Необходимость и истинные цели соглашения, заключенного между Советским Союзом и Германией накануне Второй мировой войны, являются одними из самых обсуждаемых вопросов отечественной истории. Пакт Молотова – Риббентропа, как и Мюнхенский сговор, – предмет массовых спекуляций, к которому прибегают противники в любых дискуссиях. Чем был этот договор? Стал ли он способом оттянуть войну или был поводом для агрессии, своего рода спусковым крючком Второй мировой войны?

История договора между Советским Союзом и Третьим рейхом, известного под названием пакт Молотова – Риббентропа, началась за несколько лет до даты его подписания – 23 августа 1939 г.

16 марта 1935 г., спустя два года после прихода к власти Гитлера, в Германии был принят «Закон о создании вооруженных сил» – «Gesetz über den Aufbau der Wehrmacht». Исторически словом «вермахт» (wehr – «оружие, оборона, сопротивление» и macht – «сила, мощь; власть, влияние», «войско») в немецкоязычных государствах обозначались вооруженные силы любой страны. Вермахт Третьего рейха состоял из сухопутных войск (Heer), военно-морского флота (Kriegsmarine) и военно-воздушных сил (Luftwaffe), во главе которых стояли соответствующие органы управления – Верховные командования.

В сентябре того же, 35-го, в районе Киева свои масштабные маневры проводила Рабоче-крестьянская Красная армия. На учениях советских войск присутствовали британская, французская и чехословацкая делегации. Несмотря на целый ряд скептических отзывов иностранцев (особенно о тактике красноармейцев), в целом РККА произвела на них благоприятное впечатление. Советский Союз демонстрировал своим новым союзникам ценность своей армии в качестве силы для поддержания стабильности на европейском континенте. Появилась возможность на фоне усиления Германии создать коалицию противостоящих ей государств, испугать повторением сценария Первой мировой войны, когда она была вынуждена вести войну на два фронта. Поэтому взгляд французских и чехословацких руководителей обратился в сторону Советского Союза, в результате чего был заключен договор о взаимопомощи между СССР, Францией и Чехословакией.

Политическая обстановка в Европе начала накаляться весной 1938 г. В ночь на 12 марта на территорию Австрии были введены немецкие войска, но объединение – аншлюс двух государств – прошло без эксцессов. Австриец Йозеф Виммер вспоминал: «Ввод немецких войск прошел спокойно. Тогда в стране была колоссальная безработица, и с приходом немцев мы надеялись получить работу». Вторая по величине немецкоговорящая страна и «малая родина» Гитлера фактически стала одной из земель Германии и, что самое главное, источником солдат и офицеров для германских вооруженных сил. Так, 45-я пехотная дивизия вермахта (45. Infanterie-Division), первой вошедшая в Варшаву в сентябре 1939 г. и в Париж в июне 40-го, а через год штурмовавшая советскую Брестскую крепость, была переформирована из 4-й венской дивизии австрийской армии.

Британцы всерьез опасались Большой войны. Первые бомбы с немецких дирижаблей упали на Лондон еще в разгар Первой мировой в 1916 г. За двадцать лет техника воздушных ударов шагнула далеко вперед, и все это время в Великобритании нагнеталась истерия относительно их эффективности. Действительно, ужасными возможные бомбардировки делало химическое оружие. В 1934 г. Уинстон Черчилль оценивал потери от первых десяти дней бомбардировок Лондона и окрестностей в 30–40 тысяч человек. Будущего британского премьер-министра и министра обороны уж точно трудно назвать трусом и паникером. Подсчеты 1936 г. показывали, что за те же десять дней погибнут 150 тысяч лондонцев. В этой ситуации готовность противовоздушной обороны туманного Альбиона приобретала важнейшее значение. Однако истребительная авиация Королевских ВВС пока еще была далека от идеала как количественно, так и качественно. Британский премьер-министр Невилл Чемберлен все это знал и считал силовое решение возникшего в сентябре 1938 г. Чехословацкого кризиса далеко не лучшим вариантом. Как сильный и энергичный политик, он также фактически подмял под себя французского премьера Эдуарда Даладье. Политика Франции следовала в кильватере политики Великобритании. Французское общество, как и британское, находилось под влиянием тяжелых потерь в Первой мировой войне и без энтузиазма относилось к перспективе нового вооруженного противостояния в Европе.

Формальным поводом для конфликта Германии с Чехословакией послужили столкновения между так называемыми судетскими немцами и чехословацкими властями. Однако «воссоединение германской нации» было лишь лежащей на поверхности причиной интереса Гитлера к Судетам. Независимое и сильное в экономическом и военном отношениях чехословацкое государство серьезно беспокоило немецких стратегов, поскольку могло стать удобным плацдармом для бомбардировок южной части Германии. Подписанный в 1935 г. договор между Францией, Чехословакией и СССР делал эту угрозу вполне реальной. Также Гитлера интересовал развитой военно-промышленный комплекс соседа. Поэтому на ниве политической немцы всячески раздували судетский вопрос, а на ниве военной готовили план вторжения в Чехословакию, который получил кодовое наименование «Грюн» («Grün»). Идея этой операции была проста: максимальная концентрация германских вооруженных сил против Чехословакии и молниеносный разгром ее армии.

Стремление сохранить мир любой ценой привело британского и французского премьеров Чемберлена и Даладье к шагам навстречу Гитлеру. В сентябре 1938 г. они вместо союзнической поддержки в ультимативной форме убеждали правительство Эдварда Бенеша передать Судетскую область Германии. Однако страхи одних и планы других до поры до времени были скрыты от посторонних глаз. Впоследствии это привело к рождению теорий о «направлении агрессии на Восток» и многих других. Так или иначе, в публичной политике действовали заключенные ранее договоры. Обострение обстановки вокруг Чехословакии вызвало соответствующую реакцию. В Советском Союзе были отмобилизованы 30 стрелковых и 10 кавалерийских дивизий. В боевую готовность была приведена авиация. Руководство СССР считало необходимым безукоризненно выполнять взятые на себя военные обязательства. Так, в 1914 г. мобилизация Русской Императорской армии стала одним из знаковых событий, предшествовавших началу Первой мировой войны. Естественно, Сталин не знал, с каким багажом 28 сентября 1938 г. в Мюнхен вылетел самолет с Чемберленом на борту. Багаж из страха бомбардировок и собственного тщеславия британского премьера представлял собой гремучую смесь. К тому же скоро ему предстояло идти на выборы. Государственный деятель, не добившийся разрешения кризисной ситуации, в мгновение ока мог стать «политическим трупом». Чемберлену было 68 лет, и второй шанс совершить что-то великое в международных делах ему вряд ли мог представиться.

В столице Баварии Гитлер с ходу заявил о необходимости немедленного разрешения возникшего кризиса. В противном случае немецкий лидер угрожал применить силу уже 1 октября. Чемберлена и его французского коллегу Даладье фюрер элементарно переиграл. Ни советская, ни чехословацкая делегации на встрече не присутствовали. Фактически Чехословакия была отдана за обещание Гитлера остановить на воссоединении с судетскими немцами экспансию Германии. При этом был создан опасный прецедент – свои претензии на этнически неоднородные чехословацкие территории последовательно предъявили Польша и Венгрия. Оказавшись в международной изоляции, чехи были вынуждены уступить. Также объявила о своей независимости Словакия. Однако хуже всего было то, что в результате Мюнхенского соглашения чешская армия потеряла свои пограничные укрепления. Без них соотношение сил войск Чехии и Германии не давало никакого шанса на удержание своей территории. Финалом стало поглощение Третьим рейхом оставшегося от Чехословакии «огрызка» в марте 1939 г.

Сейчас Мюнхенское соглашение на Западе достаточно объективно оценивается как провал дипломатии и политики Великобритании и Франции, лишь в некоторой степени оправдываемый соображениями военного свойства. Более того, в западном политическом лексиконе слово «Мюнхен» стало именем нарицательным, синонимом капитуляции и провала. Уже в ходе Второй мировой войны выяснилось, что возможности немецких вооруженных сил были сильно переоценены. Люфтваффе в сентябре 1938 г. не обладали той мощью, которую гитлеровским ВВС приписывали в Лондоне. Цифра потерь в 160 тысяч человек погибших в результате бомбардировок не была превышена даже за пять лет войны Великобритании с Третьим рейхом. С другой стороны, Мюнхенский сговор дал британцам лишний год на подготовку к войне. Благодаря этому к лету 1940 г., когда началась легендарная Битва за Британию, противовоздушная оборона туманного Альбиона стала для немецких летчиков «крепким орешком».

Однако помимо преимущества с оттягиванием войны и образовавшейся в связи с этим паузой на перевооружение Мюнхен принес политические и военные убытки. Во-первых, военный и экономический потенциал Чехословакии фактически был подарен Гитлеру. Во-вторых, фюрер укрепился в своем мнении о политиках демократических стран как «червяках». В-третьих, следствием мартовских событий 1939 г. стал вопрос о «косвенной агрессии», ставший одним из камней преткновения на будущих переговорах с Москвой. Наконец, последнее и самое главное с точки зрения истории пакта Молотова – Риббентропа – в глазах советского руководства доверие к Великобритании и Франции как к потенциальным союзникам СССР оказалось серьезно подорвано.

События марта 1938 г., знаменовавшие собой провал политики Чемберлена в Мюнхене, заставили принять срочные меры. 31 марта свои односторонние гарантии Польше дала Великобритания, несколько позже к ним присоединилась Франция. 13 и 14 апреля такие же односторонние гарантии были даны Турции, Греции и Румынии. Формулировка была такого вида: «Французское правительство будет считать себя обязанным немедленно оказать ему (правительству страны. – Прим. авт.) всю помощь, которая в его силах». Уже 14 апреля советскому полномочному представителю в Лондоне И. В. Майскому британским министром иностранных дел Галифаксом было прямо сказано: «Не считало ли бы советское правительство возможным дать, как это сделали Англия и Франция в отношении Греции и Румынии, одновременную гарантию Польше и Румынии». Почти идентичное предложение в Париже получил полпред Я. З. Суриц. Формулировка, правда, была немного иная. Французы предлагали договориться о том, что «в случае, если бы Франция оказалась в состоянии войны с Германией вследствие помощи, которую она предоставила бы Польше или Румынии, СССР оказал бы ей немедленную помощь и поддержку».

Помимо обращения к советским полпредам на следующий день, 15 апреля, последовал демарш посла Великобритании в Москве. Посол Сидс встретился с Литвиновым и прямо задал вопрос: «Согласно ли советское правительство сделать публичное заявление?» Так СССР недвусмысленно предложили присоединиться к гарантиям на случай агрессии Третьего рейха. В ответ 17 апреля было сформулировано советское предложение о заключении договора. Подписание многосторонних политических, а тем более военных союзов было на тот момент практически исключено. Поэтому наиболее реалистичным вариантом было соглашение между ведущими европейскими державами с предоставлением гарантий осколкам рухнувших империй и другим государствам. Союзников устраивали декларации, а Советский Союз хотел формального договора. Более того, Сталин в первую очередь был заинтересован в гарантиях в Прибалтике. В Латвии, Литве и Эстонии проживало немало этнических немцев, и советское руководство не исключало развития событий по чехословацкой модели марта 1939 г. – капитуляции государства под угрозой применения военной силы. Такой сценарий получил наименование «косвенной агрессии». Ввод немецких войск в прибалтийские страны привел бы к образованию опасного для Советского Союза плацдарма в двух шагах от Ленинграда, создавая угрозу не просто «колыбели революции», а важному центру военной промышленности и возможности захвата морских «ворот» СССР. В отличие от прямого военного вторжения подобная «косвенная агрессия» требовала выверенных и точных формулировок договора о взаимопомощи.

Усложнялась ситуация также взаимным недоверием сторон. У СССР перед глазами был Мюнхенский сговор. Союзники же слишком хорошо помнили звучавшие еще не так давно из уст советских лидеров слова о мировой революции и не исключали, что сам Сталин может стать инициатором «косвенной агрессии». У России имелся отрицательный опыт 1915 г., когда страна попала под главный удар немецких войск, потеряла большую территорию, но крупного наступления на Западном фронте, несмотря на заранее достигнутые договоренности об использовании войск, так и не дождалась. Летом 1939 г. СССР предлагалось ввязываться в войну, не имея вообще никаких твердых обязательств со стороны союзников. В 1942 г., во время визита британского премьер-министра Уинстона Черчилля в Москву, Сталин сказал ему: «Английское и французское правительства и не думали воевать в случае нападения на Польшу, а больше надеялись на то, что дипломатическое единство Англии, Франции и России отпугнет Гитлера. Мы были уверены, что оно его не напугает». Другими словами, советское руководство в 1939 г. было уверено, что нужно будет воевать. Естественно, публично признавать за собой прагматичную и со всех сторон обоснованную «позицию войны» было не слишком удобно. Как бы то ни было, война приносит народу жертвы и страдания. Даже если она сравнительно короткая и победоносная. Поэтому говорить на всю страну «мы хотели для вас скорой войны» было бы неразумно. Все это породило замысловатую легенду о вселенском заговоре изоляции Советского Союза, которая предлагалась в качестве официальной советской позиции в послевоенные годы. Она была удобна в период «холодной войны»: тогдашние противники СССР дополнительно демонизировались.

Еще одним фактором были события на Дальнем Востоке. Британцы и французы не хотели и слышать о них. Советский Союз, соответственно, не настаивал. Для того чтобы понять, какого масштаба была эта уступка, достаточно сказать, что в июле 1939 г. уже гремели бои на Баин-Цагане, на реке Халхин-Гол. Более того, советский разведчик Рихард Зорге докладывал из Токио: «Переговоры между Германией, Италией и Японией о военном пакте продолжаются. В случае войны между Германией и СССР Япония автоматически включается в войну против СССР. В случае войны Италии и Германии с Англией, Францией и СССР Япония также автоматически присоединяется к Германии и Италии». В этой связи нельзя сказать, что советское руководство проявляло твердолобость и заняло на переговорах негибкую позицию. Выдвигались достаточно реалистичные требования. Решение проблем СССР на Дальнем Востоке союзникам не навязывалось, хотя, вступая в европейскую войну, Советский Союз в тот момент автоматически получал второй фронт с Японией.

Таковы были стартовые позиции сторон, когда начался обратный отсчет дней и недель до заключения пакта Молотова – Риббентропа. Нельзя сказать, что в тот момент его заключение был предопределено. На какое-то время Советский Союз занял одно из центральных мест в европейской политике. Сталин постарался к этому подготовиться соответствующим образом. 1 мая 1939 г. наркома иностранных дел Литвинова можно было видеть во время парада на Красной площади на трибуне Мавзолея недалеко от Сталина. Утром 3 мая он принял британского посла Уильяма Сидса. Даже самый проницательный советолог и кремленолог вряд ли бы заподозрил что-то неладное. Но вечером того же дня Президиум Верховного Совета СССР издал указ о назначении В. М. Молотова на пост народного комиссара иностранных дел с сохранением за ним поста председателя Совнаркома. Часто отставку еврея по национальности Литвинова и назначение вместо него русского Молотова расценивают как шаг в сторону Германии. Однако назначение Молотова имело более широкий смысл, поскольку символизировало готовность советского руководства начинать переговоры «с чистого листа». За Литвиновым были взятые ранее на себя обязательства, у Молотова такого дипломатического груза не было.

В мае 1939 г. у СССР и Третьего рейха не было никакого желания идти на какие-либо переговоры друг с другом. Германский посол в Москве граф Вернер фон дер Шуленбург уже 20 мая получил резкую отповедь от только что назначенного наркомом иностранных дел Молотова: «У нас создается впечатление, что германское правительство вместо деловых экономических переговоров ведет своего рода игру; для такой игры следовало бы поискать в качестве партнера другую страну, а не правительство СССР». Интерес двух держав к сближению и заключению политических соглашений на тот момент был нулевой. Более того, 28 июня Гитлер даже дал фон дер Шуленбургу указание сообщить советской стороне о том, что «мы не заинтересованы в возобновлении экономических переговоров с Россией». Какие-то реверансы в сторону СССР в этот период являлись исключительно собственной инициативой посла. Фон дер Шуленбург был представителем старой школы немецкой дипломатии, стоявшей за мирное сосуществование с Советским Союзом, несмотря на все идеологические противоречия между национал-социалистами и коммунистами.

Инициатива начала переговоров между СССР и Германией была за немецкой стороной. Иногда в качестве приглашения Гитлера к диалогу считают речь Сталина на XVIII съезде ВКП (б), произнесенную им 10 марта 1939 г., в которой довольно резко оценивалась политика Великобритании и Франции. Однако это вовсе не означало, что советским лидером была проявлена благосклонность к Германии. Наоборот, Третий рейх, Япония и Италия в сталинском докладе прямо назывались «блоком агрессивных государств». Впоследствии чиновник немецкого Министерства иностранных дел доктор Юлиус Шнурре уверенно заявлял, что в конце июля 39-го Гитлер решил «проявить инициативу в отношении Советского Союза». Ему вторит советник германского посольства Густав Хильгер, утверждая, что тогда же фюрер захотел «взять на себя инициативу в налаживании взаимопонимания с русскими». 26 июля Шнурре по поручению своего шефа Иоахима фон Риббентропа пригласил временного поверенного в делах СССР в Германии Г. А. Астахова и заместителя советского торгового представителя Е. И. Бабарина на дружеский ужин в берлинский ресторан «Эвест», где впервые заговорил о возможности заключения договора между двумя государствами. Позиция советского руководства была однозначной – никаких шагов навстречу немцам. В телеграмме, отправленной Астахову 28 июля, Молотов был краток: «Ограничившись выслушиванием заявлений Шнурре и обещанием, что передадите их в Москву, Вы поступили правильно».

Каковы же были побудительные мотивы немцев? 30 июля 1939 г. статс-секретарь германского Министерства иностранных дел Эрнст фон Вайцзеккер записал в своем дневнике: «Этим летом решение о войне и мире хотят у нас поставить в зависимость от того, приведут ли неоконченные переговоры в Москве к вступлению России в коалицию западных держав. Если этого не случится, то депрессия у них будет настолько большой, что мы сможем позволить себе в отношении Польши все, что угодно». Таким образом, немцы также рассчитывали на психологический эффект, а не на наличие или отсутствие военной силы СССР на весах войны и мира как таковой. Однако на тот момент ответом Астахова и Молотова было гробовое молчание. Сам Вайцзеккер тогда оценивал перспективы демарша немецкой дипломатии как весьма туманные. От Советского Союза немцам требовалось простое бездействие. Причем в качестве «бонуса» они могли договориться об урегулировании отношений с Японией через связанную с ней «антикоминтерновским пактом» Германию.

Так или иначе, пока еще формальные шаги навстречу военному соглашению СССР и западных союзников были сделаны. Британская и французская военные миссии довольно долго «укладывали чемоданы». Только 5 августа они, наконец, отправились в Советский Союз на старом товаро-пассажирском пароходе «Сити оф Экзетер» («City of Exeter»). Путешествие до Ленинграда заняло почти неделю. Переговоры в Москве явно рассматривались союзниками как вспомогательная мера, ради которой жалко было рисковать даже одним крейсером. Начавшаяся вскоре Вторая мировая война стоила Королевскому флоту многих потопленных крейсеров всех типов. Впрочем, отнюдь не долгое ожидание стало причиной неудачи англо-франко-советских переговоров. Хотя именно 11 августа, в день приезда британцев и французов в Москву, полпреду Астахову в Берлине было дано указание ответить согласием на ведение с немцами пока еще экономических переговоров. Самым большим разочарованием стали сами переговоры. Дело было даже не в полномочиях и не в составе делегаций. Руководитель британской военной миссии адмирал Реджинальд Дракс прямо сказал уже в первый день переговоров 12 августа: «У нас, конечно, имеется план, но разработанный в общих чертах; так как выезд миссии был поспешный, точно выработанного плана не имеется». Советская сторона подготовила развернутый военный план действий уже 4 августа.

На следующий день, 13 августа, прозвучало еще более убийственное признание. Глава французской военной миссии генерал Жозеф Думенк ответил на вопрос о военных планах в отношении Польши: «Лично мне не известны точные цифры войск, какие должна выставить Польша. Все, что я знаю, это то, что главнокомандующий польской армии обязан оказать нам помощь всеми имеющимися у него силами». Далее Думенк закрыл эту тему и перешел к следующему вопросу. Так советская военная миссия получила признание союзников о том, что и в случае Польши четких планов взаимодействия нет. При этом соглашение британцев и французов с поляками существовало уже достаточно давно. Как должны были быть сформулированы военные соглашения, советскому руководству объяснять было не надо. Примеры достались еще от Российской империи. Так, в протоколе совещания начальников штабов России и Франции, генералов Я. Г. Жилинского и Огюста Дюбайля, в августе 1911 г. говорилось: «Оба начальника Генеральных штабов объявляют с обоюдного согласия, что слова «оборонительная война» не могут быть поняты в том смысле, что «война будет вестись оборонительно». Они, наоборот, утверждают, что для русских и французских армий является безусловной необходимостью предпринять энергичное наступление и насколько возможно одновременное». Более того, вполне определенно указывались сроки перехода в наступление: «Французская армия на 12-й день мобилизации уже будет готова предпринять наступление против Германии с помощью английской армии на их левом крыле». Ничего подобного на переговорах в Москве ни Драксом, ни Думенком предложено не было.

