, начиналась стрельба – он соскакивал. Много раз он просился сходить к немцам в одиночку, устроить шорох там. Но никогда не возвращался без трофеев, всегда либо выбитые зубы немецкие, либо часы, либо еще что-то такое. Это была характерная особенность, какой-то у него был интерес, прыгать мужественно и при этом немножко нажиться. Это же надо, убить несколько человек, еще и зубы у них выбить. Кроме того, война Израиля с египтянами показала, что евреи умеют воевать, мужественные люди.

В войсках брали трофеи?

Как-то мы этим не занимались, в Польше я обратил внимание – ребята же на машинах едут, – что появились разные подушечки, бисером вышитые, – в разоренных и взорванных костелах находили. Но специально не занимались, может, в Германии и занимались, но Польшу мы считали нашим союзником, а поляков нашими людьми, идеи трофеев не было.

Сталкивались ли с пленными немцами?

Да, я немножко говорил на немецком языке, поэтому в первые такие встречи я задавал ряд вопросов. Потом мы их отправляли в органы, которые занимаются ими, сами не разбирались, это не наши были функции. Меня же, прежде всего, когда появлялся пленный, интересовало его психологическое состояние. Для меня очень важно было почувствовать, что немцы уже не те. И могу сказать, что я понял это: в 1942-м, 1943-м, 1944-м годах разница пленных была существенная.

То пренебрежительное отношение в 1942 г. к нам, хотя мы взяли в плен, все равно у немцев сохранялось высокомерие, закончилось в 1944 г., когда мы видели перед собой сломленного немца. Я говорил, что немцы умеют прекрасно воевать в отличие от венгров и итальянцев, но психологически в 1944 г. это уже были совершенно не те немцы. Но я в Москве видел уже колонны немцев, которые вели по Садовому кольцу.

Дело в том, что ракетные части имели штабом Москву, там всегда проходило формирование, всякие поездки, поэтому в столице я был и в 1942 г., и в 1943 г., и в 1944 г.

Там было интересно пленных посмотреть, но пленный есть пленный, все же изменились немцы сильно. А вот когда удавалось видеть пленных итальянцев или венгров – они были несчастными людьми, без немецкого высокомерия и превосходства.

Как награждали в ракетных войсках?

Меня представляли 4 раза к правительственным наградам, но я получил только 2: орден Красной Звезды за дуэль и Александра Невского за Белоруссию. Могу ли я объяснять, почему? Нет, не могу, но справедливо ли это? Нет, конечно. После войны уже вручили Богдана Хмельницкого и Отечественной войны I степени, но это просто памятные ордена. Понимаете, я представлял своих солдат к наградам за их деятельность, всегда получали. А вот то, что мне не всегда давали, это дело командования – им видней, почему я получил 2, а не 4 ордена, почему я старшим лейтенантом воевал всю войну. Главное, я приехал в Москву, мои же ребята подполковники, майоры, кто-то даже полковником стал, а я как был старшим лейтенантом, так и остался. Хотя справедливости ради надо уточнить один момент, подпортивший мне послужной список. Однажды мы переехали километра три вперед в такую балочку, и вдруг был по телефону приказ: «Немедленно дайте залп, на штабной КП маршала Малиновского движется колонна танков с пехотой». Я не успел подготовиться, скомандовал: «Расчехлить! К бою!» Но когда на карте измерял, то должен был стрелять сюда, а я переехал, но взял расстояние со старой позиции, поэтому мой залп перелетел танковую колонну. И все равно мы ударили по пехоте, но наши-то рассчитывали ударить по танкам, а я попал по пехоте. Конечно, танки развернулись сразу же, и Малиновский был спасен, правда, мне за это награду не дали.

Как мылись, стирались?

Со вшами были проблемы. И что интересно, особенно заели нас вши вот здесь на Украине, когда мы приблизились к западной части. Как же боролись? К нам приезжало специальное подразделение, где мы впервые за долгие месяцы и даже годы мылись в бане, а одежда вся наша проходила специальную обработку, пока мы мылись. Когда мы выходили, выдавали горячую-горячую одежду. Причем проблемы были именно на Западной Украине, в других местах как-то терпимее было.

Как кормили в ракетных войсках?

Питание было хорошее, причем не потому, что я офицер, я питался из общего котла.

Как вас встречало мирное население на Украине, в Белоруссии?

Честно, самое лучшие люди – это жители Донбасса, прекрасные люди. Курские деревни очень неприветливо встречали, как это ни странно. Понимаете, ведь во время жары хочется пить, а они в воде отказывали. Правда, мы только краешек Курской области зацепили. А вот Донбасс, Запорожье – хорошее, нормальное отношение, самым сложным было, когда мы вступили в Западную Украину. Там было очень сложно, жители прожили под Советской властью всего несколько лет, а мы двигались вместе с частями, которые производили зачистку от тех, кто сотрудничал с немцами. Мы были свидетелями, когда многих полицаев и так далее при нас арестовывали. В Днепропетровске когда мы жили, хорошее отношение было. Но нет более близкого мне по духу народа, чем белорусы. Нищие, одетые в тряпье, они готовы были отдать все, потому что четверть Белоруссии немцам не принадлежала, они так и не отдали эту территорию, это был очень мужественный народ. Я как ленинградец знаю, что каждый человек в Ленинграде отличается от москвича, они все-таки немножко хамоватые. А вот душевный народ – это питерцы, и белорусы были с нами чем-то схожи, мне по душе этот народ. И в Западной Белоруссии, которая также ранее принадлежала Польше, я был свидетелем зачистки, ведь «катюши» обычно двигались за 6–7 км от линии фронта, и мы были свидетелями этого. Специальные части быстро собирали жителей и спрашивали, кто сотрудничал с немцами. Те указывали: один, второй, третий, их сразу отбирали, еще кто сотрудничал, полицаем был, к примеру. После отобранных заставляли рыть яму и без суда и следствия расстреливали. Так поступали с западными украинцами и западными белорусами. Это значило, что идет власть советская, которая не терпит никаких иных видов права и взаимоотношений, кроме коммунистических.

Как складывались взаимоотношения с населением в освобожденных странах?

Самое смешное заключается в том, что мы всегда считали, что несем свободу. Но как только пересекли границу с Польшей, мы увидели вместо наших покрытых соломой хат великолепные дома крестьян, увидели, что они живут лучше. Женщины, как мы увидели, не одевались, как наши, в тряпье и платки, у них были красивые прически. Казалось бы, «вшистко едно война» (в пер. с польск.: все равно война), но ничего подобного, женщина все равно оставалась женщиной. И это было прозрение – о том, как мы можем освобождать народ, который живет лучше нас. Оно стало приходить в голову, сказалось на общей обстановке. В целом, когда мы вошли в Польшу, отношение поляков было довольно интересным: они увидели новую армию, армию в погонах. Офицерские части, у них колыхнулось какое-то чувство. Тем более мы сопровождали Польскую армию, сформированную Союзом, это были те же советские люди, одетые в польскую форму, просто многие из них были действительно польской национальности, они воевали за наше правое дело, гнали немцев с нашей территории. И настоящие поляки все время допытывались, просили нас спеть гимн СССР. И когда мы запевали этот гимн, в котором были слова, что Русь сплотила все остальные части, это был величественный гимн, не «Интернационал», это тоже сыграло определенную роль в настроении поляков. Но у нас были интересные встречи с польским населением, они проходили под такой эгидой: «Мы – славяне, мы – западные славяне, вы – восточные. Если бы славянская нация вся объединилась бы, чехи, все, какой же великий это был бы народ!» Вот почему-то, при встречах, возникало чувство славянского единения, братства. Кроме того, близкий язык, правда, у них католическая церковь, не православная, это не единило нас. Но видели, что славяне бьют немцев, возникало внутреннее чувство славянского патриотизма. А помните, какой славянский патриотизм привел к поражению Турции в 1877–1878 гг. Сколько наших тогда шло, чтобы болгар, сербов как славян освободить. Мы же принесли свободу Балканскому полуострову, и они всегда вспоминают реально то, что происходило в те годы. Такое отношение в Польше я увидел в первый раз, сливяночку наливают – и за дружбу славян. Это было очень приятно, но мы чувствовали, что уровень культуры внешний, одежда, дома, убранство у поляков очень высокий по отношению и к Украине, и к Белоруссии. У поляков, в отличие от нас, также нет существенной разницы между городом и деревней.

Каково ваше отношение к партии, Сталину?

Для того чтобы показать, что за строй, я несколько отвлекусь от войны. Когда в 1969 г. пришла из Парижа информация: «Господин (а мы все тогда товарищами были) Новиков, Вы избраны экспертом ООН». Я уехал и работал за границей, читал лекции на французском языке в Сенегале, Мали, Алжире. И когда я вернулся, в ЦК партии мне сказали: «Все, связей никаких, никакого общения. Всех, кого вы там знали, забыть. Мало ли, что вы были экспертом ООН, у вас образовались лишние контакты, их исключить. Понятно?» Понятно. Очень жестко в этом плане. Идеология проводилась, пока этот строй существовал. В то же время я хочу сказать о роли Сталина, потому что невозможно сегодня в спорных дискуссиях выявить роль этого человека. Ведь я пострадал, был репрессирован, отец мой расстрелян. Казалось бы, кроме ненависти к Сталину у меня ничего не должно было быть. Я должен сказать следующее, мое четкое представление. Мы готовились к войне, и то, что мы отодвинули границы, присоединив Западную Украину и Западную Белоруссию, на 350–400 км на запад, это был великий правильный шаг этого человека. То, что он начал войну против Финляндии, тоже важно, потому что мы не знали, что такое минометы, автоматы. Мы почувствовали, что в техническом отношении хуже вооружены, чем финны, мало того, что финны сражались за свою территорию. Поэтому особых побед там не получили, а потери был огромны, но эта война тоже отодвинула границу, немного хоть от Ленинграда. Впоследствии это тоже спасло Ленинград в какой-то степени. Освобождение Молдавии также означало, что граница была отодвинута. Эти шаги я оцениваю как правильный стратегический план военных действий, кроме того, в ходе этих действий выяснялась наша действительная подготовленность к войне. Обратите внимание на тот факт, что меня взяли солдатом, но в часть, которая готовила офицеров. Значит, всех десятиклассников вне их воли призывали в части, которые готовили будущих офицеров, это тоже подготовка резервов для большой войны. Сталину нельзя простить оплошности начала военных действий – либо его усыпили, либо немцы сумели его переубедить. Поэтому он был в растерянности, естественно, он почувствовал, что совершил огромную стратегическую ошибку. Но все-таки нашлась в нем сила и воля, битву под Москвой мы выиграли, последующие сражения он вел себя как руководитель, как главнокомандующий. И в памяти ни одна из битв и сражений, кроме начального этапа, не может быть не связана с именем Сталина. Это был, конечно, великий человек. Величие его заключалось в том, что в этой неграмотной стране он силой принуждения, как в свое время Петр, сделал страну со всеобщим образованием. У нас не было индустрии, но была создана в результате индустриализации могучая танковая и авиационная промышленность. Конечно, хотя это и однобокое развитие, но у нас были великолепные артиллерийские системы. Все это говорило о том, что мы под руководством компартии сделали очень серьезные шаги вперед. Поэтому я смотрю с исторической точки зрения на Сталина как на великого руководителя страны, личность неординарную. Правда, ему никогда не простит наш народ, что он сделал ГУЛАГ основой строительства многих, даже оборонительных, сооружений. Вот что мне стало ясно, к примеру, по Ленинграду. Как я позже узнал, в Ленинградский университет приходил представитель госбезопасности и говорил: «Вот, у вас есть 120 врагов народа. Представить списки врагов народа, но учтите, что они должны быть крепкими физически!» Что это такое? Это подбор для ГУЛАГа, конечно, тех людей, которые не говорили хорошо про Советскую власть, но им нужны были крепкие физически. Через некоторое время, месяца через полтора, снова приходит представитель госбезопасности: «А у вас осталось еще 45 врагов народа. Но тоже нужно, чтобы они были физически крепкими». Это была страна бесправия, без всякого сомнения. Ему нельзя простить репрессии, в том числе гибель цвета Советской армии перед войной. В 1937–1938 гг. было уничтожено практически все командование РККА, я считаю, что это замечательная победа немецкой разведки. Они подали списки якобы завербованных ими, и мы обескровили армию; хорошо, что наш народ талантливый, и мы смогли позже выдвинуть других, кроме того, некоторые вернулись из репрессий и стали командирами. Но то, что это был удар по подготовке страны к войне, – несомненно. Ну и начало войны, ведь мы на 22 июня по своей силе не были слабее немцев. Внезапность нападения, полная неразбериха начала войны привели к трагическим последствиям. Это надо же такую глупость сделать. А так, конечно, Сталин личность великая, кстати, жил он скромно, отец мой рассказывал о том, что это был очень простой и скромный человек с огромным проницательным и пронизывающим взглядом. Мой отец готовил постановление ЦК партии, несколько раз к нему приходил, и Сталин говорил: «Слушай, Новиков, когда ты научишься русскому языку? Вот смотри, из твоего предложения я вычеркиваю это и это, из абзаца превращается в предложение, но как звучит!» Он умел очень лаконично мыслить и излагать мысли. Обиды у меня на этого человека нет, я прекрасно понимаю, что без жестокости и силы центрального руководителя вряд ли могла бы быть и Победа, это тоже ясно. Но все же слишком великие жертвы, война велась любой ценой, можно было намного меньше жертв иметь во время войны.

Сохранялась ли какая-то дистанция между командирами и подчиненными?

Вы знаете, с момента, как я стал офицером, я всегда чувствовал разницу. И это нужно, потому что если возникает чувство панибратства, не будет дисциплины, со времени, как я стал лейтенантом, мне подчинялось 7 человек, а когда был назначен командиром батареи, мне подчинялось 83 человека, я всегда старался быть требовательным, но справедливым, не допускал глупостей. Как у офицера у меня имелся денщик, и даже с ним у меня всегда отношения были как у офицера с рядовым, прямо скажу, как господина к слуге, он должен был – ординарец – выполнить все мои указания: собрать офицеров, объявить построение, – он необходимая рука. С ним, хотя, казалось бы, он и вещи мои чистил, и еду приносил, тоже никогда не было панибратства. Считаю, что такое мое отношение привело к небольшим потерям в батареях. За всю войну я потерял всего 4 человека, в том числе ординарца. В боях под Ковелем, когда наша батарея была атакована авиацией, он, дурачок, вскочил, хотел перебежать в окоп, а этого делать нельзя, земля спасала, и ему оторвало левую руку, мы его похоронили. Это был настоящий украинский парнишка, очень жалко его, если бы Ваня не побежал, он был бы жив, но захотел переметнуться в другой окоп. Храбрость такая вещь, может, решил блеснуть, что ничего ему не будет, а осколком оторвало руку. Также убило одного моего командира взвода – дело в том, что объединенные батареи стали называться взводами: первым и вторым, и вот 2-м командовал лейтенант Прасолов, – его убило шальной пулей. Мы просто стояли в лесочке, ни немцев, никого, а пуля вдруг раз, и прилетела. В Белоруссии потерь не было, только 2 человека в Польше погибли. А так я старался сохранить людей. Очевидно, этим и объясняется одна особенность – в годы войны участвовавшим в непосредственных военных действиях через каждые 6 месяцев присваивались очередные звания. Я пришел старшим лейтенантом и ушел старшим лейтенантом, хотя прослужил 2 года войны все время на передовых позициях. Мы не потеряли людей, а полковник Кислицкий не торопился, потому что дать звание, значит, надо выдвигать меня куда-то, а потерь не было во всем полку.

Как бы вы определили роль командира в бою?

Вы знаете, я считаю, что именно в ходе войны отрабатывалось мастерство ведения боя, то мастерство победы, которое затем сыграло решающую роль в битве за Берлин. Это было то, что мы называем преодолением себя, ведь человеку свойственно чувство страха. Но когда оно один день, второй, четвертый, чувство становится обыденным, и привычка к нему устраняет животный страх, который присущ человеку. И второе: я один иду – свистят пули – я кланяюсь, но вот я иду во главе группы солдат, я – офицер, что я делаю? Пулям уже не кланяюсь, чувство мужества возникает еще из психологического состояния, командир не может быть не смелым, он должен быть храбрым, показывать пример. Поэтому чувство храбрости – это умение преодолеть страх во имя долга. А долг у нас был, надо было освобождать страну.

Как вы встретили 9 мая 1945 г.?

Это было в Ленинграде, я тогда военкоматом был направлен преподавателем военного дела в Ленинградское художественное училище, стал там секретарем парторганизации, в училище не так много было коммунистов. Устроили большое торжество, водки было выпито много, стрелять я не стрелял, просто у меня уже ничего не было. Я испытал, прежде всего, чувство облегчения, потому что война принесла столько горя народу, а в Ленинграде это особенно ощущалось. 9 мая для меня святой праздник.

В завершение хотелось бы сказать несколько слов о своей послевоенной деятельности. Я доктор экономических наук, профессор, заслуженный деятель науки и техники Украины, академик АН Крыма, заслуженный работник образования АР Крым. Научный вклад: подготовил 91 кандидата наук (в Ленинграде подготовлены 32 чел., из них 5 иностранцев, в Симферополе – 59 кандидата, из них 6 иностранцев). Подготовлены три доктора экономических наук, в том числе в Симферополе два человека: Бузни А. Н. и Колесников Ю. В. В 2009 году вышли на защиту ученой степени доктора экономических наук еще два его ученика: Мир Абдул Каюм Джалал и Сафонова В. И.

После войны я начал работать в Ленинградской области в должности замдиректора по политчасти Лугомелиоративной МТС, затем замдиректора по учебной части Мельниковского училища механизации. Закончил в 1959 году заочно с отличием Ленинградский сельскохозяйственный институт и остался в аспирантуре на кафедре экономики сельского хозяйства. В 1961 году защитил кандидатскую диссертацию на тему «Экономическая эффективность механизации животноводческих ферм», в которой обосновал формулу оптимального размера животноводческих ферм, которая вошла в учебники экономики сельского хозяйства.

В 1969–1971 годах я выезжал за рубеж и работал экспертом ООН (ЮНЕСКО) во Франции, Мали, Сенегале, где читал на французском языке лекции по экономике сельского хозяйства и аграрной социологии. В 1973 году защитил докторскую диссертацию «Экономическая эффективность работы мелиоративных предприятий Нечерноземной зоны РСФСР».

За период работы в Ленинградском сельскохозяйственном институте с 1961 по 1978 год сначала замдекана экономического факультета, а затем доцентом и зав. кафедрой экономики сельского хозяйства подготовил 32 кандидата наук, в том числе Амаду Тьям (Мали), Абдель Кадер (Сирия), Лотар Кобер (ГДР), Мамаду Кейта (Мали). Для Ленинградского СХИ подготовлены: Антипова М.И, Колышкин В. И., Педорук Н. П., Романов И. М., Тимченко В. А., Николаева Н. А., а для других вузов и НИИ Ленинграда Ткаченко В. А., Ивановский В. А., Жихаревич Б. С., Паршков Б. С., для Кировского СХИ Мальцев А. П., Исаев В. А., Кислицин А. И., для Вологодского МСХИ Селин М. С., Елхачев В. В., для Новгородского СХИ Соколова Н. И., Григорьев А. П., для Кишиневского СХИ Порохнюк А. Г., Хавронин С. К.; для НИИ субтр. культур-Сочи Погосян К. Г., Покровский Н. М. и другие. Основное направление исследований тех лет – это эффективное использование осушаемых, орошаемых земель, экономическая эффективность отраслей сельского хозяйства. Я соавтор учебников по «Экономике сельского хозяйства», ряда монографий и брошюр по эффективному использованию мелиорированных земель.

В 1978 году я избираюсь зав. кафедрой организации сельскохозяйственного производства Крымского сельскохозяйственного института и работаю в нем по сей день. Этот период времени характеризуется интенсивной плодотворной научной работой. Новиков Ю. Н. совместно с Онищенко А. М., Пасхавером Б. И., Андрийчуком В.Г., Гончаровым Н. П., Шияном В. И. участвует в разработке 1987–1989 гг. всесоюзных методик по расчету производственного потенциала сельского хозяйства и его использования в экономическом механизме АПК.

Подготовленные мною кандидаты наук Костогрыз А. М., Азизов Г. С., Мир Абдул Джелал (Афганистан), Курбанов М. С., Бабкова Э.Г. и другие на практике используют систему арендных отношений. Читая лекции руководителям и специалистам хозяйств, Новиков Ю. Н. активно пропагандирует и внедряет внутрихозяйственную аренду в первичных подразделениях предприятий не только в тракторно-полеводческие, виноградарские, садоводческие бригады и звенья, но и включая ремонтные мастерские, гаражи, подразделения инженерного обслуживания. Коллективом кафедры организации сельскохозяйственного производства под руководством Новикова Ю. Н. выпущен практикум по организации сельскохозяйственного производства, который долгое время был на вооружении многих кафедр других сельскохозяйственных вузов. Подготовленные диссертации Пьером Пиви (Гвинея), Ассими Хайдара (Мали), Секу Сегу (Гвинея), Кумар Кхарки (Непал), Мобиала Жильбертом (Конго), Ндабана Ткемали (Конго) содержат ряд новых элементов совершенствования финансово-кредитного механизма АПК Украины, включая выдвижения концепции государственного земельного банка.

В 2000 году я избираюсь зав. кафедрой финансов и кредита Крымского аграрного университета, пишу книгу «Денежная оценка земель Крыма: теория и практика использования». Особое внимание уделяется денежной оценке земельных ресурсов: уточняется методика денежной оценки пашни, виноградников (по сортам), сортам плодовых культур, овощных севооборотов на основе фактических производственных затрат и фактического уровня рентабельности. Это позволяет защитить диссертации Типаковой Е. В., Островской Л. А., Миргородской Л.А. (денежная оценка виноградников), Рощиной Ю. В. (денежная оценка кормовых культур), Мандражи З. Р. (денежная оценка эфиромасличных культур). В диссертации Логвиной Е. В. проведенные исследования позволили обосновать функциональные обязанности проектируемого государственного земельного банка Украины и предусмотреть систему ипотечного кредитования и ответственности землевладельцев за сохранение площадей и плодородия драгоценной украинской земли. Был обоснован новый критерий эффективности предприятий – отношение прироста прибыли к совокупному сельскохозяйственному капиталу (как к сумме денежной оценки земли, человеческого капитала и собственного капитала) и новый принцип расчета: экспресс-анализ экономической устойчивости предприятий в диссертации Гончар И. В.

В докторской диссертации Бузни А. Н. были определены рычаги управления внедрением научных достижений в производство и форма кооперирования всех научных учреждений в едином научном сельскохозяйственном центре. В докторской диссертации Колесникова Ю. В. был обоснован метод эквивалентного соизмерения выполненных работ по газификации сел Украины с земельными ресурсами, выступающими в качестве платы за выполненные работы.

Защитила диссертацию Бугаева Т. Н., в которой дана оценка новым организационно-экономическим формам хозяйствования после трансформации коллективных сельскохозяйственных предприятий. Подготовлены диссертация Сафоновым В. А. по методам управления предприятиями виноградарско-винодельческого подкомплекса АПК Крыма, Анфаловым А. А. по методам оценки и управления конкуренцией на примере предприятий молочной продукции. В докторской диссертации Мир Абдул Каюм Джалал доказал существование дифференциальной ренты сельскохозяйственных культур, обосновал систему арендных отношений и ипотечного кредитования на основе дифференциальной ренты. В докторской диссертации Сафоновой показана диалектика становления частной собственности в сфере земельных отношений, обоснованы методические основы сохранения и использования земельных ресурсов, экологическая защита земель. Ею выдвинуто предложение о проведении экономического эксперимента по отмене моратория на территории Автономной Республики Крым и предложена система экономических связей и учреждений, определяющих процесс купли-продажи земли.

Интервью и лит. обработка Ю. Трифонов

– Родился в августе 1923 года в селе Юзефполь Савранского района Одесской области, и в нашей семье я был старшим из четырех детей. Отец был простым рабочим на маслобойке, инвалид без одной ноги, и жили мы трудно и бедно. В 1929 году наша семья переехала в город Первомайск. В 1940 году, после окончания средней школы, я, вместе со своим другом Мишей Сиротой, поступил на факультет корпусостроения Николаевского кораблестроительного института. Началась война, нам разрешили в конце июня сдать все экзамены за первый курс и отправили по колхозам на помощь в уборке урожая. Мы работали в поле, ничего толком не зная о происходящем на фронте. Немцы приближались, но о нас, студентах, просто забыли. Мимо нас шли в тыл отступающие красноармейцы и колонны призывников. Мы с Сиротой решили пристать к какой-нибудь воинской части. Подошли, молча встали в строй в своей гражданской одежде, никто нам никаких вопросов не задавал. На подходе к Таганрогу «гражданских» отправили в 4-й Запасной Украинский полк, где происходила тщательная проверка всех прибывших и распределение по командам. Распределяли следующим образом: образованных отправляли в военные училища, «западников» и имеющих родственников за границей или еще какое-нибудь «черное пятно в биографии» – налево – в строительные трудовые батальоны, а «незапятнанных и необразованных» – направо – в обычные маршевые стрелковые роты на передовую. Когда меня вызвали «на проверку», то, услышав мою биографию, особист спросил: «Родственники за границей есть?», – и я как наивный честный комсомолец ответил: «Возможно, есть, если до революции еще уехали, но у нас ни с кем из них связь не поддерживалась». Этих слов было достаточно, чтобы меня направили к стройбатовцам: товарищем особистом мне было отказано в доверии и в праве защищать свою Родину с оружием в руках. Стройбат уже должен был отправиться на окопные работы, но я пошел к комиссару запасного полка старшему политруку Сылке и попросил его отправить меня на передовую, сказал, что хочу воевать. Комиссар Сылка меня выслушал и сказал: «Иди к себе в роту». Я вернулся как раз к общему построению на отправку, послышалась команда ротного «Становись!», я встал в шеренгу стройбатовцев, и тут к ротному прибежал посыльный из штаба полка и стал что-то тихо ему говорить. Ротный скомандовал: «Красноармеец Хуторян, выйти из строя!» Стройбат ушел, а меня отправили в команду «образованных», которая должна была ехать в Сталинград, в танковое училище – СТУ. Но когда мы прибыли в Сталинград, то оказалось, что танков для подготовки курсантов нет, и нас перебросили в Краснодар, в местное минометное училище. Приняли на учебу фактически без экзаменов, во время войны критерии на прием в это училище были снижены. Краснодарское минометное училище должно было готовить офицерский состав для службы в ГМЧ, но за все время нахождения в училище мы «катюш» так и не увидели, вся подготовка курсантов шла на 120-мм минометах. В мае 1942 года мы получили лейтенантские звания и направления на фронт. Я в составе группы командиров из 15 человек получил предписание явиться в отдел кадров Ленинградского фронта для дальнейшего назначения. Поездами добрались до Ладоги, там нас загрузили в трюм какого-то транспорта, набили, как сельдь в бочку: в трюме можно было только стоять. Транспорт, ушедший на Ленинград перед нами, был потоплен авиацией противника, и все наше плавание через Ладогу мы с тревогой и с замиранием сердца ждали, когда налетят немецкие пикировщики… Добрались до ОК Ленфронта. Здесь нас раскидали по частям. Миша Сирота попал на 120-мм минометы, а меня направили в 38-й гвардейский минометный полк. На тот момент, поздней весной сорок второго, это была единственная часть ГМЧ на весь Ленинградский фронт.

Командир-артиллерист, не имевший ранее никакой подготовки для войны на «катюшах», мог сразу, прямо с корабля на бал, воевать на реактивных установках?

Нет, требовалась определенная подготовка и время для «акклиматизации» в гвардейском минометном полку. По прибытии в штаб полка меня спросили: «Ты «катюшу» знаешь?» – «Никак нет». – «Ничего, … жизнь научит. Пока пойдешь командиром взвода боепитания». Но в октябре 1942 года я стал командиром огневого взвода батареи «катюш» и вскоре был назначен командиром такой батареи. Командовал 38-м гв. МП майор Потифоров, а командирами дивизионов были капитаны Алымов и Дегтярев. В 1944 году, с марта месяца и до конца войны я был комбатом уже в 321-м гвардейском минометном полку, которым командовал майор Соколов, а замполитом полка был майор Фридман. Командиром моего дивизиона был Лебеденко, его сменил Свиридов, а заканчивал я войну с новым командиром дивизиона, майором Кретовым. Соседней батареей командовал старший лейтенант Игнатьев.

Перечислю вам штаты полка ГМЧ на 1941 год. В полку – 36 установок, 137 командиров (офицеров), 260 сержантов, 1017 человек рядового состава. 36 «катюш», батарея зенитных орудий – 12 зениток калибра 37 мм. 9 крупнокалиберных пулеметов ДШК, 18 ручных пулеметов. 300 грузовых и 27 специальных машин. Не часть, а прямо какая-то армада. Как выглядел такой же полк ГМЧ, воюющий с установками БМ-13 в середине 1942 года?

Громоздкие и неоправданно раздутые штаты личного состава и вооружения были отменены. Полки «катюш» состояли из трех дивизионов, в каждом из которых было всего по 2 батареи. Батареи имели огневой взвод – 4 реактивные установки – и взвод управления. В составе полка уже не было ни зенитчиков, ни пулеметчиков, ни стрелковой роты для прикрытия установок. Всего в обычном полку ГМЧ было примерно 400 солдат и офицеров. Личное оружие – карабины и автоматы. На батарею одна рация, все остальные рации находились в полковом взводе управления. За боепитание отвечал специальный взвод при штабе дивизиона. На батарею полагался один техник. Расчет одной «катюши» состоял из 5–6 человек: командир установки, водитель, наводчик и подносчики-заряжающие. На батарее не было своих поваров, питание мы получали с полковой полевой кухни. Не было у нас на батарейном уровне и замполитов.

Откуда поступали в блокадный Ленинград реактивные установки?

Производство «катюш» было налажено в осажденном Ленинграде на заводе имени Карла Маркса, а снаряды к «катюшам» выпускал завод № 4 имени Калинина. На машины ЗИС ставили направляющие рельсы, и установка готова. До конца 1944 года мы стреляли обычными снарядами для М-13. Каждый снаряд весил 42,7 килограмма, имел калибр 132 мм и радиус полного поражения 50 метров… Снаряды поступали из города в полк уже начиненные порохом, но со снятыми взрывателями. В ноябре 1944 года наш полк вывели на переформировку под Москву, и там мы получили новые снаряды с тангенциальными отверстиями для придачи вращения снаряду.

Как проводилась подготовка к залпу?

Мы прибывали в район предстоящего боя и первым делом рыли капониры для «катюш» на основной огневой позиции. Зимой, когда мерзлая земля была твердой, как гранит, пытались выкопать на глубину, чтобы прикрыть самое важное, – не наши головы, а мотор ЗИСа. Если машина сразу после залпа не уйдет с огневой, то через минуту батарею накрывали немецкие артиллеристы… Ведь «катюша» – это мощная, но совершенно беззащитная установка. Для подготовки залпа существовали артиллерийские баллистические таблицы, но мы ими не пользовались, нас не интересовало время полета снаряда. Максимальная дальность стрельбы была 7 километров, и точно учесть предполагаемое рассеивание снарядов было непросто. Прицел наводился по углу возвышения направляющих. Залпом руководил командир огневого взвода, поскольку командир батареи и КВУ (командир взвода управления) во время ведения огня находятся непосредственно на передовой. Подавалась команда: «Угломер такой-то, наводить по буссоли… Прицел такой-то… Готово?.. Колпачки снять!.. Готово?.. Расчеты в укрытие!», и ждешь команду комбата на открытие огня. А потом звучали следующие слова: «По фашистской сволочи… батарея… залпом… огонь!» Командир орудия во время залпа находится в кабине установки, и если один из снарядов не срывался с рельсов, то подавалась команда: «Командирам установок выключить ПУО (прибор управлением огнем)». Иногда залп со «спарки» (два ряда направляющих по 8 снарядов в ряду) давался с замедлением, это называлось «тянуть резину», выпускать по снаряду, один за другим, 16 снарядов за 16 секунд…

Как в блокаду обеспечивали части ГМЧ продовольствием?