Следует сказать несколько слов о «войне на два фронта», которая якобы сама по себе, без дополнительных условий, обеспечивала поражение Третьего рейха. При этом забывается, что два фронта разделены пространственно и переброски войск между ними практически исключены. В то же время воюющая на два фронта, а следовательно, занимающая центральное положение держава может перебрасывать свои войска по внутренним линиям. Все это делает результат абстрактной войны на два фронта отнюдь не очевидным. К примеру, по крайней мере в двух войнах – 1967 и 1973 гг. – противники Израиля обеспечили ему два фронта, что не помешало израильтянам последовательно громить своих врагов, умело маневрируя между Синаем и Голанскими высотами. Более того, коалиционная стратегия арабских армий вынуждала их наступать даже в невыгодных условиях.

Глава советской военной миссии народный комиссар обороны К. Е. Ворошилов, а тем более начальник Генерального штаба Б. М. Шапошников прекрасно понимали, что с таким состоянием дел в области военного планирования, какое в ходе переговоров обнаружилось у союзников, война на два фронта вовсе не гарантирует успеха коалиции. На этом этапе переговоры можно было бы и заканчивать. Но советская сторона предприняла попытку добиться соглашения о коридорах через Польшу для пропуска войск, поскольку границы между Германией и СССР в тот момент не существовало. Коридоры запрашивались далеко на периферии Польши – так называемый «Виленский коридор» на северо-востоке и коридор через Галицию на юго-востоке. «Виленский коридор» проходил даже не по исконным польским землям, поскольку Вильно (до 1919 г. и после 1939-го – Вильнюс) – столица Литвы. Эта бывшая территория Российской империи была захвачена Польшей в «смутное время» Гражданской войны. Однако даже предложение советской стороны пройти по «Виленскому коридору» и ударить по известной своими сильными укреплениями Восточной Пруссии не вызвало понимания у западных союзников. Хотя предложение советской стороны было достаточно весомым и серьезным. В 1914 г. в борьбе за Восточную Пруссию погибла восьмидесятитысячная армия генерала А. В. Самсонова. Тем самым СССР фактически обещал заплатить за общее дело разгрома Германии немалую цену кровью.

Инициатива последнего даже не шага, а прыжка к пакту Молотова – Риббентропа принадлежала немцам. Резкий толчок развитию событий дала адресованная лично Сталину телеграмма Гитлера, переданная 21 августа. Фюрер прямо заявил, что «является целесообразным не терять времени. Поэтому я предлагаю Вам принять моего министра иностранных дел во вторник, 22 августа, но не позднее среды, 23 августа. Он имеет всеобъемлющие и неограниченные полномочия». Ответ из Москвы последовал по дипломатическим меркам молниеносно – через два часа. Сталин ответил: «Советское правительство поручило мне сообщить Вам, что оно согласно на приезд в Москву господина Риббентропа 23 августа». Прибытие в Москву немецкой делегации советское руководство попробовало использовать в последней попытке реанимировать переговоры с западными военными миссиями. Видимо, еще теплилась надежда на то, что план действий у союзников есть, но его скрывают от советской стороны. Однако эти надежды быстро развеялись как дым. Наркому обороны К. Е. Ворошилову лишь осталось выразить сожаление о неудаче переговоров. При этом условия приема военных миссий и германской делегации существенно различались. Почти полсотни человек свиты министра иностранных дел Третьего рейха с трудом разместились в бывшем посольстве Австрии, доставшемся немецким дипломатам «по наследству», после аншлюса 1938 г. Напротив, англо-французскую делегацию поселили в одной из лучших московских гостиниц.

Еще одной черточкой, характеризующей отношение Сталина к договору с Германией, стала процедура его подписания. Договор подписали в том же кабинете, в котором шли переговоры. Никакой пышной церемонии не было. Следует сказать, что текст договора о ненападении в целом соответствовал предложенному советской стороной варианту. Секретный дополнительный протокол был предложен немецкой стороной. Вообще говоря, в первый раз слова о дополнительном протоколе появились в ходе немецкого зондажа еще в июле 1939 г. Тогда он предлагался как дополнение к экономическому соглашению. В секретном дополнительном протоколе в сферу интересов Советского Союза относились прибалтийские государства и Бессарабия, по поводу которой было сказано: «С советской стороны подчеркивается интерес СССР к Бессарабии. С германской стороны заявляется о ее полной политической незаинтересованности в этих областях». В соответствии с этими договоренностями летом 1940 г. последовал захват Красной армией Бессарабии. Немцы лишь просили в случае вооруженного столкновения не бомбить румынские нефтепромыслы. Однако до этого дело не дошло, поскольку правительство Румынии согласилось на требования СССР, и с 28 июня по 3 июля советские войска заняли Бессарабию и Буковину. Еще менее шумно прошел ввод войск в Прибалтику, где часть латышских, литовских и эстонских дивизий даже стали соединениями Красной армии.

Гитлер рассчитывал, что сообщение о подписании пакта в Москве заставит западные державы отступить. На следующий день после триумфального возвращения фон Риббентропа в Берлин фюрер отдал приказ на наступление на Польшу. Пушки новой войны должны были загреметь утром следующего дня, 26 августа. Колесики немецкой военной машины завертелись в нарастающем темпе. Абверкоманда доктора Херцнера получила задание заранее захватить Яблунковский перевал и не допустить взрыва тоннеля на дороге в Краков. Немецкие диверсанты просочились в горы сразу после получения в штабах приказа о наступлении. Однако, вопреки ожиданиям германской верхушки, позиция Великобритании и Франции осталась незыблемой. Более того, в тот же час, когда Гитлер привел в движение свои войска, Галифаксом и польским послом Рачиньским в Лондоне было подписано соглашение о военной взаимопомощи. Первым отступил Муссолини. Получив известия из Лондона, дуче официально объявил о своем отказе участвовать в войне. Обескураженный фюрер отменил приказ о нападении на Польшу уже в 20 часов 30 минут того же дня. Однако злосчастная абверкоманда в горах «стоп-приказа» уже не получила. Рано утром 26 августа диверсионный отряд выполнил задание – захватил перевал, охрана тоннеля была заперта в железнодорожном пакгаузе. К вечеру, не дождавшись прибытия частей вермахта, Херцнер и его люди были вынуждены уйти в горы. Если бы эта вылазка немецких диверсантов стала широко известной, то Вторая мировая война могла начаться совсем по-другому.

Собственно, утверждения о том, что пакт Молотова – Риббентропа стал спусковым крючком Второй мировой, должны были начинаться на этом эпизоде и на нем же заканчиваться, поскольку никакого изменения позиций главных действующих лиц не произошло. Из Лондона Берлину четко указывалось, что платой за вторжение в Польшу будет война с Великобританией и Францией. Гитлер услышал это предупреждение, отменив свой приказ. Вновь начался замысловатый дипломатический танец с обменом меморандумами, нотами, заявлениями и дипломатическими встречами. Однако решение фюрером было уже принято. В ходе обсуждения плана войны с Польшей в Оберзальцберге еще 22 августа он говорил: «Англия и Франция примут контрмеры, и это следует выдержать. Развертывание войск на Западе начинается». К войне на два фронта Гитлер был готов. Ситуация вернулась на исходные позиции апреля 1939 г., когда германским Генеральным штабом были подготовлены документы по плану «Вайс» («Weiß») – вторжению в Польшу. Потерпела крах как попытка Германии шокировать союзников пактом с СССР, так и попытка британцев и французов напугать Гитлера декларативным союзническим соглашением со Сталиным без обязательств. Трудно сказать, готовы ли были союзники к полноценному военному союзу с Советским Союзом. Ответ, пожалуй, будет отрицательным. Главную роль здесь играла их недооценка военного потенциала СССР. Заключение пакта не было вынужденной мерой и с советской стороны, поскольку непосредственная военная угроза со стороны Третьего рейха в августе – сентябре 1939 г. еще отсутствовала.

Соглашение с Советским Союзом как Германией, так и Великобританией и Францией расценивалось как вспомогательное средство в проводимой ими политике. «Разменная карта», может быть, слишком сильное выражение, но реальное положение дел недалеко отстояло от этой хлесткой фразы. Считалось, что сам факт достижения самых общих договоренностей со Сталиным произведет нужное впечатление и воздействие на другую сторону. В одном случае это было соглашение о невмешательстве (пакт Молотова – Риббентропа), в другом – союзнический договор или хотя бы односторонние гарантии. Практическое воплощение в жизнь военного соглашения с СССР с целью обуздания агрессора всерьез не рассматривалось. Одной группе противоборствующих государств (Италии и Германии) военный союз со Сталиным был просто не нужен, вторая (Великобритания и Франция) не была заинтересована в строго оговоренных обязательствах на военном поприще. Баланс сил в Европе пакт Молотова – Риббентропа не изменил. Военные реалии были таковы, что разгром Польши Третьим рейхом был предопределен. Если бы у союзников был четкий и реалистичный план действий на случай войны, а не только замысловатая система запугивания противника, то польское государство могло сохраниться. Впрочем, если бы детализированный план войны все же присутствовал, то и соглашение с СССР так или иначе состоялось бы.

Ошибкой Великобритании и Франции было нежелание рассматривать ситуацию «от войны». Именно это предопределило развитие событий как за столом переговоров в августе, так и на поле боя в сентябре 1939 г. Советский Союз, напротив, с самого начала отстаивал позицию «от войны», но не был услышан. В итоге Сталин оказался перед выбором условий вступления в мировую войну. Для Москвы пакт Молотова – Риббентропа в военном отношении стал тем же, чем для Лондона был Мюнхенский договор – минимум годичной паузой на подготовку страны к войне. В любом случае рассматривать этот документ как поворотный пункт европейской политики накануне Второй мировой нельзя, поскольку он определял лишь условия и сроки вступления в войну самого СССР. Все прочие события развивались именно так, как их определяли правительства остальных ведущих европейских держав.

Заключая договор с Гитлером, Сталин никак не мог предвидеть, что будущая Большая война пойдет по совсем иному сценарию, чем он предполагал. Советский лидер, например, совсем не ожидал, что в мае 1940 г. случится катастрофа Дюнкерка и Франция, которая в Первую мировую почти четыре года успешно держала Западный фронт, капитулирует перед Гитлером всего через полтора месяца после начала активной фазы боевых действий. Конечно, пакт Молотова – Риббентропа был циничной сделкой с дьяволом ради интересов нашей страны. Однако дальнейший ход событий показал, что эта сделка для нас все-таки была оправданной.

В разгоревшейся 1 сентября 1939 г. Второй мировой войне очень быстро вскрылись те пробелы в планировании, которые обнаружились еще на переговорах в Москве. Осмысленной коалиционной стратегии, четкого плана действий у западных союзников и Польши просто не существовало. Более того, было потрачено время на совершенно бесполезный ультиматум Гитлеру. Война Германии была объявлена Великобританией и Францией только 3 сентября. Импровизированное наступление французской армии в Сааре уже ни на что повлиять не могло. Даже применение авиации было ограниченным. Страх бомбардировок, оказавший негативное влияние на решения Чемберлена в 1938 г., еще присутствовал, поэтому британцы не спешили бросать в бой свои Королевские ВВС – они могли пригодиться им самим для защиты метрополии. Все это сделало коллапс Польши столь стремительным, что Польская кампания вермахта получила впоследствии название «рождение блицкрига». Рецепт успеха был достаточно прост: против Польши были сосредоточены превосходящие силы немецких войск, а на Западном фронте оставлен лишь относительно слабый заслон.

Ни пакт Молотова – Риббентропа, ни даже секретный дополнительный протокол к нему не накладывали на Советский Союз никаких обязательств, касающихся вторжения в Польшу с целью помощи немецким войскам. Сроки вступления войск в районы к востоку от советско-германской демаркационной линии также никак не оговаривались. Секретный дополнительный протокол вообще не содержал никаких уточнений относительно необходимости использовать вооруженные силы. Когда 8 сентября последовало сообщение о выходе танков вермахта к Варшаве, на следующий день командованием Красной армии были подготовлены приказы войскам Белорусского и Киевского военных округов «к исходу 11 сентября 1939 г. скрытно сосредоточить и быть готовым к решительному наступлению с целью молниеносным ударом разгромить противостоящие войска противника». Однако сообщение о захвате польской столицы оказалось преждевременным. В этих условиях ввод войск в «сферу влияния» СССР был отложен.

Советское руководство терпеливо ждало финала драмы. 6 сентября правительство Польши перебралось из Варшавы в Люблин, оттуда 9 сентября оно выехало в Кременец, а 13 сентября – в Залещики, город у границы с Румынией. В ночь на 18 сентября польское правительство покинуло пределы своей страны. Впрочем, с точки зрения принятия советской стороной решения о вводе войск конкретная дата перехода польским правительством границы с Румынией значения не имеет. Части Красной армии получили приказ о наступлении еще 14 сентября. Однако немцы уже продвинулись далеко на восток, вышли к Бресту и Львову. В 4 часа 20 минут утра 15 сентября Военный совет Белорусского фронта издал боевой приказ № 01, в котором говорилось, что «белорусский, украинский и польский народы истекают кровью <…> Армии Белорусского фронта с рассветом 17 сентября 1939 г. переходят в наступление с задачей – содействовать восставшим рабочим и крестьянам Белоруссии и Польши в свержении ига помещиков и капиталистов и не допустить захвата территории Западной Белоруссии Германией. Ближайшая задача фронта – уничтожать и пленить вооруженные силы Польши, действующие восточнее литовской границы и линии Гродно – Кобрин».

17 сентября Красная армия вступила на территорию Западной Украины и Западной Белоруссии. Ни о каком ударе в спину уже не было речи. Польская армия была разгромлена, и даже без советского вторжения она в лучшем случае продержалась бы неделю. Сопротивления продвигающимся на запад советским танковым бригадам и стрелковым дивизиям практически не оказывалось. После нескольких дней маршей и вялых стычек с деморализованными частями Войска польского Красная армия вошла в соприкосновение с дивизиями вермахта. В Бресте состоялся даже торжественный вывод немецких войск и передача города советским войскам, в котором участвовали подразделения 29-й танковой бригады комбрига С. М. Кривошеина. Под контроль СССР перешла территория площадью 196 тысяч квадратных километров (50,4 % территории Польши) с населением около 13 миллионов человек, практически полностью находящаяся в границах так называемой линии Керзона, рекомендованной Антантой в качестве восточной границы Польши в 1918 г. Территория Виленского края вместе с Вильно была передана Литве согласно «Договору о передаче Литовской Республике города Вильно и Виленской области и о взаимопомощи между Советским Союзом и Литвой», подписанному 10 октября 1939 г. В ноябре 39-го территории Западной Украины и Западной Белоруссии, после организованного при участии советской стороны «народного волеизъявления», были «воссоединены» с Украинской и Белорусской Советскими Социалистическими Республиками.

Реакция Запада на вступление Красной армии в Польшу была достаточно осторожной. Когда польский посол Рачиньский обратился к Галифаксу с вопросом, почему Великобритания не объявит войну Советскому Союзу в соответствии с польско-английским договором, тот ответил: «Что касается советской агрессии, мы свободны в принятии нашего собственного решения и решить, объявить ли войну СССР или нет». В меморандуме для военного кабинета, подготовленном Уинстоном Черчиллем 25 сентября, указывалось: «Хотя русские повинны в грубейшем вероломстве во время недавних переговоров, однако требование маршала Ворошилова, в соответствии с которым русские армии, если бы они были союзниками Польши, должны были бы занять Вильнюс и Львов, было вполне целесообразным военным требованием. Его отвергла Польша, доводы которой, несмотря на всю их естественность, нельзя считать удовлетворительными в свете настоящих событий. В результате Россия заняла, как враг Польши, те же самые позиции, какие она могла бы занять как весьма сомнительный и подозреваемый друг. Разница фактически не так велика, как могло показаться. Русские мобилизовали очень большие силы и показали, что они в состоянии быстро и далеко продвинуться от своих довоенных позиций. Сейчас они граничат с Германией, и последняя совершенно лишена возможности обнажить Восточный фронт. Для наблюдения за ним придется оставить крупную германскую армию. Насколько мне известно, генерал Гамелен определяет ее численность по меньшей мере в 20 дивизий, но их вполне может быть 25, и даже больше. Поэтому Восточный фронт потенциально существует».

В конце июля – начале августа 1939 г. разгорелся пограничный конфликт между Советским Союзом и Японией в районе озера Хасан в Приморском крае. Основной причиной конфликта была неопределенность линии границы в практически безориентирной пустынно-степной местности на востоке Монголии между Монгольской Народной Республикой и марионеточным государством Маньчжоу-Го, образованном японской военной администрацией на оккупированной территории Маньчжурии. Командование японской Квантунской армии и правительство Маньчжоу-Го считали, что линия границы проходит по реке Халхин-Гол. В свою очередь, монгольское руководство исходило из начертания границы восточнее реки, к востоку от небольшой деревни Номонган. Разночтения приводили к пограничным стычкам, которые начались задолго до 39-го года. Ни та, ни другая сторона не была настроена решить проблему границы дипломатическим путем.

Две захваченные японцами высоты были отбиты войсками Дальневосточного фронта под командованием В. К. Блюхера. Однако по мнению штаба японской армии Советский Союз не сумел показать на Хасане ни тактических новинок, ни искусства в развертывании войск, что подтверждало мнение разведки Квантунской армии о том, что чистки очень неблагоприятно сказались на боеспособности Красной армии. Как следствие, в начале 1939 г. штаб Квантунской армии принял более агрессивные правила применения вооруженной силы, направленные на сокрушение любых попыток СССР проникнуть на маньчжурскую территорию. В итоге в мае 1939-го цепочка пограничных инцидентов переросла в боевые действия с участием частей регулярной армии сторон и советских войск (у Монголии с 1936 г. был договор с СССР о взаимопомощи).

С середины мая на Халхин-Голе развернулись бои с использованием бронетехники, артиллерии и авиации. Правда, численность вовлеченных в боевые действия войск на тот момент не превышала нескольких тысяч человек. Решительного результата ни одной из сторон добиться не удалось, однако японская авиация быстро и уверенно завоевала господство в воздухе. Японские пилоты-истребители обладали опытом в воздушных боях в Китае, и советские летчики в Монголии не могли им противостоять на равных.

Неоднозначные результаты первых боев заставили советское руководство принимать срочные меры. Уже 29 мая из Москвы самолетами в район конфликта отправились лучшие авиаспециалисты и опытные летчики (в том числе 11 Героев Советского Союза) во главе с начальником ВВС Красной армии комкором Я. В. Смушкевичем. Также на Халхин-Гол был направлен Г. К. Жуков. Первоначально он направлялся в качестве наблюдателя, но уже в начале июня занял место командира 57-го особого корпуса. Вскоре корпус был переименован в 1-ю армейскую группу.

В середине июня 1939 г. японское командование спланировало наступательную операцию с целью разгрома советских и монгольских войск. План предусматривал переправу через реку и выход по западному берегу в тыл монголо-советской группировке на восточном берегу Халхин-Гола. Предполагалось, что для реализации этого плана достаточно будет одной усиленной танками и артиллерией дивизии. Общее руководство операцией поручалось генералу Комацубаре.

В течение июня стороны накапливали силы и вели воздушную войну. К началу июля советские ВВС завоевали качественное и количественное превосходство в воздухе, доведя свою авиационную группировку до 280 самолетов, в основном новых типов. Японские ВВС на Халхин-Голе к началу боев насчитывали около 100–110 машин.

Японское наступление началось 1 июля 1939 г. с захвата господствующих высот примерно в 20 километрах к северу от занимаемого советскими и монгольскими войсками плацдарма. 2 июля были захвачены переправа через реку Халхин-Гол и высоты Баин-Цаган на ее западном берегу. Однако переправочные средства японцев не позволили им переправить танки, и последние участвовали только в сковывающих атаках на советско-монгольский плацдарм. Тем не менее наступление в тыл главным силам 57-го корпуса могло привести к самой настоящей катастрофе. Реакция Г. К. Жукова была незамедлительной – высоты Баин-Цаган были атакованы танками. Контрудар готовился в большой спешке, танки и бронеавтомобили вступали в бой с ходу, без предварительной подготовки и поддержки пехоты. Однако обстановка требовала нанести удар по японцам как можно скорее. В итоге из 133 танков и 59 бронемашин, задействованных в контрударе, было потеряно 77 танков и 37 бронемашин. Несмотря на потери, наступление противника застопорилось: японская пехота не успела выйти в тыл советским войскам на восточном берегу Халхин-Гола. Вскоре японцы были вынуждены эвакуировать свой плацдарм под ударами танков и артиллерии.

Потерпев неудачу в обходном маневре, японское командование предприняло несколько попыток выбить советско-монгольские войска с восточного берега Халхин-Гола лобовыми ударами. Теперь ставка была сделана на артиллерию. Также в этот период усилились японские ВВС в районе конфликта, их численность возросла до 150 машин. Особенно сильными были атаки 23–25 июля, когда по советским позициям было выпущено 25 тысяч снарядов. Однако ответный огонь советской артиллерии был даже более интенсивным, и все атаки японской пехоты успеха не имели. Потеряв в боях с конца мая по 25 июля свыше 5 тысяч человек убитыми и ранеными, японские войска перешли к обороне. В свою очередь, советское наступление, предпринятое в начале августа, также успеха не имело. В последующие дни обе стороны накапливали силы и готовились к новым наступательным действиям.

К 20 августа 1939 г. войска 1-й армейской группы насчитывали около 50 тысяч человек, 530 самолетов, 438 танков и 385 бронеавтомобилей. Японские войска на Халхин-Голе на тот момент насчитывали около 30 тысяч человек, объединенных управлением 6-й армии. Поддержку с воздуха им обеспечивало около 200 самолетов. Японское наступление было назначено на 24 августа. На этот раз предполагалось обойти и смять правый фланг советско-монгольских войск и прижать их к болотистой реке Хайластын-Гол, притоку Халхин-Гола.

Однако этим планам не суждено было реализоваться. В 6 часов 15 минут утра 20 августа 1939 г. по позициям японцев был нанесен мощный удар советской артиллерии и авиации, а в 9 часов началась атака пехоты по всему фронту. Замысел советского наступления представлял собой «классические канны» – так в военной науке называют операцию на окружение со сковыванием противника в центре и ударами на флангах по сходящимся направлениям. С этой целью основная масса танков и бронемашин была сосредоточена на флангах, в северной и южной группировках советских войск.

«Изюминкой» подготовленной Жуковым операции была быстрота сосредоточения ударных группировок. И северная, и южная ударные группировки переправились на западный берег Халхин-Гола только в ночь на 19 августа. Тем самым была обеспечена внезапность удара утром 20 августа. До 19 августа на восточном берегу реки находились только хорошо знакомые японцам по июльским боям стрелковые части и монгольская конница.

Советское наступление действительно оказалось абсолютно неожиданным для японцев. Их разведка полагала, что атаками в начале августа наступления советской стороны ограничатся. Японские аналитики также отказывались верить в возможность снабжения крупной группировки войск в столь удаленном районе. Однако командованию 1-й армейской группы удалось решить все проблемы снабжения войск для крупной наступательной операции. Наступление танков и пехоты развивалось стремительно. Уже к вечеру 23 августа окружение японской группировки было завершено. Бои с окруженными японскими частями продолжались до конца августа 1939 г., а к 31 августа их сопротивление было окончательно сломлено.

Перемирие было объявлено 16 сентября 1939 г. Считается, что память о поражении на Халхин-Голе стала одним из факторов, помешавших Японии вступить в войну с Советским Союзом на стороне Третьего рейха в 1941 г. Для СССР этот конфликт был войной ограниченных масштабов, для победы в которой большая страна задействовала немалые ресурсы. На Халхин-Гол направили лучших летчиков, самолеты, большое количество боеприпасов всех типов. Все это позволило добиться впечатляющего успеха. Однако в грядущей Великой Отечественной войне ни одна советская армия на фронте не могла рассчитывать на такое внимание, какое было уделено 1-й армейской группе на Халхин-Голе.

В конце 1939 г. начался вооруженный конфликт между Советским Союзом и Финляндией, известный также как «зимняя война». Конфликт возник после провала переговоров об изменении границы двух государств, начатых еще в 1938-м. Москва предлагала Хельсинки обмен территорий на Карельском перешейке на подступах к Ленинграду на обширные пространства Карелии и возмещение стоимости оставляемой финскими гражданами собственности. Финляндию этот территориальный обмен не устраивал, в том числе из-за потери строившихся в 1920–1930 гг. на Карельском перешейке между Финским заливом и Ладожским озером укреплений так называемой линии Маннергейма, предназначенной для сдерживания возможного вторжения со стороны советского соседа. При этом сам фельдмаршал Карл Густав Эмиль Маннергейм отзывался о ней в весьма сдержанных тонах: «Ее образовывали только редкие долговременные пулеметные гнезда да два десятка выстроенных по моему предложению новых дотов, между которыми были проложены траншеи. Эту позицию народ и назвал линией Маннергейма. Ее прочность явилась результатом стойкости и мужества наших солдат, а никак не результатом крепости сооружений».

Переговоры зашли в тупик, и 30 ноября 1939 г. Красная армия вступила на территорию Финляндии. В свою очередь, финские вооруженные силы уже успели отмобилизоваться и были почти полностью готовы к отражению агрессии. Советские войска вели наступление на нескольких направлениях: на Карельском перешейке, в пространстве между Ладожским и Онежским озерами, в Карелии и на Севере. По всему фронту 425 тысячам бойцов Красной армии противостояло 265 тысяч финских военнослужащих. Несмотря на массированное использование бронетехники, штурм линии Маннергейма в декабре потерпел неудачу. Причиной этого стали плохое взаимодействие родов войск Красной армии и неподготовленность бойцов к штурмовым действиям в атаках финских ДОТов – долговременных огневых точек. Многочисленные советские легкие танки с тонкой броней несли большие потери от огня противотанковой артиллерии противника. Вместе с тем танковые атаки финнов и их попытка контрнаступления провалились.

Если на Карельском перешейке Красная армия потерпела неудачу, то в пространстве между Ладожским и Онежским озерами и в Карелии наступление обернулось рядом катастроф. Пользуясь пассивностью командиров частей и недостаточным вниманием к защите тыловых коммуникаций, финны с помощью лыжных отрядов перехватили линии снабжения нескольких советских дивизий и фактически окружили их. Наступившие в январе 1940 г. жестокие морозы усугубили трагедию окруженных и привели к большим потерям. Лейтенант М. И. Лукинов вспоминал: «Мы стали подходить непосредственно к фронту. Первое, что нас поразило, – это неубранные замерзшие трупы наших солдат и офицеров, уже запорошенные снегом. Они лежали там, где их застала смерть, в самых разных позах». Фотографии многочисленных трофеев, доставшихся финским войскам, обошли страницы мировой прессы и нанесли большой урон репутации Красной армии. Впоследствии негативный опыт войны с Финляндией заставил советское военное руководство обратить более серьезное внимание на вопросы боевой подготовки войск и ведения боевых действий в зимних условиях.

Оперативная пауза в период сильных морозов в январе 1940-го была использована советским командованием для накопления сил, разведки укреплений линии Маннергейма и разрушения ее укреплений огнем артиллерии большой мощности. Приведение к молчанию большинства ДОТов, преграждавших дороги в глубь Карельского перешейка, позволило Красной армии 11 февраля начать новое наступление, которое завершилось прорывом линии Маннергейма на выборгском и кексгольмском направлениях. Потеря линии укреплений и истощение резервов заставило правительство Финляндии пойти на переговоры с руководством Советского Союза. 12 марта в Москве был подписан мирный договор, согласно которому боевые действия на советско-финском фронте прекращались на следующий день в ровно в полдень по московскому времени. Доброволец Г. В. Прусаков вспоминал: «По подразделениям, по цепочкам, по личному составу была команда – в 12 часов 13 марта должен быть прекращен огонь. И утром такая канонада была – как с нашей, так и с финской стороны! Лупили как могли. В 12 часов – муха пролети, слышно было бы. Ни одного выстрела. Мертвая тишина. Даже не верится, что так могло быть».

По мирному договору Советскому Союзу отходили территории на Карельском перешейке со вторым по величине городом Финляндии – Выборгом – и ряд островов в Финском заливе. Также СССР получал в аренду на тридцать лет военно-морскую базу в Ханко. 430 тысяч финнов были вынуждены оставить свои дома и переселиться в глубь страны. Когда накануне подписания договора глава финской делегации Юхо Кусти Паасикиви завел речь о компенсации за передаваемую территорию, Молотов, вспомнив, что по Ништадтскому миру 1721 г. Россия заплатила Швеции два миллиона серебряных талеров, ответил: «Пишите письмо Петру Великому. Если он прикажет, то мы заплатим компенсацию».

Безвозвратные потери Красной армии в Советско-финской войне составили почти 127 тысяч человек. Финны потеряли убитыми и пропавшими без вести в пять с половиной раз меньше – около 23 тысяч солдат. Не менее сильным был и удар по престижу Советского Союза на международной арене. Как отмечал известный немецкий военный историк, бывший генерал вермахта Курт фон Типпельскирх, «во всем мире сложилось неблагоприятное мнение относительно боеспособности Красной армии. Несомненно, впоследствии это оказало значительное влияние на решение Гитлера (напасть на Советский Союз. – Прим. авт.)».

Первым шагом руководства Советского Союза сразу по окончании войны с Финляндией стало реформирование структуры Красной армии. Размер советских вооруженных сил вырос с полутора миллионов человек в августе 1939 г. до 5 миллионов к июню 41-го. Приграничные дивизии содержались в штате, составлявшем примерно 70 % от численности военного времени, а дивизии в глубине страны – около 30 % от штата военного времени. В танковых войсках от бригад 1930-х гг. перешли к более сбалансированным соединениям – дивизиям, объединявшим в единое целое танки, моторизованную пехоту и артиллерию. Правда, в этом процессе не обошлось без перегибов: весной 41-го из стрелковых дивизий и корпусов изъяли легкие танки поддержки пехоты, тем самым оставив их без штатных танковых частей и породив массу формально механизированных, но неспособных к самостоятельным действиям соединений. 5 мая на выступлении перед выпускниками военных училищ Сталин с гордостью говорил: «Раньше существовало 120 дивизий в Красной армии. Теперь у нас в составе армии 300 дивизий. Из общего числа дивизий третья часть – механизированные дивизии».

Другим важным шагом советского правительства в рамках реформирования армии была модернизация военной промышленности. В 1930-е гг. СССР строил свою оборонную промышленность практически с нуля и крайне нуждался в новых станках, материалах и технологиях. Однако из-за войны с Финляндией Страна Советов оказалась в международной изоляции, и только торгово-экономическое сотрудничество с Германией позволило приобрести крайне необходимые материалы, оборудование и технологии, недоступные в то время на других рынках, в обмен на поставки некоторых видов сырья. Закупленные у немцев оборудование и новейшие образцы вооружения способствовали интенсивному развитию советской военной промышленности. К примеру, самая массовая противотанковая пушка Красной армии, знаменитая «сорокапятка», была усовершенствованным отечественными конструкторами орудием фирмы «Рейнметалл-Борзиг» («Rheinmetall-Borsig» AG). Авиационный двигатель М-17 являлся не чем иным, как лицензионным авиадвигателем BMW VI, 203-миллиметровые снаряды на головы солдат рвущейся к Ленинграду немецкой группы армий «Север» обрушивал тяжелый крейсер («карманный линкор») «Петропавловск» – бывший «Лютцов» («Lützow»), заложенный в 1937 г. на верфи в Бремене и в феврале 1940-го купленный у Третьего рейха. Немецкие станки использовались при производстве новейших советских средних танков Т-34—76.

Приоритетной областью расхода советских бюджетных средств стала авиапромышленность. В 1940 г. ассигнования на ее развитие составили 40 % от всего военного бюджета СССР. Уже к осени советские авиазаводы, перейдя на режим работы военного времени, перескочили «немецкий рубеж» – 25 самолетов в день – и выпускали до 70—100 самолетов в сутки. Аналогичные процессы шли и в других отраслях. 1940 г. стал знаковым в перевооружении танковых войск, вместо танков с противопульной броней и батальонными (серии БТ, Т-26) или полковыми (Т-28) пушками в производство пошли танки с противоснарядным бронированием и пушками дивизионного класса (средний Т-34—76 и тяжелые КВ-1 и КВ-2). Зима 1941-го стала финалом в выпуске артиллерийских систем, доставшихся Советскому Союзу в наследство от Российской империи, – 122- и 152-миллиметровых гаубиц, созданных еще до Первой мировой войны и модернизированных в начале 30-х гг. Их место на конвейерах заняли орудия образца 1938 г. Опыт «зимней войны» с Финляндией заставил советское военное руководство пересмотреть свои взгляды на пистолеты-пулеметы как дорогое оружие сомнительной эффективности. Было восстановлено свернутое в 1939 г. производство 7,62-миллиметровых пистолетов-пулеметов конструкции В. А. Дегтярева, и к июню 1941-го в дивизиях приграничных армий их количество исчислялось уже сотнями штук, тем самым вплотную приближаясь к штату дивизий вермахта – один пистолет-пулемет на вооружении командира отделения пехотинцев. Также на вооружении советских войск состояла самозарядная винтовка СВТ – оружие, не имевшее аналогов в немецкой армии. В то же время в перевооружении Красной армии были и слабые места. К примеру, производство технологически сложных зенитных автоматических пушек калибра 37 миллиметров, являвшихся незаменимым средством борьбы с авиацией противника, промышленность СССР освоила только в 1939–1940 гг.

Напротив, немцы смогли полностью модернизировать артиллерию своей армии в 1920–1930 гг. Формальные ограничения, наложенные Версальским договором, обходились ими весьма бесхитростным образом – орудию присваивался индекс, говорящий о том, что оно разработано в 1918 г. Иногда это приводит к ошибочным утверждениям, что вермахт вооружался орудиями эпохи Первой мировой войны. В действительности основа дивизионной артиллерии немцев – 10,5-сантиметровая легкая полевая гаубица leFH 18 – была разработана на «Рейнметалле» в 1929–1930 гг. и начала службу в 1935 г. Полковое орудие 7,5-сантиметровое leichtes InfanterieGeschutz 18, или, сокращенно, 7,5-см lelG 18, было разработано сразу после войны и пошло в серию в 1927 г. 10-сантиметровая Kannone 18 была разработана в 1926–1930 гг. и поступила в войска в 1933–1934 гг.

Сравнивая возможности техники противоборствующих сторон, всегда нужно помнить, что в 1941 г. Советский Союз вступил в схватку с промышленно развитой европейской державой, обладавшей, ко всему прочему, опытом войны с такими же промышленно развитыми государствами Европы в ходе Первой мировой. В Германии в 1940 г. было 125 тысяч металлорежущих станков, а в СССР – только 58 тысяч, более чем вдвое меньше. Это, безусловно, оказывало влияние на количество выпускаемых на советских заводах артиллерийских орудий.

Выпускавшиеся новые танки Т-34 и КВ имели серьезные механические и конструктивные проблемы. По результатам испытаний «тридцатьчетверки» осенью 1940 г. были сделаны следующие неутешительные выводы: «В представленном на испытания виде танк Т-34 не удовлетворяет современным требованиям к данному классу танков по следующим причинам: а) огневая мощь танка не может быть использована полностью вследствие непригодности приборов наблюдения, дефектов вооружения и оптики, тесноты боевого отделения и неудобства пользования боеукладкой; б) при достаточном запасе мощности двигателя и максимальной скорости динамическая характеристика танка подобрана неудачно, что снижает скоростные показатели и проходимость танка; в) тактическое использование танка в отрыве от ремонтных баз невозможно вследствие ненадежности основных узлов – главного фрикциона и ходовой части».

Проблемами с качеством изготовления смотровых приборов и главным фрикционом недостатки Т-34—76 отнюдь не исчерпывались. Также серьезным недостатком новейших советских танков, как среднего Т-34—76, так и тяжелого КВ, был недостаточный ресурс установленного на них дизельного двигателя В-2. Гарантийный срок в 100 часов для маневренных сражений грядущей Большой войны был явно недостаточен.

Схожие проблемы были и с самолетным парком. Например, в докладной записке начальника 3-го отдела Западного особого военного округа П. Г. Бегмы первому секретарю Центрального комитета Компартии Белоруссии П. К. Пономаренко за пять дней до начала Великой Отечественной войны, 17 июня 1941 г., указывалось: «Истребительные авиационные полки 9-й смешанной авиационной дивизии – 41, 124, 126 и 129-й – для перевооружения получили 240 самолетов Ми Г-1 и Ми Г-3. В процессе освоения летно-техническим составом самолета Ми Г-1, Ми Г-3 по состоянию на 12.6.41 г. произошло 53 летных происшествия. В результате этих происшествий полностью разбиты и ремонту не подлежат 10 самолетов, 5 требуют заводского ремонта и 38 самолетов требуют крупного ремонта в авиационных мастерских. Итого выведено из строя 53 самолета. По различным заводским дефектам самолета и мотора временно непригодно к эксплуатации свыше 100 самолетов. Таким образом, в настоящее время на все полки 9-й смешанной авиадивизии имеется исправных 85–90 самолетов на 206 летчиков, вылетевших на самолетах Ми Г-1 и Ми Г-3».

Неважные пилотажные качества новых истребителей усугублялись недостатками вооружения. В том же докладе отмечалось: «При пристрелке пулеметов БС в апреле – мае месяцах с. г. большинство пулеметов по различным заводским дефектам совершенно не стреляли». У «мига» оставались еще 7,62-миллиметровые пулеметы ШКАС, но и с ними не все было в порядке. Так, в докладе о состоянии 9-й смешанной авиадивизии в качестве серьезного недостатка новой матчасти отмечалось: «Установки пулеметов ШКАС заводом № 1 не отлажены, в результате пулеметы не стреляют или дают сплошные задержки».

Предвоенные оценки были вскоре подтверждены в воздушных боях с самолетами Люфтваффе. В отчете штаба ВВС Западного фронта за 1941 г. прямо указывалось, что стрелковое вооружение новых истребителей давало большое количество отказов. В отношении истребителей конструкции Микояна отмечалось: «На самолетах Ми Г-3 на первых сериях были плохо подогнаны головки питания к пулеметам ШКАС, рукава питания к головкам и не отработана синхронная передача». Вкупе с проблемами с 12,7-миллиметровым пулеметом БС неотработанная подача на 7,62-миллиметровых ШКАС делала «миг» «голубем мира». Читая сухие формулировки «совершенно не стреляли», «дают сплошные задержки» или «трудно и не без риска для жизни», остается только позавидовать мужеству летчиков, воевавших на этой технике.

Одним из масштабных мероприятий военного строительства в СССР в 1941 г. стали бетонные взлетно-посадочные полосы. В докладе наркома обороны С. К. Тимошенко в СНК Союза СССР, ЦК ВКП (б) и Комитет обороны при СНК Союза СССР было сказано следующее: «На Западе в период весенней и осенней распутицы можно производить полеты не более чем на 61 аэродроме; в Киевском и Западном особых военных округах – только на 16 аэродромах, что совершенно недостаточно». Действительно, советские ВВС активно развивались, и им нужно было время на боевую учебу. Раскисание аэродромов в распутицу было серьезным сдерживающим фактором. Соответственно, в докладе Тимошенко предлагалось: «Чтобы обеспечить круглогодичную работу авиации, хотя бы из расчета одного полка на авиадивизию, требуется построить на 70 аэродромах бетонные и грунто-асфальтовые взлетно-посадочные полосы». После некоторого обсуждения количество аэродромов, подлежащих оборудованию бетонными взлетно-посадочными полосами (ВПП), было существенно расширено. В итоге к июню 1941 г. работы велись: в Приб ОВО – на 23 аэродромах; в Зап ОВО – на 62 аэродромах; в КОВО – на 63 аэродромах. К сожалению, это оказалось благое намерение, которым была вымощена дорога в ад. К началу войны ВПП построить не успели, а аэродромы оказались перекопаны и загромождены строительной техникой. Фактически строительство бетонных ВПП, развернутое весной 1941 г., к 22 июня было в самом разгаре и существенно сузило аэродромный маневр авиасоединений приграничных округов.

Однако самым амбициозным предвоенным проектом стали не бетонные ВПП на аэродромах и даже не перевооружение армии на новейшие танки Т-34 и КВ. Им стало строительство укреплений на новой границе, получивших неофициальное наименование – линия Молотова. Укрепленные районы, УРы, на новой границе начали строиться в 1940 г. Рекогносцировка границы на предмет строительства УРов началась под руководством лучших советских инженеров-фортификаторов, в том числе легендарного генерала Д. М. Карбышева, уже осенью 1939 г.

На линии Молотова укрепрайоны по фронту достигали 100–120 километров и состояли из трех-восьми узлов обороны. Каждый узел обороны состоял из трех-пяти опорных пунктов. Узел обороны укрепрайона удерживал отдельный пулеметно-артиллерийский батальон. Линия Молотова должна была стать созданной по последнему слову тогдашней фортификационной техники системой линии обороны, надежной опорой приграничных войск Красной армии. ДОТы на линии Молотова были защищены стенами толщиной 1,5–1,8 метра, а толщина перекрытий – до 2,5 метра. Если лишь небольшая часть сооружений линии Сталина на старой границе были артиллерийскими, то на линии Молотова орудиями калибра 45 и 76,2 миллиметра предполагалось оснастить почти половину сооружений. Артиллерийское вооружение имелось не только в большем количестве, но и в лучшем качестве. Высокую оценку немцев впоследствии получили шаровые установки 76,2-миллиметровых капонирных орудий Л-17, эффективно защищавшие гарнизоны артиллерийских ДОТов от огнеметов. Кроме того, УРы линии Молотова помимо 45- и 76,2-миллиметровых орудий, установленных в ДОТах, имели и собственные артиллерийские части с гаубичной артиллерией. Хотя по плану Брестский УР не должен был быть самым сильным, фактически в июне 1941 г. он был лидером по числу построенных сооружений. Однако не все построенные ДОТы были обсыпаны и замаскированы. Отсутствие земляной обсыпки не только маскировало бетонные коробки, но и закрывало трубы подходивших к ним кабелей. Впоследствии трубы коммуникаций стали ахиллесовой пятой многих ДОТов, позволявших немцам подрывать их или вводить внутрь сооружений огнеметы.