Я не помню, чтобы в 1942 году в полку был голод. Гвардейские минометные части, видимо, имели свои нормы снабжения, и солдаты получали 800 грамм хлеба на сутки и дважды в день котловое горячее питание – каши. Так что голод нас по-настоящему не задел. Даже в блокаду мы получали махорку и папиросы, и изредка, по заведенному на Ленинградском фронте обычаю, для офицеров предоставлялся отпуск на 24 часа, разрешалась поездка в Ленинград. А насчет осени и зимы сорок первого года я затрудняюсь что-либо сказать: на весь Ленфронт тогда был всего один полк ГМЧ, и как его снабжали – не знаю.

Численность частей ГМЧ на Ленфронте росла постоянно?

Части ГМЧ со второй половины 1942 года стали появляться как грибы после дождя, создавались новые полки с установками М-13. Появились отдельные дивизионы М-28, стрелявшие снарядами-фугасами на 1600 метров, при этом снаряды находились в специальных ящиках, и залп производился замыканием электроцепи. Были отдельные части с установками М-30, без рам, уже, кажется, в августе 1942 года были организованы три таких дивизиона. Перед окончательным снятием блокады создали отдельную 6-ю тяжеломинометную бригаду из шести отдельных дивизионов. Так что в реактивной артиллерии Ленфронт, я думаю, в 1943 году уже недостатка не испытывал.

Некоторые пехотинцы в своих интервью вспоминают трагические эпизоды, как по ним по ошибке ударили свои артиллеристы или «катюшники». «Дружественный огонь», как сейчас выражаются, – неизбежная часть войны… У вас в полку были такие случаи?

У нас был случай, когда мы дали залп по своим, и произошло это во время прорыва блокады из-за несогласованности часа «Ч» между штабами. Мы произвели залп, а потом мимо нас отходит пехота, и нам машут кулаками… За стрельбу по своим «по макушке не гладили», хотя все начальники понимали, что такое произошло не по умыслу или халатности «огневиков», а по трагическому стечению обстоятельств. Разбирались с нами моментально… В Австрии, в апреле 1945 года, мы заняли позиции, перед нами лес. Получил приказ: подготовить залп на полбатареи по лесу, остановить немецкую контратаку. Дал несколько делений прицела на рассеивание. Я пошел вперед с телефонистом, а расчеты, как обычно, остались на огневых с «катюшами». Залегли в окопчике, батарея дала залп, и один из снарядов изменил траекторию и врезался прямо в дерево, под которым я находился со связистом, и моего телефониста убило. Наш замполит дивизиона Маленко, узнав о ЧП, сразу позвонил командиру дивизиона Кретову, и тот с полковым особистом прибыл на огневые позиции батареи. А смершевец у нас в полку был человеком поганым, «любил искать жареные гвозди»… он сразу распорядился: «Установку не трогать!» Проверили все записи, прицел, приготовленные данные для стрельбы, и Кретов им говорит: «Что вы от старшего лейтенанта хотите?! Тут все правильно!»… Я позже подумал, почему снаряд упал на нас, не долетев до немцев: иногда техник молотком выравнивал погнутое оперение – стабилизаторы снаряда, и в этом, скорее всего, причина этого ЧП.

В полки ГМЧ шел специальный отбор личного состава?

Говорили, что в начале войны в ГМЧ отбирали «по анкетам», но с середины войны в дивизион присылали на пополнение по принципу «кого дадут», но все солдаты были с образованием. Специалистов – техников и связистов – нам присылали с Балтийского флота. Так, радистом на батарею попал мой земляк из Первомайска краснофлотец Яков Ганул. На моей батарее был костяк из опытных солдат, провоевавших в ГМЧ почти всю войну. Старшина Карпов, москвич Иван Вдовин, командир огневого взвода лейтенант Кононов, водитель Коновалов, командиры установок Лебедев и Кангин и другие хорошие солдаты и прекрасные люди…

Потери на вашей батарее «катюш» были большими?

У нас на «катюшах» люди погибали редко. В этом плане мы были счастливчиками, как и артиллеристы из частей крупнокалиберной тяжелой артиллерии. Пехотинцы завидовали нам, и те, кто после госпиталей из пехоты попадал в ГМЧ, не могли нарадоваться своей удаче. У нас в основном погибали при бомбежках и артобстрелах, или были смерти, как гром среди ясного неба, когда все вокруг было тихо и казалось, что нет никакой опасности. На моей батарее служил командир установки, армянин средних лет. Стояли в затишье в двух километрах от передовой, прилетел шальной снаряд и попал прямо в то место, где этот сержант находился. У нас было еще немало потерь не в боевой обстановке, от всевозможных ЧП, не связанных напрямую с войной. Погибали в автокатастрофах (потом на родину погибшего мы посылали письмо – «…пал смертью храбрых в бою».). Подрывались на неснятых минах, своих и немецких… Калечились по глупости: у меня один сержант решил сделать мундштук из гранатной трубки, и запал разорвался у него в руках… После взятия Риги у нас в дивизионе произошло ЧП, каких на фронте было не счесть. Солдаты нашли склад с бочками со спиртом и напились «до чертиков». Но спирт оказался метиловым, и через какое-то время люди стали слепнуть, корчиться в муках и умирать. Командир дивизиона приказал мне собрать людей и найти ближайший санбат, но он оказался только в самой Риге. За это ЧП наш 321-й гв. МП был наказан, но дело вскоре замяли, а нас под шумок отправили «на освоение новой техники» под Москву.

Как относиться к рассказам, что под каждой установкой М-13 был заложен в ходовую часть заряд взрывчатки и в случае опасности захвата «катюш» немцами командир батареи имел строгий приказ взорвать установки? За невыполнение этого приказа – расстрел по суду трибунала.

Я никогда не видел динамита под установками. Для выполнения этого приказа у каждого командира батареи в нашем полку был ящик с толовыми шашками. Но за всю войну у нас в полку не было случая, чтобы обстоятельства вынудили нас подорвать свою «катюшу».

Доводилось стрелять из «катюши» прямой наводкой?

Да. И за этот залп я был награжден орденом Красной Звезды. Под Ригой, когда полк был на 3-м Прибалтийском фронте, нам дали приказ: двумя установками перед атакой выскочить на высоту прямо позади позиций нашей пехоты и дать залп прямой наводкой, без траектории, который послужит сигналом к атаке. Вывести две установки на высоту, в открытую, прямо на глазах у немцев было в какой-то степени самоубийством: они нас могли бы спокойно расстрелять из орудий или минометным огнем уже через тридцать секунд после обнаружения наших реактивных установок. Мы провели рекогносцировку на высотке, заранее вбили в землю колышки для разметки наших позиций. Выехали на это задание без экипажей, со снятыми колпачками на взрывателях. Нам приказали быть на месте за пять минут до атаки, и мы выполнили это задание, точно накрыв своим залпом немецкую линию обороны на участке прорыва.

Интервью и лит. обработка Г. Койфман

Родился я 15 ноября 1920 года в Белоруссии, в местечке Ленино Горецкого района Могилевской области. Родители мои по происхождению крестьяне. Отец работал на кирпичном заводе. Мать была домохозяйкой. У нас была своя хата, участок земли и лошадь. Я был старшим ребенком в семье, вслед за мной появились сестра и брат. Они погибли во время войны.

В детстве отец всегда говорил мне, что без образования теперь никуда. И я учился. Сначала окончил десять классов, потом в 1939 году поступил в Горецкий сельскохозяйственный институт. Но пробыл я там недолго. Уже в следующем году в институт пришел командир из военкомата (тогда офицеры назывались командирами). Объявил, что им нужны кадры для того, чтобы пополнить командирские школы. Мол, стране не хватает командиров. И вот таким образом я был отозван из института и направлен Горецким военкоматом в Лепельское артиллерийско-минометное училище, находившееся в Витебской области.

Воспринял я это нормально. Если страна нуждалась в командирах, то мы, конечно, должны были сделать все от нас зависящее, чтобы этими командирами стать. А о том, что скоро большая война может начаться и это для нее кадры готовят, тогда, в 1940-м, еще никто из нас не думал. И даже слухов в моей среде таких не ходило. Это уже перед самой войной вроде как начали поговаривать, что может начаться что-то такое. И, что интересно, я сам однажды в училище почти предсказал нашу судьбу. Как получилось. Курсанты проходили на полигоне стрелковую подготовку. Мы там учились вести огонь из 82-мм минометов и 122-мм гаубиц.

Это были гаубицы М-30, для своего времени очень хорошие орудия. У них ствол был установлен на лафете с раздвижными станинами и подрессоренным колесным ходом. То есть для транспортировки очень удобно. Но что самое главное – из них можно было вести огонь и с закрытых позиций, и прямой наводкой. Соответственно, многих из нас именно из этих гаубиц учили стрелять.

И вот я был грамотный малый, хорошо знал правила стрельбы. Нам на полигоне дали задание сделать полную подготовку данных для огня по мишени, находившейся в полутора километрах от нас. То есть и координаты нам дали для этого, и метеорологические условия.

Для полной подготовки нужно ведь также направление и силу ветра учитывать, температуру воздуха и все такое, чтобы рассчитать отклонение снаряда. Кроме того, у нас приборы были такие же самые, как на войне используются. Тот же хордовый угломер у меня сохранился до сих пор. И что вышло. Пока не было метеорологических данных, я решил не терять времени, а сокращенную подготовку сделать, то есть без учета погодных условий. Тем более что полтора километра – не такое большое расстояние, чтобы это могло как-то существенно повлиять на стрельбу.

И вот, все уже начали делать полную подготовку, а я сокращенную доделываю. Ко мне подходит один из командиров, с ухмылочкой говорит:

– Что ж вы, товарищ командир, отстаете? К полной подготовке надо приступать. Там точные данные, без них в цель не попадешь!

Я молодой был, горячий, вспылил:

– А зачем мне этим заниматься? Сокращенная и меньше времени занимает, и никаких метеорологических данных не требуется. Разве в боевых условиях нам эти данные будут давать? Но я и полную еще сделать успею, если так надо.

Время, отведенное на подготовку, закончилось. Нам приказали строиться. И слышу команду:

– Гуревич, выйти из строя! – Ну, думаю: «Сейчас будет мне за то, что умничал. На гауптвахту отправят, а то еще хуже что-нибудь». Стою я перед офицером, и тут начальник полигона подходит. Спрашивает:

– А этот чего из строя вышел?

– Да вот, наказание ему объявлять буду, – объясняет офицер. – Пререкается со мной. Говорит, дескать, полная подготовка не нужна. А что он еще может знать, сопляк ведь, только учиться начал! – Услышав это, я разозлился и снова начал спорить:

– А разве в боевых условиях полную подготовку делают?

Начальник полигона окинул меня оценивающим взглядом и говорит:

– Дайте ему сокращенную подготовку и половину времени. Пусть за три минуты подготовит и ведет стрельбу!

То есть вообще на подготовку пять минут было положено, но я и за три минуты уложился. Начальник полигона проверил мои расчеты и махнул рукой: «Давай, стреляй!» В гаубицу уже были снаряды заряжены. Я командую: «Огонь!» Цель представляла собой макет избушки, довольно небольшой. И вот, мой первый снаряд совсем немного не долетел до цели. Второй – перелет. А от третьего выстрела избушка буквально на воздух взлетела! Прямо в цель! «Молодец!» – похвалил меня начальник полигона. И больше он ничего не сказал. Я решил, что инцидент на этом и закончился. Вернулся в строй и вместе с другими курсантами пошел обратно в училище. В училище нас на следующий день выстроили по случаю какой-то знаменательной даты. И вдруг вижу, сам начальник нашего училища на меня смотрит. Не успел я это осмыслить, как слышу: «Курсант Гуревич! Выйти на три шага вперед». Я выхожу. Думаю, сейчас и объявят мне гауптвахту. Однако с удивлением слышу: «Курсант Павел Гуревич за отличную стрельбу награждается именными часами «Павел Бурэ». Они у меня до сих пор целы и, не поверите, даже сегодня отлично идут. Но что самое главное – факт моего награждения за стрельбу был внесен в личное дело, и это, наверное, сыграло решающую роль в том, что мне потом доверили гвардейский миномет «катюша».

Но вот уже после училища, сразу как только мы на фронт попали, мой земляк из Белоруссии Петька (его потом в другую часть перевели) сказал мне: «Ты как чувствовал, что война скоро, а там уж полная подготовка не понадобится».

А война как для вас началась?

Война застала нас прямо в училище. Мы тогда на полигоне как раз были. И вдруг появляется один из офицеров из нашего училища, расстроенный такой. Мы сразу поняли, что неладное что-то стряслось. А нам уже командуют: строиться и в училище. По пути в училище у нас, конечно, разные мысли в голове крутились. Но не верилось в плохое до конца. А там, смотрим, все остальные курсанты уже на плацу. Ну, мы тоже встали в строй. И вот, замполит выходит, фамилию уже не помню, он майором был. Говорит: «Дорогие товарищи! Началась война. Немцы вероломно напали на нашу Родину. Они уже бомбили Киев, Минск и другие города».

Что я в этот момент почувствовал? Безусловно, определенное смятение возникло. Но бравады было больше. Мы ведь, пацаны, все думали, что получится, как в песне, которую пели в те годы: «И на вражьей земле мы врага разобьем малой кровью, могучим ударом!» Однако размышлять некогда было. Нам быстро выдали имевшееся в училище оружие и приказали занять огневые позиции юго-западнее училища. Мы начали спешно рыть окопы. Перед нами стояла задача в случае появления немецких танков и пехоты любой ценой остановить их продвижение. Как я узнал позднее, дело было в следующем. В районе Лепеля располагались крупные военные склады. И вот, немецкая группа армий «Центр» уничтожила основные силы нашего Западного фронта в Белостокском и Минском «котлах». После этого фрицы стали продвигаться дальше, в том числе и двигались на Лепель. А наше училище находилось в поселке Боровка, это как раз под Лепелем и как раз на пути у немцев. Таким образом, мы оказались, по сути, единственными, кто должен был противостоять им на этом участке.

И вот нам уже вечером приказ окапываться отдали. За ночь мы вырыли хорошие траншеи, у нас ведь в училище много народу было. И ждем, когда появятся танки. При этом какое у нас оружие было? Винтовки, противотанковые гранаты, ручные гранаты, минометы, которыми мы еще толком пользоваться не научились. Кроме того, были еще пулеметы «Максим» времен Гражданской войны, да и тех штуки три или четыре. В общем, против немецких танков это было не оружие, а смех один. Плюс к тому проучиться мы успели вовсе не так уж много, танковые атаки отражать мы не умели даже в теории.

Под утро появились немецкие танки, сопровождаемые механизированной пехотой. Они шли буквально лавиной. У меня аж дух захватило! Но, думаю, ничего, остановим вас, гадов. У нас ведь глубокая оборона была – целых три линии. Я еще даже переживал, что в третьей линии оказался, и мне толком пострелять по немцам не доведется. Но потом как началось! Танки открыли огонь из пушек, из пулеметов. А мы что? Мы ж мальчишками еще были, каждому 18–19 лет всего. Нас только стрелять и успели научить. Чтобы прицелиться, курсанты из первых двух линий обороны буквально вылезали на бруствер. Конечно, немцы их тут же уничтожали. Но, знаете, даже в такие моменты почему-то еще не думалось, что тебя самого могут ранить или убить. И страха, как такового, не было. И только когда я услышал крики и вой раненых (а стали они отчетливо слышны в грохоте боя лишь к тому моменту, когда первые две линии нашей обороны были практически уничтожены), только тогда я понял, что такое война, только тогда мне стало страшно.

Но страшно-то страшно, а винтовку из рук не выпускаешь, не бежишь. Наоборот, злость охватывает, хочется стрелять и стрелять в этих фашистов. И вот, наши командиры из училища были с нами. Соответственно, отделением, в котором был я, командовал тот же старшина, что и в училище. Его фамилию за столько лет я, к сожалению, уже забыл. Но он казах такой был, усатый, колоритный. Хороший мужик. Во время этого боя все на нас орал, чтобы на самый бруствер не лезли. Хотел, чтобы хоть кто-то из нас остался жив. Но тут и немцы, уничтожив первые две линии, перестали вести огонь из пушек, только из пулеметов продолжали постреливать. Представьте только: огромные железные танки идут на тебя, грохочут гусеницами. Стреляют только из пулеметов, да и то больше для устрашения. Но кажется, что они специально снизили темп стрельбы, чтобы нас живых гусеницами раздавить. Как теперь я понимаю, у немцев, видимо, насчет нас другие планы были. Окружать они нас начали и, вероятно, живыми взять хотели. Мы ж курсанты, молодые, здоровые. Нас и для работы какой-то можно было использовать, в Германию отправить. А тогда, конечно, ужас охватывал. Мы, как могли, палили по ним из винтовок. Но что сделает винтовочная пуля танку? А тут еще вой раненых не утихает, танковые траки продолжают грохотать… Жуткое ощущение. Безусловно, мы не продержались бы долго. Однако командование сделало все, чтобы хоть часть курсантов сохранить. Нам на смену прислали стрелковую часть. Тут немецкие танки и пехота снова открыли огонь в полную силу. Нас уже под плотным обстрелом оттуда выводили. Но что самое удивительное – я отчетливо помню: мне и моим товарищам не хотелось уходить с поля боя, такая злость была. Отомстить за товарищей, уничтожить этих гадов – вот единственное желание. Но командование правильно решило, что заменило нас стрелковой частью. Нас ведь как ягнят перебили бы, а толку никакого от этого не было бы. А за товарищей мы немцам чуть позже отомстили, когда командирами стали.

Из курсантов нас только около трехсот человек уцелело, хотя изначально было около семисот. Нас направили в Москву, а оттуда в Барнаул, где мы и окончили обучение. Выпускаемся, проходим мандатную комиссию. И я в составе группы из тридцати человек был направлен в Москву, где формировались гвардейские минометные части. Это были секретные части. У нас на вооружении был гвардейский миномет БМ-13, который позже в войсках называли «катюшей». Это было новое оружие, секретное. Мы сами даже поначалу всех тонкостей не знали. Нам сказали, что уже в частях все детально объяснят. Сформировали батареи, дивизион. И в составе 6-го отдельного гвардейского минометного дивизиона я был направлен на Волховский фронт.

Что вам запомнилось из боев на Волховском фронте?

Прибыл я на Волховский фронт 15 сентября 1941 года. Командир огневого взвода БМ-13 с каждым из нас побеседовал, поинтересовался, кто из нас где родился, где жил. Конечно, командир взвода делал это не из праздных побуждений. Он сразу объяснил: «Имейте в виду, мы находимся в лесистой местности. Нам нужны кадры, которые знают такую местность, умеют ориентироваться». Ну, я сразу сказал, что жил недалеко от леса и ориентироваться умею. Командир взвода аж просиял. Ему разведчики были очень нужны. В Барнауле, окончив училище, я звание лейтенанта получил и назначение на должность командира взвода. Но командир дивизиона, когда ему командир огневого взвода обо мне доложил, переиграл это сразу и дал мне в подчинение отделение разведки. Требовалось срочно разведать огневые позиции, чтобы начать вести обстрел противника.

Ох, скажу, это первое задание чуть всем нам жизней не стоило. Дали мне карту и координаты предполагаемых позиций. Предупредили, что в лесу все может быть заминировано, что немцы кругом. Но, так или иначе, я со своим отделением до этих позиций должен был добраться и разведать, что там и как. Непростое задание. Впрочем, тогда все было непростым. Это ж первый год войны, сами знаете, какая ситуация была тогда. Но ничего, разведчики мои ребята молодые, здоровые. А я умел ориентироваться в лесистой местности. Вот мы и идем осторожно, все начеку. Лес незнакомый, приходилось очень внимательно по сторонам смотреть, чтобы на мину не стать или на немцев не наткнуться. Искали мы, искали. В конце концов, вышли к нужному месту, отмеченному на карте. Это поляна была. Нас в училище обучали, как выбирать огневые позиции, как производить стрельбы. И я так прикинул: да, подходящее место. Подходим ближе – видим: из поляны расходятся тропинки. Что-то насторожило меня. И я говорю ребятам: «Идти строго гуськом за мной. Очень осторожно двигаться, след в след».

Нас семь человек было, мы пошли точно один за одним. Проходим пять метров, видим: справа и слева от тропинки отходят замаскированные проводки. Ребята вроде особого значения этому не придали, а меня сразу холодный пот прошиб. Сделали мы еще несколько шагов. И точно, видим – мины. Тут уже ясно стало, что шаг влево, шаг вправо будет для нас означать гибель. Даже если не взорвались бы все, немцы бы нас обнаружили, услышав взрывы. Так что этого допускать нельзя было. И я командую: «Всем аккуратно развернуться на 180 градусов – задний будет передним – и выходить строго по тропе». А уже темнеть начало. Но мы кое-как вышли с этой поляны. Дальше надо в часть выбираться. Но ночь ведь почти, темно в лесу. Карта у нас есть, свое местоположение знаем, местоположение части знаем. Но попробуй, дойди дотуда в темноте, да еще чтобы ни на какие неприятности не наткнуться. Но ничего, идем мы и думаем: «А приказ-то мы не выполнили, подходящей огневой позиции в том районе не нашли. Что нас ждет за это – расстрел или другое наказание?» Но ребята духом не падали. Отборные были ребята, боевые, все как на подбор физкультурники. Формировали ведь наши части из лучших молодых людей, которые были призваны. Кое-как мы добрались до части. Раннее утро было уже. Заходим в штаб, а там на нас все огромными глазами смотрят. Говорят: «Мы вас уже давно похоронили».

Оказывается, пехотная разведка дала неправильные координаты. У командира дивизиона, когда он нас увидел, что называется, аж шапка поднялась на голове от удивления. Обрадовался он. Ну и мы, конечно, были рады. Ясно стало, что не виноваты мы в том, что не выполнили приказ. Командир говорит мне: «Отправляй своих ребят отдыхать. А сам пару часов поспишь и поедешь вместе со мной выбирать огневую позицию. Ты уже командир опытный, тем более и в окопе пороха успел понюхать».

Позицию мы с ним выбрали неподалеку от расположения дивизиона. Все это второпях делать пришлось, потому что пехота задыхалась, не могла взять населенный пункт на подступах к железнодорожной станции Тихвин. Одна атака, другая, но немцы их все отбивали, и ничего с ними сделать было нельзя. Ну что ж, недолго им было такое раздолье. Выехали наши «катюши», и мы как дали залп по населенным пунктам Малая Вишера, Большая Вишера – это все под Тихвином. И после этого залпа сразу наша пехота пошла. Завязалась перестрелка в районе станции Тихвин. А машины наши сразу снялись с огневой позиции, в укрытие отошли. И вот, за то, что в разведке ребят сберег, за выбор позиции и за этот залп я был представлен к медали «За отвагу». Правда, вручили мне эту медаль только в сентябре 1942 года.

А в разведчиках, надо сказать, я пробыл недолго. Когда необходимость в разведывательных действиях подобного рода отпала, командир дивизиона отправил моих ребят на батарею, а меня назначил заместителем командира батареи. После этого выезжали мы еще несколько раз на огневые позиции, тоже давали залпы. Но нечасто это случалось, снарядов к «катюшам» не хватало. Но, тем не менее, когда Волховский и Ленинградский фронт соединились, я и в боях за Ленинград участвовал.

А в конце апреля 1942 года я как-то раз возвращаюсь с задания, поставил свою батарею на запасные позиции. И вдруг прибегает связной: «Товарищ зам. командира, вас вызывают в штаб дивизиона». Прихожу я туда. Командир дивизиона мне говорит: «Ну, Гуревич, можешь радоваться. У нас толкового человека запросили в штаб формирования города Москвы. Поедешь туда. С повышением тебя направляем. Заслужил!» Однако до Москвы еще добраться как-то нужно было. Прибыл я в расположение стрелковой части, стоявшей неподалеку от Ладожского озера. Оттуда меня должны были доставить в Москву на самолете У-2. Командир части мне говорит, что самолет полетит только через два часа, а у них не хватает людей для погрузки продуктов и боеприпасов, которые нужно через Ладожское озеро в Ленинград переправить. Ну, я молодой был, здоровый: раз такое дело, почему не помочь. Отправился на сборный пункт, где машины нагружали. Это как раз неподалеку было. Отработал пару часов, потом снова доложился командиру. К этому времени уже и мой У-2 на месте стоял. Я на нем долетел до одной из станций. Там меня высадили, и дальше я уже на поезде до Москвы добирался. В Москве я сразу направился в штаб формирования, где и получил назначение командиром батареи на Сталинградский фронт.

Моя батарея к этому моменту уже была сформирована. Но сформирована, действительно, очень хорошо. Ребята разных национальностей, но все спортсмены, все с головой. Отбирались они, конечно, особым образом. Наши части ведь, как я уже говорил, в тот период особыми считались. Секретность выражалась даже в том, что снаряды наши именовались просто снарядами. А мы только первый раз посмотрели на них, поняли, что это ракеты, по сути. Но нам сказали помалкивать об этом. Тем более что даже доставляли их к нам в обычных ящиках для снарядов.

Еще какая деталь: при батарее у меня был взвод разведки. А, кроме того, для контроля за всем мне еще и смершевца дали. Это был молодой парень с Украины, чуть выше меня ростом, тоже лейтенант. Его звали Иван Иванович (фамилию не помню). Он как раз должен был за всеми нами следить, чтобы никто в батарее предателем не оказался.

Мне этот смершевец сразу сказал: «Будем работать в контакте». И, как ни странно, мы действительно очень хорошо с ним сработались, даже подружились очень быстро. Хороший оказался парень, боевой, гадостей никому не делал, да и меня не пытался учить тому, как и что мне делать. А то, говорят, некоторые из их брата на такое были горазды… А этот нормальным парнем оказался. Мы его хохлом называли. Он на это не обижался, наоборот, в отличие от многих украинцев, любил такое наименование. Еще в самом начале я его как-то спросил: «Иван Иванович, а когда вас хохлом называют, вы не обижаетесь?» – «Нет, не обижаюсь. Все правильно, мы и есть хохлы!»

В чем еще секретность наших частей выражалась, кроме смершевца? Первое время, когда мы выезжали, нас охраняли истребители. Нет, не то чтобы целыми эскадрильями, но одна-две машины стабильно в воздухе появлялись над нашими огневыми позициями перед тем, как мы открывали огонь. То есть только мы выедем с запасной позиции – им тоже сразу команду дают к вылету. А дальше что? Приедем мы на огневую позицию. Я, смершевец, командир взвода, ну и ребята наши. Через десять минут после прибытия уже данные все готовы. Даем залп секунд за 10–15. Это зависело от того, какой объект надо уничтожать. Но в основном мы выпускали все 64 снаряда (на каждой установке было по 16 снарядов). После этого быстро возвращались на запасную позицию. Ну и истребители тогда, конечно, тоже улетали.

Насколько я знаю, вы участвовали в обороне Москвы.

Да, там как получилось? Когда весь наш полк был сформирован, его в полном составе отправили под Сталинград. Настрой у нас всех был хороший: бить врага, чего бы это ни стоило! Однако по дороге нас вдруг остановили. Моя батарея как раз первой ехала. И ко мне подходит полковник: «Ваша батарея будет возвращена в Москву для обороны города. У нас в столице очень тяжелое сейчас положение». И, знаете, что самое удивительное, – я ведь тогда даже не знал, какое тяжелое положение под Москвой и что немцы уже вплотную подошли к столице. В наших частях даже разговоров об этом не было. Видимо, не хотели панику сеять. Ну, как бы то ни было, я говорю полковнику: «При всем уважении к вам подчиниться вашему приказу я права не имею. Человек я подневольный, вот если командир полка мне прикажет. Договаривайтесь с ним». Полковник этот сразу побежал к нашему командиру полка. Последний через некоторое время подошел ко мне, говорит: «Давай, езжай под Москву!» Значит, в полку у нас, как положено, три дивизиона было. И сам командир дивизиона с основными силами поехал дальше на Сталинградский фронт, а я – столицу защищать. Это ж 1942 год, приказ Сталина был, чтобы из всех частей, направляемых на другие фронта, отбирать часть сил для обороны Москвы.

В результате приехал я к городу Клину, это примерно в ста километрах от Москвы. Здесь меня сразу прикрепили к стрелковой дивизии. Ее командир тут же мне объяснил: «Мы передадим вас в распоряжение такого-то полка, этому полку, как воздух, надо дать пару-тройку залпов. Немцы сейчас до того оголтело здесь наступают, что не удержишь». Вроде как это эсэсовские части к Москве прорывались. А эсэсовцы – это такие черти были, что им очень тяжело было противостоять. Ну, мне дали небольшое время, чтобы с полком познакомиться. Командир полка меня просит, мол, готовься побыстрее. А мне-то подготовиться не так уж и сложно, другое дело, что у меня снарядов с собой ограниченное количество. В моей батарее было ведь всего четыре машины. Это двести снарядов на всех, вот и все резервы. Но командир полка отвечает: «Не ваша забота. Снаряды мы найдем, было бы кому стрелять! На три залпа я рассчитываю. Давайте первый залп, вот вам координаты».

А в том районе как раз было очень большое скопление сил эсэсовцев. Там и танки были, и пехота на машинах. И надо было во что бы то ни стало по этому району в считаные минуты ударить. Однако это ведь не все так просто было. Прямо с дороги огонь ведь не откроешь. Надо было выбрать огневую позицию. Тем более что снаряды наши в ту пору на вес золота ценились, нельзя было их тратить попусту. Соответственно, я говорю командиру полка: «Дайте мне разведчиков, я с ними вместе выберу подходящую позицию. Батарею оставлю под охраной вашего полка. А потом уж и залп дадим такой, что фрицы не зарадуются». Он быстренько организовал все это. Дали мне офицера разведки, карту с координатами. Офицер мне объяснил по карте, где наши позиции, а где немецкие. Они очень плотно друг к другу располагались. И я к этому делу предельно аккуратно отнесся, можно ведь было и в руки немцев угодить. Выбираю примерную позицию. Офицер этот спрашивает меня: «А дальности хватит?» «Хватит, конечно», – отвечаю, мы ведь и на восемь километров без проблем могли ударить.

В итоге мы подъехали к одному месту, примерно в шести километрах от расположения основных сил эсэсовцев. Я вижу, что огневая позиция подходящая. Говорю офицеру из разведки: «Отлично, отсюда мы и ударим. Давайте, вы со мной поедете до батареи и обратно. Вы ведь все дороги здесь знаете, так мы быстрее на месте будем». Когда моя батарея подъехала к месту назначения, все установки были уже заряжены. Я сам на первой установке ехал. И вот, я сказал командиру взвода, где расставить машины, а сам начал данные готовить. Через десять минут я уже сделал все расчеты. «Так, теперь проверить все надо», – произношу вслух мелькнувшую у меня мысль. А мой командир взвода рядом стоит, говорит, улыбаясь: «Проверяй – не проверяй, а кругом здесь немцы, не ошибешься!» У них действительно позиции далеко вглубь уходили. И я подготовил данные с запасом. Скомандовал: «Огонь!» – и через десять секунд вылетело 64 снаряда. Фрицев так хорошо наши снаряды накрыли, что они буквально с ума сходили. В общем, удался наш удар на славу!

Вот так мы и воевали под Москвой. Когда у нас снаряды заканчивались, командир полка, действительно, доставал их вскоре. Тут надо сказать, что к 1942 году снарядов для «катюш» стали больше производить, чем вначале. Уже после самого первого испытательного залпа «катюш» по станции Орша командующий Западным фронтом Тимошенко сообщил Сталину о том, что новое оружие проявило себя хорошо. А Сталин тут же сделал все, чтобы развернуть производство необходимых нам снарядов. Правда, недолго пробыл я под Москвой. Только там немного ситуация наладилась, ко мне уже приходит офицер из дивизии, говорит: «Вам пришло указание направляться в Сталинград». Значит, снова в путь. Ну, мы с командиром полка очень сердечно попрощались. Остался доволен он моей работой.

Сталинградская битва чем вам запомнилась?