Укрепленные районы на новой границе могли сыграть важную роль в начальный период войны при выполнении двух условий: во-первых, они должны были быть достроены, а во-вторых, УРы должны были быть заняты войсками, а не только гарнизонами сооружений. Однако хотя УРы ЗапОВО были в достаточно высокой степени готовности, число построенных и боеготовых сооружений было невелико. Также не все из построенных ДОС успели вооружить. В сравнении с другими участками линии Молотова УРы на территории КОВО были в наибольшей готовности как по числу боеспособных сооружений, так и по общему проценту готовности. Большинство УРов КОВО оказалось в полосе немецкого наступления и оказало определенное влияние на развитие событий в первые дни Великой Отечественной войны.

После подписания пакта Молотова – Риббентропа в обеих странах произошли значительные изменения в области пропаганды. В СССР яростная антифашистская риторика сменилась на общую антибуржуазную. Хотя отношение к Гитлеру простых людей не стало лучше, вместе с тем договор многими советскими гражданами был воспринят как гарантия неприкосновенности советских границ. В ходу были такие фразы: «Войны не может быть, ведь с немцами же заключили договор о ненападении!»; «Мы же торгуем с Германией и доставляем ей хлеб, нефть, уголь. Какая может быть война?»; «Молотов недаром ездил к Гитлеру. Они договорились о мире!» Немцы так же стали рассматривать СССР как ключевого партнера. Вольфганг Морелль вспоминал: «Россия была для нас закрытой страной. Я слушал немецкий голос из Москвы по радио, но это было не интересно – сплошная пропаганда. В 1939 г., когда был заключен договор, произошел поворот в отношениях наших стран. Мы видели советские войска, солдат, офицеров, танки, и это было очень интересно. Некоторые мои товарищи по школе начали учить русский язык. Они говорили, что в будущем между нашими странами будут тесные экономические отношения и надо уметь говорить по-русски».

Разумеется, обыватели не имели информации ни о масштабных реформах в армии СССР, ни о начавшейся в Генеральном штабе вермахта разработке планов операции против СССР. Термин «блицкриг» (молниеносная война), как правило, ассоциируется с лязгом гусениц танков, воем пикирующих бомбардировщиков Junkers Ju 87 «Stuka» и несущимися по пыльным дорогам мотоциклистами. Однако это были лишь новейшие инструменты для решения вечной задачи скорейшего завершения военных действий. Немцы не имели возможности вести длительную войну на истощение и потому постоянно искали возможность быстрого сокрушения своих противников. В Третьем рейхе эта идея выкристаллизовалась в концепцию уничтожения армии противника быстрее, чем жертва агрессии сможет поставить под ружье всех, кто способен держать в руках оружие. В сентябре 1939 г. Польское государство перестало существовать, несмотря на то что в нем оставалось еще более миллиона человек призывного возраста. В 1940 г. во Франции также не были исчерпаны людские резервы к моменту подписания перемирия. Однако вся Французская кампания вермахта заняла всего 44 дня (с 10 мая по 22 июня), а Польская – лишь 36 суток (с 1 сентября по 5 октября, когда прекратили сопротивление последние регулярные части польской армии). Обе страны не смогли создать новых дивизий взамен разгромленных у границ. Те, кто мог бы сражаться в их составе, позднее стали бойцами французского Сопротивления (Resistance) и гибли под гусеницами немецких танков в огне Варшавского восстания 1944 г.

Основной проблемой планирования была абсолютно непригодная для ведения боевых действий область Припятских болот в центре советско-германской границы. Эта область разделяла немецкие группировки севернее и южнее болот, лишая их возможности взаимодействия между собой. Поэтому предполагалось севернее Припятских болот осуществить окружение группировки Красной армии 3-й танковой группой Германа Гота, наступавшей из Сувалкского выступа на границе между Белоруссией и Прибалтикой и 2-й танковой группой Гейнца Гудериана из района Бреста. Южнее Припятских болот «клещи» состояли из танковых соединений 1-й танковой группы Эвальда фон Клейста и пехотных дивизий 11-й армии Ойгена Шоберта. В Прибалтике самостоятельную задачу получала 4-я танковая группа Эриха Гепнера. Конечной целью операции «Барбаросса» было создание заградительного барьера по общей линии Архангельск – Астрахань.

Серьезно затрудняло планирование операции против Советского Союза отсутствие разведывательных данных. Как отмечал известный немецкий военный историк, бывший генерал Люфтваффе Вальтер Швабедиссен, «возможность сбора информации в России сильно ограничивалась тем, что страна полностью отгородилась от остального мира. Ситуация осложнялась еще и беспомощностью немецкой разведки, до 1935 г. находившейся в стадии становления и до 1938 г. не предпринимавшей особых шагов против России. После заключения советско-германского договора о дружбе 1939 г. по указанию Гитлера Верховное командование Вооруженных сил Германии издало декрет, категорически запрещавший сбор разведданных о Советском Союзе <…> Деятельность разведки возобновилась только в середине 1940 г., когда уже было потеряно много драгоценного времени».

Для сбора информации немцам пришлось положиться на «Команду Ровеля» («Kommando Rowehl») – секретное подразделение Люфтваффе, вооруженное дальними разведчиками Ю-86. Свое название оно получило по имени своего командира, полковника Теодора Ровеля, и с января 1941 г. занималось фотографированием территории Советского Союза. При отсутствии у СССР сплошного поля обзора воздушного пространства радиолокаторами полеты на высотах свыше 10 тысяч метров были относительно безопасными. Однако далеко не все из них проходили гладко. Так, 15 апреля Ю-86 Р, вылетевший для фотографирования в район Житомира, из-за неисправности двигателя был вынужден снизиться и тем самым раскрыть себя. В районе Ровно его сбил советский истребитель. На допросах пилоты совершившего вынужденную посадку «Юнкерса» упорно твердили, что заблудились во время тренировочного полета вокруг Кракова и потеряли ориентировку. От летчиков, сбитых в паре сотен километров от границы, это звучало не очень убедительно. К тому же в обломках их самолета нашли карту приграничных областей Советского Союза.

С середины апреля до середин июня 1941 г. полеты «Команды Ровеля» осуществлялись с завидной систематичностью – по три вылета в день. Главной задачей самолетов-разведчиков было обновление информации, собранной в аналогичных полетах весной 1940 г. В июне 41-го «Юнкерсы», «Хейнкели» и «Дорнье» каждый день фотографировали районы расположения войск Красной армии. Если в течение мая и первых десяти дней июня был зафиксирован 91 пролет самолетов-нарушителей, то с 10 по 19 июня их было уже 86. И это при том, что фиксировались далеко не все пролеты и помимо высотных самолетов-разведчиков советско-германская граница постоянно нарушалась обычными самолетами-разведчиками, которые занимались фотосъемкой пограничных укреплений.

За несколько дней до немецкого вторжения над полуостровом Рыбачий зенитным огнем был поражен двухмоторный «Юнкерс» Ju 88, погиб его бортинженер унтер-офицер Йозеф Хаузенблас. Вероятно, это была первая потеря летного состава Люфтваффе в еще не начавшейся войне с Советским Союзом. 19 июня старший лейтенант В. Воловиков из 72-го сводного авиаполка авиации Северного флота на своем истребителе-биплане И-153 «Чайка» попытался атаковать неопознанные «двухмоторые самолеты». В ответ его атаковали четыре истребителя «Мессершмитт» Bf.109 из группы прикрытия, после чего советский летчик предпочел скрыться от преследования в облаках.

Результаты кропотливой работы «Команды Ровеля» позволили немецкому командованию спланировать гигантскую по своим масштабам операцию по разгрому ВВС приграничных округов на аэродромах.

Советский Союз отнюдь не считался сильным противником в тот момент, когда Гитлер принял решение о походе на Восток. Вскоре после окончания кампании на Западе в 1940 г. упоенный успехом Гитлер сказал начальнику штаба Верховного командования Вооруженных сил Германии: «Мы сейчас показали, на что мы способны. Поверьте мне, Кейтель, кампания против России будет детской игрой в сравнении с этим». После краха Франции летом 1940 г. Гитлер оценил силу, способную, по его мнению, уничтожить Россию – от 80 до 100 германских дивизий: «Это будет детская работа по сравнению с победой над Францией». Тогда перспектива ведения войны сразу на два фронта не беспокоила Гитлера: «Славяне в любом случае недочеловеки, не способные оказать сопротивление высшей расе. Большевизм сделал их лишь слабее». 5 декабря 1940 г. фюрер сказал Браухичу и Гальдеру: «Их армия не имеет вождей. Германским вооруженным силам потребуется не более четырех-пяти месяцев, чтобы сокрушить Советский Союз».

Цели и задачи войны против СССР были сформулированы фюрером 31 июля 1940 г. на совещании в Бергхофе: «Мы не будем нападать на Англию, а разобьем те иллюзии, которые дают Англии волю к сопротивлению. Тогда можно надеяться на изменение ее позиции <…> Подводная и воздушная война может решить исход войны, но это продлится год-два. Надежда Англии – Россия и Америка. Если рухнут надежды на Россию, Америка также отпадет от Англии, так как разгром России будет иметь следствием невероятное усиление Японии в Восточной Азии». Таким образом, германское руководство искало в сокрушении СССР выход из стратегического тупика. Германия не имела возможности решить судьбу войны вторжением на Британские острова. Непрямое воздействие виделось Гитлеру в уничтожении надежд Великобритании на победу над Германией даже в отдаленной перспективе. Одновременно сокрушение последнего потенциального противника на европейском континенте позволяло немцам перевести военную промышленность на производство вооружений для морского флота и авиации.

Примерно в том же духе 2 февраля 1941 г. Гитлер высказался в разговоре с командующим группой армий «Центр» Федором фон Боком. В своем дневнике генерал-фельдмаршал записал слова фюрера следующим образом: «Стоящие у власти в Англии джентльмены далеко не глупы и не могут не понимать, что попытка затянуть войну потеряет для них всякий смысл, как только Россия будет повержена». Таким образом, перед нами не вырванное из контекста высказывание, а осмысленная идея, регулярно звучавшая на совещаниях руководства Третьего рейха.

После принятия летом 1940 г. политического решения о нападении на Советский Союз военное руководство немецких вооруженных сил начало вести разработку военных планов разгрома советских вооруженных сил. Наконец, 21 декабря 1940 г. окончательный вариант плана, вошедший в историю как Директива № 21, был утвержден фюрером. Гитлер дал ей название «Барбаросса» (Weisung Nr. 21. Fall Barbarossa) – в честь короля Германии и императора Священной Римской империи Фридриха I Гогенштауфена (1122–1190), прозванного Барбароссой из-за своей рыжеватой бороды. Этот германский правитель был одним из вождей Третьего крестового похода в Святую землю, во время которого в полном боевом снаряжении упал с коня в реку и захлебнулся. Выбирая имя столь «невезучего» исторического персонажа в качестве названия плана агрессии против СССР, фюрер уверял своих генералов: «Когда «Барбаросса» начнется, мир в безмолвии затаит дыхание!»

Последним, кто работал над планом «Восточного похода», был заместитель начальника немецкого Генерального штаба генерал-лейтенант Фридрих Паулюс – будущий командующий погибшей под Сталинградом 6-й полевой армии. Ключевой задачей вермахта по плану «Барбаросса» стало уничтожение Красной армии: «Основные силы русских сухопутных войск, находящиеся в Западной России, должны быть уничтожены в смелых операциях посредством глубокого, быстрого выдвижения танковых клиньев. Отступление боеспособных войск противника на широкие просторы русской территории должно быть предотвращено». Направлением главного удара было выбрано московское. В Директиве № 21 было сказано: «Театр военных действий разделяется Припятскими болотами на северную и южную части. Направление главного удара должно быть подготовлено севернее Припятских болот. Здесь следует сосредоточить две группы армий. Южная из этих групп, являющаяся центром общего фронта, имеет задачу наступать особо сильными танковыми и моторизованными соединениями из района Варшавы и севернее ее и раздробить силы противника в Белоруссии». Завершалась Директива № 21 словами Гитлера: «Я ожидаю от господ главнокомандующих устных докладов об их дальнейших намерениях». То есть командующим группами армий сформулировали их задачи в общем виде и предлагали им разработать свои детализированные предложения по ведению операций.

В течение января 1941 г. немецкими стратегами был проведен ряд штабных игр на картах и сформулированы идеи, на которых должны были базироваться действия вермахта на каждом из операционных направлений. Итог всей этой работе был подведен на совещании, состоявшемся в Берлине 31 января. На этом совещании генерал-фельдмаршал Вальтер фон Браухич сообщил командующим группами армий, что план операции «Барбаросса» базируется на предположении, что Красная армия даст сражение к западу от линии Западной Двины и Днепра. Относительно этого замечания Федор фон Бок скептически записал в своем дневнике: «Когда я спросил Гальдера, есть ли у него точная информация относительного того, что русские будут удерживать территорию перед упомянутыми реками, он немного подумал и произнес: «Такое вполне может быть». По итогам совещания на свет появился документ, озаглавленный «Директива по стратегическому сосредоточению и развертыванию войск (операция «Барбаросса»)».

Главным инструментом, предназначенным для достижения целей, поставленных планом «Барбаросса», должны были стать танковые группы. На тот момент они были вершиной развития организации танковых войск не только в Германии, но и во всем мире. Танки стали одним из главных действующих лиц на поле боя Второй мировой войны. Однако характер их использования по сравнению с периодом Первой мировой существенно изменился. Характерные для 1916–1918 гг. атаки танков совместно с пехотой остались в тактическом арсенале, но были лишь одним из способов применения бронетехники. Большим шагом вперед стало создание самостоятельных механизированных соединений – танковых и моторизованных дивизий. Немцы длительное время опережали своих противников в создании и применении этого средства борьбы.

Для достижения целей «Барбароссы» были созданы четыре танковые группы, которые возглавили генерал-полковники Эвальд фон Клейст, Гейнц Гудериан, Герман Гот и Эрих Гепнер. Выделенные для нападения на Советский Союз войска были разделены на три группы армий: «Север» (Heeresgruppe Nord), «Центр» (Heeresgruppe Mitte) и «Юг» (Heeresgruppe Süd). Группа армий «Север» во главе с генерал-фельдмаршалом Вильгельмом Риттером фон Леебом должна была наступать на Ленинград, «Центр» во главе с генерал-фельдмаршалом Федором фон Боком – на Москву и «Юг» во главе с генерал-фельдмаршалом Гердом фон Рундштедтом – на Киев и Донбасс. В составе групп армий «Юг» и «Север» было по одной танковой группе, в группе армий «Центр» на ключевом, московском, направлении – две (Гудериана и Гота).

Зимой 1940/41 г. штаб танковой группы Германа Гота вместе с другими штабами танковых групп прибыл на Восток. Это была лишь группа офицеров со средствами связи. Штаб занялся разведкой и планированием предстоящей агрессии. Наиболее настораживающие разведку противника инструменты современной войны – танки – должны были прибыть непосредственно перед наступлением. В целях маскировки предназначенные для участия в «Барбароссе» войска вермахта были разбиты на шесть эшелонов. В первых четырех к советско-германской границе перебрасывались только пехотные дивизии. Крупные массы пехоты без бронетехники выглядели как заслон на Востоке для прикрытия готовящегося вторжения на Британские острова. Командир взвода 2-го пехотного полка 11-й пехотной дивизии Готфрид Эверт вспоминал: «Ходили тысячи слухов. По одной из версий, Советский Союз должен нам был дать проход через Кавказ в Персию и оттуда в Африку. То, что мы нападем на Россию, никому и в голову не приходило».

Помимо танковых групп важнейшим инструментом решения поставленных в «Барбароссе» задач должна была стать авиация. Люфтваффе были одним из главных инструментов германского «блицкрига». Хотя изначально ВВС Третьего рейха не нацеливались на плотное взаимодействие с сухопутными войсками, к 1941 г. именно это стало их коньком. Опыт гражданской войны в Испании показал действенность воздушной поддержки атак на земле. Для эффективной реализации этой стратегии требовалось расчистить небо на направлениях главных ударов. Одним из методов борьбы с авиацией противника было ее уничтожение на аэродромах. Испания в этом отношении дала немцам бесценный опыт и стала своего рода полигоном для отработки тактики и стратегии такой борьбы. К примеру, в 1936–1937 гг. на Северном фронте, где активно действовал немецкий «Легион Кондор» (Legion Condor), из 62 потерянных республиканцами истребителей И-15 и И-16 около трети было уничтожено на аэродромах бомбардировкой противника.

В апреле 1941 г. эшелоны с солдатами вермахта уже непрерывно шли на Восток. Гитлер спешил с началом войны против Советского Союза и в близком кругу прямо говорил: «Русские вооруженные силы – это глиняный колосс без головы <…> Россию в любом случае необходимо разгромить, и лучше это сделать сейчас, когда русская армия лишена руководителей и плохо подготовлена». Интересно, что этот тезис лидера Третьего рейха был почти дословно повторен в записке военного атташе СССР в Германии генерал-майора В. И. Тупикова: «Немцы, несомненно, в курсе слабых сторон подготовленности Красной армии <…> и какими темпами идет перестройка в армии <…> А эти данные весьма весомые для выбора сроков ведения с нами войны». Это пространное аналитическое донесение, важность которого мы можем оценить только сегодня, было отправлено Тупиковым в Москву 25 апреля 1941 г. В заключение своего сообщения он делал следующие выводы: «1. В германских планах сейчас ведущейся войны СССР фигурирует как очередной противник; 2. Сроки начала столкновения – возможно, более короткие и, безусловно, в пределах текущего года». Однако точной даты начала немецкой агрессии Тупиков назвать не смог и содержание его докладной не было должным образом оценено советским руководством.

До недавнего времени было широко распространено заблуждение о том, что немецкие планы попадали на стол Сталина едва ли не сразу после их подписания. В действительности же ни о каких добытых разведкой немецких планах речи не было. Это относится как к плану операции «Барбаросса», так и к немецким планам 1942–1943 гг. Хотя с осени 1940 г. разведывательные отделы приграничных округов регулярно сообщали о сосредоточении войск вермахта на советско-германской границе. Однако даты нападения на СССР разведчиками назывались самые разные. Сначала войну с Гитлером они «обещали» в марте – апреле 1941 г., затем – летом того же года, но лишь после того, как капитулирует Лондон. Легендарный советский разведчик Рихард Зорге 28 декабря 1940 г., когда план «Барбаросса» был уже подписан фюрером, сообщал в Центр о том, что 80 немецких дивизий находятся в Польше «с целью воздействия на политику СССР». 19 мая 1941 г. Зорге сообщал о возможном начале войны «в конце мая», 1 июня срок немецкого вторжения был «перенесен» им на 15 июня. Донесения разведки, которым Сталину оставалось только поверить, – это не более чем миф. Однозначные сведения о планах немцев у советского лидера, к сожалению, отсутствовали.

Главным недостатком в работе советской разведки накануне войны, причем как военной, осуществлявшейся Разведывательным управлением Генерального штаба Красной армии, так и разведки по линии государственной безопасности, была слабая аналитическая обработка поступавших от резидентур в Центр донесений. В результате действительно важные сообщения терялись в массе второстепенной информации. Записка генерал-майора Тупикова в этом отношении выбивалась из общей массы, поскольку содержала не просто хаотичный набор сведений, но и анализ ситуации. Если бы все поступавшие данные анализировались на подобном уровне, то немецкие планы советской разведкой, несомненно, были бы раскрыты раньше. Ситуация серьезно усложнялась еще и тем, что точную дату начала войны с Советским Союзом знал лишь один человек на планете – Адольф Гитлер. Более того, было не ясно, состоится ли вообще нападение Германии на СССР. Конечно, в своем бестселлере – программном произведении «Моя борьба» («Mein Kampf») – фюрер говорил о расширении жизненного пространства немецкого народа за счет территорий на Востоке. Однако все же это были долгосрочные планы, а в 1941 г. варианты действий Третьего рейха в первую очередь определяла текущая военно-политическая обстановка в мире.

В 1941 г. вермахт находился на пике своего могущества и уровня боевой подготовки, а его дивизии практически полностью укомплектованы по штатам военного времени. Летом 40-го года после разгрома Франции немецкая армия не была демобилизована. Почти год войска интенсивно тренировались и осмысливали опыт «блицкригов» – молниеносных войн – 1939–1940 гг. Напротив, Красная армия весной 1941-го была армией мирного времени. Это означало, что значительная часть войск оставалась во внутренних округах в глубине страны и содержалась в сокращенных штатах. На границе располагались только так называемые армии прикрытия, задача которых была ограниченной – «прикрыть отмобилизование, сосредоточение и развертывание». Отразить удар главных сил врага они были не в состоянии. Фактически к немецкому вторжению реорганизация Красной армии была в самом разгаре: строились укрепленные районы и аэродромы, формировались новые авиаполки и механизированные корпуса. Руководство СССР полагало, что время до начала войны с Германией еще есть.

Для того чтобы создать группировку, способную наступать или хотя бы эффективно обороняться на границе, советским вооруженным силам нужно было две-три недели интенсивных перевозок войск. Ожидалось, что войне будет предшествовать период обострения на политическом фронте, выдвижение немцами каких-либо требований или ультиматумов. По крайней мере, именно так Гитлер ранее поступил с Чехословакией и Польшей. Политические демарши дали бы Советскому Союзу те самые недели на мобилизацию и переброску войск из глубины страны в военные округа на границе – Прибалтийский, Западный и Киевский. Без твердой уверенности в агрессивных намерениях немцев было опасно давать старт мобилизации и начинать перегруппировку крупных масс войск из глубины страны к границам. Гитлером это могло быть воспринято как угроза и вызвало бы ответные меры с постепенным сползанием ситуации к войне с Третьим рейхом. К сожалению, вплоть до середины июня противоречивые данные разведки не вселяли в советских руководителей твердой уверенности, достаточной для принятия решения о мобилизации, а Германия не предъявляла никаких ультиматумов или требований. С подачи рейхсминистра пропаганды Йозефа Геббельса против Советского Союза была использована не знающая прецедентов в истории мировой дипломатии тактика – абсолютное молчание.

В первой половине июня ситуация становилась все более угрожающей – началось выдвижения пятого эшелона войск вермахта для участия в операции «Барбаросса», состоявшего из танковых и моторизованных дивизий. Развитая дорожная сеть Европы позволила немцам вначале сосредоточить группировку войск, объяснимую с точки зрения прикрытия с тыла высадки в Великобритании, а затем быстрыми темпами создать из нее ударные группировки сил вторжения. В свою очередь, советские разведчики продолжали называть разные сроки вторжения немцев на территорию СССР. В условиях этой неопределенности советское руководство пошло на отчаянный шаг. За восемь дней до начала войны – 13 июня 1941 г. – в газете «Известия» было опубликовано сообщение Телеграфного агентства Советского Союза, начинавшееся легендарной фразой: «ТАСС уполномочен заявить…» В нем были такие строки: «В английской и вообще иностранной прессе стали муссироваться слухи о «близости войны между СССР и Германией». Выдвинув тезис, далее его опровергли: «По мнению советских кругов, слухи о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы <…> слухи о том, что СССР готовится к войне с Германией, являются лживыми и провокационными». Жители Советского Союза терялись в догадках, что означает это странное сообщение, но предназначалось оно не для них. Таким способом, намеками и полунамеками, Сталин приглашал Гитлера сесть за стол переговоров. Однако ответом на сообщение ТАСС было прежнее гробовое молчание немцев по дипломатическим каналам.

Реакция Сталина последовала незамедлительно – войска внутренних округов с Северного Кавказа, Поволжья, Орловского военного округа, а также так называемые «глубинные» стрелковые корпуса особых (приграничных) округов, находившиеся в нескольких сотнях километров от государственной границы, получили приказы на выдвижение к западной границе. Ключевое решение руководством СССР было принято, а «красная кнопка» – нажата. Через три дня после сообщения ТАСС Рихард Зорге из Токио докладывал в Центр, что «война задерживается до конца июня». В Кремле появилась надежда, что войска успеют подойти к границе вовремя. Но было уже слишком поздно. На самом деле до немецкого вторжения оставалось меньше недели. Собрать группировку войск, способную достойно встретить противника, советское командование не успело. «Глубинные» корпуса находились на марше в 100–150 километрах от границы и не могли помочь своим товарищам, встретившим первый удар противника. К 22 июня Красная армия оказалась разорвана на три эшелона, разделенных сотнями километров, которые были разбросаны на пространстве от западной границы СССР до Западной Двины и Днепра. При этом в первом эшелоне находилось меньше половины войск, большая часть подразделений оставалась еще в глубине страны или двигалась к границе. Напротив, немецкая группировка собралась у советских границ плотной массой – около 80 % войск вермахта находилось в первом эшелоне сил вторжения.

21 июня 1941 г. в 16 часов 45 минут по берлинскому времени (в 17 часов 45 минут – по московскому) в радиоэфире над Южной Польшей прозвучала загадочная для непосвященных фраза – «Сказание о героях, Вотан, Неккер, 15». Однако в ней была зашифрована одна из самых страшных дат в истории России. Слова «Сказание о героях» обозначали ввод в действие плана нападения на Советский Союз, имя божества «Вотан» – дату, 22 июня, название реки «Неккер» – 3 часа утра, а минуты радисты вермахта передали открытым текстом.

Нажатие немецким руководством «красной кнопки» вызвало цепочку аналогичных сигналов в армиях и танковых группах. Повинуясь этому приказу, серые танки с крестами на бортах, тысячи автомашин и тягачей по пыльным дорогам направились на Восток. Через несколько часов им предстояло пересечь окутанную дымом пожаров границу СССР. Начался обратный отсчет времени до начала одной из самых страшных войн в мировой истории. Вечером, подсвечивая себе фонариками, командиры рот зачитали подчиненным обращение Гитлера, начинавшееся словами: «Солдаты Восточного фронта!» Фюрер сообщал своим солдатам, что «судьба Европы, будущее германского рейха, само существование народа Германии находится теперь в ваших руках». Лидер Третьего рейха обвинил Советский Союз в подготовке агрессии, которую нужно упредить, и завершил свою речь словами: «Я решил сегодня передать судьбу государства и нашего народа в руки наших солдат. Да поможет нам Бог в этой важнейшей борьбе!»

После того как солдатам и офицерам вермахта зачитали обращение фюрера, начались напряженные часы ожидания. Командир взвода 11-й пехотной дивизии Готфрид Эверт вспоминал: «Нам зачитали обращение Гитлера. Было сказано, что завтра в пять утра мы наступаем, и выданы боеприпасы. Ко мне подошел старый фельдфебель и как-то очень неуверенно и удивленно спросил: «Господин лейтенант, можете ли вы объяснить мне, почему мы нападаем на Россию?» Что я мог ему ответить?! Таков приказ!» Тем не менее слова Гитлера упали на благодатную почву. Немецкие солдаты в своих действиях руководствовались простыми и ясными формулировками, такими, например, как приказ генерал-полковника Эриха Гепнера: «Борьба должна преследовать цель превратить в руины сегодняшнюю Россию, и поэтому она должна вестись с неслыханной жестокостью <…> Никакой пощады прежде всего представителям сегодняшней русской большевистской системы». В ясности установок немцы, безусловно, превосходили бойцов и командиров Красной армии, у которых не было четко сформулированного образа врага. Виною тому во многом стал пакт Молотова – Риббентропа 1939 г. и попытки советской пропаганды представить немецкий народ как неоднородную социальную массу, где пролетариат восстанет, как только начнется война с СССР – первым в мире государством рабочих и крестьян.

Однако далеко не все немецкие солдаты жаждали принять участие в спасении германской цивилизации и культуры путем военного вторжения в Советский Союз. Среди сотен тысяч человек, составлявших армию вторжения, были люди самых разных убеждений. Были среди призванных в немецкую армию и те, кто в той или иной мере симпатизировал коммунистам. Один из них, выслушав своего командира роты лейтенанта Шульца, бросился к границе, переплыл Буг и сдался советским пограничникам. Запинаясь от волнения, сапер Альфред Лисков рассказал, что 22 июня на рассвете немецкие войска должны перейти границу. Не успел перебежчик обсохнуть после купания в пограничной реке, как произнесенные им слова дошли до самого Сталина. Маршал Г. К. Жуков впоследствии вспоминал: «Вечером 21 июня мне позвонил начальник штаба Киевского военного округа генерал-лейтенант Пуркаев и доложил, что к пограничникам явился перебежчик <…> утверждающий, что немецкие войска выходят в исходные районы для наступления, которое начнется утром 22 июня. Я тотчас же доложил наркому и Сталину то, что передал Пуркаев. – Приезжайте с наркомом минут через 45 в Кремль, – сказал Сталин <…> вместе с наркомом и генерал-лейтенантом Ватутиным мы поехали в Кремль. По дороге договорились во что бы то ни стало добиться решения о приведении войск в боевую готовность».

Так, через немецкого ефрейтора советский лидер узнал общее содержание обращения Гитлера к своим солдатам. Немедленного решения на совещании в Кремле не последовало. Поначалу Сталиным были высказаны сомнения относительно достоверности сведений, сообщенных перебежчиком. Народный комиссар обороны С. К. Тимошенко высказал мнение, которое поддерживали все присутствующие люди в военной форме: перебежчик говорит правду. Еще утром 21 июня сходная информация поступила также от агента в немецком посольстве в Москве Герхарда Кегеля, который докладывал в Центр, что «война начнется в ближайшие 48 часов». Нарком предложил дать в особые округа директиву о приведении войск в боевую готовность. Однако этот вариант был сочтен Сталиным преждевременным. Надежда на мирное разрешение кризиса еще оставалась, и было решено ввести в распоряжение войскам уточнение относительно возможных провокаций противника. Таким образом, советским руководством не исключался вариант, когда немцы отдельными выпадами 22 июня могли вынудить командиров приграничных частей и соединений нанести авиаудары или же перейти границу. В этом случае был бы создан casus belly – повод для войны, оправдывающий вторжение в глазах мирового сообщества. Крупномасштабные боевые действия в этом случае начались бы не 22-го, а 25 или 26 июня, после обширной пропагандистской кампании в западной прессе, разоблачающей «красных варваров». Как мы знаем сегодня, немецкие стратеги не рассматривали такой вариант, но вечером 21 июня на совещании в Кремле это было совсем не очевидно.

Исходя из этих предположений директива была доработана. В итоге в войска был направлен документ, вошедший в историю как Директива № 1. В ней говорилось: «Военным советам ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдВО. Копия: Народному комиссару Военно-морского флота. 1. В течение 22–23.6.41 г. возможно внезапное нападение немцев на фронтах ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдВО. Нападение может начаться с провокационных действий. 2. Задача наших войск – не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения. Одновременно войскам Ленинградского, Прибалтийского, Западного, Киевского и Одесского военных округов быть в полной боевой готовности встретить возможный внезапный удар немцев или их союзников. 3. Приказываю: а) в течение ночи на 22.6.41 г. скрытно занять огневые точки укрепленных районов на государственной границе; б) перед рассветом 22.6.41 г. рассредоточить по полевым аэродромам всю авиацию, в том числе и войсковую, тщательно ее замаскировать; в) все части привести в боевую готовность. Войска держать рассредоточенно и замаскированно; г) противовоздушную оборону привести в боевую готовность без дополнительного подъема приписного состава. Подготовить все мероприятия по затемнению городов и объектов; д) никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить. Тимошенко. Жуков. 21.6.41 г.». В этом документе еще содержались слова о возможных «провокациях» с немецкой стороны, но в целом Директива № 1 была достаточным основанием для приведения войск Красной армии в боевую готовность. С этой директивой Ватутин немедленно выехал в Генеральный штаб, чтобы тотчас же передать ее в военные округа. Передача директивы в округа была закончена в 00 часов 30 минут 22 июня.

В Минске командующий Западным особым военным округом генерал армии Д. Г. Павлов был вызван в штаб едва ли не из театральной ложи. Командующие армиями в этот поздний час также уже были на своих рабочих местах. Из Гродно Павлову командующий 3-й армией генерал-лейтенант В. И. Кузнецов докладывал: «Патроны розданы, занимаем укрепленные районы». Слова «возможно нападение» не удивили Кузнецова, поскольку он уже предчувствовал недоброе – по другую сторону границы в Сувалкском выступе многие часы гудели моторы механизированных колонн вермахта.

Руководство Киевского особого военного округа во главе с М. П. Кирпоносом не покидало командного пункта в Тарнополе с вечера 21 июня. В 0 часов 30 минут 22 июня Крипонос сообщил еще об одном перебежчике, подтвердившем информацию о вторжении, что было немедленно доложено Сталину. Тем временем Директива № 1 уже расшифровывалась в штабах округов. Далее по цепочке пошло оповещение армий, корпусов, дивизий, полков. Боевая тревога была объявлена в промежутке от 3 до 7 часов утра, в зависимости от того, как быстро приказы проходили все звенья цепочки, расторопности и инициативности командиров. Многие, как, например, командующий 4-й армией А. А. Коробков, вводили в действие планы прикрытия советско-германской границы на свой страх и риск. За объявлением тревоги последовало построение в колонны и марш к позициям на границе, навстречу гулу артиллерийской канонады.

Когда боевые действия на земле еще не начались, самолеты Люфтваффе уже были в воздухе. Немцы понимали, что если бомбардировщики пересекут границу одновременно с началом операции наземных войск, то авиация Красной армии успеет прийти в боевую готовность. Машины с ломаными крестами на крыльях летели бомбить крупные советские города, железнодорожные узлы, аэродромы, военно-морские базы, расположение которых стало известно благодаря разведчикам из секретной «Команды Ровеля». Немецкие самолеты шли на восток, навстречу поднимавшемуся солнцу. Наступало воскресенье. В советских школах накануне прошли выпускные вечера, отзвучали вальсы школьных оркестров, и вчерашние десятиклассники шли встречать рассвет. В то утро солнце взошло над Москвой в 3 часа 45 минут утра. К этому времени немецкие бомбардировщики уже выходили на боевой курс, чтобы через пятнадцать минут открыть бомболюки и сбросить свой смертоносный груз на города Советского Союза.

22 июня 1941 г. – одна из самых важных и трагических дат не только в советской, но и во всей отечественной истории. Более того, по ряду показателей этот день является уникальным для мировой истории войн. В нем в удивительный клубок сплелись и переход от мирной жизни к войне, и применение высоких технологий того времени, и колоссальные масштабы происходивших событий. Первый день войны на советско-германском фронте ознаменовал собой новую эпоху в истории военного искусства. Если ранее государства постепенно втягивались в боевые действия, то 22 июня в бой сразу же вступили крупные массы войск. Такого не было ни в начале Первой мировой войны 1914–1918 гг., или, например, Русско-японской войны 1904–1905 гг., или Советско-финской войны 1939–1940 гг. Военный конфликт между Третьим рейхом и СССР не разгорался, а сразу вспыхнул ослепительным пламенем. На этот молниеносно охвативший границу пожар войны во многом похожи 1 сентября 1939 г. в Польше и начало арабо-израильских войн 1967 и 1973 гг. Однако по своим масштабам эти конфликты, конечно же, существенно уступают войне Советского Союза с гитлеровской Германией.

Первыми тишину раннего утра 22 июня 1941 г. на советско-германской границе разорвали диверсионные группы из секретного спецподразделения вермахта – 800-го учебного полка особого назначения «Бранденбург» (Lehrregiment Brandenburg z. b. V. 800), переодетые в форму бойцов и командиров Красной армии. Диверсанты, проникавшие на территорию СССР, оказались в числе тех немногих солдат вермахта, кто не слышал обращения Гитлера вечером 21 июня. Произошло это в районе Гродно, где еще ночью группа «Бранденбурга» под командованием лейтенанта Кригсхайма попыталась пересечь границу с целью предотвратить взрывы на мостах и дамбах вдоль дороги Липск – Даброво. Однако благодаря бдительности советских пограничников эта попытка обернулась полным провалом. Вспыхнула перестрелка, которую можно со всем основанием назвать первыми выстрелами Великой Отечественной войны; диверсанты вынуждены были отступить. В дальнейшем группа Кригсхайма все же проникла на советскую территорию, но успеха не добилась: она была рассеяна, понесла потери, ее командир был тяжело ранен.

Первой задачей немецких диверсантов были мосты, находящиеся в глубине советской территории, в нескольких километрах от границы. Для их захвата требовался транспорт, и ранним утром 22 июня группы «Бранденбурга» рыскали на пылающей границе в поисках советских автомашин разных типов.

Под Брестом задачей групп «Бранденбурга» (из 12-й роты) стали мосты через Мухавец, в нескольких километрах от границы. После захвата грузовиков и санитарной автомашины одна такая группа понеслась по дороге впереди наступающей немецкой пехоты. Группа была действительно переодета в советскую униформу и вооружена советским оружием. Более того, командир группы от руки написал приказ, который показал охране моста. Это позволило одной автомашине въехать на мост, после чего в ход пошли винтовки и пистолеты. Мост был захвачен. Однако перестрелка с охраной привела к большому расходу боеприпасов, и «бранденбуржцы» решили отойти от моста за подкреплением. Когда они вернулись, мост уже был сожжен.

В первые часы Восточного похода «бранденбуржцы» смогли захватить целый ряд важных переправ. Успешными оказались действия диверсионной группы из состава 12-й роты «Бранденбурга» под Брестом. На марше переодетых диверсантов окликнули советские танкисты, стоявшие на дороге с колонной танков. Ответив на русском языке, немцы продолжили свой путь. Именно на такие короткие контакты с противником – обмен несколькими фразами на русском без долгих диалогов – и были ориентированы действия «бранденбуржцев». Выйдя к назначенному мосту, диверсионная группа вступила в перестрелку с его охраной и смогла предотвратить взрыв переправы. Уже под утро захваченный мост едва не был потерян – на него на полной скорости влетел бензовоз с открытым краном, из которого хлестало горючее. Ураганным огнем не сразу пришедших в себя от неожиданности немецких диверсантов машина была остановлена. Скорее всего, этот бензовоз принадлежал 22-й танковой дивизии. Сейчас это тяжело себе даже представить: район Бреста, 6 часов утра 22 июня 1941 г., война гремит еще где-то на границе, но находится смельчак, который не растерялся и попытался уничтожить злосчастный мост.

О встрече с переодетыми немецкими диверсантами из полка «Бранденбург-800» сержант В. Ф. Осауленко, служивший в 18-м отдельном артиллерийско-пулеметном батальоне 62-го Брестского укрепленного района, вспоминал следующим образом: «Когда [днем 22 июня] шли через северный гарнизон, увидели группу – 7–8 солдат. Мы подошли к ребятам. Они рассказали, что их командир, младший лейтенант, ставил им боевую задачу. Подошел некий капитан и закричал: «Ты что говоришь, сволочь?!» – и выстрелил в этого парня из пистолета. Их, шпионов, диверсантов, была огромная масса. Надо было обратить внимание, что они были одеты в новую нашу форму. Это была в основном форма наших капитанов и майоров. У них был некоторый запас слов. Потом, они ездили и на мотоциклах, и на велосипедах. Единственное, что, сколько я их видел, три или четыре человека, они все были одеты с иголочки, чего у нас не было. Так что вот это их выдавало сразу».

Немецкие истребители и бомбардировщики шли на большой высоте над лесисто-болотистыми районами. Внизу, на земле, было тихо – артиллерийская подготовка должна была начаться с минуты на минуту. Немцы считали, что если перелетать границу одновременно с началом операции наземными войсками, то у советских летчиков будет примерно 30–40 минут на приведение в боевую готовность. Опасения немецких авиаторов были не напрасными. Командир одного из истребительных полков капитан Ю. М. Беркаль, услышав артиллерийскую канонаду, тут же на свой страх и риск объявил боевую тревогу. С аэродрома Тарново поднялись истребители. Уже в 4 часа 5 минут утра три эскадрильи были в воздухе и заявили об уничтожении в завязавшихся схватках трех немецких самолетов. Всего за день ими было выполнено 74 вылета на прикрытие аэродрома. Советские летчики заявили об уничтожении 2 истребителей Ме-109. В воздушном бою был потерян один самолет, еще один не вернулся с боевого задания. На земле было потеряно 27 МиГ-3, 11 И-153. В соседнем 124-м истребительном авиаполку майора И. П. Полунина также вовремя объявили тревогу. В воздух поднялись заместитель командира полка капитан Н. А. Круглов и младший лейтенант Д. В. Кокорев. Последнему удалось перехватить и сбить таранным ударом двухмоторную двухкилевую машину, опознанную им как До-217. В действительности это был истребитель Ме-110, которому было суждено стать первым потерянным немцами самолетом на Восточном фронте.

Существует распространенное заблуждение о том, что советская авиация была разгромлена буквально в первые минуты Великой Отечественной войны. Однако секретом успеха Люфтваффе 22 июня был не первый удар по «спящему аэродрому», а конвейер следующих один за другим ударов, когда один аэродром за день подвергался нескольким ударам с воздуха, которые авиаполки приграничных военных округов уже не выдерживали. Авиатехники не успевали подготовить самолеты к вылетам, не хватало заправщиков, боеприпасов, автостартеров. К примеру, по аэродрому 124-го полка немецкими летчиками за день было выполнено около 70 вылетов, при этом чередовались атаки бомбардировщиков Не-111 и истребителей Ме-110. Рано или поздно наступал момент, когда все самолеты оказывались прикованы к земле, заправляясь или перезаряжая оружие. В итоге немцам удалось подбить и уничтожить 30 советских самолетов. Многие авиаполки ВВС Красной армии были полностью уничтожены после четырех-пяти налетов немецкой авиации. Летчик базировавшегося на Украине 17-го истребительного авиаполка Герой Советского Союза Ф. Ф. Архипенко вспоминал: «Противодействовать ударам бомбардировщиков мы не могли: летный состав находился в Ковеле у своих близких». Пилоты полка на выходные обычно уезжали к семьям в Ковель. Суббота 21 июня 1941 г. не стала исключением. Последствия их отсутствия на базе были самыми печальными. Этот случай был не единственным. Экипажи 64-го штурмового авиаполка утром 22 июня прибыли на летное поле с опозданием, поскольку решили, что в выходной день объявлена обычная учебная тревога. Однако тревога оказалась боевой, и результаты несерьезного отношения к своим служебным обязанностям не заставили себя ждать – половина самолетов полка была сожжена или повреждена немецкой авиацией.