В Сталинграде уже похлеще было, чем под Москвой. Прибыл я туда в конце июля, битва тогда только начиналась. Мою батарею сразу включили в состав 62-й армии Василия Ивановича Чуйкова. Это командующий от бога был, что называется. Без него мы фрицев под Сталинградом не победили бы. Лично я с ним, к сожалению, не соприкасался. Сами понимаете, фигура такого масштаба! У него в штабе было полно людей, и с нами, минометчиками, работали, конечно, офицеры званием пониже. Но зато я не раз слышал от командиров стрелковых частей, что Василий Иванович появлялся буквально на передовой в решающие моменты сражения. Это, конечно, воодушевляло очень здорово. Ну а наши-то части в основном из тыла огонь вели. Очень берегли в то время «катюши», боялись, что они в руки немцам попадут.

И вот, доставили нас в железнодорожном составе под Сталинград. Выгружаться мы начали на полустанке около станции Миллерово. Там нас ждали, взвод охраны прибыл. Тем более что ситуация какая была: немцы уже в нескольких километрах от Миллерово находились. Прибыл офицер, говорит мне: «Ваша батарея поступает в распоряжение 62-й армии». Ну, что ж, армии, так армии. Мое дело маленькое. Оставил я батарею на своего смершевца и командира взвода. Охрана с ними тоже осталась, конечно. А сам поехал в штаб армии получать задание. В штабе меня принял какой-то генерал. Говорит: «Майор разведки укажет вам место расположения батареи». Заехали мы с этим майором в балку в районе поселка Калач (сегодня это большой красивый город). Балками там называли песчаные овраги, там же пустыни кругом были. В том же районе стрелковая дивизия стояла. Это был один из самых ответственных участков. Я сразу думаю: «Здесь позицию надо хорошо выбирать, а то голову быстро оторвут!» Связались мы с командиром дивизии. После этого я говорю майору: «Ну, пошли позицию выберем. Надо как-то обезопасить батарею и выбрать, в какой балке ее разместить». «Нет, сначала обед», – возражает он. «Какой обед? Без него переживем». «Нет, я уже сутки ничего не ел, пообедать надо, – говорит майор. – У меня с собой есть кусок хлеба, банка тушенки и бутылка воды. Давай перекусим!» А я и сам как утром уехал из батареи, так тоже ни крошки во рту не было. Подкрепились, даже на душе легче стало. Пошли выбирать позицию. Нашли мы подходящее место. После этого он связался по рации, доложил. Минут через двадцать мы вернулись на прежнее место. Тут уж и машина за майором пришла. Оставил он мне радиста. Говорит: «Будешь с нами связь держать». Уехал майор. Я с помощью радиста дал в батарею зашифрованную радиограмму о своем месте нахождения. Там тогда без шифрования было никуда, немцы все наши радиосообщения перехватывали, у них разведка хорошо работала. Вскоре мне ответная шифровка пришла, радист перевел ее, говорит, что все нормально, выезжает батарея.

Подъехали ребята. Стоим мы, стемнело уже. И вот, поначалу все тихо было, только где-то вдали слышалась перестрелка. А потом посреди ночи немцы как открыли по нашим войскам, стоящим впереди, ураганный огонь. Страшное дело! Меня вызывают к телефону. Слышу приказ: выезжай в такой-то район, чтобы к утру батарея была в боевой готовности. Мол, данные подготовишь, а цели мы тебе дадим, куда стрелять. Только я положил трубку, как мне уже снова звонят и другой приказ сообщают. Дают мне цель неподалеку от нашей балки. Я думаю: «Вот хорошо, и ехать никуда не надо». Начал готовить данные. По дальности я уже прикинул расстояние, там что-то около пяти километров было. Подготовить все надо было безошибочно: на этом участке наши и немецкие войска очень близко друг к другу находились. Проверил я свои расчеты, звоню по телефону, докладываю, что батарея готова произвести залп. Мне командуют подождать, залп пока не производить. После этого вдруг прилетает ко мне командир полка, приказывает: «Пойдем быстренько на наш наблюдательный пункт, оставляй на батарее командира взвода за старшего». До наблюдательного пункта было около километра. Дошли мы туда, смотрим. Полковник этот мне объясняет: «Вот, видишь, что здесь делается. Сюда надо дать посильнее огонька». А там у немцев и укрепления, и техника – чего только не было: и дзоты, и доты, и танки, и живая сила. Но если «катюшами» ударить по ним, так из них просто каша будет! Я быстро позвонил к себе на батарею, передал им данные.

После этого командир полка мне говорит:

– Беги обратно на батарею, все проверь, чтобы ударить по ним, так ударить!

– Ладно, мы по ним хорошо ударим, – говорю. – Я половину снарядов на фугас поставлю, половину на осколочные, чтобы и фрицам, и технике досталось.

– Вот и замечательно. Минут через пятнадцать – двадцать дать залп сможешь?

– Постараюсь. – Там местность песчаная, ровная, а я молодой был, бегал быстро. Домчался, спрашиваю у своих:

– Данные подготовили, которые я вам дал?

– Да, все готово, товарищ комбат.

Я стал проверять данные по первой и второй установке, а проверять третью и четвертую поручил своему командиру взвода. Все отлично, я звоню на наблюдательный пункт, докладываю, что через пять минут дам залп. Полковник доволен, говорит, что будет смотреть с наблюдательного пункта, что у фрицев будет твориться. И вот, как дали мы! Немцы ни черта не ожидали, что по ним так ударят! Перемесили мы у них там все. Все в воздух взлетало, земля горела, металл плавился. У них такой переполох был! Видя это, наша пехота приободрилась и сразу после залпа пошла в атаку. Батарею после залпа я сразу отвел на новое место, потому что немецкая воздушная разведка наверняка же засекла ее местонахождение.

Потом полковник снова звонит мне, вызывает к себе. Я пришел, к этому времени как раз затишье наступило. Он рассказал мне о результатах моего залпа. В Сталинграде, к сожалению, мы много залпов давать не могли. У нас ограниченное количество снарядов было. Правда, уже через пару дней мне сообщили, что в таком-то районе есть боекомплект на два-три залпа, надо только доставить. Я сразу доложил об этом командиру полка: мол, у меня техники нет, давайте технику. Снаряды ведь непросто было доставить: каждый по 50 килограмм, два снаряда в ящике. И вскоре получили мы эти снаряды. Посидел я тогда немного у полковника, потом отправился назад. К этому моменту опять стрельба началась со всех сторон. Он даже сказал мне: «Если связь из-за чего-то прервется, сразу бегом беги ко мне, знаешь дорогу».

Вернулся к своим. Пока задания нет от командира полка, надо ребятам дать передышку, чтобы они хотя бы пообедали. Накормил их старшина. Старшина у меня был толковый – татарин Мингазов Мансур Мингазович. Он после войны жил в Татарстане, два года тому назад получил квартиру (президент Татарстана распорядился) и умер почти сразу после этого – через месяц. А до этого мы все время переписывались с моим старшиной. К слову, из Татарстана у меня был еще командир орудия Тахтаров. А шофер у меня был грузин Джаварнадзе. Разных национальностей были ребята, но все честные, ответственные, со мной считались. Я был так ими доволен, что иногда, когда чувствовал, что ребятам надо дать выпить, то даже свою водку им отдавал и старался, чтобы старшина им выдал что-то дополнительно. Он вообще у меня был скуп на это дело, особо водкой их не баловал. Смершевец в таких случаях говорил мне: «Ты поаккуратнее, мало ли что». «Ничего, сейчас можно», – я устраивал им такие праздники, только когда действительно было можно. Надо ж было ребят повеселить как-то. А со смершевцем мы оба отвечали за то, чтобы наши ребята не напивались. Случись что, нас обоих к стенке бы поставили, время ведь сталинское.

Но вернусь к своему рассказу. Накормил старшина ребят и даже по сто грамм им выдал – так доволен был, когда о результатах залпа узнал. Правда, тут даже я немного недоволен был. Все-таки нам в любую минуту могли дать команду новый залп готовить. Но ребята молодые были, им сто грамм – что слону дробина. Что еще сказать на эту тему. Водку мы выдавали бойцам не каждый день. Умные командиры вообще выдавали ее своим солдатам только перед атакой, перед наступлением, ну и в выходной день, если затишье. Водку старшина получал из стрелковой части, которую мы поддерживали. Он ездил туда раз в неделю. Продукты тоже оттуда привозил. Офицеры получали наркомовский паек – сахарный песок, масло сливочное, крупы, табак или папиросы: «Беломор-канал» или «Гвардейские», иногда «Казбек». Большую часть своего пайка я отдавал своим солдатам. Зачем мне все эти продукты были? – а они физически работали, снаряды таскали. Я чувствовал, что им это нужнее, а они за это берегли меня. Солдаты получали махорку. Насколько я помню, в Сталинграде это витебская махорка была. Солдат, надо сказать, мы кормили хорошо, старшина старался доставать.

Каким было окончание Сталинградской битвы? В последние месяцы советские войска уже начали как следует теснить немцев?

Да, уже в ноябре немцам очень здорово доставалось. 23 ноября Юго-Западный фронт должен был соединиться со Сталинградским около поселка Калач. Там мы как раз замыкали кольцо окружения, в котором оказались главные силы гитлеровской группировки. Мне об этом сообщили, когда я пришел на наблюдательный пункт. И пехота на нашем участке должна была пойти в атаку точно после залпа нашей батареи. Артподготовка тогда с нашей стороны была мощная – минут сорок длилась, аж было небо в зареве, как будто горит все! И вот через сорок минут я дал залп в глубь позиций противника. Я старался залп очень чувствительный дать, чтобы деморализовать немцев окончательно. Так и получилось – их ведь сначала артиллерия долбила, потом еще и «катюши». А после этого сразу пехота в атаку – по нашему сигналу. Причем пехотинцы даже с оркестром наступали, чтобы окончательно врага деморализовать. Знамена развеваются… И удалось тогда нашим пехотинцам разорвать южную и северную немецкие группировки под Сталинградом. Вот тут уже чувствовалось, что идет к победе.

Самое интересное, пригласили меня недавно выступать перед телевизионщиками в музей Великой Отечественной войны. А там вместе со мной выступал один подполковник. Оказалось, он как раз тогда в пехоте на моем участке служил. Он тогда так обрадовался: «Так, оказывается, это по сигналу твоей батареи мы в наступление пошли!»

Но, вообще, из-за дефицита снарядов нам удавалось производить залпы гораздо реже, чем хотелось. К примеру, за весь январь 1943-го моя батарея сделала только восемь залпов. 31 января 1943 года сдалась южная группировка и сам Паулюс. Гитлер как ни старался, подкрепления им бросал, воздушный мост организовал, но ничего у него не вышло, только самолетов много потерял. А когда 2 февраля уже и северная группировка была разбита, тут по всей Германии траур был. Пленные немцы шли колоннами, как стадо овец, обмороженные, напуганные. После их капитуляции под Сталинградом собрались мы с моими бойцами в большой землянке. Там горела коптилка бензиновая из гильзы. И один солдат мне говорит: «Товарищ комбат, вы нам рассказывали, что стихи писали, когда учились на гражданке. А может, напишете о нашей победе под Сталинградом?» Я согласился. Они мне помогали, и мы буквально за час создали стихотворение. Его начало было таким:

Бойцы очень просили меня, чтобы я из него сделал песню. Исполнил их наказ я только в 60 лет. В газете мне случайно попалась фамилия самодеятельного композитора Аркадия Гуревича. Я списался с ним, оказалось, что он мне не родственник, а просто однофамилец. Но он проникся моими стихами и написал песню. Ее впервые исполнили в 2005 году в Рославльской гимназии, но моим сослуживцам уже было не суждено ее услышать.

После капитуляции немцев под Сталинградом вы там еще долго оставались?

После окончания битвы я оставался в Сталинграде еще около двух месяцев, чтобы добивать остатки войск противника. Некоторые фашисты были такими упертыми, что даже в этих обстоятельствах не хотели сдаваться.

Самый опасный эпизод из тех боев случился, если мне не изменяет память, 7 или 8 февраля. Наша батарея по-прежнему размещалась в районе поселка Калач. К этому моменту небо над городом уже патрулировали наши самолеты, и мне доложили, что в трех километрах от нашей батареи в засаде стоят замаскированные немецкие танки. Я тут же послал туда батарейную разведку. Они вскоре подтвердили, что, действительно, немецкие танки в засаде. И тут меня вызывают на наблюдательный пункт штаба. Ну, благо он рядом, бегу туда. Там начальник артиллерии меня спрашивает:

– Ты уже в курсе дела?

– Да, – говорю, – моя разведка уже подтвердила. Немецкие танки в засаде.

– Хорошо. Тогда беги на батарею. Танки вечно стоять не будут, в конце концов, они на вас пойдут. И ты имей в виду – выбор у вас один: жизнь или смерть. Гвардейцы твои стойкие ребята. Можешь объяснить им, что находитесь в таком положении. Готовь поточнее данные. Но и технику готовь к взрыву.

Здесь надо сказать, у нас приказ такой был: если что – «катюши» взрывать, чтобы они врагу не достались. И в каждой машине у нас было взрывное устройство. Остаются командир орудия в машине и шофер, держат машину на газу. Я своим заранее команду дал: в случае промаха все должны уйти, отстреливаться. А командир орудия вместе с шофером должны были поджечь бикфордов шнур. Ну, он десять сантиметров в кабине, быстро горит. Коснулся огонь контактов – сразу взрыв, и все взлетает в воздух вместе с теми, кто в машинах. И у нас уже все были готовы к этому. Я сам стоял возле первой установки. Если что, взорвался бы вместе с ней. Но умирать, конечно, не хотелось.

Подготовил я данные, перепроверил десять раз. Пересмотрел все четыре установки. Спросил у каждого из наводчиков, готовы ли они. Сам стал у первой машины. «Ну, – думаю, – теперь уж от нас самих наша судьба будет зависеть». Слышу по рации, мне кричат с командного пункта: «Идут!» Тут я даже не ответил, сосредоточился. И вижу: шесть танков, не спеша, грохочут гусеницами. «Тигры». Там песчаная почва была, они не могли особо разогнаться. Я пропустил их немного вперед, а потом кричу: «Огонь!» И через 5–7 секунд сразу как вылетело 64 снаряда осколочного и фугасного действия, чтобы и танки уничтожить, и пехоту, которая их сопровождала.

Пять танков сразу загорелись, как свечки, и буквально взлетели на воздух, у них боекомплект сдетонировал. Шестой танк задымил и, отстреливаясь, свалился в ров. Наши добили его гранатами. Правда, один снаряд из пушки этого танка все-таки угодил в 3-ю машину нашей батареи.

В результате был смертельно ранен командир огневого взвода лейтенант В. И. Сафонов, тяжело ранен командир орудия, ранены водитель машины и наводчик. Но, тем не менее, уничтожили мы эти шесть танков. Уже 10 февраля (всего через три дня!) меня вызывали в штаб армии и вручили за уничтожение танков орден Боевого Красного Знамени. Сафонова посмертно наградили орденом Отечественной войны 1-й степени. Весь остальной состав батареи также получил ордена и медали.

После этого я, как уже говорил, еще долго оставался в Сталинграде. Весь город посмотрел, как его немцы разрушили. Видел и Дом Павлова, там тогда одна коробка оставалась.

Это здание уже называлось тогда Домом Павлова?

Нет, во время битвы это здание Домом Павлова никто не называл. Такое название потом уже появилось. Но Павлов – герой, он с небольшой группой дом захватил. А до этого там ведь немцы располагались. Из этого здания вся площадь 9 января простреливалась, очень важный был объект, серьезно помог он в нашей победе. Поэтому правильно назвали Домом Павлова.

И вот, после официального окончания битвы моей батареи приходилось уничтожать узкие укрепленные точки, доты, дзоты. Там отборные были головорезы, несмотря ни на что, сопротивлялись, гады. У меня тогда был приказ экономить снаряды. Действительно, даже на мощный дзот достаточно 16 снарядов. Я готовил данные очень точно, чтобы наверняка попасть. Перед укреплениями у них, конечно, охрана была. Но я очень быстро подъезжал почти вплотную, «катюша» уже заряжена была, и как стебану! Снаряды были поставлены на фугас – от укреплений противника только щепки летели! И вот так я около двух месяцев их добивал. Как ударишь, живого места не остается.

Среди сопротивлявшихся до конца были и румыны. Помню, когда их взяли в плен, один из них говорит: «Покажите адскую машину, которая по нам так ударила. Увидим, там не страшно и умирать будет!» Когда мы добили остатки сопротивлявшихся гитлеровцев, я получил команду собрать батарею и приготовиться к отбытию на Крымский полуостров. Там нам предстояло освобождать Севастополь, Симферополь и ряд других городов.

В каких условиях вы жили в Сталинграде?

В Сталинграде мы жили в жутких условиях. Во-первых, это открытое место, кругом песчаная степь. Во-вторых, морозы были сильные. Пойдет дождик небольшой, потом мороз как ударит! Даже до 43 градусов доходило. Но мы были молодежью сильной, здоровой, все терпели. Рыли землянки для личного состава. В балках прятались, там их много было, балка – это ведь, по сути, ров обыкновенный, заросший кустарниками. Тяжело, конечно, было. Правда, в начале 1943-го нам всем, наконец, выдали теплое белье, а командирскому составу – даже шубы, рядовым – теплые шинели. Кроме того, валенки выдали и портупеи с ремнем. Шубы у нас были хорошие, из белой овчины.

Я слышал, что немецкие снайперы как раз охотились за «белошубниками», понимали, что это командиры, и уничтожали их в первую очередь. Сталкивались с этим в Сталинграде?

Нет, в Сталинграде немецкие снайперы на передовой работали. А мы ведь всегда позади передовых позиций находились. Вот когда мы уже после битвы с пленными фашистами сталкивались, они, как увидят белую шубу, называли нас «адскими командирами». Ну, я уже рассказывал про «адскую машину». Надо сказать, и без снайперов немцы постоянно следили за «катюшами». Мне и смершевец наш Хохол постоянно об этом говорил. Расстался я с ним в январе 1943-го. Попали мы с ним под бомбежку. Ивана Ивановича ранило. Его медики подобрали, а мне на батарею нужно было бежать. Потом узнавал про него, оказалось, в медсанбат его отправили. Я пробовал его искать, но ведь медсанбаты постоянно перемещались. Да и нашу батарею вскоре перебросили из-под Сталинграда. Правда, у Ивана Ивановича был мой прежний адрес. Я надеялся, что все с ним нормально и он спишется со мной после войны. Но когда я приезжал после войны к себе в Белоруссию, спрашивал, никаких писем не было.

Что еще интересно. В нашем местечке Ленино директором школы был Московский Владимир Иванович. Он был очень толковым мужиком и во время оккупации оказался в числе руководителей местечка. Авторитетом у немцев пользовался, но при этом и за жителей всегда заступался, берег их, помогал чем мог. И когда наши пришли, все местечко было за него, поэтому ничего ему не сделали, никак не наказали. Вот, значит, и так вот бывало.

А вы сами за время войны получали ранения или вам везло в этом отношении?

В Сталинграде я контузию получил. И тоже как раз в январе 1943-го. Возвращался я с НП на батарею и вдруг вижу «Фоккевульф» в небе. А батарея моя уже на огневой позиции находилась, готовилась дать залп. И как-то этот немец прорвался, хотя к этому времени наши самолеты обычно уже не давали им прорываться. Сбросил он бомбу. Ну, думаю, как раз на мою батарею. А бомба вовсе не на батарею, а в десяти метрах от меня упала. Меня сразу землею засыпало, одна голова торчала. К счастью, разведчики с наших огневых позиций увидели. Закричали: «Командира убило!» – побежали ко мне. Увидели, что я живой, обрадовались, откопали меня быстро. Спрашивают: «В медсанбат?» «Нет, на батарею», – говорю, а у самого голова гудит, к тому же промерз весь. Тогда ведь мороз был – под сорок градусов! На батарее меня сразу в спальный мешок положили, я целый час отогревался, пока более-менее нормально себя почувствовал. Вот так я получил контузию, но батарею не бросил.

Охрана все время была с «катюшами»?

Охрана существовала, когда батарея стоит на огневой позиции. А когда выезжали… ну, брали несколько человек для быстроты зарядки, там ведь за 5–7 минут в каждую установку нужно было по 16 снарядов заложить.

Остальную часть войны вы прошли командиром батареи?

Да. Я тогда вообще-то не гнался ни за званиями, ни за наградами. Думал только о том, как больше немцев побить. Я ждал, когда будет выезд, не мог сидеть без дела. Чем как раз плохо было под Сталинградом – «катюш» еще мало было, снарядов к ним тоже не хватало. Берегли нас, и меня постоянно держали на НП. Нечасто нам давали возможность по немцам ударить. Вот когда меня из Сталинграда на 4-й Украинский фронт направили, там я уже спокойнее себя чувствовал. А в Сталинграде по немцам дальняя, ближняя артиллерия долбила. Нас вызывали, только когда артиллерия ничего сделать не могла. Но после Сталинграда мы с «катюшами» уже, как положено, давали немцам прикурить.

И вот что, насчет должностей. Когда мы приехали на 4-й Украинский фронт, меня вызвали в оперативную группу фронта. Говорят:

– Товарищ командир, мы готовим вас на другую должность.

– Ну что, в разведку опять? – спрашиваю.

– Нет, командиром дивизиона.

Я говорю:

– Отказаться я не могу, но мнение мое вы обязаны выслушать.

– А какое может быть ваше мнение? Нам нужен командир дивизиона. У нас нет кадров, вы как раз подходите!

А что такое быть командиром дивизиона? Там ведь взвод разведки, взвод связи, три батареи. И за огонь каждой батареи ты отвечаешь. Чуть что не так, к стенке тебя поставят, а не командира батареи. Времена-то какие были! К тому же я знал, что командир батареи я толковый, а как дивизионом буду командовать, еще неизвестно. Поэтому говорю им: «От назначения отказаться не могу. Готов действовать везде, куда бы меня командование ни отправило. Но выслушайте меня, в батарее я больше пользу принесу, чем в дивизионе». Они меня послушали. Полковник Шмаков из оперативной группы говорит: «Ох, хитер ты, комбат. Но, ладно, против воли назначать тебя мы не будем. Но запомни, твоя батарея будет особого назначения. 5–6 месяцев здесь, потом на новое место». И действительно, бросали меня потом с одного места на другое. Но я везде свое дело знал, ко мне претензий не было.

С полковником Шмаковым я потом уже снова виделся, когда закончились бои на Южном фронте. Выпили мы с ним немного в честь успешного наступления, он говорит: «Умный ты малый. Куда тебя ни отправь, везде от тебя есть толк». Кстати, когда меня с 4-го Украинского перебросили на Карельский фронт, это тоже его идея была. Так и получилось, что за четыре года я побывал на четырех фронтах.

Расскажите, как вы воевали на Южном фронте в составе 4-го Украинского фронта?

Наша отдельная батарея тогда входила в состав 44-го гвардейского минометного Таманского Краснознаменного и ордена Красной Звезды полка. Мы освобождали Крымский полуостров, то есть Керчь, Севастополь, Симферополь, другие более мелкие населенные пункты. Там была обычная огневая работа. Выходим на позицию по приказу командования, бьем по немцам.

Единственное, что особенно запомнилось, так это освобождение Севастополя. Там моя батарея оказала помощь в продвижении 2-й Гвардейской армии Захарова, когда она продвигалась на Сапун-гору. Это была ключевая позиция на подступах к Севастополю. Там немцы были кругом. И мы ночью туда тихо подъехали. Постоянно боялись, что прямо в лапы противнику угодим. Но бог миловал. И мы прямо ночью нанесли удар по врагу. У немцев и техника горела, и солдаты их просто с ума сходили. И сразу пехота из армии Захарова продвигаться вперед начала. Меня за эту операцию к ордену Ленина представили. Но так я его и не получил. Тогда считали, что награда всегда найдет солдата, и кого награждали, а кого и не спешили.

В составе 4-го Украинского фронта я пробыл около полугода, а когда Крымский полуостров освободили, так меня вместе с 44-м полком на Карельский фронт перебросили.

Чем вам запомнился Карельский фронт?

Там я хватил горя, как никогда. Там была лесистая местность, болота, и фашисты кругом! А моя батарея отдельная, я сам себе хозяин, а значит, сам за все отвечаю. У меня в распоряжении был взвод автоматчиков и пять машин ЗИС-5, которые подвозили снаряды. А наши «катюши» к этому моменту уже не на ЗИС-6 были, а на «студебеккерах».

Если сравнивать ЗИС-6 и «студебеккер», какая машина лучше была?

Откровенно говоря, «студебеккер», конечно, лучше. ЗИСы были двухосными, глохли, если дорога плохая. А «студебеккеры» – это ж вездеходы, там и передние, и задние колеса были ведущими. Они и более маневренными были. На болотах Карелии «студебеккеры» как раз кстати пришлись.

Помню, моей батарее перед атакой нужно было преодолеть три километра по лесисто-болотистой местности и выйти к населенному пункту Панежево-Сосово, находившемуся на подступах к городу Петрозаводску. Всего три километра! Но по болотам у нас на это целые сутки ушли. Кругом фашисты. Нам только один маршрут оставался для продвижения. Как раз по самым болотам. У нас основную часть снарядов уже не ЗИСы, а лошади тащили. Так эти лошади то и дело проваливались в трясину по грудь. Нам их постоянно вытаскивать приходилось. А чтобы машины продвигались, мы на пути небольшие деревья срубленные устилали. Чтобы эти деревья срубить, примерно на пятьдесят метров от нашего маршрута бегать каждый раз приходилось. Вот так и ехали весь день и всю ночь.

При этом в Карелии нам снайперы финские покоя не давали. «Кукушки», как мы их прозвали. Они часто на деревьях позиции выбирали. И вот, когда ночью тогда продвигались, я вдруг увидел вспышку, а звука выстрела не было. Ясно сразу стало, что это финский снайпер выстрелил, у них бесшумные винтовки были. Ну, думаю, кого-то убило. И точно, приходит ко мне старшина, говорит, наводчик наш погиб Василий Кульбачко. Это мой самый лучший наводчик был. Меня такая злость взяла, чуть не до слез. Я сразу отправил на задание всех своих разведчиков. Дал им команду во что бы то ни стало снайпера разыскать и уничтожить или привести живым. Мы продолжали продвигаться, а разведчики всемером начали лес прочесывать. Засекли его на дереве, подстрелили, но не убили, а только ранили. Раненный, он сразу с дерева свалился вместе со своей снайперской винтовкой, но она у него даже из рук выпала. Привели его к нам. Старшина вместе с разведчиками допросил снайпера. Он сказал, что уже не один десяток наших уничтожил и гордится этим. Упорный такой фашист был, убежденный. Старшина доложил мне о его рассказе. Спрашивает:

– Что с ним делать?

– Растерзать!

Я потом немного боялся, что отдал такой приказ. Если бы о нем командование узнало, было бы мне. Но этот же гад самого лучшего моего наводчика убил! Растерзали его. И мои ребята меня не выдали. Мы с ними очень дружно жили. Я свой наркомовский паек им отдавал, берег их, и они меня берегли. Мы как семья были, как братья родные.

Фамилии своих сослуживцев можете вспомнить?

Перечислю тех, кто вспомнится сейчас. Командиры орудия БМ-13 Тахтаров и Яша Полищук; шоферы БМ-13: москвич Андрей Иванович Рудавский, Алексей Николаевич Комагоров, украинец Коля Аднакол; наводчики наших установок: Сергей Александрович Бабин, Леонид Николаевич Крапивенко. Всех сейчас не упомнишь, столько лет прошло.

Как вы встретили День Победы?

В последние месяцы войны я в составе своего 44-го гвардейского минометного полка участвовал в освобождении городов на севере: Киркинеса (Северная Норвегия), Никополя, Кандалакши, Петсамо, Петрозаводска, Сальмиярви и др. Я там был в составе Карельского фронта, которым командовал Кирилл Афанасьевич Мерецков. И вот, готовился сводный батальон для отправки на Парад Победы в Москву. И что получилось: уже времени перед парадом в обрез остается, а нам вызов не высылают. Стал Мерецков выяснять. Оказалось, его начальник штаба поручил своему заместителю подготовить список командиров и солдат, которые будут на парад направлены, и отправить этот список в Москву. А заместитель за всеобщей суматохой забыл этот список отправить. В итоге Мерецкову сказали, что прибыть в Москву мы можем, но участвовать в параде у нас не получится. Но мы все равно поехали. И на том Параде Победы я был, пусть и в качестве зрителя. Все равно это был настолько радостный день, что его ничего не могло омрачить.

Какими орденами и медалями вы были награждены за участие в Великой Отечественной войне?

Орденом Боевого Красного Знамени, орденом Святого князя Дмитрия Донского, орденами Отечественной войны 1-й и 2-й степеней, солдатской медалью «За отвагу», медалями «За оборону Сталинграда», «За победу над Германией», «За оборону Севастополя», «За оборону Советского Заполярья», «За оборону Ленинграда», медалью «Битва за Москву» и еще несколькими юбилейными медалями.

Интервью и лит. обработка М. Свириденков

Александр Михайлович, скажите, пожалуйста, когда и где вы родились?

Родился я 5 октября 1924 года в деревне Верхополье Нолинского района, Ситьминский с/с, Кировской области.

Расскажите о вашей жизни до войны.

До войны я учился, закончил 7 классов, потом поступил в техникум механизации сельского хозяйства. Учился, хотел пахать землю, растить хлеб, трудиться для народа, как говорится. (Улыбается.) На втором курсе учился, но 29 октября 41-го года, в день, по-моему, двадцатипятилетия комсомола, к тем, кому у нас на курсе исполнилось 17 лет, приехал военком и сказал:

– Надо ли вам рассказывать обстановку?

– Нет, не надо, – мы сказали. – Мы знаем, что идет война.

– Раз вы знаете обстановку, тогда, пожалуйста, кто желает из вас в армию?

Мы всем курсом, – а нас было 13 человек, кому исполнилось 17 лет, – все изъявили желание вступить в армию. Военком сказал, что завтра будет отправка, а моя деревня Верхополье – в 35 км от Нолинска. Я позвонил в сельсовет, отец с матерью приехали, – всю ночь ехали на лошади, к утру приехали, – а мы уже от военкомата отправляемся на пристань Медведок. А там пароходом до Котельнича и дальше. Они приехали, я сел к ним в тележку на лошади – они проводили меня немного.

Дальше они уехали домой, а мы поехали в Котельнич. Из Котельнича нас отправили в Свердловск, там были 2-е радиокурсы. Вот на этих курсах с 29 октября и в течение примерно полутора месяцев мы учились на радиотелеграфистов.

Окончили эти курсы, и нас всех отправили в Москву на формировку в воинские части. Я попал в 23-й гвардейский минометный полк, он был на БМ-13. Это калибр 132 мм «катюш».

Полк сформировался в конце 1941-го – начале 1942 года из трех дивизионов «катюш», которые защищали Москву. Полком командовал майор Карсанов, Герой Советского Союза. А Героя ему дали в финскую войну, где он был командиром орудия и прямой наводкой расстреливал линию Маннергейма. За это ему и дали Героя Советского Союза, тогда немногим Героя дали, человек 5–6, не более. Когда полк сформировался, ну, там еще пополнения были людьми, техникой – все же в этих трех дивизионах были потери во время обороны Москвы.

В полку было 36 «катюш» и только БМ-13, БМ-8 не было?

Да, 36, 3 дивизиона. Только БМ-13. БМ-8 поменьше, есть еще БМ-300, разные «катюши». Нас отправили на Северо-Западный фронт, в район Старой Руссы, где мы были до мая 42-го года, давали залпы по наступлению немцев. Там была окружена одна крупная группировка немцев, а в середине мая 1942 года. мы дали последний залп всем полком по этой окруженной группировке. Они хотели прорваться и выйти к своим, но нам приказали дать залп.

Полк выстроился: по бокам 2 дивизиона, один в середине, а сзади на бугорке была деревня. (Показывает руками расположение на местности.) И когда мы дали залп – они все попрятались, полезли кто куда, в подполье. Они не видали такого, не слышали никогда такого шума.