Упрощало уничтожение советских самолетов прямо на аэродромах базирования то, что крылатые машины не были рассредоточены, а стояли в линейку поэскадрильно для удобства их обслуживания. Гауптман Герхард Беккер вспоминал об одной из таких штурмовок утром 22 июня: «Ночь была прозрачная. Нашей целью был аэродром, на котором базировалась истребительная часть, вооруженная И-16, как мы их называли, «Крыса». Они стояли в несколько плотных рядов, представляя для нас отличную цель».

Всего летчикам Люфтваффе в первый день войны на Восточном фронте удалось сбить около 400 самолетов ВВС Красной армии. Еще 800 было уничтожено на земле. Наихудшей ситуация была на направлении главного удара немцев – в Белоруссии, где у них был собран мощный авиационный кулак. Вооруженная новейшими высотными истребителями МиГ-3 9-я смешанная авиадивизия Героя Советского Союза генерал-майора С. А. Черных за 22 июня лишилась 347 самолетов из 409 имевшихся. Всего Белорусский особый военный округ потерял 738 крылатых машин, из них 528 самолетов было уничтожено немцами на земле. Командующий ВВС фронта генерал Копец застрелился, а командира 9-й смешанной авиадивизии генерал-майора С. А. Черных обвинили в преступном бездействии, арестовали и по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР расстреляли. Выдвинутые на высокие командные должности перед самой войной, пройдя за два-три года путь от лейтенантских кубарей до генеральских звезд, Копец, Черных и другие, безусловно, талантливые летчики оказались не готовы к управлению крупными авиационными соединениями.

Наименьшими потерями отделались советские ВВС на Юге – в Одесском особом военном округе. Там командующий ВВС округа генерал-лейтенант Ф. Г. Мичугин заблаговременно отдал приказ рассредоточить самолеты, как того требовал план проводимых в округе учений. Кроме того, интенсивность налетов на аэродромы ОдВО была гораздо ниже, чем на направлении главного удара. Поэтому потери авиации округа составили всего 6 самолетов.

В 3 часа 5 минут утра по берлинскому времени по всей границе между Советским Союзом и Германией загрохотала артиллерийская подготовка. В журнале боевых действий 1-й танковой дивизии появилась запись: «Небо дрожит от разрывов. Под прикрытием массированного артиллерийского огня батальоны начинают атаку». В истории соединения этот момент описан следующим образом: «Еще до того, как в 3.45 огонь внезапно умолк, штурмовые группы саперов и стрелков уже ползли к границе. Прижимаясь вплотную к земле, они отодвинули в сторону первые заграждения. Вскоре полетели ручные гранаты, загремели связанные и сосредоточенные заряды. Предрассветные сумерки снова наполнились вспышками от палящего оружия всех калибров». Война Третьего рейха с Советским Союзом, которой будет суждено продлиться долгие четыре года, началась.

Нет ничего удивительного в том, что столь же ярким и запоминающимся первый день Великой Отечественной войны стал для бойцов и командиров Красной армии. Приближение Большой войны чувствовали, к ней готовились. Однако в ее первый день еще никто не знал, что впереди советские войска ждут тяжелые поражения, отступление до Москвы, Ленинграда и даже Волги. В журнале боевых действий 8-й армии начало боевых действий описано живо, даже поэтично: «В 4.20 оперативный дежурный майор Андрющенко вбежал в блиндаж оперативного отдела и взволнованным голосом объявил: «На всей границе немцы начали артиллерийскую подготовку». Одновременно с этим начальник штаба 8 армии генерал-майор Ларионов разговаривал по телефону с к-ром 11 ск (стрелкового корпуса. – Прим. авт.) генерал-майором Шумиловым; последний докладывал, что немцы усиленно обстреливают Тауроген, частям приказано выдвинуться в свои районы. Артподготовка началась ровно в 4.00». На самом деле немецкая артиллерия открыла огонь по территории СССР в 3 часа 5 минут утра по берлинскому времени, то есть в 4 часа 5 минут по московскому. Солдаты и офицеры вермахта поминутно смотрели на циферблаты своих часов и нетерпеливо ждали, когда стрелки покажут заветные пять минут четвертого. Командиры Красной армии, услышав грохот орудийной канонады и взглянув на часы, мысленно вычли несколько минут – первые залпы показались им вечностью.

В 4 часа 15 минут по московскому времени вперед двинулись немецкие сухопутные части. Танкист Оскар Мюнцель описал эти минуты следующим образом: «Мощный артиллерийский огонь из тяжелых орудий разрывает клочья тумана. Тут и там за Бугом раздаются взрывы снарядов. В 03.15 пехота начинает наступление. Для врага оно оказалось полной неожиданностью, и он почти не оказывает сопротивления. Пехота поднимается на высокий восточный берег Буга и свободно овладевает еще не достроенными укрепленными позициями захваченного врасплох противника».

Первоочередной задачей вермахта в войне с Советским Союзом был захват пограничных мостов. Однако на случай их разрушения были подготовлены броды и предусмотрена постройка наплавных переправ. Захват переправ лишь экономил время. Типичным был захват моста под Сокалем на Украине. Забор из колючей проволоки на немецкой стороне был имитацией – опоры не были скреплены между собой. По сигналу к атаке стоявшие на мосту советские пограничники были застрелены. Быстро раздвинув проволочное заграждение, немецкие пехотинцы бегом бросились по стометровому мосту.

Для огромной группировки сил вторжения захваченных мостов было недостаточно, и поэтому под прикрытием огневого удара Буг в предрассветной мгле быстро пересекли лодки с пехотинцами, захватывавшими плацдармы на советской стороне. Севернее Бреста в реку тяжело оседали танки с крестами на бортах. Вскоре они скрывались под водой и выходили из нее уже на противоположный берег. Так роль бойцов специального назначения выполнили переоборудованные для передвижения по дну танки. Эти бронемашины проектировались для высадки на британском берегу, но получили неожиданное применение в войне с СССР. Плавающие «панцеры» украшала белая литера «G», обозначавшая их принадлежность к танковой группе Гейнца Гудериана. Сам Гудериан пересек Буг на штурмовой лодке вслед за своими подопечными в 6 часов 50 минут утра. Южнее Бреста задача была проще: глубина Буга составляла всего около одного метра, и немецкие танки переходили на восточный берег без особых затруднений. После захвата плацдармов в первые часы вторжения пограничные реки пересекли мосты на поплавках-понтонах, и на советскую сторону хлынули непрерывным потоком танки, автомашины, тягачи с тяжелыми орудиями, лошади пехотных дивизий.

Кто же 22 июня 1941 г. встретил на границе немецкие танковые и пехотные соединения? Сравнивая силы сторон, военные историки обычно в одной колонке пишут число дивизий, танков, пушек, подчиненных Прибалтийскому, Западному и Киевскому особым военным округам, а в другой – немецким группам армий «Север», «Центр» и «Юг» соответственно. Соотношение цифр в колонках, казалось, совсем не предвещало катастрофу. Однако между силами вторжения вермахта и Красной армией была существенная разница. Немецкие дивизии были сконцентрированы плотной массой вдоль границы, а советские корпуса и дивизии были рассредоточены в глубину и большей частью находились в маршах на Запад. В военной науке такое положение называется незавершенным развертыванием. Точно таким же образом встретила вермахт 1 сентября 1939 г. польская армия. Для понимания механизма развития событий нужно подсчитывать только дивизии и корпуса, которые могут вступить в соприкосновение в конкретный день и даже час, в данном случае – советские соединения на расстоянии меньше дневного перехода от границы. Наличие в 100 километрах восточнее границы соединения на марше, подчиненного командованию одного из особых военных округов, никак не влияло на возможности ведения боя частями на границе. Критерию «дневного перехода» в трех особых округах отвечали 40 дивизий. Тому же критерию в трех группах армий вермахта отвечало уже более 100 дивизий. На направлениях главных ударов превосходство в силах немецких войск было подавляющим.

Основные силы дивизий приграничных армий находились в местах постоянной дислокации, некоторые артиллерийские полки дивизий – на полигонах. Всем им нужно было преодолеть несколько десятков километров до своих позиций на границе. Поэтому если основным видом действий подразделений вермахта ранним утром 22 июня было форсирование Буга или преодоление заграждений на советско-германской границе, то соединения Красной армии провели утро первого дня войны в маршах.

В маршевых колоннах встретили первое утро Великой Отечественной войны не только поднятые по тревоге дивизии, но и начавшие выдвигаться еще до 22 июня «глубинные» стрелковые корпуса. Сообщить их командирам об изменившейся обстановке было затруднительно. Вместе с тем воздействовать на них немцы могли только с воздуха. В случае с 48-й стрелковой дивизией в Прибалтике это оказалось фатальным: в первый же день войны соединение было рассеяно ударами Люфтваффе и потеряло до 70 % личного состава. Однако, как правило, эти войска подвергались лишь обстрелам с пролетающих немецких самолетов. Так же, без приключений, прошло выдвижение к границе частей на пассивных участках фронта, например 12-й армии в Карпатах. Ближе к середине дня двигающиеся к границе дивизии столкнулись с передовыми отрядами сил вторжения и постепенно втянулись во встречное сражение с немцами. Ни о каком занятии позиций на границе речи уже не было, поскольку они были захвачены наступающими танковыми группами вермахта. У такого вступления в бой были свои достоинства и недостатки. С одной стороны, соединения Красной армии вступали в бой плотной массой, а не растянутыми по фронту на 20–30 километров, но с другой – отсутствовал сплошной фронт. В последующие дни это создало предпосылки для окружений и прорывов.

Ранним утром 22 июня даже невыгодное соотношение 40 к 100 не было реализовано, поскольку на советско-германской границе находились только отдельные подразделения пограничных армий. Например, в Прибалтике на границе находились 10-я стрелковая дивизия и по три батальона от 5, 33, 90, 125, 188-й дивизий, то есть по трети россыпью от каждой. В Белостокском выступе от 86-й стрелковой дивизии 10-й армии на границе были те же три батальона. Эти батальоны вместе с пограничниками, несмотря на ожесточенное сопротивление, постепенно окружались и уничтожались наступающими немецкими частями.

Реальной силой для противодействия танковым группам была цепочка ДОТов линии Молотова, тем более что на их пути оказались наиболее боеготовые укрепленные районы. Каждый такой ДОТ стал маленькой бетонной крепостью. Пулеметно-артиллерийские батальоны Владимир-Волынского укрепленного района на сутки задержали 44-ю пехотную дивизию 1-й танковой группы вермахта. Бойцы ДОТа «Светлана» подбили на мосту через Буг севернее Бреста немецкий бронепоезд. Через укрепления Струмиловского укрепленного района 48-й корпус генерала Вернера Кемпфа был вынужден прокладывать себе путь «панцерами» 11-й танковой дивизии. Только через неделю после начала войны – 28 июня – замолчали пулеметы ДОТа «Орел» под командованием лейтенанта И. И. Федорова.

Следом за пехотой 22 июня 1941 г. на территорию Советского Союза ворвались танковые соединения противника. Первое сражение между советскими и немецкими танками состоялось в полосе танкового клина Панцерваффе, нацеленного на Минск. Передовой отряд 3-й танковой группы Германа Гота, не встретив серьезного сопротивления на границе, уже к полудню 22 июня подошел к переправе через Неман у города Алитус. Особенностью этой дивизии было ее оснащение танками чешского производства PzKpfw 38 (t), вооруженными 37-миллиметровым орудием. Мосты у Алитуса были подготовлены советскими войсками к взрыву, но в ночь на 22 июня охрана получила приказ из штаба округа снять заряды. Не исключено, что авторами этого «приказа» были переодетые красноармейцами немецкие диверсанты из спецподразделения «Бранденбург-800». Так или иначе, передовым частям вермахта удалось захватить оба моста неповрежденными. Впоследствии Гот вспоминал, что «для 3-й танковой группы явилось большой неожиданностью то, что все три моста через Неман, овладение которыми входило в задачу группы, были захвачены неповрежденными».

Однако на плацдарме у северного моста немецкие «панцеры» сразу же попали в засаду советской 5-й танковой дивизии. Главным козырем Красной армии в этом бою были полсотни новейших средних танков Т-34. Помимо этого, соединение насчитывало 30 трехбашенных средних танков Т-28 и 170 легких БТ-7. Броня «тридцатьчетверок» не пробивалась снарядами 37-миллиметровых танковых пушек, и вся тяжесть боя легла на артиллерию вермахта. Переправившиеся через южный мост немецкие танки оказались под ударом советской артиллерии. Наступление противника застопорилось. К вечеру на выручку немецким частям были выдвинуты свежие силы. Это позволило им укрепить северный плацдарм и развить с него наступление во фланг и тыл оборонявшимся частям 5-й танковой дивизии. Под угрозой окружения советские танкисты вынуждены были отойти.

В вечернем донесении немецкой 3-й танковой группы сражение под Алитусом было оценено как «крупнейшая танковая битва за период этой войны», в которой участвовала 7-я танковая дивизия. Имелась в виду, очевидно, не начавшаяся меньше суток назад война с Советским Союзом, а Вторая мировая война, разгоревшаяся 1 сентября 1939 г. Собственные безвозвратные потери оценивались в 11 танков, включая 4 «тяжелых» (по-видимому, речь шла о недавно принятых на вооружение средних PzKpfw IV). Соответственно, общие потери немцев должны были быть, по крайней мере, в два-три раза больше. Потери советской 5-й танковой дивизии в бою у Алитуса можно оценить как тяжелые. Из 45 участвовавших в бою легких танков БТ-7 было потеряно 30, из 24 средних Т-28 – 16, из 44 «тридцатьчетверок» – 27. Так, в первый же день войны состоялось знакомство немецких танкистов со средним танком Т-34—76, нарушившим их веру в превосходство германской техники над оружием «восточных варваров». Кроме того, сражение у Алитуса было первым столкновением немцев с механизированными корпусами, располагавшимися в глубине построения войск Красной армии.

Другая важная переправа через Неман – мост в литовском городке Меркин – была захвачена даже не танками, а вырвавшимися вперед немецкими мотоциклистами. Генерал-полковник Герман Гот был воодушевлен таким началом кампании против Советского Союза: «Явилось большой неожиданностью то, что все три моста через Неман, овладение которыми входило в задачу группы, были захвачены неповрежденными». Впереди была, конечно, более заманчивая цель, о которой все догадывались. Позднее Гот признавался: «На самом деле <…> все стремились поскорее оказаться на пути к Москве». Пока же танковая группа Гота ударила на столицу советской Литвы – Вильнюс. Это привело к обходу и охвату через Прибалтику войск Западного фронта (до 21 июня 1941 г. – Западного особого военного округа), который был не в состоянии противодействовать угрозе в полосе соседнего фронта.

Если в Литве под Алитусом состоялось первое танковое сражение Великой Отечественной войны, то в Белоруссии под Гродно горький вкус встречи с танками Т-34 ощутила немецкая пехота. 29-я танковая дивизия полковника Н. П. Студнева до войны располагалась в районе Гродно и естественным образом оказалась на пути наступления 8-го армейского корпуса вермахта. К 22 июня 1941 г. она насчитывала всего 66 танков, в том числе два КВ и 26 Т-34. Остальной танковый парк составляли легкие танки Т-26 разных модификаций. Дивизия выводилась в район сосредоточения под ударами самолетов Люфтваффе, при первом же воздушном налете бомбардировке подвергся ее штаб. Исходные районы танкисты заняли к 8 часам утра, в сторону границы к Августовскому каналу, соединявшему Вислу и Неман, был выслан разведывательный батальон. После сосредоточения 29-й танковой дивизии в роще юго-западнее Гродно командир дивизии получил указание от генерала В. И. Кузнецова: «Противник с целью спровоцировать конфликт и втянуть Советский Союз в войну перебросил на отдельных участках государственной границы крупные диверсионно-подрывные банды и подверг бомбардировке наши некоторые города. Приказываю: 29-й танковой дивизии во взаимодействии с 4-м стрелковым корпусом ударом в направлении Сопоцкин – Калеты уничтожить противника; границу не переходить. Об исполнении донести». Характерна формулировка этого приказа – «с целью спровоцировать конфликт». Возможно, Кузнецов не хотел верить в то, что началась война. Силы, которыми противник пересек границу, были пока неизвестны, и советские командиры скоропалительно назвали их «бандами», хотя на самом деле границу уже пересекли регулярные части немецкой армии.

Спустя некоторое время 29-я танковая дивизия получила уточненную задачу уже от командира 11-го мехкорпуса, в которой требовалось «уничтожить наступающего противника и выйти на фронт Сопоцкин – Липск». Тогда же получил задачу и командир 33-й танковой дивизии полковник М. Ф. Панов: наступать в направлении Липск – Августов. Вводом в бой механизированного соединения советским войскам удалось приостановить наступление противника и даже отбросить назад передовые части немцев. В результате встречного сражения 29-я танковая дивизия с боями продвинулась на семь километров. Однако в этих боях она потеряла почти всю технику. Согласно донесениям штаба 9-й армии вермахта, только 8-я пехотная дивизия 22 июня в районе Гродно подбила 80 советских танков. Вводом подвижного резерва В. И. Кузнецову удалось приостановить продвижение немецкой пехоты.

Под Гродно танки 11-го механизированного корпуса генерала Д. К. Мостовенко 22 июня были использованы в контрударе против наступавшей на город немецкой пехоты. Танкистам удалось предотвратить немедленный развал обороны стрелковых частей, но ценой тяжелых потерь. Всего, по немецким данным, в боях на подступах к Гродно в первый день войны было уничтожено 180 советских танков.

В первый же день войны решилась судьба всех трех танков КВ 11-го мехкорпуса. Один опрокинулся и затонул в болоте. Второй был обездвижен попаданиями в ходовую часть. Это был первый танк КВ, с которым немцы столкнулись в боях. Как ни странно, донесений об этом столкновении не последовало. Видимо, танк был выведен из строя, прежде чем показал свою неуязвимость. Третий КВ из-за неисправности остался в мастерских, позднее его взорвали при отходе. В этом эпизоде содержится ответ на вопрос, куда делись КВ и Т-34 летом 1941 г.

По итогам боев немцы отметили, что советские танкисты действовали «энергично и упорно группами по 20–40 боевых машин». С другой стороны, указывалось, что «эффективность 3,7-см противотанкового орудия достаточна против всех встреченных типов танков». По итогам этих боев под Гродно от пленных советских танкистов немцы получили первые достоверные сведения о новейших советских средних танках Т-34—76. Данные о вооружении, сообщенные пленными, были точными, о броне – приблизительными. Точное число потерянных 22 июня «тридцатьчетверок» неизвестно.

На границе между Советским Союзом и Германией была точка, развитие событий в которой происходило по наихудшему из всех возможных сценариев, – Брестская крепость. Ее исхлестанные пулями стены до сих пор остаются в людской памяти одним из символов Великой Отечественной войны. К моменту немецкого вторжения крепость уже утратила свое оборонительное значение и на 22 июня 1941 г. представляла собой комплекс казарм личного состава 6-й и 42-й стрелковых дивизий 4-й армии. По предвоенным планам, в случае начала боевых действий в крепости должен был остаться один батальон. Однако приказание вывести войска и занять позиции на границе поступило только за полчаса до начала немецкой артиллерийской подготовки. Части двух дивизий не успели даже поднять по тревоге. В крепости оказались запертыми более восьми тысяч человек, многие из которых погибли в первые же часы Великой Отечественной войны. Оставшиеся в живых бойцы сделали выбор, который стал типичным для окруженцев 1941 г., – сопротивление до последней возможности.

В кратком боевом отчете о действиях 6-й стрелковой дивизии первый страшный удар противника был описан следующим образом: «В 4 часа утра 22 июня был открыт ураганный огонь по казармам, по выходам из казарм в центральной части крепости, по мостам и входным воротам и домам начальствующего состава. Этот налет внес замешательство и вызвал панику среди красноармейского состава. Командный состав, подвергшийся в своих квартирах нападению, был частично уничтожен. Уцелевшие командиры не могли проникнуть в казармы из-за сильного заградительного огня, поставленного на мосту в центральной части крепости и у входных ворот. В результате красноармейцы и младшие командиры без управления со стороны средних командиров, одетые и раздетые, группами и поодиночке, выходили из крепости, преодолевая обводный канал, реку Мухавец и вал крепости под артиллерийским, минометным и пулеметным огнем. Потери учесть не было возможности, так как разрозненные части 6-й дивизии смешались с разрозненными частями 42-й дивизии, а на сборное место многие не могли попасть потому, что примерно в 6 часов по нему уже был сосредоточен артиллерийский огонь».

Снаряды сыпались не только на казармы. Все выходы из Брестской крепости находились под сильным артиллерийским и минометным обстрелом противника. В итоге бойцы и командиры 6-й и 42-й стрелковых дивизий остались в крепости не потому, что они имели задачу оборонять ее (по плану на это выделялся всего один батальон), а потому, что не могли выйти за ее пределы. Все, что находилось вне прочных казематов крепости, было сметено огнем. Артиллерия, находившаяся в открытых парках крепости, в большей своей части была уничтожена. Рядом с орудиями у коновязей стояли лошади артиллерийских и минометных частей и подразделений дивизий. Несчастные животные уже в первые часы войны были перебиты осколками. Автомашины частей обеих дивизий, стоявшие в объединенных открытых автопарках, сразу же запылали.

Поднимающиеся вверх султаны взрывов, дым и пламя над крепостью наблюдали стоявшие на берегу солдаты и офицеры 45-й пехотной дивизии вермахта. Казалось, что в этом аду никто не может уцелеть. Однако вскоре им пришлось убедиться в обратном. Когда огонь был перенесен в глубину обороны, в воду были спущены резиновые лодки и штурмовые группы начали высадку на острова Тереспольского, Кобринского и Волынского укреплений. Они спешили – на захват крепости по плану было отведено всего восемь часов. К 4 часам утра наступающими были заняты Пограничный остров (Тереспольское укрепление) и Госпитальный остров (Волынское укрепление). Небольшой группе немцев удалось прорваться через мост у Тереспольских ворот в цитадель и захватить церковь (ставшую клубом) и здание столовой командирского состава. В 6 часов 23 минуты командование дивизии сообщало в штаб корпуса, что северный остров (Кобринское укрепление) вскоре будет захвачен. При этом отмечалось, что сопротивление противника усилилось. Однако надежды на быстрый захват крепости рассыпались как карточный домик. В официальной истории 45-й дивизии этот форс-мажор описан следующим образом: «В крепости бои приняли такой характер, которого никто не ожидал. Уже через несколько часов после начала наступления командование корпуса должно было отдать из своего резерва наш 133-й пехотный полк, чтобы целиком бросить его на взятие крепости. Вскоре пришлось бросить против крепости и все дивизионные резервы. Наши потери в людях, особенно в офицерах, вскоре приняли прискорбные размеры». Даже уже достигнутые успехи оказались поставлены под сомнение.

О боях на занятом в первый час боев Тереспольском укреплении официальный историограф дивизии Рудольф Гшепф писал: «Многочисленные кукушки (снайперы. – Прим. авт.) и бойцы, замаскировавшиеся на Западном острове, не пропускали теперь наших пополнений. Уже в первый день войны на острове были окружены и разгромлены штабы 3-го батальона 135-го пехотного полка и 1-го дивизиона 99-го артиллерийского полка, убиты командиры частей». Основными участниками боев на «Западном острове» были пограничники – бойцы 9-й пограничной заставы 17-го Брестского пограничного отряда войск НКВД.

В 10 часов 50 минут штаб 45-й пехотной дивизии доложил командованию корпуса: «Русские ожесточенно сопротивляются, особенно позади наших атакующих рот. В цитадели противник организовал оборону пехотными частями при поддержке 35–40 танков и бронеавтомобилей. Огонь вражеских снайперов привел к большим потерям среди офицеров и унтер-офицеров». В 14 часов 30 минут командир 45-й дивизии генерал-лейтенант Фриц Шлипер фактически отказался от дальнейшего штурма центральной части крепости. Было решено уже проникшие на территорию цитадели подразделения отвести назад с наступлением темноты. Тем самым артиллеристам были бы развязаны руки в бомбардировке цитадели. Однако в центре крепости оставалось блокированными около 70 немцев, захвативших церковь. Штурм, который должен был занять восемь часов, растянулся на несколько дней. Командующий 2-й танковой группой Гейнц Гудериан впоследствии писал: «Особенно ожесточенно оборонялся гарнизон имеющей важное значение крепости Брест, который держался несколько дней, преградив железнодорожный путь и шоссейные дороги, ведущие через Западный Буг в Мухавец».

В целом события в Брестской крепости развивались по общему сценарию 22 июня: успех вермахта в первые часы наступления и резкое возрастание сопротивления советских войск во второй половине дня. Гарнизон, разбитый на несколько изолированных групп сопротивления, сражался до последнего патрона. Только 29 июня пал последний организованный очаг сопротивления под командованием майора П. М. Гаврилова в Восточном форте. Суммарные потери немцев в Брестской крепости составили до 5 % от общих потерь вермахта на Восточном фронте за первую неделю войны. Есть свидетельства, что последние участки сопротивления были уничтожены лишь в конце августа, перед посещением крепости Гитлером и Муссолини. Камень, который фюрер тогда взял из развалин Брестской крепости, был обнаружен в его кабинете в Рейхсканцелярии после падения Берлина.

«22 июня, ровно в четыре часа, Киев бомбили, нам объявили, что началася война…» Слова этой легендарной песни знакомы многим. Самолеты Люфтваффе шли на восток, навстречу поднимавшемуся солнцу. Наступало воскресенье. В советских школах накануне прошли выпускные вечера, отзвучали вальсы выпускных оркестров, и вчерашние десятиклассники шли встречать рассвет. В то утро солнце взошло над Москвой в 3 часа 45 минут. К этому времени немецкие самолеты уже выходили на боевой курс, через 15 минут открылись створки бомболюков, и на города посыпались бомбы. Противовоздушную оборону столицы Советской Украины обеспечивала 36-я авиационная дивизия. В 4 часа утра 22 июня 1941 г. она была приведена в боевую готовность. В 7 часов 15 минут около двух десятков немецких самолетов с двух тысяч метров нанесли удар по Киевскому аэродрому. Поднятая по тревоге эскадрилья попыталась догнать быстро уходившие на запад бомбардировщики Люфтваффе, но не смогла это сделать – на И-16 догнать He-111 образца 1941 г. было непростой задачей. Один из летчиков так увлекся преследованием противника, что был вынужден совершить вынужденную посадку из-за выработки горючего. Боевых потерь в воздухе и на аэродроме в первый день войны 36-я авиадивизия не понесла.

Взрывы немецких бомб не испугали киевлян – они подумали, что на окраинах военные проводят учения. Актер Н. Л. Дупак вспоминал: «В субботу я что-то читал и перечитывал – лег спать поздно и проснулся от стрельбы. Я выхожу на балкон, из соседнего номера тоже выходит мужчина: «Шо це таке?» – «Да це мабуть маневры Киевского военного округа». Только он это сказал, и вдруг метрах, может быть, в 100 самолет со свастикой разворачивается и идет бомбить мост через Днепр <…> Сосед побледнел: «Что-то не похоже на маневры». Однако никакой паники в первый день войны в Киеве не было. Житель города Р. Долинский вспоминал: «На 17 часов того воскресного дня намечались торжества по поводу открытия крупнейшего в СССР Центрального республиканского стадиона. Его построили по проекту молодого архитектора Михаила Гречины. А после этого должен был состояться футбольный матч между командами «Динамо» (Киев) и Центрального дома Красной армии (Москва). Но вдруг по радио объявили, что проданные на него билеты будут действительны сразу после скорого окончания молниеносной войны». 22 июня в Киеве начали осуществлять плановые мероприятия по отключению горячей воды и очистке водопроводных сетей. В цирке свою новую программу представлял популярный джазовый оркестр под управлением «белого Армстронга» – Эдди Рознера. Продолжал свои гастроли Московский театр Сатиры, спектакли которого – «Мелкие козыри» и «Неравный брак» – прошли с полным аншлагом. В кинотеатрах крутили музыкальные фильмы «Фронтовые подруги», «Песня о любви» и «Музыкальная история». В кинотеатре «Коммунар» шел фильм режиссера И. М. Анненского «Пятый океан» – о советских летчиках, мечтавших о мирном небе, но попавших на войну.

Несомненно, что начало войны стало шоком для высшего руководства СССР. Маршал Г. К. Жуков впоследствии вспоминал: «Тем временем первый заместитель начальника Генерального штаба генерал Н. Ф. Ватутин передал, что сухопутные войска немцев после сильного артиллерийского огня на ряде участков Северо-Западного и Западного направлений перешли в наступление. Мы тут же просили И. В. Сталина дать войскам приказ немедля организовать ответные действия и нанести контрудары по противнику. «Подождем возвращения Молотова», – ответил он. Через некоторое время в кабинет быстро вошел В. М. Молотов: «Германское правительство объявило нам войну». И. В. Сталин молча опустился на стул и глубоко задумался. Наступила длительная, тягостная пауза». Однако уже через несколько минут люди, сидевшие в сталинском кабинете, начинают принимать решения и отдавать распоряжения, необходимые для перестройки всей жизни страны на «военные рельсы». Впереди еще будет осознание случившегося, кризис государственного управления, связанный со сложным и непредсказуемым характером войны, и последовавшие решения по созданию новых чрезвычайных органов власти. Потребовалось какое-то время, чтобы создать Ставку Верховного Главнокомандования и Государственный Комитет Обороны, способные эффективно контролировать управление страной в условиях войны. Но уже в первый день Сталин издал указы: «О мобилизации военнообязанных», «Об объявлении в отдельных местностях СССР военного положения», «О военном положении», «Об утверждении положения о военных трибуналах».

К исходу 22 июня стало окончательно ясно, что начавшиеся боевые действия – это не провокация и не пограничный конфликт, а та самая Большая война, которую так боялись. Однако масштабов происходящего еще не осознавали ни в военных округах, ни в Москве. Никто, включая самого Сталина, не имел полной картины событий. Для советских людей неожиданностью стал не сам факт войны с Германией, а то, как и когда она началась. Хотя войну ждали, но предшествующего войнам явного, заметного каждому политического кризиса, такого, как летом 1914 г. перед Первой мировой, не было. Более того, сообщение ТАСС от 14 июня об отсутствии у Гитлера агрессивных планов подействовало на большую часть населения СССР расслабляюще. Именно поэтому выступление по радио в полдень 22 июня второго человека в стране – заместителя председателя Совета народных комиссаров В. М. Молотова, в котором тот объявил о нападении Германии, стало для всех тяжелейшим ударом. Свою речь Молотов закончил ставшими легендарными словами: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами».

При всей неожиданности, которой стала для советского народа речь Молотова, СССР – во всяком случае, значительная часть его гражданского населения – продолжал жить в довоенной эпохе, еще не успев осознать, что эта эпоха безвозвратно закончилась. Находившийся на гастролях в Минске Московский Художественный академический театр имени Горького в полдень 22 июня давал очередной спектакль – комедию «Школа злословия» по пьесе Ричарда Шеридана. Зрители этого спектакля были одними из немногих, кто в Советском Союзе не слышал обращения Молотова. После антракта на сцену вышел человек в военной форме и, сообщив о начале войны, предложил военнообязанным направиться в свои военкоматы. Прочие остались в зале, спектакль продолжился и закончился как обычно. Вечером мхатовцы играли еще один спектакль. Никто из актеров и публики еще не знал, что через несколько дней на улицы белорусской столицы войдут немецкие танки.

Впоследствии дата 22 июня 1941 г. для многих советских людей стала символом крушения надежд на ускоряющееся улучшение жизни, спокойный мирный труд, продолжение учебы, хороший урожай. Однако пока в стране царили шапкозакидательские настроения, поскольку население было убеждено пропагандой, что СССР превосходит Третий рейх в военно-техническом плане. Первая реакция была гневной: «Теперь-то мы немцам покажем!» В Ленинграде в очереди за газетами кто-то говорил: «Теперь все будем бомбить не как в Финляндии, и жилые кварталы, пусть пролетариат заговорит, поймет, на что идет». Поэтесса Юлия Друнина вспоминала: «Когда началась война, я ни на минуту не сомневалась, что враг будет молниеносно разгромлен, больше всего боялась, что это произойдет без моего участия, что я не успею попасть на фронт». Подобные настроения были характерны для большинства молодых патриотов, воспитанных на «победоносных» фильмах, таких, к примеру, как «Глубокий рейд» и «Если завтра война», вышедших на экраны в 1938 г., литературных произведениях, вроде изданной в 39-м невиданным для того времени полумиллионным тиражом первой отечественной книги в жанре военной фантастики – повести Николая Шпанова «Первый удар», и массированной пропаганде, утверждавшей, что «врага будем бить на его территории» и одержим победу «малой кровью, могучим ударом». Организационно-инструкторский отдел управления кадров ЦК ВКП (б) сообщал, что «мобилизация проходит организованно, в соответствии с намеченными планами. Настроение у мобилизованных бодрое и уверенное <…> поступает большое количество заявлений о зачислении в ряды Красной армии <…> Имеется много фактов, когда девушки просятся на фронт <…> митинги на фабриках и заводах, в колхозах и учреждениях проходят с большим патриотическим подъемом».

Аналогичные настроения царили и по другую сторону советско-германского фронта. Солдат 3-й горно-егерской дивизии (3. Gebirgs-Division) Зигфрид Эрт вспоминал: «Мы думали, что война быстро закончится. После наших успехов во Франции, в Польше, Дании, на Крите мы были уверены, что она долго не продлится». Старшее поколение русских и немцев, в отличие от молодежи помнившее Первую мировую войну, особой эйфории от начала новой Большой войны не испытывало. Стрелок-радист бомбардировщика He-111 Клаус Фрицше вспоминал: «Отец мне сказал <…>: «Считай, что мы войну проиграли…» Его увлечением был сбор данных по численному составу и вооружению Красной армии, и он знал, что говорил».

22 июня советские люди привычно принялись готовиться к длительным лишениям. После обращения Молотова в магазинах и на рынках выросли огромные очереди. Люди скупали соль, спички, мыло, сахар, другие продукты питания и товары первой необходимости. Многие забирали свои сбережения из сберегательных касс и пытались обналичить облигации государственных займов. Москвич Н. И. Обрыньба вспоминал: «Кинулись в магазин, по улицам бежали люди, покупая все, что есть в магазинах, но на нашу долю ничего не осталось, были лишь наборы ассорти, мы купили пять коробок и вернулись домой». Другой житель столицы, В. А. Орлов, писал в своих мемуарах: «Прослушав Молотова и не дождавшись хотя бы какой-либо сводки о положении на границе, мы задумались: что надо делать? Мать сказала: «Немедленно за продуктами, я знаю, сейчас начнется паника, и надо запастись, так, на всякий случай!» Впрочем, весь предшествовавший опыт говорил: запасайся! Мама сразу подсчитала деньги, а их было, как всегда, немного, и я пошел купить муки, какой-то крупы и соли. Вот большой гастроном № 2 на углу Арбата и Смоленской площади, где мы в основном делали покупки. Вхожу в бакалейный отдел. Обычно в нем мало покупателей, а сейчас уже огромная очередь. Значит, все кинулись в магазины запастись на неопределенное будущее. А ведь и часа не прошло! Встал в хвост. Народ все прибывает и прибывает. Довольно просторное помещение набивается до отказа. Я оказываюсь уже посередине очереди. Берут все и помногу, некоторые покупатели набирают столько, сколько могут унести. Сдержанный шум, говорят вполголоса, в основном молчат. Вышел заведующий и с укоризной произнес: «Ну что вы паникуете? Товара много, стыдно все хватать, идите домой, всем все достанется, продуктов много, запасы большие» и т. д. Очередь не откликается, никто не уходит. Словам не верят. Простояв минут 40, покупаю 2 или 3 пачки соли и 3–4 кг муки, немного крупы, больше нет денег. Возвращаюсь домой и – к «тарелке». Передают указы о мобилизации и различные приказы, в промежутке музыка, все те же бодрые марши. По-прежнему ни слова, что на границе».

Итогом первого дня Великой Отечественной войны стал документ Генерального штаба Красной армии, вошедший в историю как Директива № 3. Отсутствие сплошного фронта и слабость разведки не позволили командованию ставших фронтами особых военных округов правильно оценить немецкие силы вторжения. Ответом Москвы на бодрые доклады штабов фронтов вечером 22 июня как раз и стала Директива № 3, в которой Западному и Северо-Западному фронтам предписывалось срезать Сувалкский выступ, окружая нацеленный на Минск танковый клин, а Юго-Западный фронт должен был «концентрическими ударами в общем направлении на Люблин силами 5-й и 6-й армий, не менее пяти мехкорпусов и всей авиации фронта, окружить и уничтожить группировку противника, наступающую на фронте Владимир-Волынский, Крыстынополь, к исходу 26.6 овладеть районом Люблин». В реальности фронт на направлениях главных ударов вермахта был прорван, в глубь советской территории двигались ничем не сдерживаемые танковые клинья, а очаговую оборону укрепленных районов и приграничных дивизий добивали пехотные соединения немцев. Ни приказы на приведение в боевую готовность, ни отказ от запретов «поддаваться на провокации» не меняли соотношения сил – 40 дивизий против 100. Еще Наполеон Бонапарт говорил, что «большие батальоны всегда правы». 22 июня 1941 г. «большие батальоны» были на стороне стратегов вермахта.

Однако, добившись внезапности нападения, немцы не смогли сразу же уничтожить крупные силы Красной армии. Первый день войны стал «разминкой» перед вводом в бой основных сил обеих противоборствующих сторон в Приграничном сражении. Масштабные танковые битвы, самоубийственные прорывы отчаявшихся людей через немецкие заслоны, интенсивная воздушная война – все это было еще впереди.

В первый день Великой Отечественной войны клинья немецких танковых групп вонзились в территорию Советского Союза на глубину несколько десятков километров каждый, устремляясь по самым кратчайшим расстояниям из выступов в районе Сувалок, Бреста и Сокаль на крупнейшие советские города – Ленинград, Киев, Минск. Война с Третьим рейхом начала развиваться совсем не так, как планировали в штабах Красной армии.

Перед лицом сразу нескольких ударов противника оказался командующий Западным фронтом генерал Д. Г. Павлов. Вермахт атаковал от Бреста вдоль шоссе на Минск, от Гродно к Белостоку и даже Белостокский выступ с фронта. Оборона советских войск прикрытия границы стремительно рассыпалась. В докладе командующему фронтом генерал-лейтенанту В. И. Кузнецову пришлось сказать поистине страшные слова: «От 56-й стрелковой дивизии остался номер». Немного позднее Павлов вспоминал, что, когда Кузнецов произнес эту фразу, его голос дрогнул. От целой дивизии действительно осталось лишь несколько сотен человек, но они продолжали сражаться. Только 26 июня остатки 213-го стрелкового полка под командованием майора Т. Я. Яковлева форсировали Неман у селения Гожа и, двигаясь лесами в северо-восточном направлении, начали пробиваться к линии фронта.

23 июня под угрозой немецкого окружения войскам Западного фронта пришлось оставить Гродно. Решение сдать город существенно ухудшило условия, в которых 3-й армии Кузнецова пришлось сражаться в последующие дни. Кроме того, в Гродно были сосредоточены запасы боеприпасов, которые частью раздали войскам, частью взорвали. В итоге уже на следующий день, 24 июня, Кузнецов докладывал в штаб фронта, что «в частях создалось чрезвычайно тяжелое положение с боеприпасами». В свою очередь, в донесении разведывательного отдела немецкой 9-й армии прозвучали такие слова: «В Гродно захвачены большие трофеи оружия, боеприпасов и продовольствия».

Одним из немногих преимуществ советских приграничных армий были танки механизированных корпусов. В западных военных округах их насчитывалось почти 10 тысяч единиц. В песне из популярного довоенного фильма «Трактористы» (1939) звучали ставшие знаменитыми строчки: «Гремя огнем, сверкая блеском стали, пойдут машины в яростный поход…» На парадах грозные ряды урчащих танков свидетельствовали о технической мощи Советского Союза. Танкисты верили, что они могут разбить врага в решительной атаке. Командование также верило в танки и с первых дней и часов Великой Отечественной войны бросало их в контрудары и контратаки. Немецкие полчища должны были быть растоптаны и раздавлены как можно скорее. Подвижность танковых войск позволяла быстро выдвигать их на направления ударов вермахта. Однако для массовых советских легких танков БТ и Т-26 различных модификаций контрудары были практически самоубийственными. 45-миллиметровое орудие этих бронемашин не могло поражать большинство танков противника в лоб, кроме как выстрелом в упор. Изготовленные по неправильной технологии снаряды просто раскалывались от удара по немецкой броне высокой твердости. Тонкая, по меркам 1941 г., броня легких танков Красной армии оставляла мало шансов выдержать ответный выстрел гитлеровских «панцеров».

Танковые бои вспыхивали на разных направлениях, и результаты их были обескураживающими. На второй день войны под Пружанами в Белоруссии сошлись в бою советская и немецкая танковые дивизии. Сражение быстро превратилось в избиение, за несколько часов было подбито и сгорело более 100 танков Т-26. На третий день войны на Украине у села Войницы Красная армия в одном бою потеряла почти 150 танков, тоже в основном легких Т-26. Столь же смертоносными для советских легких танков были немецкие противотанковые пушки. В Прибалтике на четвертый день войны состоялся контрудар легких танков БТ у местечка Пошиле. В атаку пошли 130 танков 28-й танковой дивизии. За несколько часов более 80 из них были выбиты огнем противника. Через три дня на Украине, у городка Станиславчик, в атаку двинулось более двух сотен танков БТ. Командир дивизии «бэтэшек» Ф. Г. Аникушин позднее писал об этом бое: «Противнику было сравнительно легко и малыми силами организовывать противотанковую оборону, особенно против танков БТ-7 <…> огневая мощь танков БТ-7 в этих условиях была малоэффективной». Это повторялось раз за разом на разных участках фронта.