Ну, перед залпом я что еще могу вспомнить? Я работал тогда радистом на радиостанции 6-ПК; не один я работал, у нас был Гаврилин, москвич, Лошманов, донской казак, Антонов, москвич, командир радиоотделения.

Перед тем залпом разведка доложила: немцы из окружения хотят выйти. Я дежурил ночью на радиостанции, у нас была машина «газик», зарыта в землю.

Приходит начальник штаба, лейтенант, говорит: «Зуев, давай, вызывай взвод боепитания к нам на огневую позицию!» – Я был на огневой позиции. – «Потому что утром немцы будут наступать, а у нас снарядов только на 1 залп».

А последний залп мы не имели права расходовать без разрешения Ставки Верховного главнокомандования. И он у нас один остался, а немцы хотели прорваться. Я дежурю, сижу, часов в 12 ночи приходит снова начальник штаба: «Ну как, ты связался с взводом боепитания?» «Нет связи», – я говорю. «Давай, вызывай! Что будет? Они прорываться будут, всех сомнут». Он вынимает пистолет из кобуры, кладет его передо мной на стол: «Если к утру взвод боепитания не приедет, первая пуля твоя, последняя моя!» И ушел.

Пистолет оставил?

Нет, взял с собой. (С улыбкой.) Вот и сижу, думаю: эти позывные для взвода боепитания, не откликаются, нет связи по ним. Я давай другие дивизионы крутить, и попал на 2-й дивизион. Он, видимо, находился поближе к взводу боепитания и связался [с ним]. А радист-то был – как раз учились вместе в Свердловске – Теплых Коля. (Рассмеялся.) Я ему сказал, дал координаты нашего местонахождения. Он связался с взводом боепитания и потом мне позвонил, что все им передал. Должны приехать. Я, конечно, обрадовался, воспрянул. А то думал, хлопнут еще ни за что. Хотя я и до этого всего был под бомбежкой, обстрелом. Стало светать, и смотрим: взвод боепитания подъезжает к огневой позиции. Немцы стали прорываться из окружения, и мы тем залпом, который у нас был заряжен, дали по ним. И прекратили они наступать! Заглохли – ну полком залп дали! Мы стреляли по гектарам – что там было, все в пух и прах. После этого мы получили приказ полк отправить на юг. Куда на юг? Никто не знал. Мы – рядовые радисты да солдаты – что мы знаем?

Сначала нас в Москву, из района Старой Руссы мы своим ходом приехали. В Москве построили весь полк, вручили гвардейское знамя, нам выдали гвардейские знаки каждому. Полк-то был гвардейский, отборный, как считались они в то время. Командир полка встал на колени, поцеловал знамя и сказал: «Мы его не посрамим»! Все, и погрузили нас в эшелон, в товарные вагоны, и на юг.

Проехали от Москвы километров 200, приезжаем на станцию – а там техника разбита, станция разбита, трупы валяются. На вторую станцию приехали – такое же положение: немцы все разбомбили вокруг Москвы. После этого командир полка дает приказ спешиться и двигаться своим ходом. Дальше нельзя ехать – разобьют! И мы своим ходом едем на юг. Ночью роем, установки закапываем в землю: где-нибудь в леске остановимся, выбираем место. Окопы себе роем – это все за ночь, а в мае ночи короткие, мало времени, а надо трудиться. А днем мы стоим, пережидаем до следующей ночи. В следующую ночь двигаемся дальше, фар не включаем. И так мы добирались несколько суток до Дона. Приехали к Дону около Клетской, немцев еще не было под Сталинградом, но они уже подходили к Дону. Когда они стали подходить, мы дали залп по ним. Я не знаю, где стояли другие дивизионы, а наш первый, в котором я был, дал залп по немцам. Они не стали здесь переправляться, видимо, пока разбирались после этого. Мы получили приказ двигаться к Сталинграду, это в междуречье. Междуречьем назывались места между Волгой и Доном, километров 150–200, может быть.

Наш дивизион остановился на северо-западной окраине Сталинграда, заняли оборону, но немцев еще не было. Окопались, установки закопали, всем известно было, что немцы будут наступать на Сталинград. Они действительно наступали: в день у них было от 6 до 10 атак. Как начнут наступление – мы даем залп, прервали. Часа через 2–3 собрались, опять пошли – опять залп. И вот так мы стояли в обороне почти 6 месяцев. Немцы, правда, не подошли к Волге на северо-западе, где мы стояли. Вот на юге Сталинграда они прорвались к Волге, к нам они не подошли.

Днем мы залпы давали, ночью отдохнешь сколько, не отдохнешь – всякое бывало. Там же балки есть: балка Антонова, Грачева. Установки наши были в балках зарыты, мы тоже все в окопах сидели с радиостанцией. Но, как правило, когда мы были в обороне, были на огневой позиции, мы находились примерно метрах в 50 от огневой в окопе. Потому что немцы засекали радиостанцию, открывали огонь. А мы, если около батареи будем, так забьют батарею. У нас один окоп, зарыты – разве точно попадет. (С улыбкой.) Не попадет ничего, это в виде исключения, надо думать. А когда дадут команду с наблюдательного пункта «Огонь!», мы тогда выскочим и передадим голосом на огневую позицию: «Угломер такой-то, прицел такой-то, залпом огонь!» Все. Они поставят направление на установках, прицел. (Машет правой рукой вверх-вниз.) И все, дают залп. И вот так в обороне вплоть до 19 ноября 1942 года. Ну что, я могу еще один пример привести, не очень, правда … Был приказ 227-й Сталина «Ни шагу назад». А мы, радисты, обычно были то на огневой позиции, то на наблюдательном пункте. Наблюдательный пункт у нас обычно был – если вот такая балка. (Показывает руками форму балки в поперечном разрезе.) Здесь противник, здесь огневые позиции, а здесь наблюдательный пункт сзади (противник располагается вдоль оси балки, огневые на ближнем к нему скате балки, наблюдательный пункт на дальнем скате). Там видно немцев, а с огневой-то позиции не видно. Ну и вот, это перед 19 ноября. Командир взвода связи лейтенант Белов дает команду: «Зуев, Гаврилин, с огневой позиции перейти на наблюдательный пункт». А мы на огневой позиции были, ближе к переднему краю. А приказ 227-й – ни шагу назад! Вот мы идем, дошли до балки, а там склоны метров 300–400. Разные балки были, крупные. Прошли середину балки, стали подниматься – нас останавливают 3 человека, лейтенант с пистолетом, сержант с автоматом и солдат с карабином: «Вы куда, ребята?» А мы с Гаврилиным идем, он-то постарше меня. Он нес радиостанцию 6-ПК, а я установку питания. Ну, я помоложе его был, покрепче. У него в Москве еще двое детей было. Ну вот, остановили нас: «А вы знаете приказ 227? Вы же назад идете?» – «Знаем. Так мы же приказ выполняем командира взвода, идем на наблюдательный пункт». «Нас это не касается, ничего не знаем». – Взяли они оружие на изготовку и повели нас в сторону. Но мы-то уже знали, куда ведут: отведут метров на 50 в сторону, хлопнут – и все, скажут, что дезертировать хотели.

Откуда вы это знали? Вы видели тела таких расстрелянных?

Тела мы не видели, но приказ-то уже был. И с наблюдательного пункта… всякое было. Допустим, пошли наши в наступление, все идут, а один кто-то завернется назад. Всякое бывало. Они расстреливают на месте сразу.

Вы сами это лично видели?

Конечно, с наблюдательного пункта. Иногда пойдет целый батальон в наступление. Пошли, как стадо овец, все пошли, а нам с наблюдательного пункта видно. Пошли они, немцы по ним огонь дали, осталось человек 5—10, идут обратно раненые. Потом санитары собирают, остальные все лежат. А кто назад пойдет, тех эти подчищали.

Повели нас в сторону, у меня только одна мысль была: я пережил все, под огнем бывал не раз, под бомбежкой, обстрелом. Что, думаю, в деревне скажут родные? Ушел добровольно комсомолец на фронт, а стал дезертиром. Вот что меня беспокоило, а что убьют? Я думал, что не я первый, не я последний. Вот такое было мнение. А Белов, который отдал приказ, он наблюдал за нами. И когда увидел: нас повели в сторону – он бегом к ним, к заградотряду.

– Вы куда их?

– Известно куда. Дезертиры, так куда их водят?

– Нет, это мои ребята. Я им отдал приказ перейти на наблюдательный пункт с огневой позиции.

Ну, тогда они нас отпустили, и он нас увел на наблюдательный пункт. Вот так мы и спаслись. Потом в дальнейшем я всю войну прошел, в Берлине был, думал: если отдашь приказ, надо его контролировать. А что бы было, если бы он не наблюдал? Все, вот ведь как было бы. Ладно, убит, но позор-то, зачем он нужен? Кому? Что скажут?

А потом 19 ноября 1942 года началось наступление под Сталинградом по всему фронту. Сталинград-то, вы знаете, какой он был, по Волге тянулся километров на 70–80 по берегу все, а в глубину километра 4–5. Где-то меньше, где-то больше. Мы на наблюдательный пункт пришли с Гаврилиным, там у нас остался Антонов, еще другие остались связисты.

Ранним утром начало чуть светать, наш полк, да и не только наш полк – а там было 6 полков, начиная с северо-западной стороны, и дальше к югу, разместились. И все они дали залп. Я сидел в окопе, земля качалась, думаю, ну как в зыбке качают. Ничего не было слышно. Вот как я сейчас сижу с вами рядом, вы бы как Гаврилин сидели: надо что-то ему сказать, так я губы к уху приложу, тогда он услышит. А так не услышит, сплошной шум-гам. После этих залпов не все же уничтожили, некоторые огневые точки остались, орудия, да что у немцев. Их тоже надо было уничтожить – тогда начала бить наша ствольная артиллерия по целям. Мы же залп дадим – что попало, то уничтожили, а где-то что-то осталось. Ствольная артиллерия подчищает. После этого начинает авиация штурмовать, где что там у них было, и передний край, где почти все было уничтожено. Дальше, что было на подходе, в тылу – это все начинает уничтожать наша авиация. После этого танки с пехотой пошли в атаку, и так началось наступление. Я был на наблюдательном пункте, все это я видел прекрасно, команды передавали на огневую позицию. Проводная связь, где была, ее немцы перебьют под обстрелом, тогда мы вступали сами в связь по радио. Я был на наблюдательном пункте, рядом командир полка стоял, в стороне немного. Он уже тогда был подполковник. Осетин Карсанов, ему, наверное, было лет 25–27, борода черная. (Руками показывает, что большая.) Симпатичный мужик был, а нам что? По 17 лет еще, пацаны были. Мы его звали Батя. Но он за людей беспокоился как! – ой, берег! Никогда под огонь не сунет. Приходит ординарец к нему, предлагает перекусить немножко, как танкисты с пехотой в атаку пошли. Махнул рукой: «Потом»! Наблюдает все, с начала до конца наблюдает. Тот к себе отошел, а командир наблюдает. Ну, мы сидим, свое дело делаем.

Буквально дня через 4 – это началось 19-го, где-то 23-го – мы окружили Сталинград-то, наши войска. Мы с севера зашли, а с юга кто был, зашли к северу и окружили группировку немцев. Потом целые части остались ее уничтожать. Вы знаете, там до февраля бои были, потом уже Паулюс сдался. А наш полк стал наступать дальше на юг, на Ростов, и потом он дошел до Крыма, до Севастополя. Я, правда, там уже не был. Как окружили немцев, стал полк дальше наступать, а меня вызывает командир дивизиона и говорит, что мне надо ехать в училище, учиться на офицера. Я отказался, так как некому было на радиостанции работать. А действительно: Гаврилин погиб. Он был ранен сильно, его повезли в госпиталь – он по дороге умер. Антонов, командир отделения, его ранили в живот. У него кишки и все вылезло, он просит нас его пристрелить: «Ребята, сколько можно мучиться»?! Мы ему говорили: «Ничего! Подлечат, еще повоюешь»! Через 2 часа умер. Я один остался. Командир сказал, что новых радистов пришлют, а если ты не поедешь, то пойдешь под трибунал, и все. Разговор короткий! Пришлось ехать. (Рассмеялся.)

После окружения немцев доехали до станции Дубовка. Как раз в Дубовке – Антонов – он донской казак, у него там родители, семья. Мы зашли к нему, еще холодно было, меня оставили они. Мы же во взводе управления, он всегда вперед шел, потом огневики за нами, и заехали прямо к нему домой. Накормили они нас борщом, побыли полчаса. Потом мне говорят идти, колонну встретить, остановить, оставшимся в доме сказать об этом. Они выйдут, и поедем снова. Час он побыл дома, и мы поехали все дальше. А еще дальше на юг отъехали – вот тогда меня отправили в училище.

Я вообще-то являюсь ветераном 23-го гвардейского минометного полка, потому что я попал в этот полк при формировке. Кто попал – все они ветераны, и мы потом часто ездили в Севастополь, у нас совет ветеранов был. Хотя меня тогда не было, но я знаю, что при штурме Севастополя командующий фронтом приказал нашему командиру полка дать залп по подходам к Малахову кургану. Командир полка дал 6 залпов вместо одного. Что там было у немцев, все перемешали. И буквально без особых потерь наши войска заняли этот курган. Когда мы были в Севастополе в 45-ю годовщину освобождения, видели доску со списком частей, освобождавших курган, где указан и 23-й гвардейский минометный полк.

Отправили меня в Омск учиться, во 2-е гвардейское минометное училище. Были два училища, готовивших командиров огневых взводов «катюш»: в Омске и в Миассе, по-моему, было. Учился я там около года. Чтобы звание офицера присвоить, надо многому научиться, не только радистом. Про радиста приходится забыть тут, но, конечно, знать-то знаешь уже все. Окончил училище в конце 44-го года и попросил домой заехать. А через Киров же едем – дали неделю, а потом в Москву – на формировку.

Приехал я в Киров, потом поехал к себе в Нолинск, потом в Верхополье. В Кирове встретил земляка, он работал шофером в Нолинске на автопредприятии, но тоже был на фронте – Теплых, Герой Советского Союза. Он недавно только умер, последний был в Кировской области Герой. Но мы тогда не знали, Герой – не Герой. Вот мы с ним 130 км ехали сутки: дороги все разбиты, ямы, выходим, толкаем. Холодно, где-то уже перед Новым годом почти что. Приехал я, побыл дома дня 3. Мать моя сказала: «Саш, я тебя накормлю самыми лучшими лепешками. Ты, наверное, не ел на фронте?» Я говорю: «Нет!» (Смеется.) Она испекла, дала мне. Я взял вот так лепешечку двумя пальцами – это у меня и осталось между ними, а остальное все упало. Я удивляюсь, а мать говорит, что в ней муки-то 5—10 %, а остальное все трава. Вот так они и жили в тылу в то время. Я думаю: «Нет, лучше на фронте, лучше убьют, чем тут в тылу быть».

Приехал я в Москву, в 86-й полк, который формировался. В 1-й дивизион попал командиром огневого взвода. Здесь полком командовал Зазирный. Мы про него песню сложили: «Командир полка Зазирный, не дает нам жизни мирной». После войны. Я после войны 10 лет служил в армии, всего-то 15 лет был в армии, с 41 по 56 год. Полк сначала освобождал Варшаву, вместе с Войском Польским. У меня есть поздравление Войцеха Ярузельского, он потом президентом был.

1-й Белорусский фронт после освобождения Варшавы получил приказ двигаться на север к Кенигсбергу. Кто-то готовился к штурму Берлина – от Варшавы все же далеко до Берлина – а наш 1-й дивизион, вместе с танками, двинулись мы на север. Ну, что наш дивизион? – 8 установок, в каждой батарее по 4 было, и танков около десятка. Идет танк, наша установка, и так дальше через одну. Город освободили одни наши войска, недалеко от Варшавы, от Кенигсберга, может, километров 100–120.

Наш дивизион вместе с танками в этот прорыв ввели, мы подошли прямо к Кенигсбергу. А немец потом этот город-то захватил, и мы остались в окружении. Но мы, конечно, залп дали по Кенигсбергу, заняли круговую оборону, потому что дальше за нами войска не идут, за нами никого нет.

Но мы не знали, что в окружении еще. Взяли в плен одного пацана, лет пятнадцати, допросили его. Он шел защищать город – видимо, его домой отпускали. Из дома идет в войсковую часть. Все рассказал он. Начальник штаба приказал мне отвести его в сторону.

Завязал я ему глаза, повел на бугорок. Думаю: убить его, так что пацана убивать? Рука как-то не поднимается, завязал глаза, так раза два его покрутил, пнул ему под заднее место и сам пошел. Оставил его там (с улыбкой). Может, теперь живой, так вспоминает.

А потом под утро приезжает замкомандира полка по строевой части. Он прорвался через этот город – машина его была испрострелена. Он прямо ночью прорывался по городу с фарами. Они его приняли сначала как за своего, а потом очухались – и давай стрелять. И вот так он прорвался, майор. Приехал и сказал, что мы в окружении, он получил приказ от командира полка нас вывести из окружения. Ну что ж, вывести так вывести. Все мы выстроились в колонну, стали обратно двигаться. И под Кенигсбергом, и около того освобожденного города почти никого не было. Ни частей по дороге, ничего. Когда мы шли к Кенигсбергу – там попадались. Мы и залпы давали, и танки мяли тех, кто был. А обратно так мы ехали. Ночью ехали, подъезжаем к этому городу – там немцы. Послали разведчиков, они посмотрели – да, немцы с «фаустами» стоят везде по дорогам. И приняли решение: танки прямо по городу пройдут, отвлекут от нас внимание, а мы обойдем город с другой стороны. И действительно – хотя мы подготовились к бою, я помню, и гранаты приготовили, легли на крылья установок, – прошли город без единого выстрела, вышли на обратную сторону. А танкисты пошли – осталось только 2 танка, остальные все погибли. Вот так: нас выручили, сами погибли.

После Кенигсберга стали готовиться наступать на Берлин. Стали наступать потом на Берлин. Хоть я был командиром огневого взвода, приходилось всякие команды выполнять: приходилось и за боеприпасами ездить на армейские склады. Один раз – мы еще не подошли к Берлину – остановились на опушке леса, наш дивизион. Обычно дивизионы действовали отдельно, после Варшавы все дивизионы отдельно наступали. Но у командира полка связь со всеми имелась, он командовал. Стало светать. Командир дивизиона Анисимов послал водителей за водой, там река или ручей был где-то, я не знаю. И никто не вернулся: там немцы были, они их всех перебили. Потом уже вторые пошли, и мы увидели, что на другой стороне опушки целая танковая бригада сосредоточена. Они отступали и остановились на одной стороне, а мы на другой. Откуда знаешь? Когда рассветало, и встретились, как говорится, вплотную, в рукопашную пришлось. У меня был наган семизарядный с патронами. Сколько в нем было, я все расстрелял по немцам, больше ничего нет. Смотрю: немец метров с 5 целится в меня. Думаю, сейчас только я увижу вспышку – и тут мой конец. Мысль такая моментально мелькнула, потом пуля-то пролетела мимо меня. А немец присел. Оказывается, сзади танкист его рукояткой пистолета по голове ударил, он сознание, видимо, потерял, присел, потом упал. Выстрел неприцельный прошел. Вот так закончилось. С тех пор я взял автомат, думаю, до Берлина далеко еще. Из автомата бы еще там стрелял бы, строчил, а из «нагана» быстро все исчикал – кого убил, кого ранил, черт его знает. Тут такая суматоха была, так не поймешь.

Потом стали дальше наступать. Много было еще всяких событий, и последний залп мы дали по Рейхстагу, наш дивизион. После этого мы обошли Берлин с севера, а другой фронт с юга обошел. Там соединились, Берлин попал в окружение. 2 мая город был взят, война еще не закончилась. В Чехии оставались войска, там велись боевые действия, но мы в них не участвовали. Закончилась война, а я еще 3 года служил в Германии.

Как День Победы встретили?

День Победы мы отмечали в июне, в Москве был парад. А в Германии нас собрало командование 2-й гвардейской танковой армии, всех офицеров, танкистов и тех, кто участвовал в боях в этой армии. Наш полк был придан этой армии. Мы отмечали на опушке леса. Богданов командовал до этого, но он был ранен в руку, его не было. А Лелюшенко, его начальник штаба, командовал армией, выступил на митинге. Много собралось на митинге, я запомнил его слова: «Ну теперь, ребята, будем строить мирную жизнь! Хватит, повоевали, защитили!» Все захлопали ему, потом еще выступали и разъехались по воинским частям.

Какой день запомнился больше – этот или день, когда вы узнали о капитуляции Германии?

Узнали мы не 2 мая, уже в конце апреля не было боев-то почти. В самом Берлине какие-то дома освобождали, мы уже не участвовали в этих боях после залпа по Рейхстагу. Но капитуляцию отмечали. После окружения Берлина остановились, заняли мы один блиндаж немецкий. Это было 9-го, 6-го, 7-го – не знаю, какие это даты были. Я был дежурным по части, приезжает командующий артиллерией армии в полк. Я даю команду: «Полк, смирно!» и иду к нему с докладом. А он с палкой ходил, генерал-лейтенант, что если не понравится – палкой н….т как нашего брата офицера! Солдат он не трогал, конечно. (Замахивается рукой, смеется.) Он был командующим артиллерией 2-й гвардейской танковой армией, я забыл его фамилию. Я подхожу к нему, он развернулся и поехал: «Не буду принимать рапорт! Офицеры не умеют выполнять команду!» А мы все заняли окопы немецкие – там ковры, на столах все готово у них было. Они не ждали, мы моментально их заняли. Тут мы поняли, что война кончилась. После войны я служил старшим офицером еще 3 года.

Во время войны у вас была должность командир огневого взвода?

Да, но там ведь всякие команды выполнял. И артиллерийского техника выполнял команды, и боеприпасы подвозил – что скажут, какой приказ, такой и выполняешь.

Александр Михайлович, расскажите подробнее об учебе на радиокурсах. Какие дисциплины вам преподавали?

Азбука Морзе, строевая подготовка. Ну и что больше-то? (Улыбается.)

Какие типы радиостанций вы там освоили?

РБ, РБМ. И потом, мы когда уже под Сталинградом были, сначала была 6-ПК трет спину и бока, а началось наступление, у нас была РБМ. Они полегче, лучше работали. РБМ считалась батальонной станцией, а 6-ПК – пехотная.

После окончания курсов вы могли азбукой Морзе работать?

Работали. Под Сталинградом проводную связь порвет при обстреле между наблюдательным пунктом и огневой позицией, мы вступаем по радио. По радио мы работали только азбукой Морзе, открытым текстом мы не работали. Единственно, мы стали работать открытым текстом, передавать команду 19 ноября с наблюдательного пункта на огневую позицию. А до этого, сколько мы были в обороне – только ключом, расшифровки были, все.

Вы говорили, что немцы засекали позиции дивизиона по работе ваших радиостанций. А как вы это определяли?

Огонь открывают после этого сразу по нам.

Как начинаете работать на ключе?

Да, они засекают и открывают огонь, снаряды-то рвутся около нас – вот так определяем.

Насколько точно они били в таких случаях?

Да где точно, откуда? Разве в окоп – он со стол размером – попадешь? Все же далеко стреляют. Это случайность может быть только.

Все равно окоп связистов относили на 50 метров?

Да, подальше от огневой позиции. Там несколько установок стоит, и если мы там будем, в нас не попадут – в установку попадут, разобьют.

А у нас ведь такой тогда был приказ: на каждой установке был кроме аккумуляторной батареи такой же ящичек с толом.

И командир орудия, если попала в окружение установка, обязан установку взорвать.

Радиостанцию тоже надо было взорвать?

Нет, РБМ же была не секретная. У них, может, еще лучше были. Кто его знает? Установка и снаряды были секретными.

Я училище окончил, мы детально изучали всю установку, какие снаряды.

Расскажите о преимуществах и недостатках станции 6-ПК.

Недостатки: тяжелая, связь на короткое расстояние, между батальонами.

5 км?

Какие 5, рядом батальоны были. Километр, полкилометра, ой! 5 километров – там вообще ничего не поймешь, на километр, и то не услышишь. Батальоны рядом, в 50—100 м.

Для ваших «катюш» этого хватало или было неудобно?

Под Сталинградом было напрямую между огневой и наблюдательным расстояние небольшое: метров 100–200. Хватало на эту радиостанцию.

На Северо-Западном фронте под Старой Руссой?

Ой, там леса, снега, такое все … Все сосны были завалены снегом, глубина 1,5–2 метра. Ночью спали-то в снегу, мы, правда, тепло были одеты: ватные брюки, телогрейки, шапки, рукавицы, намордники еще тут были. (Проводит руками по лицу.)

Все на себя наденешь, чем глубже в снег залезешь – тем теплее. А связь была на машинах. 6-ПК мало было. Поэтому же я не мог тогда вызвать на огневую позицию взвод боевого питания, не доставала. Дальше, видимо, взвод боепитания располагался.

Как в таких случаях поступали? Проводную связь прокладывали?

Проводная связь была в обороне, но в наступлении-то ее… что? Когда начнешь наступать, катушки-то сматывают. Все радиостанции работали по воздуху, как телефоны мобильные.

О РБМ что можете сказать хорошего, плохого?

Это радиостанции более совершенные, чем 6-ПК. Они дальность побольше давали – между наблюдательным пунктом и огневой. А расстояние между ними разное было – «катюша» бьет на расстояние 8470 м. А мы выбирали место ОП в зависимости от цели.

Эллипс рассеивания «катюш» – в зависимости от нахождения противника и ОП. Если по дороге движется колонна по направлению к нам, мы подъезжаем с установками ближе к передовой, потому что эллипс рассеивания идет в глубину, вот так. (Показывает руками вытянутую вперед форму эллипса.)

Накрывает километр-полтора, все накрывает на этом расстоянии. Если по фронту началось наступление, как под Сталинградом часто были. (Разводит широко в стороны руки перед собой, обозначая расширение эллипса.)

Потому что эллипс рассеивания идет по фронту. Если где-то скопление немцев – мы среднюю позицию выбираем, километрах в 4–5 – и даем залп по скоплению. А наблюдательный пункт, всяко бывает, где и как.

В 41—42-м годах вы помните случаи несхождения заряженных снарядов или взрывов?

Были случаи, взрывались на установках. Эллипс рассеивания был очень большой, порох был пироксилиновый и нитроглицериновый. Нитроглицериновый взрывался. Там камера около метра, а дальше снаряд идет. Там ведь, видишь как: зарядишь на установку 16 снарядов, 8 сверху, а 8 снизу; есть там Т-образные штырьки у снаряда, снизу введешь его, закроешь замком, его прижмет. (Сопровождает жестикуляцией.) Кроме пороха в трубках, там еще такой есть… сначала он воспламеняется.

В этом порохе проводки – бывают искры, он загорается, потом порох в трубках, создается давление, оно везде давит одинаково, сзади в сопло, а спереди-то некуда ему выходить – вот снаряд и полетел. Но таких случаев взрыва было не очень много. Вот когда мы давали последний залп на Северо-Западном фронте, тогда некоторые снаряды упали, не взорвались. А некоторый прямо упадет… Снаряд при таком эллипсе может упасть прямо около установки, а может на полтора километра улететь. По-разному, были такие случаи.

Люди гибли при таких случаях, ранило?

Нет, в нашем полку не было, потому что переднее стекло кабины машины закрывается бронелистом с прорезью для наблюдения.

Я читал, что в некоторых полках эти листы даже не опускали.

Может.

А у вас опускали?

Всяко бывало. Под конец не опускали уже. Когда залпы давали большие, тогда некоторые, может, опускали. И сзади домкраты такие поднимали их, потому что установка во время залпа сзади на полметра вырывает все. (Поднимает вверх левую руку.) Сзади нельзя было находиться ни в коем случае. Командир орудия находится, расчет по бокам.

На Северо-Западном фронте была исходная и огневая позиция?

Нет, там была основная огневая позиция и запасная, две. Мы с основной позиции дали залп – и сразу переходим на запасную. Потому что если не перейдешь, то где была основная ОП, откуда дали залп, то они там все перемешают. Пакет направляющих начинаешь опускать, и сразу поехали с ходу. Если не успеешь уехать, тут тебя и прикончат.

Как были оборудованы основная и запасная позиции? Ровики были?

Полностью были… Они были… только один пакет направляющих был, где балки были под Сталинградом. А, про Северо-Западный фронт? Да там все леса были, так там стояли. Окопов там не было в нашем дивизионе. Для снарядов рыли окопы. Ну, на 2 залпа, и все. Больше, на 3. А снаряды, в основном, во взводе боепитания, там они зарыты в окопах. А если надо, мы позвоним – тогда они привезут. Мы запас не делали такой на ОП. Для нескольких залпов делали запас. К примеру, под Сталинградом было: в балках просто так складывали иногда снаряды. Бывали случаи при обстреле или бомбежке попадания немецкой бомбы в наш склад. И вот они взорвутся, и пошли ползать по балке. Не дай бог, кто попадет под это.

Под Сталинградом окопов для снарядов не делали?

Были окопы, но не всегда успеешь в окоп зарыть. Потому что столько долго стояли в обороне, с июня по ноябрь.

Там исходных или выжидательных позиций тоже не было?

Не было, потому что если выедешь – тебя разобьют и уничтожат. Они были закопаны полностью, только один пакет направляющих, где мины находились, был на уровне балки. И замаскированы.

Немцам не удавалось их засечь? Ведь при залпе позиция демаскируется.

А что? Залп дали – сразу сетки с травой, со всем надевают, и в сторону. А немцы, может, и засекали, и обстреливали – всяко бывало. Так что…

Получается, что все 4 месяца вы с одной ОП стреляли?

Нет. Из двух балок стреляли, Антонова и Грачева, меняли. Но меняли не так, как в Германии или на Северо-Западном. Там дали залп – сразу на другую позицию уехали. А тут некуда уезжать: открытое место. И вот установки зарыты, мы тоже в земле все. Там же никого не увидишь, ни одного человека. Чтобы вот так прошел кто-то? Спаси бог!

Я по воспоминаниям знаю, что немцы в первую половину войны охотились за «катюшами»…

О, все было! Была основная и запасная огневая позиция.

В одной балке?

Нет, не было. Одна балка от другой далеко находились, и в зависимости от расположения, скопления войск, тогда менялись позиции, переезжали. Нет. Мы там постоянно находились. Там же бомбят. Пробомбят – улетят, а нашей авиации хоть и было мало, но она не давала… Зенитная артиллерия была тоже, разгоняли. На Северо-Западном фронте совершенно другая обстановка была, а под Сталинградом куда поедешь? Окопались – и сиди. Подали команду «Огонь!», – таскай снаряды, заряжай, давай залп, все!

86-й полк тоже был трехдивизионный, в нем было тоже 36 «катюш»?

Да, такой же.

Расскажите, как вас встретили после училища?

Нормально встретили, что? Принял огневой взвод, в нем было 4 установки. Взвод управления был отдельно, а у командира батареи была батарея, в ней 8 «катюш». Но по-разному было, у некоторых по 2, у кого-то по 4. У нас по 4 установки в батарее.

Каковы были ваши обязанности как командира огневого взвода?

Принимать команды с наблюдательного пункта, открывать огонь. А там наводчики были – скомандуешь им такой-то угломер, прицел. Угломер – там точка, куда по направлению наводится. Для него на установке стоит прибор, ну как она называется-то?

…Ну, сам прицел на установке, короче говоря. А буссоль может быть на огневой позиции и направление давать. Она стоит на всю батарею, дают команду: «Буссоль такая-то». А потом угломер, прицел.

Вы бывали как командир взвода на наблюдательном пункте?

Все время.

Потому что я читал воспоминания одного командира дивизиона «катюш». Он говорит, что даже командиров батарей на наблюдательный пункт не пускал. Они должны были находиться на огневых позициях и следить за выполнением команд.

Да нет, это не совсем так. В зависимости от обстановки. Командир батареи находится на батарее, как правило. На наблюдательном пункте находится взвод управления, командир дивизиона. Редко когда мы стреляли одной установкой, прицеливались, пристреливались. В основном стреляли все залпами.

Доводилось ли вам за время службы в минометных частях видеть, когда ваши минометы стреляли по танкам?

Мы по танкам отдельно не стреляли, мы стреляли по группе танков. Когда танки пошли в наступление, или скопление танков, или, допустим, на марше – двигаются к фронту. Такое часто бывало. Взять под Сталинградом: давали по 6—10 залпов в день. Идут по фронту – дали залп, накрыли. Все! Танки пошли в наступление, там по-разному было. Батальон идет в наступление обычно, полк-то не наступает, по нему залп даешь. А если которые танки не попали под залп, они дальше идут. Уже тогда ствольная артиллерия, они прицелятся и – чик! (Смеется.)

В 23-м полку какое время нужно было для перезарядки «катюш», чтобы дать залп?

Залп дали… если снаряды недалеко находятся… подносчики… в расчете 7 человек. Минут 10 между залпами. А так? Зарядишь залп, там, может, между залпами часа 2 нет необходимости стрелять. И стоишь наготове.

А в 86-м время между залпами какое было обычно?

А там – в зависимости от обстановки. Залп дашь, и, может, сутки нет необходимости стрелять.

А если надо 4 залпа дать? При наступлении на Берлин разве вы 1 залп давали?

Обычно делали так при наступлении. Там же много было ракетных частей «катюш». Дали залп – уехали на запасную огневую позицию, там зарядили. Потом с запасной ОП дали залп – на прежнюю позицию переехали, когда отбомбили. Или на запасную… иногда просто с площадки откроешь огонь. Зависит от цели, как что расположено.

На каких грузовиках были ваши установки в 23-м полку?

В 23-м на ЗИСах сначала были, потом на «студебеккерах». ЗИСы были на Северо-Западном, а под Сталинградом были «студебеккеры».

Как вы сравните ЗИС-6 и «студебеккер»?

Совершенно… большая разница. (Рассмеялся.) Они же вездеход – «Студебеккеры». И передний, и задний – ведущие, маневренные, надежные более. А ЗИС что: поедешь – он заглохнет, всякое бывало. Слабенькие они были.

Как часто с заряженными снарядами на направляющих совершали марш? Было такое?

Было сколько угодно. Обычно в наступлении эти вещи делаются. Вот мы к Кенигсбергу ехали, у нас заряжены установки были.

Больше 100 км наш дивизион с танками ехал. Там приехали, по Кенигсбергу залп дали, снова зарядили – и все, стоим с заряженными.

То есть с вами еще машины со снарядами ехали?

Там взвод боепитания был. На 1 залп везли, потому что без залпа нельзя было оставаться.

Какие чувства вы испытывали в боевой обстановке?

Выполнить приказ. (Посмеивается.) И все.

А страх?

А страх? Что страх? По первости вроде как было, а потом, когда люди стали гибнуть – я же говорю, что под Сталинградом все у нас погибли, я один остался – думаешь: «Тебя не сегодня, так завтра могут убить в любое время». Так что об этом как-то не думалось вообще. Думаться стало, когда конец войны был – вот тогда хотелось жить еще. (Со смехом.) Война-то кончается, надо еще пожить. А вначале, под Сталинградом, там о жизни вообще не думали. Вот под Берлином, когда Жуков готовил наступление, он дал «катюшам» эрэсовским… ну, может, и не он дал, а Богданов, командующий танковой армией. Мы 2 недели отдыхали перед штурмом; проверили нас по состоянию здоровья: меня, всех офицеров. Если у кого-то что-то нашли – в госпиталь отправляли. У меня нашли очаги на легких, хотели отправить в госпиталь, я говорю: «Да что я поеду, война скоро кончится». Я не поехал. Это в конце 44-го года у меня обнаружили очаги на легких. Когда война закончилась, у меня и каверны нашли кроме этого. А легкие у меня были как решето, все в дырах.

Лечился я в Германии, Украине, где служил 7 лет. В Львове лежал полгода в госпитале, там давали какой-то непаско. А потом новые лекарства появились – вот теперь лечат, уколы делают. В Львове начальник госпиталя был полковник, еврей. Меня покололи с месяц – о, да у тебя каверна наполовину уменьшилась. Давай меня еще с месяц колоть! Еще месяц покололи – каверна исчезла. Очаги-то остались, некоторые плотные сделались. Он был, я считаю … не от национальности зависит человек, а сам по себе. Хоть он был и еврей, а беспокоился за здоровье каждого человека. Он прямо сказал, когда я поступил: «Будешь пить, курить – ну, года 2 поживешь». А после войны кому охота умирать? Война кончилась! (Смеется.) Я бросил курить тогда, уже больше 50 лет не курю. Но вот когда отвыкал, лет 5 меня тянуло курить. На фронте я курил от папироски папироску. Залпы даешь – тут тебя бомбят, обстреливают. Думаешь: да, черт возьми, чтобы и не покурить перед смертью! Куришь. Я пачку махорки за день искуривал – вот и легкие получил, и простуда тут, все. Он сказал бросить курить – я бросил. Но стопочку по праздникам иногда выпиваю. Лет 5 меня тянуло курить, а лет 5 безразлично – кто курит, кто не курит. А вот после 10 лет кто курит – неприятно! Не могу переносить! (Смеется.) Вот еврей! И действительно, некоторые знакомые лежали – умерли, не бросили курить. Тот же диагноз был.

Что было самым страшным на войне?

Как сказать? В плен попасть самое страшное.

Каким было ваше отношение к врагу на той войне?

Уничтожить, чем больше, тем лучше. Потому что немцы… они что только не делали. Они же не считались ни с чем, как теперь этот в Грузии, Южной Осетии. Видите, что он там наделал? Так немцы так же делали.

Вы лично видели такие зверства?

Ну, мы все в боях были. Я уже после этого, после войны видал, рассказывали люди. Вот, например, в Украине я служил – Овруч, Коростень – в лагерях мы были, там деревня одна была. Эта деревня была занята немцами. Сгоняют мужиков, заставляют рыть траншеи, потом выводят женщин, детей перед траншеями, расстреливают немцы этих всех, сбрасывают туда. Некоторые наши сами тоже расстреливают, так немцы и их пристрелят, и туда же закопают. Вот так рассказывали. Гоптари деревня была, я там жил как офицер в лагерях. Там около станции такая траншея была, вся заполнена трупами. Украинцы сами рассказывали.

У вас было комсомольское воспитание. Советская пропаганда учила, что немецкий рабочий не будет воевать против социалистического государства. Вы до войны верили в это?

Какое-то было, да.

На фронте что с этим убеждением у вас происходило?

Все наоборот переменилось.

Вы можете вспомнить, что вы думали, чувствовали в связи с этой переменой?

Немцев надо разделить: население и армия. Две вещи разные. Я 3 года жил у немца – на квартире стоял после войны. Так у него отличная семья была, мужик. У него был сад в 16 гектаров, у меня был мотоцикл с коляской. Поезжай, бери, сколько надо, ешь. Ничего не жалел, душа-человек был! И даже наш брат, тогда после войны, солдат или офицер где-то переберет, выпьет, упадет – немец подберет его, привезет домой. Почистит все, высушит. Утром встанет, накормит, и все «Комрад, комрад».

Вот такие немцы были. А в войну армия – они, конечно, как звери были. У меня о населении хорошее мнение.

Не могли бы вы рассказать как очевидец об отношении наших войск к мирным немцам, как вы только вошли в Германию?

Всякие были отношения, некоторые не выдерживали: «убили моего отца, жену, брата, сестру». И наши убивали – было такое дело. Но потом это дело быстро запретил Жуков, он ведь командовал. Приказал офицерам спать в казармах вместе с солдатами, чтобы не ходили, не хулиганили, ничего не делали.

Спать в казармах, наверное, можно было уже после окончания войны?

Конечно, после окончания войны. Так делали некоторые. У кого немцы всю семью расстреляли – у него, знаешь, какое зло накопилось! Он рад что угодно сделать.

На ваш взгляд, грабежи, изнасилования немецких женщин, вандализм – насколько это было распространено?

Не было много это распространено, немки сами лезли к нашему брату.

Платили за это? Они проституцией занимались?

Они после войны жили неважно, голодали. Наши офицеры просто иногда помогали им, семьям. Ну что мирное население, женщины или ребенок там… у нас настроение-то было такое, мы так воспитаны были: бить только того, кто тебя убивает, а не бить тех, кто невинны. Вот ведь мальчишку-солдата в плен взяли? Начштаба не сказал расстрелять его, отпустить, ничего не сказал. Но я был так воспитан: что я буду убивать ребенка 15 лет?

Он был в форме или в гражданском?

В форме был. Я завязал ему глаза, крутанул несколько раз, потом отвел на бугорок от огневой позиции, чтобы он не видел, откуда я его привел.

Вы можете объяснить, почему для вас самым страшным на войне было попасть в плен?

Потому что с пленными они издевались всяко, физические издевательства. Отрубят руку, ногу, глаза выколют, обрежут уши – ну что это такое?! Переносить все это?! Зачем это надо?!

Откуда вы знали об этом отношении немцев к пленным?

Так ведь полно рассказывали некоторые, бывшие у немцев в плену. К некоторым нормально относились, некоторые… ну, всякие были. Вот отъявленные фашисты… Так зачем далеко ходить не надо, грузины детей, женщин расстреливали в Осетии. Это ведь на самом деле так. Я бы сам их президента расстрелял.

Как можете описать отношения солдат и офицеров на фронте?

Дружба. Я… офицер, как говорится, солдата защищает, и солдат офицера защищает – иначе нельзя. Как будет офицер выполнять команды, если нет солдат? Много тут случаев было всяких. Вот, к примеру, когда я был старшим офицером батареи, уже в Украине, около Немирова за Львовом. Армия была в Житомире, а наша часть была в Коростене; сформировали отряд человек около 20, меня назначили старшим. Отправили за Львов ловить бандеровцев. Потому что бандеровцы убили священника в церкви там. Вот нынешний президент Украины – он же бандеровец настоящий. Мы их вылавливали. В основном там был мой взвод, но были и другие товарищи. А во взводе было больше 10 национальностей: украинцы, казахи, русские и грузины, да кого только не было! Все как один за другого горой стояли. В лесу мы стояли недалеко от Львова, вырыли окоп круговой, сделали, где ночевать, – обеспечили все. Тогда бандеровцы шлялись по лесам, стреляли. Я там был с ними: как только подходят к нашему месту расположения, сразу открываем огонь по ним. А там, хрен его знает – убили мы их, не убили? Вот так оборонялись. Я там был с полгода с взводом этим. Правда, мы никого не потеряли, потом нас заменили – другие приехали, короче говоря, в лагерь бандеровцев. Ну что мы пойдем вслед за ним. Он выскочит из-за елки, выстрелит и нас убьет. Зачем мы будем? Мы заняли оборону и сидим там. Нападут на нас – мы стреляем.

На фронте офицеры участвовали в обслуживании машин, рытье окопов?

Да как не участвовали? Участвовали, но редко; в основном солдаты всю работу делали.

Доппаек свой делили с солдатами?

Так солдат неплохо кормили на фронте, нечего делить.

Я знаю, что в танковых частях офицеры делили свой доппаек с членами экипажа.

Ну, я не знаю, у нас не было. У нас всех хорошо кормили, они считались элитными частями, гвардейские. У нас всех кормили до отвала. Не было необходимости такой у нас.

Как опишете свой быт на войне?

Выполнение приказа. Как описать? (Улыбаясь.)

Как стирались, спали, развлекались?

Когда спокойно – отдыхаешь, когда неспокойно – работаешь, выполняешь обязанности. А мылись всяко. Под Сталинградом мы установили большую палатку, растянули, может, метров на 30–50. Воды-то там не было; дождь пройдет – по балке течет грязь – с кровью, со всем.

У нас были фляжки, в них воды наберешь. Таблетки были, ее опустишь – на дне отстоится все это, а сверху-то попьешь. Куда деваться? Воды не привезут, и кухни по сутки и по двое, бывало, не привозили.

Сухой паек был с собой – покушаешь. А мыться – так в этой палатке ночью. Печку-буржуйку установишь там, воды нагреешь, ополоснешься, и все. Но вшей было навалом. (Качает головой, откидывается на спинку стула, жестикулирует.) Снимешь рубашку белую, там около швов одна возле другой сидит. Когда снимешь ее, печка горячая – она закрыта, конечно, сверху-то не видно ничего.

Так проведешь швом по печке – только треск! Чик-к-к! Рубашка где-то подгорит, так наденешь – и опять. Я когда в училище приехал, только тогда почувствовал, что вши не кусают. А то все время – одну руку сюда, другую сюда. (Показывает места на теле, улыбается.) Ложишься спать и чешешься. И заснешь. Вот так.

А что делать было? Не моешься месяцами, а вошь-то заводится через сколько дней? В училище через 10 дней моют, а там месяцами сидишь в землянке. Тем более!

На Северо-Западном фронте, под Сталинградом, как обычно, землянки были устроены?

Под Сталинградом они были в балке вырыты: вход, туда войдешь, дальше расширено. А вход палаткой закрываешь.

Спали прямо на земле, под себя шинель подстилали?

На земле, прямо в шинели. А на Северо-Западном – там в снегу. Ляжешь на установку, на крыло – оно же железо – полчаса полежишь – все, хватает. А там было градусов под 40 зимой 1941/42 года.

А в 86-м полку как с бытом было?

Это Зазирный, начали от Варшавы – там с продуктами было очень хорошо. У нас на каждой установке была канистра двадцатилитровая со спиртом – пей сколько надо! Но дело не забывай!

Мы офицеры в дивизионе, нас немного, человек 12, обычно в дом зайдем, когда наступали. Сготовят, привезут нам обед с кухни. Раздадим, разложим все. Из канистры наливаем в графин спирта, воды добавляем. Наливай сколько надо, пей.

Я один только случай помню с командиром батареи капитаном Бартеньевым. Налил, перепил и начал что-то к солдату придираться. Командир дивизиона решил: 3 месяца ни грамма в рот. Мы сидим все, наливаем, выпиваем, запиваем водой, а он сидит насухую.

Вот закон такой: спаси бог, чтобы обидеть солдата или еще что такое.

Офицеры ели из солдатской же кухни. Знаете, какие в армии бывают?

Повлияло ваше участие в войне на отношение к религии?

Так что религия? В бога мы не верили, конечно.

Приметы какие-то соблюдали? Амулеты?

Нет. Ничего у нас такого не было. Выполнение приказа, и все.

Были ли у вас женщины в 23-м, 86-м полку?

Не было. Но с женщинами мы общались, особенно под Сталинградом. Мы спокойно спали, когда женщины летят на У-2 и бомбят немцев. Полк женский был под Сталинградом, тогда про него писали много.

А с женщинами из мирных удавалось общаться? Вы же подальше от передовой стояли, километрах в 4?

Нет, не общались, не было у нас. Может, отдельные какие части были. Женщины были в зенитных войсках, подальше от фронта.

Для вас это не было доступным?

Нет, не было.

Как без этого обходились тогда?

А что, зачем женщины нужны? Там все мужчины делают: готовят, стирают, убираются. Женщина не нужна на фронте. Если отдельно она где-то там… После войны – там другой разговор.

Известно же такое явление, как походно-полевая жена?

У нас не было этого. У «катюш» этого не было. Может, в других частях было.

Каково ваше мнение о наших союзниках в той войне?

Хорошее было мнение. Помогали бить немцев. Но иногда было, конечно, недовольство в том, что они второй фронт почему не открыли? Полегче бы нам было. Жуков один раз проучил их, американцев. Около Эльбы дал залп по ним. Когда его стали спрашивать наши, почему он так сделал, он ответил, что посчитал их за немцев. Ну и ничего, все в порядке.

Расскажите, какие у вас есть фронтовые награды и за что они были получены?

Орден Отечественной войны 2-й степени получен за участие в Берлине. Медали «За боевые заслуги», «За оборону Сталинграда», «За освобождение Варшавы», «За взятие Берлина». Первая медаль «За оборону Сталинграда». Потом в юбилей – орден Отечественной войны 1-й степени дали. «За боевые заслуги» дали за то, что выполняешь все команды. За это дают. Дали после училища. Залп дашь по немцам, все – награждают.

Интервью и лит. обработка А. Бровцин

Я обыкновенный, стандартный парень того времени. Любил технику и занимался в кружках: авиамодельном, радио. Тогда было так: чтобы поступить в кружок, надо было показать дневник: плохо учишься – тебя не возьмут или если двойку получил – гуляй, пока не исправишь. В футбол играли улица на улицу. Камера была. Каждый по неделе отвечал за мяч: чинил его – это очень ответственное занятие. Кожа – ее надо шить, а если стянешь, то мяч огурцом будет, и ребята тебе морду набьют. Инвентаря не было. Продукты были. Питались нормально. Велосипед, карманные часы и сетевой приемник – вот предметы роскоши и зависти тех дней. В Туле на первом месте был велосипед.

Мужики ходили в цирк на борьбу. Цирк в Туле еще Поддубный построил. На первые два отделения мастеровые, рабочие отдавали билеты нам, мальчишкам, и мы смотрели на выступления актеров и зверей, а перед третьим отделением, в котором должна была быть борьба, мы выходили на улицу и отдавали билеты. Вот такой цикл жизни. Потом нас взяли в спортивное общество «Пищевик» в детскую футбольную команду. Одели: форма, гетры, бутсы. Играли уже на стадионе. Потом я попал в юношескую команду. У меня получалось по правому краю. Сдавали нормативы ГТО, БСО, ЮВСО (юный Ворошиловский стрелок) – это было развито.

Я окончил десятилетку в 1940 году, и в том же году вышло постановление Совнаркома о том, что тех, кто окончил 10 классов или первые 3 курса института, взять в армию. Начиналось скрытое развертывание армии. У нас была альтернатива: либо первой ротой идти в армию (ускоренная подготовка офицеров запаса), или поступить в военно-учебное заведение. Я сам – туляк-оружейник, и я поступил в оружейно-техническое училище. Никто нас не гнал. Надо так надо.

Сначала война в Эфиопии, потом Финская. Нарастало ощущение надвигающейся войны. Проводились «Ворошиловские броски» – зимой 25 километров в полной выкладке (20 килограмм) на лыжах. Зачет ставился «повзводно», то есть по первому и по последнему. Последних тащили на ремнях. Это было зверство. Первый раз пошли – четверо в больнице оказались.

С января 41-го года нам в училище начали менять график занятий. Матанализ, английский убрали, зато увеличили количество практических часов. С января 41-го начали ходить в патруль на железную дорогу: пошли эшелоны с войсками. Останавливались, не доезжая до станции, выводили лошадей, а мы оцепляли место. Вместо 6 лекционных часов стало 8—10. Мы почти спали сидя. В конце мая с нашей учебной роты выпустили человек 12 досрочно, присвоив звание лейтенантов. Выехали под Владимир. Там уже были лагеря, в которых были люди, призванные на сборы. Мы переподготавливали запасников. Пошли тогда АВС, СВТ, пулеметы СГ и ротные 50-миллиметровые минометы. СВТ – очень нежная. Там шток: чуть песок попал – его заедало. Нежные. Когда мы отступали, каждый старался их выкинуть и на мосинку поменять. Те, кто снайперил с оптикой, те ее держали, а так – нет. «Максим» – сложный пулемет. У него лента матерчатая: отсыреет – перекашивается. Тяжелый был, но безотказный. ДШК – хороший, безотказный. 50-миллиметровый миномет – их на деревья все повесили: дальность небольшая, толку мало. СГ мало было. ДП – хороший пулемет. Это винтовка. У немцев пулеметы были лучше. Я из них стрелял. У меня потом в машине и немецкая снайперская винтовка лежала – хорошая вещь. Но мы из нее больше по уткам стреляли. Один раз прибил двух, а они нырковые, их и есть нельзя. Зря загубил. Оптика там стояла отличная. Немецкие бинокли были отличные. А наши перед войной выпустили, а там в устройстве подгонки окуляров использовали силумин – ломался в две секунды. Радиостанции у них были лучше. Наши 6-ПК… Я же сам радиолюбитель был! Открываешь ее, а там все на соплях! Даже блоки не смонтированы! Ой-ей-ей! Вот РБ и РБМ – это нормальные станции, 15–20 километров берет. Мы же с нуля войну начали… Как мы выскочили, я не знаю… Если бы дикие усилия не применили после Финской – конец нам!

Те дивизии, что под Владимиром формировались, были крепкие, хорошо вооруженные. Когда объявили войну, нас погрузили в эшелон и мы поползли на фронт. С песнями через Москву. Встречали нас с криками «Ура! Через 2 недели в Берлине будем!» Только выехали за Москву – начали попадаться разбитые платформы, беженцы, эшелоны с ранеными. Петь мы перестали – насторожились. А потом за Ржевом нас высадили, и мы вошли в лес. Там рядом кавалерийский полк стоял. Первый налет Ю-87-х. Я не помню, как я влез в поленницу, которая там стояла. Долбили нас минут 20. Волнами. Вылез – гарь, дым. Особенно тяжело было смотреть на бьющихся лошадей. Вот так началась моя встреча с войной.

Дело уже под Смоленском было. Июль месяц. Командир нашего 922-го полка 250-й дивизии 30-й армии Кузнецов собрал сводный пулеметный взвод 6–7 пулеметов. Все ж на конной тяге! Я училище заканчивал, так нас учили устройству и управлению тягача СТЗ-5. Они скоростные, но центр тяжести высоко, и они кувыркались. А на фронте – только лошади.

Первые недели четыре как в тумане – ничего не помню. Потом меня вызывает Кузнецов: «Ты знаешь сорокапятки?» – «Да». – «Вот тебе батарея – иди, принимай: комбата убило». Встречает меня старшина. Мне еще и 20 нет, а ему за 30, с усами. Подводит коня. Дончак, танцует. Ой! Я же не кавалерист. Я люблю животных, и они меня, но… Тут он посмотрел на меня: «Да-а-а… Ты комбат це не конник». – «Нет…» Очень ему не понравилось, но он достал мне подрессоренный тарантасик. Сена бросили – хорошо. Лошадку мне привели маленького роста, смирную. Она была контужена и, когда слышала звук самолетов, начинала дрожать и шерстка дыбом становилась. Взгромоздился я на нее в седло. Три дня проскакал. Сошел – ходить не могу. Солдаты хихикают: они конники, а командир-мальчишка и ездить не умеет. Презрение. Потом отходили за Смоленск. Бомбили нас непрерывно – только к ночи передышка. Танки нас, как собак, гоняли. Все разбегутся. Потом слышат стук кухни – смотришь, собираются. Вышли к городу Белому. Там были тяжелые бои. Под Белым нас трое суток бомбили без перерыва. Представляешь, какое месиво там было? Осталось два орудия. Я стрелял. Машину сожгли. Стреляли по бронетранспортеру… Черт его знает, по-моему, он загорелся. Бедлам. Стрельнул, передки к орудию – и дальше. Один раз по танкам стреляли, но никого не подожгли.

Вот там меня застала телеграмма с приказом откомандировать меня в Москву. Как в этой каше меня нашли? Не знаю. Собрались нас трое, все с технических училищ. Приехали в Москву, и нас направили на формирование частей «катюш». Меня назначили в опергруппу Брянского фронта. Опергруппа – это как штаб при фронте, при котором формируются части. Когда Гудериан прорвался, мы покатились на Восток – мимо Орла, Мценска. Случалось так, что впереди идет немецкая колонна и сзади, а мы машину «Скорой помощи» подобрали и ехали посередине. Там все перемешалось. Не заметили они нас, потому что сами ехали на всем, что двигалось, в том числе и на наших машинах.

В 41-м было ли ощущение, что победим, несмотря ни на что?

Бежали мы на рысях… Под Смоленском у них в воскресенье выходной был. Это потом уж мы научили их «родину любить». Трудно было. Но что немцы могут победить – такой мысли не было. Кто постарше, те, может быть, и подумывали, а мы, молодежь, – нет. А когти рвали – будь уверен.

Там такой еще случай был. В одном месте ранило одного командира. Его принесли в крайнюю хату. Попросили: «Подержите, ночью заберем». А сами отошли в лес в километре или полутора. Смотрим, идут немцы. Хозяйка из избы выбежала – и к ним. Во сука какая! Немцы вытащили раненого, которого мы оставили, и расстреляли. Дождались темноты. Командир вызвал добровольцев, я просился, но он меня не пустил. Собралось их пять человек. Блядь, всех перестреляли и избу сожгли! Я бы и сейчас их пристрелил! Просто не попал я в эту группу!

Еще помню, как нас прижали к Черной переправе или «переправе смерти», как ее называли. Это от Смоленска к Брянску. Там речка жалкая какая-то, заболоченная. В ней вода была буро-красная от крови…

Проскочили Тулу, Москву и погнали в Горький. Здесь из нас сформировали впоследствии 10-й Гвардейский Кенигсбергский ордена Богдана Хмельницкого дивизион. Дали нам 4 или 5 машин ЗИС-6 с установками М-8, командиром назначили генерала Дегтярева. Меня назначили старшим арттехником. И поехали назад. Это был октябрь. В Москву приехали 6—8-го числа. Матчасть учили на ходу. В конце октября нас выдвинули на Волоколамское шоссе. Там в обороне были, потихонечку кувыркались. Потом 4 декабря. Боюсь на день-два соврать. Командира вызвали в Кремль, мы снялись с позиций, всю ночь гнали и приехали на юг в Михайлов под Рязанью. Нас подчинили 10-й армии. На всю армию мы были одни. Нас уже доукомплектовали до штатных восьми машин. Две батареи. Машины были с Воронежского завода. Направляющие сделаны из дюрали. Мы их «флейтами» называли, по 36 штук на машину. Вот там первый залп дали. Пошли вперед – очень трудно. ЗИС-6 – только задние ведущие. Людей запрягали, тащили их через снег. Немец остановил нас под Сухиничами.

Раз приехал я в Москву, и тут, первый раз в своей жизни, я украл. Я был в «доме номер два», где размещалось управление артиллерией. Тут же располагались интенданты и управление тыла. Нас к этому времени не переодели в зимнее, а мороз был лютый. Зашел в столовую, и так мне обидно стало: я в тонкой шинели, пилотка, елки-палки! Сам маленький, а тут все в полушубках! Я шинельку повесил, пообедал, оделся в полушубок, шапку – и бегом к машине и в часть. Дрожал, как кролик, пока километров на 20 не отъехали. На войне я так не трясся. Там сначала дня два кланяешься каждому взрыву, потом избирательно – знаешь, что не твой. Приехал – полушубок мне велик. Я рассказал, что и как. Вскоре и нам стали выдавать. Водку выдавали, но никто не напивался. Не хватало витаминов: офицерам и наводчикам давали жидкие витамины, потому что начала появляться куриная слепота, а солдатам врачи делали хвойный отвар. Темно-зеленый, густой, противный. Вот стоит фельдшер на кухне: пока 100 грамм этого отвара не выпьешь – еды не будет. Солдаты у нас отобраны были – во! Золото! Мужик давится, но выпивает – получай 100 грамм и еду…

Слушай! На Западном фронте верблюдов прислали! Итить твою мать! Я не знаю, в какой они дивизии были?! Смотрю – идут! Мы рот разинули. Все экспериментировали… Под Сухиничами, в начале 42-го или в конце 41-го, я видел атаку аэросаней. Штук шесть их выскочило. Первый раз они что-то сделали, чесанули немцев. Отошли. А второй раз немцы тросики в снегу натянули: перекувырнулся – и конец. Прямо у нас на глазах… Наш народ православный ни хрена себя не жалел. Заставляли? Комиссары и энкавэдэшники?! Да брось ты! Да, если кто побежит – я сам пристрелю! Я комбат! У нас в дивизионе 250 человек по штату, один контрразведчик и два комиссара. Кого они могут заставить?

Со снарядами были проблемы?

Конечно. Жесткий режим экономии. Должен оставаться запас в два залпа. Вот когда Курская началась, и у нас уже были М-13, там снарядов было вдоволь.

Потери были?

Были. Самые большие потери были под Кенигсбергом. Там полдивизиона погибло. В рейд пошли. Нас там как зажали! Там что произошло. Мы прорвались и шли с 89-й бригадой. Фланг-то открыт. Нас отсекли, и мы попали. Опустили передки и отстреливались прямой наводкой. Под утро прислали штук 10 Т-34, но поздно. Я орден Красного Знамени за этот бой получил.

У меня был замполит Иван Пирожков. До войны он был преподаватель из Рязани. Настоящий мужик. Сидели в ночь как раз перед этими событиями. У него часы были серебряные. Он говорит: «Слушай, Ростислав, когда меня убьют, отправь все это жене». Я говорю: «Как так?! Мы же всю войну вместе!» А уже конец войны, тяжело… И вот ночью нас прижали танки, что прорывались к своим. Раненых человек 8 набилось в санитарную машину. Надо было проскочить. Он говорит: «Я поеду через пригорок и в медсанбат». Только они поднялись – вышел танк и расстрелял машину. Там на горе их и похоронили.

Самое тягостное впечатление у меня осталось от эпизода, случившегося весной 42-го. У нас был начальник штаба, Женя Преображенский, выходец из аристократии. Красивый парень, высокий. Он отличался от всех нас. Какая-то в нем породистость была. Я помню, еще снег кое-где лежал. Его ранило. Мы его вытащили, посадили к березке. Он сидит. Очнулся. Врач сказал: «Не надо вести, не поможет». Открыл глаза и говорит: «А знаете, ребята, я ведь ни одной девочки за всю жизнь не поцеловал», – и умер. Под березкой этой мы его и похоронили.

В 41-м году потери тоже были. Дальность-то у М-8 – 4700 метров. Значит, подтягивали близко к переднему краю. Конечно, закапывались. Делали запасные позиции. Например, весной по дорогам было запрещено ездить, а нам разрешалось. Мы как сумасшедшие мчались за 25–30 километров. Фронт был редкий, только к лету 42-го он стал насыщаться. Попадало и от артиллерии, и от авиации. В основном авиация. В летней кампании под Брянском – я уже командиром батареи был – за нами немцы просто гонялись. «Рама» как нас засечет, так над нами и ползает. Это значит – каждые тридцать минут бомбежка. Спаслись – врассыпную. На дивизион давался зенитный взвод. В нем должно было быть 2 орудия 37 мм и 2 ДШК. ДШК были, а пушек не было. А что эти пулеметы могли сделать? В основном спасали лопаты. Солдаты были хорошие, все понимали. Если они видели, что мы их стараемся беречь, то и они тебя берегут. По уму позицию выберешь – он жив будет. Я не говорю, что я был какой-то хороший. Нормальный офицер. Отношения были очень хорошие.

Вот почти так и было на фронте.

Стреляли и сразу уезжали?

Не обязательно – чепуха это. Вот когда были в 10-й армии, так командующий сказал: стрельнете – и на другой фланг, а это 80 километров! В 42-м году появились кочующие установки. Огневые оттянуты в тыл километра на 4. Выбирали какую-нибудь цель. Подъезжали ночью вплоть до нейтральной полосы, шарахнули – и ходу! За кочевку давали дополнительно 150 грамм спирта. Всего 250 грамм! Этим пользовались начпроды. Напишут в ведомости: «На кочевку выезжало 40 человек», а я с собой всего человек 12 брал. Прикрытие пехотное, конечно, было. Ну, и половинку маржи – нам, конечно. Так что у нашего старшины (хороший мужик из Нижнего, мы его звали Тыща, потому что он произносил не «тысяча», а «тыща») всегда было 2 фляжки запаса. Если кого ранит или что… Вот один раз мы с этим кочующим здорово стрельнули. Потом уже нам донесли, что мы у немцев публичный дом в лесу разнесли. Так рады были. Всем солдатам медали дали. (Байка про «катюши», накрывшие публичный дом, видимо, была довольно распространенной на фронте. Она встречается и в воспоминаниях Ю. И. Корякина (связист), воевавшего на Карельском фронте. – А.Д.)

Я командовал второй батареей, а первой – Саша Воронин, хороший парень, высокий, интеллигентный. Хотел с кочующим выехать. Он зашел ко мне, а я отдыхал. У меня был спирт. «Сашка, выпьешь на дорожку?» – «Давай». Зима была. Летом водку не давали. Только с 1 сентября или октября. После этого он выпил кружку воды, и его развезло. А он же стрелять едет! Я сел за него и его с собой взял. Приехали, отстрелялись. По нам стреляли. Получили несколько пробоин. Он даже не очнулся. Утром приходит «кум»: «Ростислав, говорят, Сашка вчера чего-то там…» – «Чего? Не знаю…» Все обошлось.

Вот что я тебе расскажу! Расскажу, как комиссары кончились. Был это 42-й год. Я уже был старший лейтенант и командовал батареей. Молоточки воентехника первого ранга с меня сняли. Комиссаром у меня был Андрей Павлович Гусак. Здоровый, высокий. По возрасту в два раза старше меня был. Мы, конечно, с ним в одном блиндаже были. Пошел он куда-то, приходит и говорит:

– Хер я на тебя положил!

– Ты чего?!

– Вот ты сидишь тут, таблицы рисуешь. – А я, действительно, сидел, заполнял таблицы данных для стрельб, вносил поправки на температуру, ветер. Например, чем выше температура, тем выше дальность. Исходные таблицы для стрельб делались при +15. Поправку надо было считать, но графики были. Какая-никакая, а математика. Он должен был карточку подписывать.

– Во тебе! Считай там свои угломеры, косинусы-синусы! Плевал я на тебя!

– Ты что, Андрей Палыч, пьяный напился?!

– А я теперь не комиссар!

Вот так отменили комиссаров и ввели институт замполитов. Он был доволен. Отчаянно доволен. Пирожков – был комиссаром другой батареи, – тот письмо написал Сталину: «Товарищ Сталин, отмена института комиссаров отрицательно скажется на боеспособности армии». Почему? Мой-то был из учителей, тот – политвоспитателем в лагерях. Потом его ко мне перевели. Мы с Андреем Павловичем хорошо ладили. Бомбежек он не выносил, потому что был контужен при бомбежке. Минометный обстрел, артиллерийский – нормально. Как только звук самолета – невменяем. В управление батареей он не влезал – это только дураки делали. Комиссары и замполиты были по возрасту старше. Ну что мне – 19–20 лет?! Какой у меня жизненный опыт?! Мало.

Я на НП был. Звонок: «Комбат, ЧП». – «Что такое?!» – «Приезжай». От огневой до НП километра два. Доехал до позиции. Оказалось, что связист Дюкин украл у солдата пайку хлеба. Вызвал я его. В блиндаже я, комиссар Пирожков и ординарец. Я его распекать: «Нельзя!.. Как можно!.».. Комиссар: «Дай, я поговорю». – «Хорошо». Спрашивает: «Брал?» – «Нет, товарищ комиссар!» Тот ему как даст в ухо – Дюкин этот кувырком: «Ты чего лежишь? Часовой может подумать, что товарищ комиссар тебя бьет». И еще раз ему. Для меня это было неожиданно. Говорит: «Ну, урка сопливый. Если еще что-нибудь… Ты веришь – я тебя лично на суку повешу!» – «Так точно товарищ комиссар!» Потом он мне говорит: «Что ты с ним? У меня таких 9000 было! Что ты нервы себе портишь!» Мы имели право списывать раз в две недели солдат. Его и отправили, но, чтобы его не убили, все это время держали под арестом.

Какие преимущества и недостатки установок М-8 и М-13 вы могли бы описать?

Когда нас ввели в состав 1-го танкового корпуса, нас одели с иголочки. Машины были только «Шевроле» и «студебеккеры». Сделали смешанный дивизион: одна батарея М-8, другая М-13. У нас уже были М-8 по 48 штук. Стояла установка на «студебеккере». В батарее было 4 боевые машины, восемь машин с боеприпасами и машина управления. У меня был «виллис». Установка поворачивалась на 270 градусов. Ну а теперь представь, что 4 орудия за несколько секунд выпускают 172 снаряда?!

В Жиздринской операции мы хорошо видели, каково это. Со мной был радист, два разведчика, ну, человек 5–6. Мы зашли в тыл немцам и навели наших. Дивизион влепил по пехоте, которая только в рощу вошла, из старых – по 36 снарядов – установок. В общем, там тихо стало…

А у М-13 дальность побольше при +15 – 8470 метров. Под конец войны пошли для М-13 снаряды УК, у них дальность 7900. У них сопла косо поставлены, что придавало им вращение и рассеивание уменьшалось раза в два.

У вас был взвод управления?

Взвод управления был в дивизионе. У нас было только отделение. Считалось, что отдельными батареями стрелять не имеет смысла: плотность огня невысокая, рассеивание значительное, так что чаще стреляли всем дивизионом. Машины ставили в линию или побатарейно.

Бывало, что ракета вообще не туда летела?

Бывало. Стабилизатор оторвется и уходит. Крепили-то их точечной сваркой.

По своим попадали?

Были случаи. У нас соседний дивизион стрельнул и частично попал по своим. Набили порядочно. Фронт был стабильный. Начальства понаехало! Генерал Нейловский приехал (он Героя получил еще в Финскую, командуя 203-мм орудиями особой мощности), промерили все разрывы. Он просчитал и доказал, что точка, которую дал командиру дивизиона командующий артиллерией, была неправильная и не учитывала рассеивания снарядов. Вообще, обычно метров 200–300 прибавишь на всякий случай. Вот почему на картах и карточках стояли подписи.

С ЭРСов стреляли по танкам. На моей было правило: подбили танк – рисовали ромбики. За каждый подбитый танк расчетам давали по 2000 рублей. 500 – командиру, 500 – наводчику. Остальные – в расчет. Рассчитывались всегда. Мы за войну 8 танков подбили.

На каких шасси стояли установки?

Сначала были ЗИСы. В конце 42-го, когда они поломались, нам дали «шевроле». Это было несчастье. У них рамы ломались от перегрузки. «Студебеккеры» у нас появились, когда нас ввели в состав 1-го ТК. Они еще с лебедками были. От танков не отставали, и для расчета просторно.

Как вы отбирали водителей?

Водителей нам на отбор прислали. Сначала с Москвы – все первого класса. Мы уже умные были: нахрен нам первый класс? С МТС, с деревни – давай к нам. Они же привыкли по грязи, по снегу и ремонт в полевых условиях, а городские что? – они привыкли к дорогам да мастерским. Шофера молодцы были.

От шофера много зависит?

Жизнь. С огневой надо быстро уйти, например. А вдруг он забуксовал – все, будь здоров.

Приходилось подрывать машины?

Да. В первую зиму, в начале 42-го. Перед Брянском. Как получилось. В прорыв мы вошли. Снегом все занесло. А потом пришлось отходить. Машину вытащить не можем. Вот мы подорвали две, по существу, исправные машины. Ох, нас таскали! Как подрывали? Солдаты держали кресало и кусочек напильника. Спички давали командирам орудий. Тут меня вызывают: «Получай презервативы!» Я говорю: «Зачем?» – «Приказ!» Вот спички в два презерватива и в карман. Тол закладывали примерно 42 килограмма. Страшно? Да нет! Толом мы печки топили. Там же детонатора нет.

Бензин всегда был?

Самый отчаянный период был в первую зиму с питанием. Когда отошли от Москвы. Наших самолетов не было, а у них к каждой деревне прикреплены были по паре самолетов. Они отсекли весь транспорт. На базах все было, но это 25 километров.

Случались ли взрывы ракет на старте?

Это было на М-8. Когда заряжали – не обесточили линию. Снаряд надвинули на контакт. Она как пошла, и струей одного убило. Были и взрывы. К Курской битве нам прислали тяжелые снаряды к установке М-13 с индексом ТС-14 или ТС-15, не помню. С ними прислали маховички и запретили стрелять из кабин. У них были ограничения. При температуре выше 24 градусов не рекомендовалось ими стрелять. Заряжали их только 8 штук. С ними была беда. Бывали взрывы на пакетах. В соседней батарее разнесло направляющие. Мы уж и сверху брезентом накрывали и водой поливали. Под Курском беспрерывно стреляли.

В Орловской операции мы были при 11-й гвардейской армии, потом 61-й армии, потом еще где-то.

Во был случай! Там получилось так, что 2 часа в говне по шейку сидели. Было делов… Это еще в 10-й армии, летом 42-го. Пошли на НП с начальником разведки Мишкой Тищенко. Осталось до высотки метров сто. Как начал он лепить с миномета! Видим – какая-то выемка в низинке. Мы туда прыгнули – и по шею в дерьме. Это была уборная! Скворечник сгорел. Вот в этом говне мы часа полтора или два стояли. Вылезли. Ну, ты представляешь?! Приперлись обратно. Все скинули. Старшине приказали баню топить. Мылись-мылись – все кажется, что от нас несет. Чуть ли не в кровь себя истерли. Долго после этого командир дивизиона майор Пельмиров Василий Павлович, коми, вызовет нас, заходим в блиндаж, он носом поведет: «Ординарец, открой дверь, а то что-то говном несет». Знаешь, как издевались?! Пока чего-то еще не случилось…

Кто выбирал цели для «катюш»?

Давали цели сверху. Но когда в обороне, все командиры – на пехотных полковых НП. Рядом радиостанция и телефон. Чуть что – могли вызвать огонь. Ночью в преферанс играли.

Основная задача – это поддержка пехоты, укрепленные сооружения. Начальник оперативной группы Брянского фронта был генерал Нестеренко, сильный мужик. Он первый применил массированную подготовку РСами. Дадут команду – и за 70 км, через 2 часа мы на месте, отстрелялись и ушли. Представь себе, 6 полков сразу стреляет? Сначала традиция была такая, что артподготовка кончалась залпом. Потом, чтобы немцы не догадались, стали чередовать. Фронт километров 70, 3–4 позиции и между ними курсировали. Это уже тыл, там только банно-прачечные отряды, да медсанбаты были.

Как относились к немцам?

Когда они в плен сдавались, им главное было пройти первую полосу – километров 5. Потом мародеры могли часы снять, а в первой полосе могли и пристрелить под горячую руку. Под Полоцком поймали немку-связистку. Обычно, когда поймают пленного – пуговицы со штанов срезают: куда он побежит, когда руками штаны держать надо? Вот и ей срезали. Ее пугнут, она руками голову закроет – штаны упадут. Все: «Га-га-га». Потом опять. Не насиловали, нет.

Когда Кенигсберг расстреливали, там у меня был стол из черного дерева и кресло. Шампанское из поместьев. Это дня два было, пока нас не прижали. Там был страшный случай: трофеев было много, и в соседнем гаубичном полку все перепились, а тут немцы… Вырезали всех.

Немцы воевать умеют. Стойкие солдаты. Своих всегда хоронили. Зимой 41-го начали наступать. Помню, стреляли, стреляли по Позднеево. Сколько залпов дали! Пошли вперед – ни одного трупа! Знаешь, какое неприятное чувство?! Конечно, не только мы стреляли, но и артиллерия. Потом бегут: «Комбат, смотри!» Они их в кювет сложили и присыпали.

К концу войны немец не тот стал. В 42-м привели немца. Баварец. Здоровый мужик… Переводчик пришел, еврей. Туда-сюда. Молчит. Потом раскачали. Спросили: «Почему вы евреев не любите?» Молчит. Я говорю переводчику: «Ты ему скажи, что, мол, у вас и языки похожи и культура». Ну, он и начал. Тот не выдержал: «Что! Вы считаете, что я еврей?! Стреляйте меня – я немец!» А в 45-м нет – бежит рысью, только чтобы передок проскочить.

Неуставные отношения были?

Морду, что ли, бить? Да ты понимаешь… Был такой случай. Разрешали посылки посылать домой раз в месяц до 6 килограмм.

Пашков – хороший солдат, мастер на все руки, наводчик. Я уже начштаба дивизиона был. Тут крик: «Танки! К бою!» А он от орудия бегом. Бежит с тазиком, который домой собрался посылать. Я его догнал, таз вырвал, как дал им ему по голове, и он молча побежал к орудию. На следующий день приходит смершевец: «Ростислав, говорят, у тебя Пашков вчера убежал от орудия». – «Откуда ты взял?! Ты что?! Ничего не было!» Он улыбается.

Солдаты за это не обижались. Но я имел право, поскольку не дрейфил и солдат берег. Больше таких случаев не было.

Личное оружие приходилось применять?

У меня был ТТ № Си235, даже сейчас помню. Под Полоцком я выбегаю из-за дома – передо мной немец с автоматом. Близко – метров 15. Нажимаю – осечка. Он остолбенел. Автомат у пояса. Я тоже остолбенел. Если затвор передергивать – он перепояшет с бедра. Оба трухнули. Стрелял-то я отменно, а вот пистолет, жалко, б…, подвел. Как меня стрелять научили? Я в училище пришел. Мы не соображали. Нас построили. Старшина говорит: «Кто хочет на отстрел оружия?» На каждый выпущенный карабин или винтовку была стрелковая карточка. Нужно было сделать пять контрольных выстрелов. Я вызвался и еще человек пять. Отстреливали карабины. Целый день! Оглохли, и правое плечо превратилось в сплошной синяк. Немец? Тут уже наши подбежали, и чем кончилось – не помню, может, пристрелили или он автомат бросил. Это рассказывать долго, а все происходило в считаные секунды.

Трофеи брали?

Еду брали. Под конец войны я в одном замке в угодьях Геринга вырезал 2 картины. Свернул в трубку. А как попали под Кенигсбергом, так все сгорело нахрен, только знамя вынесли. В конце войны солдаты только чай просили. Перешли на подножный корм. Живности много было – поросята, коровы.

Как-то раз слышу, немец орет. Оказалось, зашли к нему, а у него наши самовары, еще какое-то барахло. Ну, поросенка у него зарезали. Он вышел, начал кричать: «Русиш швайн!» и т. д. Слышу – замолк. Спрашиваю: «В чем дело?» – «А мы его, товарищ начштаба, головой в колодец запихнули». А так, чтобы расстреливали – нет. Видел я, как солдаты из соседней бригады поймали какую-то немку и насиловали стоя, а муж стоял рядом, и его на мушке держали. Это единичный случай. Массовых случаев я не видел. Народ-то у нас отходчивый.

Когда в Кенигсберг вошли, там население по помойкам шарило в поисках съестного. Они там хлебнули горя. Солдаты их кормили. В 46-м году их начали вывозить. Я тогда стал нештатным комендантом города Шанттенбурга. Вот тут армия начала разлагаться. За мародерство расстреляли одного перед строем. Это был дикий случай: один друг убил другого за часы, которые тот нашел. Проституция была развита. Начались венерические болезни. Вышел приказ, чтобы без справки о том, что ты не болен, не демобилизовали.

Проститутками были немки. Они брали консервами и галетами. А польки! В Шаркошине муж подкладывал свою жену! Там у меня был эпизод. Приходят ко мне и говорят: «Пошли комнату смеха смотреть». Приходим в дом, а это бардак. Здоровая комната, разделенная на две части перегородкой. В перегородке проделано окно, занавешенное. Ты туда голову просовываешь и видишь маленькую комнату, обитую бархатом, керосиновая лампа и патефон играет. В этот момент твою голову зажимают так, что ты ее не вытянешь. И вот занавески распахиваются, и на тебя движется здоровая голая женская жопа. Человек крутится, а вырваться не может, а она все ближе и ближе. Потом бах. Свет гаснет. Хомут распускается и все. Вот так туда водили по очереди. Но меня поставить постеснялись: я командир. Посмеялись. Немки, да… Пока их не вывезли, и насиловали и так. Я комендант Шанттенбурга. Иногда заходишь в дома. Они ложатся и ноги задирают. Елки-палки! Потом наши москвички приехали, добрые. То же самое началось.

В ГМЧ женщин не было. Одна-единственная – жена командира дивизиона, она же фельдшер.

Вши были?

Вши были первые два года. Мы играли во «вшанку» на 100 грамм. Лист фанеры, в центре которого рисуют круг. Достаем по вше, сажаем в центр круга, и какая первая пришла к границе, тот и выиграл. Вот она перед самой чертой… осталось только лапой переступить, а она – раз, и замерла, другая ее обогнала! Ее сразу к ногтю! А если выиграла – ее в спичечную коробку, химическим карандашом задницу пометить. Это уже супер!

Во второй половине войны, если вошь в бане нашли – перемываться заставляли. Тогда же стали использовать мыло «К». У немцев порошок был вонючий, и все равно они вшивые ходили! Когда они отступали, в их блиндаж залетишь – опять наберешься и опять выводить.

Когда было труднее всего воевать?

Труднее всего под конец войны, когда захотелось живым остаться.

Интервью и лит. обработка А. Драбкин

До войны было в армии 2 миллиона лошадей, вся артиллерия была на конной тяге. Обоз стрелкового полка. Медицина. Все на лошадках, как в Гражданскую. Только в ходе войны, когда нам американцы подбросили «студебеккеры» и «Доджи», артиллерия стала механизированной.

Я окончил 1-е Киевское артиллерийское училище, наш конно-артиллерийский дивизион туда перевели, когда разукрупнили тамбовскую школу.

Это в каком году?

В 38-м году. Тамбовская школа была объединенная: в ней был конно-артиллерийский дивизион, эскадрон сапер, эскадрон связистов, механизированный отряд. Колоссальное училище было. Его решили реорганизовать. И, соответственно, эскадрон связи перевели в Ленинградское училище связи, саперов – в инженерное училище. Конартдив весь перевели в 1-е Киевское артиллерийское училище, которое я закончил в январе 1939 года. В Тамбове остались только 6 эскадронов советской конницы и эскадрон монгол для монгольской конницы. Я знаю, как они в столовой кричали, когда им подали черный хлеб: «Земля!» Это же дикие народы.

Ваша программа в училище была специализированная для артиллеристов?

Именно артиллеристская. Но поскольку мы предназначались в артиллерийские части кавалерийских дивизий, мы обязаны были отлично владеть конем. Иначе вступало в правило петровское правило: если пехотинец едет на лошади, а мимо идет драгунский полк, то пехотный капитан должен сойти с лошади и пропустить. Естественно, для кавдивизии мы должны были соответственно подготовлены.

Учили вас на полковую 76-миллиметровую?

Да. Сначала была полковая 76-миллиметровая, потом дивизионная 76-миллиметровая, модели второго/тридцатого годов. Полковая, образца 27-го года, была короткоствольная, у нее большое рассеивание, по танкам она била отвратительно. А дивизионная 76-миллиметровая, 02/30-го года, она была в артиллерийском полку дивизии. Весь курс подготовки трехгодичный. Он был вполне достаточным. Как в любом артиллерийском училище, нас готовили очень хорошо. Качество подготовки было прекрасным. Я принял взвод, меня никто не вводил, никто не помогал. Я сразу проводил конно-батарейные учения. Почему? В училище за каждым взводом были закреплены две пушки, соответственно: 1-й взвод – 2 орудия, 2-й взвод – 2 орудия, батарея – 2 огневых взвода, 4 орудия. Мы, курсанты 1-го, 2-го, 3-го курсов, были, соответственно, в расчетах. Я, допустим, заряжающий, этот – наводчик, этот – правильный, этот – командир. У меня был один конь. Я его утром чистил час с четвертью, в обед – полтора и перед ужином – 40 минут. Зима, снег или что – выводи на коновязь, на улицу. Потом замыть копыта, потом получить овес, напоить. Проверить станки, если ночью лошадь мочилась, нужно песком посыпать, и станок должен блестеть. Почистить струной стремена. Не было ни суббот, ни воскресений. Если увольнялись в воскресенье, то обязан к обеденной уборке быть на месте. Лошадь не может стоять, лошадь должна работать. Через день конная подготовка – это обязательно. А то и каждый день.

Лозу рубили?

Первый курс – укрепление посадки. Без стремян, учебная рысь. Надо научиться управлять лошадью при помощи шлюза и шенкелей. Вольтижировка на вольтижировочном седле – на 1—2-м курсах. На 3-м – джигитовка. Это когда лошадь идет галопом или полевым галопом, «аллюр три креста», как говорили у нас. Надо сбросить стремя, затем соскочить, удар ногами о землю и снова в седло, или перелететь на другую сторону. Или, изображая раненого… Вы смотрели фильм «1-я конная»? Там один полк шел в атаку, а перед тем, как сблизиться с нашими, вдруг всадников нет. Всадники все пригнулись. Делается это так: правая нога заходит на седло, а ты вдоль крупа, держась за луку, изображаешь, что тебя убило. Лошадь идет сама по себе. Противник уже не стреляет. Они вскакивают в седло, выхватывают шашки, и начинается рубка. Это джигитовка. Джигитовку можно увидеть в цирке. Допустим, на празднике в Тамбовской кавшколе, когда Буденный приезжал, показывали такой номер: два всадника скачут стоя, посередине турник. Перекладина. Галопом лошади идут, а один курсант крутит солнце. Удивительные вещи делали. Потом рубка, стоя на седле. Что только не вытворяли… удивительно. Поэтому мы все до старости стройные, у нас нет жирка. Мне солдаты до сих пор звонят, спрашивают: «Как же вы так себя стягивали?» А стягивали мы так: покупали два резиновых наколенника, сшивали их – и на талии, и надевали под майку, чтобы не было складочек на гимнастерке. Как женщины корсет. Но корсет – штучка дамская, а тут… Гимнастерка-то абсолютно ровная. Не должно быть ни одной складочки – только на спине.

Вот мы с шашками. Увольнялись в город вот в такой форме: шорки, ремни, шашка. Почему шорки? Слева шашка, справа «наган», или потом пистолет. Поэтому ремни у конно-артиллеристов были именно такие. 12 января 1938 г. (Пануев А.Ф. в центре.)

Артиллерийская подготовка что в себя включала?

Изучение материальной части. В парк бегом, выкатываем пушку, изучаем ее устройство. Обязательно надо было досконально знать ее устройство, особенно откатник. Самая такая капризная вещь у пушки – это откатник, на который обратно накатывается ствол после выстрела. Там масляные фильтры его сдерживают, а потом накатывают. Накатник и откатник. Материальная часть. Затем служба при орудии. В чем она заключалась? Нужно было освоить действие каждого номера расчета. Самая сложная работа у наводчика. Нужно знать, как работать с угломером, панорамой. Надо было знать установку прицела. Затем подъемные, поворотные механизмы. Это работа наводчика. Работа заряжающего. Как открыть быстро замок и как послать снаряд, не ошибившись, потому что взрыватель уже готов. Не ударить ни в коем случае о казенную часть. Закрыть замок и доложить: «Готово». Это второй номер – заряжающий. Затем правильный, который стоял сзади. Это когда идет грубая наводка, буссоль передали, и наводчик рукой показывает влево или вправо, и правильный передвигает станины.

Это был именно правильный или хоботный?

Нет, правильный. Дальше номера, которые являются подносчиками снарядов. Больше всего часов отдается на освоение обязанностей командира орудия. Порядок подачи команд, их исполнение должен знать, как работает любой номер. Это работа при орудии. Затем конные учения в поле. Батарея на марше. Как идет батарея на марше? Развернуть батарею. Очень трудный выезд конной батареи на открытую позицию для стрельбы картечью по атакующей пехоте или коннице. Особенно опасна конница: она быстро приближается. Надо выдвинуть батарею, потом построить ее: «строй-фронт влево». То есть в походе идут орудия одни за другим, а здесь – четыре фронтом. Выдержать интервалы 30 метров. Почему 30? Потому что орудие идет на шестерке. Корень, пара лошадей, второй унос и первый унос. Шестерка разворачивается налево назад, ей нужно 30 метров. Командир батареи, который находится на наблюдательном пункте, он знает расстояние между орудиями, тогда веер разрывов как раз позволяет накрывать 100 метров. Разлет осколков вправо-влево – тоже в пределах 30 метров. Все здесь гармонически сочетается. Я выстроил батарею в колонну, затем перевожу ее в полевой, то есть полный, галоп. Затем: «Налево, назад!» – «Стой!» – «С передков!» – «К бою!» – «Заряжай!» – «По коннице картечью!» Что такое картечь? Шрапнельный снаряд. В головной части заложено не ВВ, а 250 шариков. Если я стреляю шрапнелью, то я должен вывести разрывы на высоте 100 метров, и тогда они дают пучок, поражающий большое пространство по пехоте или по коннице. Я могу поставить трубку на удар. Тогда она разорвется на земле. Но для самообороны применяется стрельба картечью. Установщик ключом переводил трубку снаряда на «К». Это значит, сразу пучок от ствола. Если 4 орудия с интервалом 30 метров берут 100 метров по фронту, то эскадрон, развернутый в лаву, ложится: он мертвый. Страшный огонь картечью. Это отрабатывается. Теперь управление – голосом управлять батареей нельзя, никто не услышит. Я должен знать 32 сигнала шашкой. Вот для чего у меня шашка. Если кручу над головой, значит, налево кругом. Если вперед назад от плеча – рысью. Укол вперед – галоп. Все сигналы мы прекрасно знали. Надо было все это отработать.

Сколько времени требуется для развертывания батареи?

30 секунд. От команды «Стой, с передков!» и до выстрела – 30 секунд. Развернуться, потом слетают все. Почему конница идет по 3, а пехота идет по 4? Просто. Жизнь подсказала. К пешему бою один соскакивает с седла вправо, другой – влево, а средний берет лошадей и уводит в укрытие. Он коновод. Это не занимает нисколько времени. Это жизнь выработала, бой выработал. Поэтому номера сразу соскакивают, пушку с крюка, она уже развернута. Наводчик уже опускает ствол. Заряжающий открывает замок. Подносчик снарядов уже вставляет. Установщик – накат. 30 секунд. Норматив был страшным. Считалось нормальным, что после конно-батарейных учений кому-то поломали руки, ноги – это считалось нормальным. Потому что слетали с коней с галопа.

Травматизм был?

Ужасный. Это считалось нормальным. Как же людей подготовить? Как иначе? Или ты, или он.

Это все полевые учения. Теперь самый большой раздел – это теория. Мы изучали теорию рассеивания, теорию стрельбы. Стрельбы осколочными снарядами. Очень сложная стрельба шрапнелью. Затем подготовка исходных данных. Сначала глазомерная. Нас тренировал взводный на любом марше. Дальность батареи такая-то. Дальность командира такая. Быстро подготовить данные в уме.

Боевой порядок забыл сказать. Вот огневая позиция. На высоте наблюдательный пункт. 2–3 км. Наблюдательный пункт там, где пехота. Где пехотный командир, там я могу видеть противника. Не вижу, я стрелять не могу. Только стрелять по площадям – это просто трата снарядов. Здесь у меня разведчики, телефонисты и радисты. Телефонная связь по кабелю. И радиостанция на НП и на батарее. Если кабель не успели подать, я по радио. Команды на стрельбу разрешается отдавать без шифровки. У меня на наблюдательном пункте стереотруба, бинокль и буссоль. Навожу на цель. Тренировались стрелять всегда на запад. Это всегда 45.00. На восток – 15.00. На юг – 30.00. На север – 0.00. Все это в голове до сих пор. Буссоль записал. Затем дальность от наблюдательного пункта до цели – это «дальность командира». Допустим, 1800 метров. Дальность батареи – ДБ – 2,5 км. Нужно быстро, зная углы смещения, рассчитать прицел для батареи и для цели. Это простые расчеты. Называется глазомерная подготовка. Мы ею пользовались редко, потому что очень большие ошибки. Поэтому использовали 8-деленную вилку. Допустим, я прицел 8–0 скомандовал – у меня недолет, я потом – 8–8, должен получить перелет. Это, говорят, цель взял «в вилку». Затем вилку сокращают: 8–4, если перелет, следующий раз 8–2. Пока не получится попадание в цель. Это называлось «Пристрелка по наблюдениям знаков разрывов». Это я должен был освоить. Но более точно мы готовили по карте. Карта у нас для стрельбы хорошая была: 25 тысяч, то есть в одном сантиметре 250 метров. Довольно точно. Я обычно без топографистов наносил точку огневой позиции и наблюдательный пункт, куда я приходил, я накалывал. У меня планшетка лежит 39-го года. У меня всегда был целлулоидный круг для снятия буссоли, хордоугломер, измеритель, цветные карандаши, курвиметр. Это называлась подготовка по карте.

Третий вид подготовки – на планшете. Полная топографическая подготовка, когда у меня вычислитель с планшетом. Планшет – это метр на метр, из хорошей древесины сделан и натянут ватман с разбивкой под 4 сантиметра, то есть соответствует масштабу – 1:25 000. Здесь я аккуратно наношу точку огневой позиции, точку наблюдательного пункта, пункта сопряженного наблюдения дивизиона. Я имею два наблюдательных пункта. Между ними 2 км. Если я сниму по цели с одного места буссолью или угломером и с другого, то пересечение даст на планшете точку цели. Затем я введу поправки на метеорологические условия. Они влияют на полет снаряда. Баллистические поправки я введу. Износ канала ствола. Мы должны были знать износ канала ствола. Одно дело – новенькая пушка, и второе – когда она лет пять уже постреляла. Поправки баллистические без снаряда. У нас на снаряде на головке был плюс или два плюса. Значит, такое-то отклонение плюсовое. Тоже таблица стрельбы.

Затем шли большие тренажи. Артиллерийские тренировочные занятия, каждый день или через день – полчаса-час на винтполигоне и на миниатюрполигоне. Миниатюрполигон – маленький слепок с местности, макет местности, шарики. Я командую, кто-то стоит, опускает шарик. Перелет, недолет и так далее. Тренировка идет, как в поле.

Такие вещи, как перенос огня?

Обязательно. У меня должно быть пристреляно много реперов. Эти реперы хорошо должны быть известны разведчикам. И хорошо привязаны. Я готовлю от репера каждого перенос огня. Затем я готовлю НЗО. Неподвижный заградительный огонь. Это на случай массовой атаки пехоты, массированной. У меня НЗО-А, НЗО-Б по рубежам. Подвижный заградительный огонь – ПЗО. Это я танки встречу, когда они выходят из леса. Рубеж там пятый. Отступая четыреста-шестьсот метров – новый рубеж. Это подвижные заградительные огни. 5–6 рубежей я должен изготовить и пристрелять. Много у артиллеристов разных задач: сосредоточение огня, последовательное сосредоточение огня, дальнее огневое нападение, беспокоящий огонь.

Стрельба с секундомером. Скорость распространения звука у нас известна: 334 метра. У меня секундомер. Обязательно в планшетке у меня секундомер. Если я вижу выстрел пушки, что редко было: противник не дурак, он орудия ставил на закрытых огневых позициях, то есть невидимый для противника. В отличие от стрельбы прямой наводкой, когда я вижу цель, и они меня видят. В этом случае на втором, на третьем выстреле расчет гибнет. У противотанкистов считалось хорошо, когда он подобьет один танк. Отлично, если два танка. А дальше он гибнет. Когда говорят, что он подбил 8 танков, вы не верьте этому – врут.

Секундомером вы можете засечь…

Я могу. Как только выстрелила пушка – вспышка. Ведь свет распространяется мгновенно практически. Звук распространяется 334 метра в секунду. Когда вспышка – я нажал на секундомер. Получил 10 секунд. Помножьте, пожалуйста. 334 м×10 с = 3 км 340 м. Это с секундомером.

Теперь, стрельба еще шла с батареи БЗР. С батареи звуковой разведки.

Огневой вал – это очень интересно. Первый по-настоящему серьезный огневой вал был применен в Сталинградской битве. 19 января 1943 года мы начали операцию «Кольцо» – уничтожение Сталинградской группировки. Я там командовал отдельным дивизионом «катюш». Был на командном пункте Батова, командующего 65-й армией. Вот там классически был поставлен первый огневой вал. Почему не было в 1941 году? Мало было артиллерии. Для огневого вала нужно очень много артиллерии. По крайней мере, 150–200 стволов на километр фронта. Так огневой вал – он по рубежам. Первый рубеж огневого вала – это первая позиция. Противник оборону строил так, как и мы потом. Первая позиция – 2–3 траншеи. Первая траншея – это передний край, «передок», как мы его называли. Вторая траншея – отступя 300–400 метров.

Взвод садился так, чтобы занять эти две траншеи. Третья траншея – от роты третий взвод садился на третьей траншее. Батальон садился на 1-й позиции. Вторая позиция – километрах в 2–3, в зависимости от местности, как высотки. И, редко, 3-я. Это называлось главная полоса обороны. Тактическая, как ее еще называли, зона обороны.

Огневой вал имел целью проложить, прорубить пехоте дорогу, сметая огнем последовательно и ведя за собой пехоту. Первый рубеж, я повторюсь, по первой траншее – минут 10 артиллерия – сотня стволов – бьет. Затем сигнал – перенос. Переносят на 2-ю позицию. А пехота в это время, когда переносят огонь, пехота приблизилась для броска, на расстояние непоражаемости своими осколками. То есть на 50—100 метров она подходит. Кто не боялся, ближе подходил. Верили, что артиллеристы не ошибутся и наводчик точно выведет уровень на середину. Не дай бог, чтобы хоть один снаряд по своим лупанул. Пехота, используя такой страшный огонь, продвигается. Если оборона на отдельных высотках, нет смысла тратить на овраги, где нет никого, может быть, только кухня. А на высотках – опорные пункты врага. Тогда последовательность сосредоточения огня. Я сосредотачиваю огонь, допустим, сотни орудий, и 10–20 минут бью по этому опорному пункту. Пехота его берет, последовательно следующий. Точно так же.

Вы в 39-м закончили училище?

Да. В 1936 году я поступил, в 39-м закончил училище и попал в Монголию. В 6-ю кавалерийскую бригаду, которая стояла на юге Монголии в районе Дацана Югодзыр-Хид.

Вы участвовали в боях на Халхин-Голе?

Нас туда выдвинули. Я расскажу вам. В январе 1939 года я прибыл в 6-ю кавалерийскую бригаду в Монголию. 39-й конно-артиллерийский дивизион. То есть я прибыл по своей специальности. Принял взвод. Там было 30 человек и 60 лошадей. Потому что, вы знаете, каждая пушка – шестерка и сзади еще зарядный ящик – еще 4 лошади. Это на каждое орудие. Так что во взводе было больше лошадей, чем людей.

У меня друг-приятель по училищу Мишка Ремезов, он корень был. Курсант, но корень. У него было два канадских битюга. Когда он их отвязывал, прибегал к конюшне, снимал чембур. На ночь лошадь может лечь, ее надо было вечером привязать на длинный чембур – это цепочка и с одного конца крюк. Привязал, и она может на метр-полтора лечь. Чтобы не порвала, он был металлический. Поэтому его называли не уздечка, а чембур. Так вот он только отвяжет своих битюгов – они его выносят, у него только ноги болтаются. Лошадь с удовольствием идет на улицу к коновязи. А старые кони по сигналу тревоги сразу в галоп переходили. Кстати, все сигналы в коннице подавались на трубе. Вот я управлял шашкой батареей. А в коннице – это труба. И чем заслуженней эскадрон, тем больше серебра в его трубе. Звук идеальный, чистейший звук, громкий.

В кавалерийском училище или у нас в конартдиве в Монголии в 6 часов трубач выходит и начинает подавать сигнал: «Подъем!» И на обед – сигнал. Любимый сигнал: «Бери ложку, бери бак, если нету – иди так». Обычно они выходили на плац вдвоем. Красиво! Очень красивый напев: «Всадники, быстро седлайте коней», когда всадники седлали коней для занятий. Труба выговаривает так напевно!

Нас выдвинули на Халхин-Гол в конце мая. Японцы начали в конце мая выдвигаться к Халхин-Голу, потом на Баин-Цаган. Разведывательные самолеты стали летать. Наши почувствовали, что вот-вот начнется. Тогда нашу бригаду придвинули ближе. Но нас спасло то, что перед нами у Жукова, когда он туда прибыл, сходила в бой без его разрешения Монгольская кавалерийская дивизия. А ведь Монголия – это плато на высоте 1600–1700 метров над уровнем моря. Ни лесов, ни кустарников, ничего. Там видно за 20 км.

Конница не может идти галопом, допустим, 10 км. Она выдвигается сначала шагом, затем строит походные колонны полков, потом эскадроны выдвигаются. Эскадрон выдвигается сначала походной колонной, но с интервалами, чтобы потом развернуть лаву. Вот когда развернута лава, и остается километр до противника, я могу перевести эскадрон на рысь, а потом на галоп. Потому что галопом лошадь с всадником, на которых много всего навешано: переметные сумы, справа и слева овес, сзади скатка шинельная, запасные подковы, – она долго не пробежит галопом, она ляжет.

Так вот, японцы их заметили, когда они еще в колоннах шли. Начали громить бризантными гранатами. Пока они подошли – никого не осталось. Погибла дивизия. Поэтому когда мы подошли, наш комбриг, полковник Кириченко, получил задачу от Жукова прикрыть правый флаг, чтобы японцы не обошли. И мы на правом фланге группировки наших войск так до конца и были.

Нас потом использовали по-другому. Я был инструктором монгольской батареи. Монголы плохо стреляли. Они стреляли по своим или назад, или в сторону. Хорошо, я после десятилетки. Я знал, что такое синус, косинус, тангенс, котангенс. И мог делать необходимые вычисления, а монголы этого не знали.

Он дикий, монгол. Поэтому поначалу нас назначили инструкторами в батареи монгольских полков – следили, какую установку буссоли передают с наблюдательного пункта. А там тоже был наш инструктор. Знали, что стрельба идет строго на восток. 15,16, 17 – вот так. Чуть что – стой! Голос у меня был хороший. Вот в чем заключалась моя война на Халхин-Голе. Японцы свирепствовали в воздухе. Пока не прибыли наши летчики, прошедшие Испанию. И тогда они врезали японцам как следует. Но столкнулись с немцами. Ведь каждый сейчас вооруженный конфликт все используют. Нигде так не научишься воевать, как в бою. В классе одна подготовка, на местности совсем другая. Поэтому там появлялись немцы.

Немцы там были?

Да. И «мессершмиты» там были. Немцы посильнее, а японцы – слабые.

Вы принимали участие в боевых действиях?

Нет. Только готовил монголов.

Как строились взаимоотношения с комиссаром?

В 39-м, 40-м комиссаров не было, их только ввели 16 июля 1941 года. Как война началась, так комиссары. До этого были замполиты.

То есть до начала войны было единоначалие?

Да. Все время колебалось. Это в Гражданскую войну – комиссары, до 1925 года. Потом их отменили. В 1927 году ввели единоначалие. Он же командир, он же комиссар – было такое в истории Красной Армии. Потом, когда клюнет петух жареный, тогда Сталин вспоминает про комиссаров.

Когда в 1941 году начали бежать – сразу 14 июля или 15 июля уже комиссары введены. А у них власть. Подписывал командир. Как командира дивизиона слева – моя подпись, а справа – комиссара. На одном указе. Где можно было набрать хороших комиссаров? Их брали из запаса. Секретари второй, третий райкомов партии. Секретарь обкома. Он шел сразу в комиссары.

В 1940 году кавалерийскую бригаду из Монголии вывели из Забайкалья, 77-й разъезд. Приказали сдать лошадей. И из кавалерийской бригады сделали 17-ю танковую дивизию. Я был помкомбат конной батареи. Стал командиром гаубичной батареи на тракторах. Шпоры не снимал и бурку красивую тоже. Теплая. Хорошо закрывала коня и всадника, и лечь на нее можно было не боясь ничего: ни скорпионов, ни каракуртов, ни змей. В Монголии этой гадости много, особенно весной.

Итак, сделали 17-ю танковую дивизию. Командир эскадрона становился командиром танковой роты. Буза! Забастовка! Эскадронцы все отказываются. Кстати, кавалеристы – самые большие патриоты своего рода войск. Влюблены были в лошадь, несмотря на трудности службы. Мне тоже было очень жаль расставаться с лошадью. У меня хорошо получалась рубка с подсечкой. Обычно рубка идет с упором на правую ногу и рука с шашкой описывает круг по направлению движения всадника. Рубка с подсечкой – это когда пехотинец закрывается винтовкой, что с ним делать, как рубить? Тогда применяется эта рубка. Рука с шашкой движутся против движения всадника и как бы «подсекают» противника, огибая винтовку. Это у меня получалось.

Всех кавалеристов посадили на танки?

Без разговоров! Приказ! Командир бригады Кириченко дал телеграмму Тимошенко, он его знал по Гражданской войне. Кириченко потом в войну был командиром конно-механизированной группы. Эта группа в своем составе имела кавалерийский корпус сокращенного состава и танковый корпус. Они хороши были в лесисто-болотистой местности, для развития успеха. Там, где машины не проходят – конь пройдет. Выйти, допустим, захватить какое-то дефиле, мосты, станцию, нарушить управление. Ликвидировать штаб противника, корпусный, армейский – это половина победы. Что будешь делать без управления? Ничего. Поэтому конь послужил.

Приказали… Я тоже очень не хотел: «Переведите меня в кавалерийскую дивизию в конартдив». Их много было в районе нашей дислокации. Ворошилов, Буденный со скрежетом зубов разрешали переформировывать кавалерийские дивизии в танковые. И Рокоссовский – кавалерист, и Жуков, и Гречко – все кавалеристы.

В июле – сентябре 1940 года получали танки и гаубицы. У нас была только зима для учебы. Какая учеба в Забайкалье? Холод страшный. То же, что и в Монголии. Как Монголия в июле месяце: днем плюс 35, мы в панаме ходили, в фуражках или пилотках нельзя было – получишь солнечный удар. Даже лошадям налобники давали белые. А ночью – 2–5 градусов – в бурке холодно. Вот он резко континентальный климат. В мае месяце получил 1-е место в дивизии, как я уже сказал, и мне командир дивизии дал отпуск. Не был в отпуске 39-й, 40-й – не до этого было: то война, то переформирование.

Наша дивизия входила в 5-й механизированный корпус, который там же в Забайкалье формировался. Две танковые дивизии, одна механизированная – 5-й корпус. Я был в 17-й танковой дивизии, 17-й гаубичный артиллерийский полк. Командир батареи. 5-й корпус вошел в 16-ю армию, которая развертывалась там же. Перед войной командовал генерал-лейтенант Лукин, красавец-мужчина. В мае месяце я занял 1-е место по строевой и огневой подготовке в дивизии. И мне дали отпуск. Погулял недели две – телеграмма: «Срочно прибыть в часть». Я прибыл – 16-ю армию перебрасывали на Запад. В мае и июне на Запад переброшены были 4-е армии. Мы отгрузились в первых числах июня и пошли по Транссибирской магистрали на Запад. Нашей танковой дивизии и нашему полку назначение было на Винницу. Тут вышло опровержение в «Правде» о том, что нет переброски. 14 июня – второе опровержение ТАСС. После второго опровержения, 14 июня, нас в Новосибирске повернули на Турксиб. Мы пошли на Алма-Ату, Чимкент, Арысь. Вышли к немцам Поволжья. На станции Энгельс, в 12 часов 22 июня мы слушали выступление Молотова. Началась война. Всю маскировку сразу сняли. А то все платформы были забиты фанерой: изображали посевную кампанию. Нам нельзя было выходить на больших станциях. Я был зам. начальника эшелона. Начальником эшелона был капитан, нас останавливали только на перегонах, где можно было взять воду. А так даже люки закрывали, когда проходили большие станции. Жара, июнь месяц, Турксиб.

Перед войной чувствовалось, что начнется?

Чувствовалось, конечно. Потому особенно интересно было выступление Сталина 5 мая перед выпускниками академии. 5 мая 1941 года Сталин выступал больше часа. Его печатали в «Правде». Потом мы очень сильно были возмущены, настроены против Германии, когда они помогали Франко в Испании. Затем мы же видели захват Австрии, Югославии, Чехословакии. Затем «северных», потом разгром Франции. Все это нагнетало обстановку. Я все-таки был уже не новичок, а командир батареи. Мы знали, что будет война. Готовились серьезно. И правительство ведь готовилось очень серьезно. Просто у нас не хватило времени, и мы не были экономически сильны.

Пануев Александр Филиппович с сестрой Раисой. Кольчугино, апрель 1941 г.

Война. Немцы сразу имели успех на западном направлении. Они уже 28 июня вошли в Минск! Поэтому эшелоны в пути переадресовали не на Винницу, а на Смоленск. Мы пошли с Энгельса на Брянск, на Смоленск и в Красном Бору выгрузились 28 июня, шел 6-й день войны. Была поставлена задача нашему корпусу наносить контрудар в Белоруссии. От Красного Бора мы потом пошли по Белоруссии: Сенно, Будно, Чашники, Лепель и далее на Минск. Но мы не дошли. 8 июля мы застряли под Лепелем. До этого передвигались и неплохо, а потом немцы перебросили войска, организовали оборону. Немецкие танки вышли на наши огневые позиции. Приказано было нам, командирам, с наблюдательных пунктов отходить на огневые позиции и отражать атаку немецких танков. Мы начали этот приказ выполнять. Сначала шли, а потом по нам открыли огонь из пулеметов танки. Слева танк и справа танк. Поползли между ними. Сзади, за мной 2 разведчика. Хорошо, не отстали. Одного до сих пор помню – зам. политрука Курнатовский. Он носил четыре треугольника, тогда у политрука был заместитель – лучший боец, его так называли. Хорошо, что он полз со мной. Когда до танка совсем немного оставалось, надо было проползти открытое место, дальше кустарник, потом лес и огневые позиции. Я попал под пули. Меня как молодого подвела лейтенантская лихость. Я не носил каску. Фуражка, да еще и набок. Если бы я был в каске, я бы не получил то, что получил. Я полз буквально носом по траве, и пули прошли по касательной к голове, оставив две вмятины на затылке. В справке написано: 8 июля 1941 года – пулевое, касательное, огнестрельное ранение в область затылка. Как полз, так и клюнул. Потерял сознание. Помню сильнейший удар. И какое-то небытие. Тепло, тепло… Мои разведчики были в маскхалатах и касках. Один слева, один справа дотащили меня до кустарника метров 20. Начали лить на лицо воду. Потом дотащили меня до дороги, посадили на машину и – на перевязочный пункт в Оршу. Мне сделали сильный укол. Я пришел в себя. Врач говорит: если не будет заражения, мы вас вылечим. Череп поврежден, но незначительно. Действие укола прошло, я опять потерял сознание, пришел в себя уже в Смоленске, в госпитале. Так начиналась война.

Стрелять приходилось?

Конечно. И хорошо стреляли! Гаубица у нас была отличная. Мы до сих пор не понимаем, почему в гаубичный полк танковой дивизии дали 152-миллиметровую пушку-гаубицу образца 38-го года. Это очень серьезная вещь. Кажется – нелепость. Всю войну мы же вместе с танкистами воевали, часто поддерживал я их. В 1942 году мой дивизион входил в танковый корпус генерала Ротмистрова, потом маршала бронетанковых войск. Тогда он командовал 7-м корпусом под Сталинградом, под Самофаловкой. Не было этих гаубиц. Это была какая-то ошибка. Танковой бригаде зачем такую махину? Она была тяжелая. На тракторе. Трактор «Ворошиловец» здоровый, с кузовом. Там снаряды и расчет. Громадина. И сама гаубица – ого-го! Танковой бригаде, танковому батальону нужна была какая-то легкая пушка. Орудие сопровождения. Или самоходная, или самодвижущая, или легкие, буксируемые. Так потом и было. А тут снаряд 43 кг – как ухнет! Сильная воронка. Очень система серьезная. Она потом в войну была в артиллерийских корпусах прорыва. И в дивизиях прорыва.

Вот так я попал в госпиталь. Из Смоленска меня вывезли в Гжатск, ныне Гагарин. Там я долечивался, пока не увидел, как прошла одна машина с нашими номерами. Попросил сестренок принести мою форму и драпанул из госпиталя. Потому что немцы уже приближались. Потом система такая была: команда выздоравливающих – нужно стрелковому полку 20 командиров, и всех туда без разбора, кем ты был до этого. Тогда слова «офицеры» не было, просто командиры. Слово «офицеры» появилось тогда, когда у нас в 1943 году появились погоны. Конец 1943 года. Стали поговаривать – офицеры. А официально все это было закреплено Уставом 1946 года. Группа солдат – рядовой и ефрейтор. Затем сержанты и офицеры. Раньше был младший, средний, старший, высший командные составы. Генералы появились только в 1940 году. Были комдивы. Жуков прибыл к нам комкором. Три ромба в кавалерийских петлицах. Потом в 1940 году он стал генералом армии, когда ввели, в мае месяце, только звание генерал. Маршалы – в 1935-м. Три маршала. В 35-м году еще два. Всего 5 маршалов.

Из госпиталя сбежал. Привезли меня в свой полк. Полк без материальной части, все было оставлено при переправе через Днепр. Там был тяжело ранен наш командир корпуса и командующий армией генерал Лукин. Они пытались навести порядок при переправе и организовать оборону… Смоленск мы сдали 16 июля. И отходили к Днепру и Вязьме. Наш Лукин и наш командир корпуса, Алексеенко, они попали в плен на Пневской переправе. Много там гаубиц наших осталось, танков. Меня часто отбирали в штабы. То ли у меня подготовка была хорошая, то ли еще что-то. Когда 2 октября немцы начали наступление под Вязьмой, наши войска отходили. Тогда начальник артиллерии Западного фронта, генерал Камера, не имея радиосредств, пользовался для управления отступающими частями командирами связи. Из нашего полка были взяты командир дивизиона майор Солнцев, я и еще один командир батареи. И мы явились к генералу Камера. Мы стали выполнять его поручения. Чем старше командир, тем сложнее было задание. Вот, например, майор Солнцев – его задание: на У-2 вылететь в окруженные части под Вязьмой, найти там артиллерийские полки и выдать им маршрут выхода. Улетел он, и больше мы его не видели.

У меня были какие поручения? В районе Александрова формируется артиллерийский дивизион. Привезти его и поставить за Кубинкой на прямую наводку. До 15 ноября я терпел. Голодный, холодный, в пилотке. Все было в стадии отхода, и тылы еще не развернуты были. Еще ничего. Как раз поступил приказ Сталина откомандировать командиров, которые командовали эскадронами и конными батареями для формирования легких кавалерийских корпусов. Тогда появились кавалерийские корпуса Доватора, Осляковского. Здесь, под Москвой, Крюков очень хорошо воевал со своим корпусом. Эти легкие корпуса обычно состояли из двух дивизий. Дивизия – 1000–1500 всадников. Я сразу пишу рапорт Камере с просьбой направить меня в такой корпус, поскольку я командовал конно-артиллерийским дивизионом. Он выполнил приказ. Меня в Москву. На Красной площади был второй дом Наркомата обороны. Вот я туда прибыл. Там кадровики направили на формировку новых, особо секретных частей, которые вооружались новым оружием, а каким – так и не сказали. Так я попал в 205-й отдельный гвардейский минометный дивизион М-13, на тракторах. Меня хотели направить командиром дивизиона, но я отказался и пошел командиром батареи. Через месяц был уже начальником штаба дивизиона. А через два месяца меня отозвали. Я в Сокольниках формировал отдельный дивизион, с котором пошел на Сталинградский фронт. Это я потом расскажу.

Было ли ощущение, что все-таки прорвемся, сможем победить?

Мы были уверены. Ни уныния, ни паники – ничего этого не было. В этом отношении русский народ какой-то особенный. Мы до Волги доотступали, а все равно верили. Потому что мы видели, что постепенно уже немец становится не тот, сил не хватает.

После того как я перебежал от генерала Камера, я уже говорил, что стал командиром батареи, а потом и начальником штаба 205-го отдельного. Нас бросили под Москву. Под Новый, 1942 год по Селигеру перешли на западный берег. Пошли на Молвотицы, Холм, Великие Луки и должны были наступать на Вязьму. Мы поддерживали 3-ю ударную армию генерала Пуркаева. Она должна была замыкать, по замыслу Жукова, большое кольцо вокруг немецкой группы армий «Центр». Мы сначала застряли под Холмом, потом под Великими Луками. Снежная зима, тяжелая. Там я заработал цингу. Хорошо, меня отозвали в Москву, формировать отдельный дивизион.

Так вот, Селигер перешли по льду с установками, начали наступать на Холм. Подошли к селу Молвотицы, которое находилось на перекрестке дорог. Немцы его укрепили, страшный холод был, снег, они сидели по населенным пунктам. Пехота взять село не могла. Пехота даже в цепь не могла идти – снег по грудь! Танки не идут. Трактора буксуют. Командующий нашей 3-й ударной армией принимает решение обойти с юга Молвотицы и продолжать движение на Холм. Повернули, по карте смотрим – какие-то просеки, дорожки. Я веду дивизион, моя батарея головная. Внезапно первая установка начинает погружаться. Мы попали в незамерзающее болото. Там в Калининской губернии таких болот много. Установка уходит, гусеницы уже ушли. Мимо проходил артиллерийский полк на тракторах ЧТЗ – у них широкая гусеница, не такая, как у НАТИ. Попросил. Командир разрешил: «Берите. «Катюшу» надо вытащить». Трос подцепили, раз-два, взяли, смотрим, и он пошел под воду. Больше нам, конечно, не дали. Отругали. Поехали дальше. Задерживать колонну мы не имели права. Приезжал начальник артиллерии 3-й ударной полковник Стрельбицкий, приказал установку бросить, поставить возле нее охранение и, если немцы будут приближаться, – взорвать! А дивизиону продолжать выполнять боевую задачу. Оставили несколько солдат. Я им дал немного продуктов и автоматы. Дней через 15 прибывают под Холм, докладывают: «Прибыл». – «Как прибыл?» – «Я установку выморозил». – «Как выморозил?!» – «Мороз минус 35, ночью до 40. А вода замерзает снизу. Если срубить сантиметров 15 льда, то он будет образовываться ниже. Самое главное – не выпустить воду. И так я 7 или 8 дней срубал. Вырубил – и сутки ни в коем случае не подходить, не колоть, чтобы воду не выпустить. Потом свалили деревья под гусеницы, нагрели воды, завели и потихоньку вышла машина». И прибыли к нам. Мы наградной лист сразу к Стрельбицкому повезли. Он: «Завтра же будет приказ». Первую медаль в дивизионе «За боевые заслуги» получил этот командир орудия. Вот какие были люди.

А какие трактора были?

СТЗ-5 – НАТИ. Высокий! Гусеница, к сожалению, узкая, противная. И сама база узкая. Беда была в том, что у нас же установка тяжелая: рама, ферма, направляющие. И как только уклон 20–30 градусов, так он падает. Потому что сделан он был неправильно. Вот ЧТЗ – хороший. У него база и гусеницы широкие. В 41-м установки монтировали на чем только можно. На ЗИС-6, трехоска. Мы тогда его называли «ЗИС-стоп». Он буксовал, и у него очень слабое было сцепление. Феррадо летело. Монтировали на НАТИ, монтировали на танке Т-60. У нас же очень мало было автомобилей, плохо была развита тракторная промышленность. Она ведь только зарождалась перед войной. Мы мучились до 42-го года. В 42-м году по ленд-лизу пошли «студебеккеры»: все три оси ведущие, каждая четвертая машина имела впереди барабан и лебедку. Вот «студебеккер» – он проходим, надежен, он нас выручил, как, впрочем, всю ствольную и общевойсковую артиллерию. Ведь и полки подвоза – все-все на «студебеккерах».

Действительно, мне говорили, что чем ближе к фронту, тем меньше наших грузовиков? То есть фактически всю фронтовую работу выполняли именно американские по ленд-лизу «студебеккеры», «Шевроле»?

«Шевроле», «Форд», «Форд-марман» – это слабые машины. Самой сильной машиной был «студебеккер». У нас 115 полков ГМЧ было – все на «студебеккерах». А вот подвоз – на ЗИСах. Потому что не хватало. «Студебеккеры» еще давали общевойсковым артиллеристам, затем артиллерии резерва. Были полки с СВГК по 100–150 «студебеккеров» – это где нужно было. Допустим, фронт наступает, и ему срочно нужно подать боеприпасы и бензин. Вот такой полк мог обеспечить сразу целую армию боеприпасами. Затем у летчиков на аэродромах нужно было несколько штук. Это, конечно, обобщение такое – чем ближе к фронту, тем больше. Надо сказать проще, что американская машина выручила нас, и очень даже выручила.

Наградные часы ЦК ВЛКСМ, 1943 г.

Как я уже говорил, после битвы под Москвой мне было поручено сформировать отдельный дивизион. Стояли в Сокольниках. Там недалеко от метро есть 364-я школа. Вот мы в ней располагались. А боевые установки стояли в парке Сокольники, там мы тренировали расчеты. Когда немцы прорвались к Дону, нас подняли по тревоге и на Сталинградский фронт. Я с июля 1942 года и до 2 февраля 1943 года прошел 200 дней и ночей Сталинградской битвы.

Сначала мы сдерживали немцев, все время отходя к Дону. Я дважды переправился через Дон. Тут не обошлось без его превосходительства Счастья. Мы подошли к переправе. Все забито. Я уже приказал готовить к взрыву установки, но тут бежит командир батареи Шестернин Виталий: «Товарищ капитан, там подали паромы, а тридцатьчетверка их топит». Я сразу флажками: «За мной!» Колонну вывел. Докладываю начальнику переправы: «Это же секретное оружие!» Он: «Я знаю, знаю. На первые же паромы грузите». Вот так выскочили. А второй раз успел к мосту у Трехостровской. Там так получилось. Только дивизион подошел к мосту – летят 9 штук – пикировщики, «лапотники», как мы их называли. Пикировали отвесно, бомбили точно. Я флажками показал: «Дивизион, рассредоточиться!» Рассредоточились. А сам не успел уйти. Лег около моста на песке. Слышу, уже свистит. Бомба просвистела рядом и ушла глубоко в песок и взорвалась там. Но пошли не осколки, а масса песка вместе со мной. Меня отбросило метров на 5. Оглушило, ничего не слышу, уши заложены. Это у артиллеристов называется камуфлет – взрыв под землей. Он меня спас. Чудо и везение. Потом мы держали оборону на Дону, но недолго: 23 августа мы уже оказались в Сталинграде на Волге.

А у вас установки какие были?

Установки у меня были на «студебеккерах». Новенькие совсем. А до этого под Воронежем были на Т-60. Но они быстро выходили из строя. Танкетка Т-60 имела двигатель на авиационном бензине. Запас хода всего 600 моточасов, а потом надо двигатель менять, то есть отправлять в капитальный ремонт вместе с установкой.

Под Сталинградом у меня наблюдательный пункт был в районе Кузьмичей. Разведчики врезались лопатами в вал Анны Иоанновны. На карте он четко весь был показан. Высокий… очень удобно было вкопать установки и спасаться от бомбежек и артобстрелов. Но в остальном-то – степь, все просматривается, а у меня связь телефонная. Радиостанций тогда мало было. В основном телефоны. Только начинается день – обстрел. Перебивает кабель, связи нет. Связист бегом на линию. Или гибнет, или ранение получает. Дня два-три мучился я. Вдруг целый день связь работает прекрасно. Я спрашиваю сержанта: «Что такое, что сегодня у нас»? – «Товарищ капитан, тут такое мы придумали, что у вас связь будет теперь все время работать»! – «Расскажите». – «От вас провод идет, а в том месте, которое простреливается, мы ночью проложили до оврага семь проводов, там всего-то метров 50–70 открытых, которые немцы видят и простреливают. Если один перебьют, второй перебьют, все семь-то не перебьют. Мы их разнесли». Вот это боец!

У меня ординарцем был Журавлев Анатолий. Идем на наблюдательный пункт, он должен быть на высоте, с которой хорошо виден противник. Но эта высота, очевидно, видна и противнику. Следовательно, машину оставляешь в овраге или леске, а дальше идешь пешком. Командир идет всегда с ординарцем. Немцы это знали. Раз идут двое – один обязательно командир. Тем более ординарец всегда из почтения идет сзади. Так вот, Журавлев знал это: «Товарищ капитан, вы идите, а я отстану». Потом возьмет или котелок, или мешок и изображает рядового. Снайпер не будет себя открывать (ведь выстрелом он себя открывает): он бьет по целям серьезным, ему нужен командир или пулеметчик – вот его цель. И я прохожу. Только не надо показывать ордена, как у нас погиб распрекрасный командир дивизиона майор Новиков. Он ордена, да еще начищенные, всегда носил. Мы наступали, а он выехал на высоту – блеск, ордена – ясно, офицер. Ему не пожалели снаряда. Погиб. В г. Карачеве его могила.

Видят: командир дивизиона – майор, около него обязательно ординарец, телефонист, радист, разведчик. Я один в поле не воин, со мной всегда группа. Потому что я должен передать что-то или по телефону, или по радио. Разведчик мне должен быстро подготовить или найти окоп, воронку, в крайнем случае, если нет окопа, воронка хороша. Расставить буссоль, стереотрубу, мне это вот так нужно. А ординарец мне нужен, чтобы что-то передать. Ординарец – это не слуга. У многих понятие, что он чистил сапоги. Он передает приказания, он вызывает, кого мне нужно. Это фактически связной при командире, и очень должен быть смышленый, не перепутать приказания. А у нас, у артиллеристов, есть сложные команды. Или маршрут движения надо точно передать командиру батареи, который ведет огневые взводы. Затем опытные бойцы хорошо знали, что вечером в бинокль смотреть нельзя. Если вы смотрите в это время в бинокль или в стереотрубу, что получается? Отблеск. А противнику ясно: отблеск – это признак наблюдательного пункта, это признак командира. Неважно, какой ранг, – они определят по нахождению. Если это на первой позиции, то тут сидит командир батальона. Редко командир полка. Командир полка чуть дальше сидит. Командир дивизии тоже чуть дальше. Все это расписано всем, знающим военное дело. Понятно, кто где.

Просто на местности можно было определить, где командиры?

Всегда.

Отводил дивизион к Дону. Немцы жали нашу армию. Сталинградская битва была тяжелейшей. Тяжелей, чем Московская. Московская битва – тяжелая тоже, но под Сталинградом климат ужасный. Летом – жара, зимой – страшная стужа. Населенные пункты все разобраны немцами на блиндажи. Потом, вообще, в Сталинградских степях населенные пункты – редкость. Лесов нет, спрятаться негде. Немцы бомбили нас по выбору. Стрелять много приходилось. Особенно в Сталинграде. Я отошел с дивизионом в район завода «Красный Октябрь», а там была база и склад гвардейских частей, ракеты наши были заготовлены для Сталинградского фронта. Немцы ведь внезапно появились у города. Они 23 августа, рано утром были на Дону, у Вертячего, перед плацдармом, а к исходу дня они вышли к Волге, в районе рынка, Сталинградского тракторного. Я, используя эти складские запасы, почти беспрерывно давал залп за залпом. Когда немцы в середине сентября вышли к центру города, я уже стрелять не мог, поскольку ближе 3 километров рассеивание становится слишком большим. Я должен был выбирать огневую позицию всегда не меньше, чем 3 км. Лучше – 6 км. Поэтому меня отвели за Волгу. А потом нас перебросили к деревне Ерзовка. У меня наблюдательный пункт был на кладбище Ерзовки. Хорошо было видно. Здесь 66-я, 24-я армия должны были пробить коридор с севера на юг вдоль Волги к 62-й армии. Не вышло у нас. Потом еще несколько раз пытались пробиться, но безуспешно. Затем отражали контрудар, который Манштейн наносил с Котельникова, чтобы выручить Паулюса. Там у меня интересно, стояла одна батарея на юг, а другая – на север. Потому что 34 километра оставалось пройти Манштейну, чтобы соединиться с Паулюсом. 34! Затем мы занялись уничтожением окруженной группировки между Доном и Волгой. Паулюса. Прошли мы всеми балками, я до сих пор помню. Балка Конная, Грачевая, Царица, хутора: Вертячий, Песковатка, Малиновка, Карповка, Гумрак, Прудбой. До сих пор в голове любой хутор, любая балка. Так трудно было.

Награждения чем определяются? Успешностью или, скорее, приближенностью к командному составу?

И еще третье – пробивной способностью командира бригады и полка. Наш полк, 85-й, комплектовался комсомольцами Москвы и области. Все мальчишки 18, 17 с половиной лет. Полк прекрасно показал себя в первом же бою в Сталинграде. Мы получили орден Красного Знамени за бои под Сталинградом. Потом выдержали Курскую дугу. Брянская операция – и ни одного ордена. У нас попался комиссар полка Клыков – это контрразведчик, он везде видел врагов. Я от него получил строгий выговор с предупреждением об исключении из партии. За дискредитацию политических работников. Это в 1944-м было, я уже начальником штаба полка был. Какая дискредитация? Мне позвонили: надо срочно менять огневые позиции. Я – Журавлеву: «Толя, быстро «Виллис». «Виллис» – маленький, если с него снять верх, опустить стекло, он низкий. Он пролезет прямо до переднего края, по любому болоту, у него передок ведущий. А тут комиссар: «Не трогать! Я еду сейчас в тыл!» – «А я еду выполнять боевую задачу, а вы в тыл! Берите любой «газик» и поезжайте». – «Нет. Я комиссар, я представитель партии». Вот такие были. Твою мать! Я поехал, конечно. Ругнулся в сердцах, но поехал. На другой день меня на парткомиссию. Ведь наши полки были резервом Ставки. В них по приказу Сталина были политотделы. Хотя полагалось политотдел иметь в дивизии, в армии, а в полку просто политаппарат. А политотдел имел [право] рассматривать партийные дела. Мне строгий выговор с предупреждением об исключении из партии. Солдаты всегда рассказывают байки, анекдоты. Мальчишки развитые – москвичи. Он строчит политдонесения: «Нездоровое политико-моральное состояние личного состава. Пораженческие разговоры, анекдоты». Командовал гвардейскими частями нашего фронта генерал-лейтенант Нестеренко. Он очень любил меня. Генерал-лейтенанта он получил в 33 года. Красавец-мужик и умница. Потом он рассказал, когда мы уже уволились: «Я устал разбирать кляузы вашего комиссара. И избавил я его от вашего полка тем, что отправил вас на Дальний Восток. На Маньчжурскую наступательную операцию». Здесь все праздновали победу. А наш полк шел на Дальний Восток. Доколачивать японцев. Этот комиссар гробил все. Ведь была система тройного контроля. В каждом полку было два офицера Смерш – особый отдел. Один опекал офицеров, один – рядовых и сержантов. Шла информация по их линии. Политотделы имели свои политдонесения, свои каналы. Его донесений я не видел, и командир полка не видел, что он строчил. Оно шло в политотдел гвардейских частей. И в политотдел той армии или фронта, который мы поддерживали. И, конечно, донесения составлял командир полка.

То есть фактически политработники имели огромную власть?

Все абсолютно осталось. И ведь их до черта было! В каждой батарее комиссар, потом – замполит. В дивизионе. Я дивизион принял капитаном, а у меня комиссар был – старший батальонный комиссар. У него было две шпалы, у меня только одна. Он был вторым секретарем Ростовского обкома партии. В полку политотдел. Начальник политического отдела, его заместитель, затем заместитель по работе с комсомольцами, затем по работе с партийными ячейками батареи. Свое делопроизводство. Свои секреты, своя охрана. За Курскую битву мы не получили ни одного ордена. Там только кляузы разбирали. Потом прошли Белоруссию, потом Прибалтику до Кенигсберга, Курляндскую группировку блокировали. Потом перебросили на Дальний Восток. Я вам говорил, мне везло, меня всегда брали в штабы. В 1941-м Камера взял, в 1942 году командовал отдельным дивизионом. Когда армейские оперативные группы ГМЧ ставил формироваться, меня полковник Терешенок к себе забирал в армейскую группу гвардейских частей 21-й армии. Я неделю там пробыл – взвыл. В батарее, в дивизионе у меня – старшина, кухня. А тут – ничего. Все на ходу. Все двигается. Холодный, голодный. Я перешел в дивизион, в 85-й полк. Командиром дивизиона, потом начальником штаба полка. Полком командовал Плотников Валентин, 28 лет, умница, красавец-мужчина. Отличный командир. Рано очень скончался: получил облучение при отработке атомных артиллерийских орудий. Получил облучение и скончался от рака крови. Он меня назначил начальником штаба полка в сентябре 1943-го. В 1944-м его выдвигают заместителем командующего армией по гвардейским частям. Он сдает полк. По старшинству я должен был принимать полк. Потому что другие офицеры обычно имели подготовку ускоренных курсов. А я – кадровый. С 1936 года в армии. Но Нестеренко… Потом он мне признался. У нас в полку служил бывший комсорг его полка, который вытащил Нестеренко из-под огня, когда отступали в Белоруссии, спас ему жизнь. Он ему был обязан. Так вот он комсорга Колю Грибкова провел через дивизион, хотя тот не умел ничего делать. Все делал начальник штаба дивизиона. Нестеренко делает ход. Он добивается, чтобы мне дали путевку и направляет меня в Академию Дзержинского. Вызвал меня и торжественно поздравляет: «Одна путевка! Я ее вам вручаю как лучшему командиру. Поезжайте, поступайте в академию». – «С удовольствием». Я уже вел переписку с моей будущей женой. Моя супруга работала в МК комсомола, в отделе пропаганды у Шипилова. Он был секретарем, а Тамара моя была в отделе пропаганды.

Познакомился я с ней так. В 1944 году после Невельского мешка, где мы потеряли очень много людей, нас вывели на переформировку под Балашиху. 23 февраля приезжает к нам делегация МК и ЦК комсомола. У нас было знамя боевое, красное знамя полка, знамя ЦК комсомола и переходящее МК комсомола. В этой делегации была Тамара. Сказали Плотникову, что привезли 10 часов из Фонда Элеоноры Рузвельт, супруги президента США. Плотников меня вызывает и говорит: «Иди и подготовь приказ, а я подпишу». Пришел, спросил, с кем мне готовить приказ. Тамара встает, представляется. Называет свою фамилию. Я тоже представился. Мы с ней сели и стали распределять. Я называл 10 фамилий, она вписывала. Это грамота и часы. Я себя не мог вписать. Пришел командир полка и меня вписал. Так я получил часы и грамоту, написанную будущей моей женой. Почему я согласился быстро поехать в академию, потому что мы с ней с февраля уже переписывались. Нас тогда отправили на фронт. Она письма писала практически ежедневно. Все уже знали. С огневой позиции всегда звонили. Почтальон впоследствии в мирное время стал скульптором – Рэм Бальжак. Его памятник стоит в Мурманске. Первое место занял… Был полковым почтальоном.

Я уехал, а Грибков стал командовать полком. Я приехал в Москву 8 июля, а 17 июля мы пошли в ЗАГС. Почему запомнил? Мы шли к Таганке, там был ЗАГС. Она жила на Крестьянской заставе. А в это время вели пленных немцев по Садовому кольцу. Они шли от Белорусского вокзала по Северному и Южному кольцам Садового к Курскому вокзалу. Мы все это видели. Потом пришли в ЗАГС. Подождите, до двух часов мы регистрируем умерших, а потом уж будем брак регистрировать. Подождали. Зарегистрировались.

Как относились солдаты к своим командирам?

Посудите сами. Я был ранен в голову, меня ведь не бросили. Они ведь под пулями были. Можно было направо, налево поползти подальше от того, кого видят уже немцы. А видели они меня. Видели по фуражке. Солнце как раз садилось, было 5–6 часов вечера. Видимо, от фуражки отблеск, от козырька шел. Не от каски, а от фуражки. И они били. Могли бы бросить, но нет. Один справа, один слева, как они потом говорили, подтянули меня в кусты. Потом вытянули на дорогу, довезли до Орши. Только тогда они пошли в полк.

А связь вы как командир дивизиона держали с пехотным командиром какого уровня?

В зависимости от того, кому я придан. Я вам говорил, что мы не подчинялись пехотным соединениям, мы придавались на период операции. Вот под Орлом я как командир дивизиона был придан командиру 308-й стрелковой дивизии, и я с ним шел.

С командиром дивизии?

Да. А командир взвода управления мой, начальник разведки дивизиона шел с полком. Он впереди. А я с командиром дивизии. Потому что командир дивизии в наступлении принимает решения о том, куда дать огонь. Тем более что в наступлении всего я вез с собой 4–5 залпов. Не более!

Один залп я заряжал. Нарушал все инструкции. Потому что тяжело «студебеккеру»: он расчет везет, еще заряжен, может рама не выдержать. Но заряжали, только когда были уверены, что пойдем по хорошей дороге. Тогда пятый залп у меня получался. А так четыре залпа – и все!

И нас берегли, и применяли там, где действительно нужно. Командир дивизии говорит: «Подать «катюшников»! Давай сюда!» – «Нет, покажите, где пехота». Орет, не орет, а я заставлял показывать расположение пехоты. Ведь командиры не знали свойств «катюш»!

Мне приходилось читать ликбез, буквально ликбез. Командиру дивизии! Не разрешали знакомить с нашим оружием даже командира дивизии! Только командующего армией, и то лично!

До конца войны?

До конца войны. А первые, 41-й – 42-й даже обязан нам был командарм выделять роту охраны. В дивизионах были зенитные пушки. Одна зенитная пушка 37-мм. Она сохранилось в штате до 43-го года, когда уже надежно прикрыла нас авиация, господство в воздухе мы заимели с Курской битвы. Бесспорно. А 41-й – 42-й господство было немецкой авиации. При господстве нашей авиации мы были прикрыты. Танковые корпуса и вот артиллерийские группировки. Переправы прикрывались.

А пристрелочное орудие у вас было?

Не нужно.

То есть исходно в штате она была?

Нет. Пристрелочное орудие выделили только батарее Флерова по незнанию. Его, собственно, почти и не применяли. Потому что все мы быстро разобрались, что при данном рассеивании ошибиться сложно. Теперь обычно ставится задача мне на дивизионный или полковой залп командиром дивизии. Я всегда говорю: «Покажите положение нашей пехоты и где вы видите скопление противника. Мне нужна цель большая, я не стреляю по пулеметам. Для этого у вас пушки есть. Мне цель нужно: скопление пехоты, батальон готовится к атаке – вот это цель. Или выходит танковый батальон на исходные позиции. Или еще что-нибудь такое вроде крупных складов. Вот это – цель!» Эту цель при рассеивании на 20–30 га накроешь без ошибки. Поэтому пристрелочное орудие и не нужно. Большое рассеивание и хорошая карта – все, что нужно. У нас топография в артиллерии преподавалась очень хорошо. Я свободно ориентировался на карте, и превышения цели над батареей хорошо определял.

А насколько эффективен снаряд М-13 против бронированной техники?

Практически не эффективен. Он что может сделать? Наше оружие расхваливают очень-очень напрасно. Наше оружие, вот М-13, осколочно-фугасный снаряд прекрасен, хорош, замечателен при больших не укрытых целях: живая сила, скопление транспорта, танков, большая цель. Это я элементарно накрываю. Почему я хорош? Дело в том, что если привлекать артиллерийский ствольный полк, то командир полка обязательно скажет: «У меня данных этих нет, я должен пристрелять орудия». Если он начинает пристрелку вести, а пристреливают одним орудием, беря цель в вилку, – этот сигнал противнику что сделать? Укрыться. На укрытие дается обычно 15–20 секунд. За это время артиллерийский ствол выпустит 1–2 снаряда. А я дивизионом за 15–20 секунд выпущу 120 ракет, которые идут все сразу. Вот чем хороши РСЗО. Но это было в 41-м – 42-м годах. В 43-м году немцы перешли к позиционной обороне. То есть инженерное оборудование позиций: первая позиция, вторая позиция… Зарылись в землю. И наш снаряд М-13 ничего не мог сделать с этой вот целью. Мы могли хорошо работать по огневым позициям батарей противника: они же не укрыты. Мы хорошо могли давать по большим штабам, которые имеют мощные линии связи.

Вывести управление из строя – это тоже большое дело. Потом резервы, вторые эшелоны, как правило, не укрыты. Это мы можем М-13 давить, а чтобы разрушить позиционную оборону, нужны были другие снаряды, и они появились у нас. Уже в 42-м году появился М-30, а потом М-31.

В начале войны были проблемы с количеством снарядов?

Всю войну проблема № 1 в наших ГМЧ – это подача снарядов. Мы были разорительны для страны. Просто заводы не успевали их выпускать. Ну, вы представляете? Полк 384 ракеты выпустил – попробуй их подвези! А второй, третий залп? Уже тысяча! А таких полков 115. Фронт от Черного моря до Карелии… Поэтому фактически приходилось стрелять только по серьезным целям. И нас всегда использовали на направлении главного удара. Допустим, Брянский фронт 12 июля пошел в наступление. Началась Орловская наступательная операция. Оперативная группа гвардейских частей – восемь полков – поддерживала 3-ю армию Горбатова. Как только 3-я армия выполнила задачу, а командующий фронтами Маркиан Попов перенес удар в полосу 11-й армии, все мы пошли в 11-ю армию. А Горбатову, может быть, полк оставят там, а может быть, и нет. Потому что он уже не решает главную задачу.

А качество снарядов?

Прекрасное. Но проблемы были в 42-м году. Внезапно для нас, командиров, начали взрываться снаряды на направляющих. Ракета еще не сошла, а уже взорвалась – снесена кабина, погиб водитель, погиб командир. А главное, техника выходит из строя. Забегали политработники, рвут и мечут особисты. В чем дело? Что за вредительство? Почему? Из Москвы комиссия. Из штаба гвардейских частей вместе с промышленниками. Быстро разобрались. Что оказалось? Переходное дно есть в ракете, которое отделяет боевую часть от ракетной пороховой. Оно оказалось сделано тонко и прогорало в первые же секунды, приводя к взрыву снаряда. Сразу телеграмму на заводы – усилить переходное дно, и все стало нормально. Буквально следующие партии пошли нормальные. А почему прогорало? Там в основном выдвигалась одна причина. Поступил порох НОТ по поставкам из Америки. Пороха сильнее наших. И они температуру давали выше наших. Мне всегда докладывали. Я скомандовал: «Залпом! Огонь!» Залп! Я вижу разрывы. С огневой позиции мне докладывают: «Залп дан, несходов нет». Я не помню случая, чтобы кто-то доложил, что одна не сошла, две не сошли.

Вот часто показывают: загорелись ящики на заводе, сейчас будет взрыв. Один такой эпизод есть в фильме «Вечный зов»: директор обесточил цеха, горели ящики – сейчас будет взрыв. Взрыва не будет. Дело в том, что заводы выпускали боевую часть отдельно и ракетную часть отдельно. Эти части отправляли на базу ГАУ (Главное артиллерийское управление). Вот там было окончательное снаряжение ракеты. Заполняли пороха, сколько положено, и ВВ. Взрыватели ни в коем случае не ввертывались. Они в отдельном цинке шли, в партии, и ввертывались, когда я командую: «Буссоль такая-то – зарядить. Готовность доложить». Вот по этой команде устанавливаются взрыватели, снимают колпачки и докладывают: «Дивизион готов».

А чаще ставили взрыватель на фугасное или на осколочное действие?

Как я скомандую. А когда я стреляю по открыто расположенной живой цели, я даю команду «Взрыватель осколочный». У артиллеристов очень строго отработана команда. Я ее назубок до сих пор знаю. Идет она так: «По скоплению пехоты, снаряд М-13, взрыватель осколочный». Или, если укрытая пехота, то взрыватель фугасный. «Буссоль 42–30, уровень 30.0, прицел 422. Зарядить, готовность доложить». Коротко, ясно. Все. Телефонист передает. Я медленно командую: «Буссоль 32–40», – он говорит: «Буссоль 32–40». Ему там повторяют, он говорит: «Да», – я слышу. Значит, принято. «Прицел 434», – он передает, оттуда подтверждают. Он говорит: «Да». Я даю следующую установку. Очень четко все.

С такой системой по своим не попадали?

Не было абсолютно случаев. Даже одной ракетой. У меня один приятель, Герой Советского Союза Володя Фаготов (вот недавно похоронили), за Одер получил Героя, командовал дивизионом, он говорил: «Одна установка 16 ракет дала хорошо: разрывы легли сзади первой нашей позиции, где наши лежали, подготовившись к наступлению. В чем дело? Сразу шум: «По своим бьете!» Я скомандовал: «Записать установки, личный состав весь убрать от установок. Командирам батарей проверить». Проверили – все правильно. Уже когда уезжал домой, командир установки подошел ко мне и сказал: «Извините, у вас неприятность тогда была. Но меня обругал командир, что у меня медленно работал наводчик. То ли у него рука занемела, то ли еще что-то. Он никак не выведет… А крутить нужно много. Если 430 прицел, это почти 44 градуса. А старший на батарее командует: «Огонь! Почему отстаете! Залп же срочно требуется!» Я сдрейфил и дал залп! А наводчик не успел вывести уровень на середину. Но, как только залп ушел, я, естественно, исправил». Вот такие ошибки могли быть.

А у вас сколько позиций было? Ну, допустим, дивизион. Да? Всегда ли это была огневая и запасная позиция, с которой выезжали на огневую, или как придется? Как вообще это организовывалось?

Когда готовилась Орловская наступательная операция на Курской дуге, мы готовили на дивизион четыре позиции в полосе наступления нашей третьей армии. И на флангах еще по четыре. Двенадцать позиций было подготовлено на случай маневра. Ведь к Курской битве очень серьезно готовились. Знали, что немцы нанесут страшный удар… У меня все было расписано: вариант 1, вариант 2… 3… 10… 12… Я знал уже, как туда проехать, там у меня позиция и вешки стояли. Колышки вбили на каждую боевую машину. И уже командиры знали все маршруты. Если там мостик сломан, мы его восстановили, чтобы проехать. Все было предусмотрено. Это в обороне.

А в наступлении?

В наступлении готовили только одну позицию. А потому что не надо было. Теперь, существовала существенная разница в позициях первого года войны и третьего. В 41-м году, когда господствовала немецкая авиация, немцы очень быстро засекали место залпа. Ракета, когда она срывается с направляющей, имеет активный участок траектории. Это значит, что там еще порох горит, и она оставляет след. Тут же они артиллерийский налет одним-двумя полками дадут или вызовут девятку «Юнкерсов», и они тут как тут. И еще рама летает все время. Ее называли «старшина фронта». В этом 41-м году, дав залп, мы отходили на пять километров примерно: это называлась «исходная позиция». Она обычно в лесу, хорошо замаскированная. Там перезаряжали, рассредоточивались и ждали следующий залп. Опять выезд на огневую позицию. Отказались мы от этого в 42-м году, когда я из Калининских болот прибыл под Сталинград. И однажды дал залп и начал дивизион отводить, а там вкруговую ходят «юнкерсы». Тут стали закапывать. Использовали откосы балки, срезали и загоняли туда установки. А потом сверху брезент, жухлая трава или еще чего-нибудь набросаешь, и это было спасение. И никто с этих пор уходить на запасные позиции, на перезарядку не стал.

А с одного места давали?

Конечно, может быть, 100 метров выехал на огневую позицию, а потом снова забирался, спрятался. Это уж мы сами, командиры, соображали, как сберечь технику и людей.

А кочующие орудия использовали?

Я на этом заработал очень много благодарностей. В 43-м году нас вывели под Мценск, красивые места. Река Зуша, Мценск… Мы прибыли из Москвы после переформирования в конце марта. Апрель, май, июнь шла подготовка к Курской битве. Нам приказали всю ночь тревожить немцев. Работать кочующими установками. Днем я на «газике» или на «Виллисе» – когда что у меня было – ехал, выбирал позицию. По возможности ближе к переднему краю, чтобы достать глубину. По первым траншеям нечего было стрелять, потому что там были в основном дежурные подразделения укрыты. А вот в Мценске, допустим, офицеры в субботу-воскресенье гуляли, так же, как и мы. Гуляли, пили, женщин водили – мы же видели! Стереотруба увеличение же десятикратное, серьезное. Ночью почти к переднему краю подтянем установки и дадим залп, и сразу уходим. Апрель, май, июнь – все время работали. Один раз даже у меня был залп кочующей не установки, а батареи. Авиационная разведка доложила, что на станции такой-то подвозят очень много, видимо, боеприпасов, разгружают без конца. Вот тогда мы батареей влепили ночью. Потом зарево было видно – результат налицо.

Но это в обороне. А так вот результаты своей работы видели?

Трудно. Говорят, что врут больше всего на войне и после охоты. Конечно, не видели. Это невозможно было. Один раз, когда в июле мы начали наступать на Орловском направлении, генерал Нестеренко приказал по местам залпов – а они все отмечены на карте – недельку поработать. Вот тогда мы видели результат.

А не встречалось, то есть не было такого, чтобы немцы использовали наши установки?

Я не видел и не слышал даже, хотя мы все друг друга ведь знали. Я же вам говорил, что в наступательные операции по восемь полков собиралось. Мы обменивались информацией, встречались и все рассказывали. Не было случая, чтобы немцы стреляли из наших установок по нам. И никто этого не видел. Один был только рассказ: немцы замкнули под Харьковом Изюбр-Барвенский котел. Оттуда мало кто вышел. Там три полка наших погибло. Так вот один вышедший видел, как наш расчет гнал целенькую установку М-13 в сторону немцев. На ней стоял белый флаг. Но чтобы применили – нет.

Командир полка Валентин Плотников, 1943 г.

Расскажите эпизод, за который вы получили Александра Невского.

Мы уже говорили, что этот орден как полководческий дается за умение воевать. В Орловской наступательной операции я поддерживал 315-ю дивизию. Она продвигалась, и неплохо продвигалась. Я – с командиром дивизии. Он мне ставил задачу, я открывал огонь. Но однажды случилось так. Он командует «Срочно залп!» – «Товарищ полковник, дивизион меняет позиции». – «Ну и что, меня это не касается – залп немедленно!» Хорошо. Дивизион быстро подошел, занял огневые позиции и дал залп. Обошлось. Теперь я сделал вывод: мне надо использовать старый обычай русских артиллеристов – действовать при сопровождении пехоты методом переката батареи. Часть батареи ведет огонь, а часть идет у меня впереди. Когда командир батареи Бушуев докладывает: «Я занял новую позицию», – вот тогда я даю команду Шестернину: «И вы меняйте позицию». Теперь у меня было меньше залпов, но в любое время. Есть у меня приказ командира полка – копию с нее мне ребята сняли в архиве – командир полка отметил в приказе: «Командир дивизиона капитан Пануев применил старинный русский метод, обеспечивающий непрерывную поддержку пехоты. Метод перекатывания батареи». И вот за это я получил орден Александра Невского. Плотников написал орден Красного Знамени, но командующий 3-й армией Горбатов переправил. Зачеркнул и написал орден Александра Невского. Он поступил очень правильно.

Приходилось стрелять прямой наводкой?

Да, в ходе Орловской битвы. Приехал как-то на «Виллисе» начальник оперативной группы ГМЧ генерал Нестеренко, и ко мне: «Где у тебя поблизости батарея?» – я показываю по карте. «Вызовите ее. Я только что от командующего, там разведчики обнаружили интересную цель. Чтобы мне не терять время, я сам лично поеду». Попросил плащ-накидку, чтобы закрыть погоны, вскочил на подножку машины и поехал к батарее. Батарея прошла километра полтора вперед (я видел в бинокль все это очень хорошо), развернулась и давала залп по окраине населенного пункта прямой наводкой. Якобы там шло большое сосредоточение пехоты и танков для контратаки.

А вот на фронте была такая распространенная байка, которую я слышал от нескольких людей, о том, что в какой-то момент «катюши» накрыли бордель? Слышали такую?

Действительно, в Мценске мы и наши разведчики засекли постоянное движение в субботу и воскресенье к вечеру легковых машин к одному большому строению. Ясно, зачем едут. Там, видимо, будет встреча, пикник или пьянка, или, как вы говорите, б…, не хочу повторять это слово. Вот это потом было мишенью для кочующих установок. Туда регулярно посылали залпы. Потом машины перестали ездить. Про бордель – это байки.

Говорят, что ставили звездочки на машину за подбитый танк?

Это неправильно. По танкам могла вести только хорошая система ствольной артиллерии. Мы стреляли по большой массе танков. Такое было в Курской битве. Конечно, если снаряд разорвется рядом, то он может повредить танк, перебить гусеницу, но это, скорее, случайность.

Были большие за время войны в дивизионе, потом в полку потери?

Потери были большие в пехоте, которая вставала и шла под огонь. Наш полк сформирован был в 42-м году в июле-августе, в сентябре был уже на фронте. И до конца войны. И потом участвовал в Маньчжурской наступательной операции. Наш полк 85-й гвардейский за всю войну потерял 113 человек убитыми. Ранеными больше. Мы не можем сказать, сколько людей умерло в госпиталях.

А потери в основном от авиации? Или артиллерии?

У нас потери были в основном – бомбежка и обстрел. И естественные.

То есть?

Два молодых человека: 24-го года рождения, мальчишки 17–18 лет – начали изучать гранату, начали ее разбирать, а потом там же есть кольцо, которое выдергивается. Если вы выдернули, то гранату нужно бросить в течение трех секунд. Иначе она у вас разорвется. Они этого не знали. Пришлось писать донесение: погибли в результате несчастного случая при изучении гранаты.

За такое наказывали?

А кого наказывать? Если просто слепой командир или дурак, он может. Но я таких наказаний не делал. Ведь люди хотели изучить.

А вам личное оружие приходилось применять?

Личное оружие – пистолет – применил я в Сталинградской битве. Это было в середине января. Дивизион мой шел по балке Царица. Продвигался, продвигался, и уже недалеко был город Сталинград. Я за головной батареей ехал на своей командирской машине. Потом батарея стала разворачиваться для залпа, я остановился. И вдруг из блиндажа выходит немец. Он поднял руки, но в правой руке у него граната-«колотушка». И вот он поднял руки, а гранату держит. Я не знал: или он готов был бросить в меня (а это недалеко – 20 метров), или же он просто сдается. Я за пистолет и выстрелил в упор. Он упал. Граната не сработала, потому что не выдернута была чека. Ну откуда знаешь? У меня был бельгийский «Стеллер». Чем он хорош, почему я его полюбил, потому что он имел магазин на 15 патронов. 14 в обойме, а 15-й в стволе. Это мне разведчики притащили после Сталинграда. Там много было трофеев. Там даже был город машин. Немцы стянули машины в одно место и выстроили их в балках. Представляете, сколько! Тысячи! Тысячи! Там мы чего только не брали. Мы нашли даже наш ГАЗ-АА штабной. Взяли его, а потом оформили. Немецких я не брал. Потому что я знаю: если приедешь в Москву с немецкими машинами – их сразу же на марше милиция останавливала – комендатура – и реквизировали. Так что мы брали свои. А у немцев наших машин было много.

Планирование, 1943 г.

Такой вопрос. Сейчас многими это обсуждается. При вхождении в Германию вы были в Восточной Пруссии?

Да, я закончил войну под Кенигсбергом.

Обсуждается, что были случаи насилия и мародерства с нашей стороны по отношению к немецкому населению.

Ни в коем случае. Политсостав, Смерш, контрразведка, мы, командиры, – все предупреждены. Потом мы не были живодерами. У нас ведь до войны было распространено мнение, что вообще Германия на нас не может напасть, там же «Рот Фронт», там же коммунистическая партия сильнейшая. Они сейчас же поднимут восстание. И нас воспитывали, как армию гуманную. Ни в коем случае.

Как командир вы доверяли радио?

Вполне. Рад был, что радиостанцию наконец-то привезли, и у меня на огневой позиции радиостанция, и со мной всегда радиостанция. Рад и горд был. И пехота: «Эх, какие у артиллеристов средства связи! Нам бы такую в пехотный полк».

С какого года у вас?

В 42-м году радиосвязь появилась, а в 41-м еще только кабель. Пока его развернут! Это же катушка. И красноармеец. Пока он добежит с огневой позиции до наблюдательного пункта! А это три километра.

А ваше присутствие на НП – это обязательно?

А кто откроет огонь? Я даже командира батареи не посылал на наблюдательный… Вот, кстати, в День Победы здесь сидел один командир батареи обиженный. После второй или третьей рюмки: «Почему вы нам не доверяли?» Я говорю: «Не доверял потому, что спрос будет с меня, если вы залп положите не туда, отвечать буду я. Я пойду в штрафной батальон, меня разжалуют в рядовые. Это в лучшем случае. В худшем случае расстреляют. Так, как расстреляли командира дивизиона М-30 под Котлубанью только за то, что немцы заметили подготовленные рамы, станки пусковые. Раньше ведь станки пусковые на земле стояли. Так вот, там местность не позволяла их скрыть. Утром заметили и огневой налет дали по дивизиону. Артподготовка, а дивизион молчит. Трибунал, и тут же расстрел перед строем. Так что вы командир батареи грамотный, толковый, но отвечать мне – это, во-первых. А во-вторых, практиковать батарейные залпы практически бесполезно. Я, как правило, давал дивизионный залп или просил полковой». Я всегда был подручным у командира полка. Это такое выражение есть у военных – подручный дивизион. Командир полка имеет три дивизиона. Они слева и справа в полутора-двух километрах. А он с одним дивизионом, это считается подручный. Он всегда может вызвать огонь, в любом случае, моего дивизиона. И вот я всегда был у Плотникова подручным дивизионом. Потом меня и начальником штаба полка сделали. У меня была хорошая подготовка: трехгодичная, до войны… И потом у меня до этого среднее образование, и я считался хорошим артиллеристом. Поэтому батарейные залпы практически ничего не давали, и я говорил командиру батареи: «Будьте на огневой позиции. Вы мне обеспечьте точную наводку и точный залп по времени. И я вас буду награждать как храброго человека. А на наблюдательном пункте буду все время я». Я уезжал только помыться, ну и если медсанбат рядом появлялся, вот я тоже тогда уезжал. Ну, это шутка.

Пануев Александр Филиппович стоит в центре, 1945 г.

А вот говорят, что на Орловской дуге появились увеличенной мощности снаряды. М-13, но увеличенной мощности. Сталкивались с таким снарядом?

Нет, таких не было никогда. Был снаряд М-13, а потом снаряд М-13 УК. Улучшенной кучности.

А насколько было распространено явление походно-полевых жен?

За весь период войны в нашем полку не было ни одной женщины.

Вообще не было?

Вообще! Категорически и Плотников-командир, и я не принимали, хотя нам машинисток хотели прислать. И санинструкторов-женщин. Категорически не приняли ни одной.

У нас в 72-м полку начальник штаба полка с заместителем командира полка по строевой пострелялись.

На дуэль вызвали друг друга из-за машинистки. У них была одна на всех машинистка, но красивая. Естественно, мы же были молодые, 24–25 лет. Ни одной женщины у нас в полку не было, повторяю.

А эти дуэли, как-то было распространено? Это был исключительный случай?

Нет, это был исключительный случай. Он передавался всем и считался ужасной нелепостью. Вспомнили они, видимо, повести Белкина.

Отбор в гвардейские минометные части, даже солдат, был достаточно серьезный?

Комиссиями ЦК.

Приходилось ли кого-то отправлять в штрафбаты?

За всю войну, что я был командиром дивизиона, начальником штаба полка, – ни одного случая. Я еще раз возвращаюсь к тому, с чего начал: наши бойцы были дисциплинированы, переносили стойко страшные лишения ужасной войны. Ведь зимой или в дождь, или в жару ты обязан выполнять боевую задачу. В лесу ли, в болоте ли…

Но все-таки на машинах – пешком не идти. Все ж полегче…

Да. Но как только прибыл дивизион в лес или на огневую позицию, немедленно огромные физические нагрузки. Надо было сделать укрытие для установок, вкопать ровики для укрытия номеров, когда идет бомбежка. Глубокие. Надо было укрыть снаряды, а их 3–4 залпа в ящиках полтора метра длиной. В каждом ящике по две ракеты лежало. Надо было все это укрыть, замаскировать по возможности, если успеем, выкопать траншеи, чтобы осколки, которые бреют по земле, не повредили ракеты. Поэтому солдатский труд – это физически очень тяжело. Я, командир, такой нагрузки не имел. Мне готовили наблюдательный пункт разведчики.

Ну, у вас груз ответственности другой.

Мне нужно было работать головой.

Интервью и лит. обработка А. Драбкин