Немецкие танкисты шли в бой в полной уверенности в своем превосходстве над танковыми войсками Красной армии. Однако на второй день войны эта уверенность пошатнулась. Танкист 11-й танковой дивизии Густав Шродек вспоминал о бое на второй день Восточного похода: «Мы посылаем им первый снаряд. Румм-мм! Первое попадание в башню. Второй выстрел – и новое попадание. Головной танк, в который я попал, невозмутимо продолжает свое движение. То же самое и у моих товарищей по взводу. Но где же превосходство наших танков над танками русских, так долго провозглашавшееся?! Нам всегда говорили, что достаточно лишь «плюнуть» из наших пушек!» Напротив, неизвестные танки стреляли весьма точно и результативно. Их снаряды пробивали броню, сбивали командирские башенки с немецких «панцеров». Это было сражение у местечка Радзехов на Украине. 24 июня стало днем массового вступления в бой новых танков – разница во времени составляла считаные часы. Последовали советские контрудары под Гродно (6-й мехкорпус), Немировом (4-й мехкорпус). Именно 24 июня в дневнике генерала Гальдера появилась запись: «На фронте групп армий «Юг» и «Север» появился русский тяжелый танк нового типа, который, видимо, имеет орудие калибра 80 мм (согласно донесению штаба группы армий «Север» – даже 150 мм, что, впрочем, маловероятно)». На самом деле это было чистой правдой: под Расейняем действовали танки КВ-2 со 152-миллиметровыми орудиями в установке МТ-1.

Поначалу советские новинки немцы называли по их примерному весу: «45-тонный русский танк», «52-тонный русский танк». Вскоре тайна была раскрыта – новые танки Красной армии назывались КВ и Т-34. Они поступили в войска незадолго до немецкого вторжения и были гораздо лучше вооружены и защищены по сравнению со сходившими со сцены легкими танками БТ и Т-26.

В Прибалтике передовой отряд 6-й танковой дивизии 4-й танковой группы утром 24 июня захватил плацдарм на реке Дубиссе рядом с городком Расейняй. Вскоре плацдарм оказался под ударом танков советской 2-й танковой дивизии, в том числе тяжелых КВ-1 и КВ-2. Быстро выяснилось, что они «полностью неуязвимы для противотанковых средств калибром до 3,7 см». Советское контрнаступление перекатилось через Дубиссу, и танковый удар обрушился на главные силы боевой группы Зекендорфа 6-й танковой дивизии. Для борьбы с новыми танками использовались обычная артиллерия и реактивные минометы. В 13:00 первый КВ в Прибалтике был подбит 150-миллиметровым снарядом полевой гаубицы. Тем не менее КВ давили позиции артиллерии, расстреливали и таранили легкие танки 35 (t) чехословацкого производства.

В 17 часов 30 минут в район действий боевой группы Зекендорфа прибыли спасительные «ахт-ахты» – 88-миллиметровые зенитки. Немцам удалось остановить и даже повернуть вспять советскую танковую атаку и уничтожить несколько стальных гигантов. Изучение оставшихся на поле боя подбитых советских танков и допрос взятых в плен танкистов дали им достаточно полное представление о технических характеристиках КВ-1 и КВ-2.

25—26 июня масштабы использования новых танков увеличились. Они контратаковали немецкую пехоту, танки и самоходки на Нареве, на подступах к Львову, у Расейняя, под Бродами – Дубно и Радзеховом. «Неуязвимость» новых танков оказывалась достаточно условной. Так, потери боевых машин 12-й танковой дивизии в контрударе под Бродами 26 июня составили 33 танка, в том числе пять КВ и восемнадцать Т-34. 26 июня был поставлен своеобразный рекорд: под Радзеховом в одном бою было подбито сразу девять танков КВ. Сказывался и маневренный характер приграничного сражения, что приводило к постепенному выходу Т-34 и КВ из строя по техническим причинам. Их надежность и моторесурс в то время оставляли желать лучшего.

Не следует думать, что советские танковые контратаки, не достигавшие разгрома противостоящих им немецких частей, были совсем бесполезными. Контрудары заставляли немецкие части останавливаться. Без них развал обороны растянутых по фронту стрелковых дивизий приграничных армий был бы гораздо стремительнее. Постоянная угроза танковых контратак вынуждала немцев беспокоиться о защите флангов и осторожно двигаться вперед. В журнале боевых действий группы армий «Юг» 29 июня прямо указывалось, что продвижение немецких войск на Львов «сдерживалось контратаками, проводимыми при поддержке тяжелых танков».

Потери танков, сопровождавшие такие контрудары, заставляют задать закономерный вопрос: была ли такая тактика целесообразной? Немцы летом 1941 г. владели стратегической инициативой и могли выбирать время и место нанесения удара. Поэтому сидеть и поджидать противника в засаде было практически бесполезно – не было известно, где и в каком направлении немцы нанесут следующий удар. Напрашивалось единственное решение – контратаковать, заставляя противника парировать удар, перебрасывать части на угрожаемый участок фронта. Частичная успешность или полная безуспешность таких контратак объясняется многими факторами. В их числе и неудачная структура советских механизированных корпусов с малоподвижной артиллерией и практически полным отсутствием пехоты, и промахи командиров из-за отсутствия боевого опыта, и плохое взаимодействие родов войск. Одну из решающих ролей играло снабжение. Для войны с Советским Союзом немецкое командование выделило 4078 танков и самоходных артиллерийских установок. Танковая дивизия вермахта в своем составе имела 200 танков и 2147 автомобилей, советская – 375 танков и всего лишь 1360 автомобилей. Из-за нехватки транспорта и уничтожения немецкими танками тылов советские тыловые службы не справлялись с подвозом горючего, боеприпасов и запасных частей. Это приводило к огромному количеству небоевых потерь. Даже легко поврежденные, вышедшие из строя из-за поломки или оставшиеся без топлива бронемашины оставались на территории, захваченной врагом. Еще одной чертой, особенно новых танков Т-34 и КВ, являлась их слабая механическая надежность. Характерным примером здесь является 12-я танковая дивизия 8-го механизированного корпуса. 26 июня на поле боя вышло всего 75 танков из 300. Спустя три дня в строю в дивизии было 9 тяжелых КВ и 7 средних Т-34. Только 12 и 27 соответственно было потеряно в бою, а 37 и 66 числились отставшими!

Командование Юго-Западного фронта приняло решение 25 июня организовать контрудар всеми имеющимися подвижными силами на окружение немецкой танковой группы Эвальда фон Клейста. Это стало началом одного из крупнейших танковых сражений в мировой истории войн. Участвовавшие в нем пять механизированных корпусов Киевского особого военного округа насчитывали 2 тысячи 800 танков всех типов, от легких БТ и Т-26 до гигантов Т-35 и КВ-2. Противостояло им около 800 «панцеров» и самоходно-артиллерийских установок 1-й танковой группы, из которых 450 машин составляли средние танки PzKpfw III и IV.

С северо-запада удар по дивизиям противника, прорвавшимся в район Дубно, должны были наносить 9-й механизированный корпус К. К. Рокоссовского и 19-й механизированный корпус Н. В. Фекленко, с юга – 4-й механизированный корпус А. А. Власова (позднее печально известного создателя Русской освободительной армии), 15-й механизированный корпус И. И. Карпезо и 8-й механизированный корпус Д. М. Рябышева. Казалось бы, это очень мощный ударный кулак, но 4-й и 15-й мехкорпуса уже были втянуты в бои, а 8-й мехкорпус был истощен бессмысленными маршами, намотав за прошедшие дни 400 километров. Слабо укомплектованные 9-й и 19-й мехкорпуса спешно выдвигались с востока.

В итоге спешка в организации контрудара, отсутствие координации усилий привели к тому, что вместо «клещей», рассекающих прорвавшуюся группировку противника, было нанесено несколько сильных, но несогласованных по времени ударов. 19-й механизированный корпус нанес удар первым и к вечеру 25 июня вышел в район Дубно, где в течение суток продолжал бои с переменным успехом, а затем под угрозой окружения отошел. Опоздавший 9-й мехкорпус смог нанести удар только 26 июня, не достигнув своей цели, он также отступил, прикрывая 19-й мехкорпус. Удары с юга, которые могли бы выправить положение, также были нанесены несвоевременно. 4-й и 15-й механизированные корпуса так и не продвинулись к Дубно. Результаты действий 8-го мехкорпуса оказались немного удачнее. Выполняя противоречащие друг другу приказы, то продвигаясь, то возвращаясь назад, корпус приблизился к Дубно только 28 июня. Его действия против немецкой 16-й танковой дивизии (16. Panzer-Division) были довольно удачны, но в Дубно корпусу прорваться не удалось. Последние мастодонты советских танковых войск, блиставшие на парадах пятибашенные красавцы Т-35 горели в боях под деревней Верба под ударами крупнокалиберных зениток противника.

Стальные челюсти механизированных корпусов не сомкнулись мертвой хваткой, а лишь несогласованными движениями скользнули по «панцерам» немецких танковых дивизий, крепко застревая в вязкой смоле противотанковой обороны и выкрашивая свои зубы – отлично бронированные КВ и Т-34. Сотни танков оставались недвижимыми на полях боев – полях, которые оставались за противником. Основным итогом этих контрударов стала задержка на несколько дней танковой группы Эвальда фон Клейста – передовые дивизии оказались отрезаны от путей снабжения вплоть до вечера 1 июля. Немецкий мемуарист уважительно писал: «Русским тем не менее удалось сдержать наступление немецких войск. Они не только нанесли наступающим войскам потери и заставили себя уважать, но и выиграли время. Их не удалось ввести в замешательство клинообразными прорывами танковых групп. Русские также несли тяжелые потери, однако им удалось отвести свои плотные боевые порядки».

Наиболее сильным резервом для противодействия немецкому вторжению в руках командования Западного фронта был 6-й механизированный корпус, который насчитывал почти тысячу танков, в том числе 350 новейших КВ и Т-34. Направление его использования нужно было выбрать уже в первый день боев, до того как германские танковые клинья глубоко продвинутся на советскую территорию. Гродно – район действий 3-й армии В. И. Кузнецова – естественным образом стал узловой точкой боевых действий. Фронтовая разведка также определила здесь сосредоточение немецких «панцеров». Разведчики пришли к выводу, что именно здесь германские танковые клинья наносят основной удар. Без колебаний командующий фронтом Д. Г. Павлов решил бросить в бой свой самый сильный резерв 6-й механизированный корпус, который насчитывал почти тысячу танков, в том числе 350 новейших тяжелых КВ и средних Т-34 именно под Гродно.

Вступила в бой и авиация. Первый удар немцев по ВВС РККА оказался сильным, но не смертельным. Потрепанные ВВС Западного фронта пытались оказывать сопротивление противнику. 24 июня три девятки бомбардировщиков СБ наносили удар по скопившимся у переправы через реку Щара танкам Гейнца Гудериана. Нанеся немецким «панцерам» чувствительные потери и разрушив переправу, на обратном пути бомбардировщики подверглись атаке истребителей противника. Из 27 советских «бомберов» на базу не вернулось только десять. Вскоре целью номер один для советской авиации стали прорвавшиеся к Бобруйску немецкие танки. Приказ штаба фронта был полон отчаяния: «Всем соединениям ВВС Западного фронта. Немедленно, всеми силами, эшелонированно, группами уничтожать танки и переправы в районе Бобруйска». Прикрытие истребителями организовано не было, и удары по переправам на Березине 30 июня стоили почти полусотни сбитых дальних бомбардировщиков ДБ-3. Столь же богатыми на потери стали атаки танковых колонн противника, которые были плотно прикрыты истребителями Люфтваффе.

Данное решение в целом соответствовало воле Сталина и Генерального штаба. Только позднее стало ясно, что этот выбор был неверным. Под Гродно находилась лишь пехота немецкой 9-й армии, в донесениях которой появились слова «скопление танков», «сильный контрудар», «тяжелые бои». Таким образом, энергичное наступление на этом участке фронта не могло замедлить продвижение 2-й танковой группы Гудериана. Его танки безостановочно шли на Минск, в то время как советский 6-й механизированный корпус безуспешно таранил позиции пехоты. Здесь тяжелые танки Красной армии встретил огонь немецких зенитных орудий и сильные удары с воздуха пикирующих бомбардировщиков.

У командиров и командующих Красной армии 1941 г. не было тех знаний о составе и направлении движения группировки противника, какими мы располагаем сегодня. Удар Люфтваффе по аэродромам лишил советское командование авиации как эффективного средства разведки. Поначалу командующий Западным фронтом Д. Г. Павлов недооценивал немецкую группировку в районе Бреста. Разведкой ее ударная мощь оценивалась всего в одну-две танковых дивизии. Огромная масса танков и мотопехоты 2-й танковой группы двигалась вперед, густо окутанная «туманом войны», когда военачальники вынуждены принимать решения в условиях недостатка информации.

«Туман» рассеялся неожиданно. Ранним утром третьего дня боев в ходе удачного контрудара Красной армии под Слонимом был разбит моторизованный отряд противника. В машине у убитого немецкого офицера была захвачена штабная карта с нанесенной обстановкой. В неразберихе первых дней войны прошли сутки, прежде чем ценнейший документ попал по назначению – в штаб фронта. Командующему Д. Г. Павлову как бывшему танкисту было достаточно одного взгляда на трофейную карту для того, чтобы осознать свою страшную ошибку. Вместо одной танковой дивизии из Бреста на Минск и Бобруйск двигались сразу три моторизованных корпуса вермахта. В каждом из них было по несколько танковых и моторизованных дивизий. Это означало смертельную угрозу окружения для большей части войск Западного фронта.

Надо отдать должное генералу Павлову – в тяжелейшей ситуации он принял радикальное решение незамедлительно. Командующий фронтом отдал приказ на общий отход войск на восток. Свой главный козырь, 6-й механизированный корпус, Павлов сразу же перенацелил на Слоним. Тот должен был выйти из боя под Гродно и попытаться устранить неожиданно открывшуюся угрозу. Однако было уже поздно. Танки Гудериана, ворвавшись в Слоним, перехватили шоссе Белосток – Минск. В лесисто-болотистой местности Белоруссии контроль над шоссейными дорогами имел ключевое значение для ведения боевых действий. Даже перехват одной крупной магистрали радикально менял обстановку на театре военных действий.

Герман Гот и Гейнц Гудериан мечтали прежде всего о прорыве к советской столице – Москве. Верховное главнокомандование вермахта, напротив, предпочитало синицу в руках вместо журавля в небе. «Синицей» было окружение войск Красной армии восточнее Минска. Оба командующих немецкими танковыми группами получили однозначные приказы: «Главная цель – Минск!» Здесь сразу же проявился различный подход двух немецких танковых генералов к приказам сверху. Гот поворчал, поспорил, но повернул в направлении столицы Белоруссии, а Гудериан в первую очередь стремился вперед – на восток.

Советское Верховное командование требовало от руководства Западного фронта «за Минск драться с полным упорством, и драться вплоть до окружения». Столицу Белоруссии бомбили с первых дней войны, город горел, и небо застилал дым пожарищ. Генерал Д. Г. Павлов приложил немало усилий, чтобы превратить его в «крепкий орешек». Командующий Западным фронтом загодя выдвинул к Минску свои резервы – несколько стрелковых дивизий, которым пришлось занять оборону на широком фронте. Некоторую надежду на успех обороны давали укрепления на старой советско-польской границе к западу от Минска – часть так называемой линии Сталина, построенной еще в начале 1930-х гг. В период между Первой и Второй мировыми войнами многие страны увлекались строительством оборонительных «линий». Так, во Франции возводилась линия Мажино, в Финляндии – линия Маннергейма, Германия строила линию Зигфрида. Советский Союз здесь также не стал исключением.

Повинуясь приказу командования, Гот бросил на Минск свои главные силы: два моторизованных корпуса. Тем не менее взять город уже на пятый день войны немцам не удалось. Прорвавшаяся через незанятый участок линии Сталина одна из дивизий группы Гота сразу же была контратакована войсками Красной армии и связана боем. Ее передовые части даже на какое-то время оказались в окружении. Остальным дивизиям пришлось, как писал позднее сам Гот, «с тяжелыми боями прорываться через линию укреплений на шоссейной дороге». Под Минском в бою с частями советской 100-й стрелковой дивизии (будущей 1-й гвардейской) был убит командир 25-го танкового полка 7-й танковой дивизии из группы Германа Гота, полковник Карл Роттенбург, у тела которого был найден портфель с документами. Положение германских танковых групп стало известно с почти идеальной точностью. Но эта информация уже безнадежно запоздала. Командующий Западным фронтом Д. Г. Павлов мог только обреченно смотреть на неизбежное окружение. Минск был взят ударом с севера, с юга к нему также подходили немецкие танки. Фронтовые резервы уже были исчерпаны, 6-й механизированный корпус оставался в полуокружении под Белостоком, и шансов на его вызволение почти не было. Цена за ошибку в оценке планов и сил противника была непомерно высока. Через два дня боев сопротивление советских частей в ДОТах под Минском было сломлено, и 28 июня немецкие танки вошли в столицу Белоруссии.

Потеря Минска произвела большое впечатление на советское руководство. В сущности, это был первый занятый противником крупный город, к тому же столица союзной республики. Мало кто ожидал, что такое может произойти уже на седьмой день войны. В послевоенные годы появилась легенда о том, что в первые дни после немецкого нападения Сталин впал в прострацию и на неделю самоустранился от руководства. В конце 1990-х гг. был опубликован журнал посещений сталинского кабинета в Кремле. По нему видно, что в первые дни Великой Отечественной вождь достаточно интенсивно принимал высших руководителей страны и Красной армии. Однако в журнале имеется пропуск в приеме посетителей длительностью около суток с 29 по 30 июня. Скорее всего, именно этот кратковременный уход от дел и отъезд на дачу после донесения о сдаче Минска дал почву для рассуждений о недельном затворничестве Сталина.

Спустя более семидесяти лет после боев кровавого июня 1941 г. генерала армии Д. Г. Павлова можно упрекнуть во многом, что он не сделал. Однако командующий Западным фронтом отдал войскам приказ отходить, когда угроза немецкого окружения только обозначилась на карте. Тем самым Павлов дал шанс на спасение множеству бойцов и командиров Красной армии. Советские войска снялись с позиций и начали отступать на восток, в направлении Волковыска, Слонима и Минска. О сдаче никто не помышлял, войска сохраняли порядок и управляемость. Вместе с другими отступала 3-я армия генерала В. И. Кузнецова. По пятам, не отставая ни на шаг, ее преследовала немецкая пехота. Отступающих непрерывно атаковала авиация.

До войны в Красной армии не изучался опыт окружений, войска не учили, как действовать, если оно все же происходит. Ситуация на Западном фронте ухудшалась наличием «бутылочного горла» в районе Волковыска. Количество дорог и переправ в этом лесисто-болотистом районе уменьшается при движении с запада на восток. Преодолевшие «бутылочное горло» части попадали в район к западу от Минска, стиснутый двумя немецкими танковыми группами. Кузнецов вел свои войска быстро и энергично. Попытка врага перехватить его части еще на пути к «бутылочному горлу» была пресечена. Немецкие передовые отряды были решительно выбиты с переправ у местечка Мосты на Немане, затем у местечка Пески на Зельвянке. Едва ли не в первый раз за все время войны на территории Советского Союза немецкие части оставляли захваченное. Благодаря этому потрепанным частям 3-й армии удалось прорваться через «бутылочное горло» в район Новогрудка, к западу от Минска. Под Минском остатки армии Кузнецова соединились с попавшими в окружение защитниками столицы Белоруссии. В штабной землянке состоялось совещание. Предложение других командиров перейти к партизанским действиям Кузнецов отклонил. Более трудным был выбор между прорывом на северо-восток (где находились войска Германа Гота) и на юго-восток (там действовали части Гейнца Гудериана). Выбор окруженцев пал на второе направление, поскольку по нему можно было быстрее выйти к своим.

Если бы Гейнц Гудериан проявил в выполнении приказов командования такую же настойчивость, как Герман Гот, шансы окруженных частей Красной армии на прорыв были бы ничтожными. Однако этого не произошло – командующий 2-й танковой группой грезил о Москве и главные силы бросил на восток, к Березине и Днепру. Гот позднее с досадой написал в мемуарах о своем прорыве в Минск: «Но соединиться со 2-й танковой группой <…> все же не удалось». В официальных документах он был более резок: «2-я ТГр (танковая группа. – Прим. авт.) не выполнила свою задачу завершить кольцо окружения, соединившись с 3-й ТГр восточнее и южнее Минска». Построение немецких частей на юге и юго-востоке «котла» под Новогрудком было неплотным. Гот мог лишь смотреть на ускользающие советские войска. В. И. Кузнецов в штабной землянке под Минском всего этого знать не мог, однако он знал одно: надо прорываться из окружения, и будь что будет. Прорыв оказался удачным, но фронт уже ушел далеко на восток. Впереди вырвавшихся из «котла» красноармейцев ждали дни и недели скитаний по лесам.

Прорыв из окружения летом 1941 г. был если не редкой, но все же удачей. Выход войск В. И. Кузнецова стал возможен благодаря его выдержке и профессионализму, помноженным на простое везение. Однако так везло далеко не всем. В окружение под Белостоком и Минском попало почти 270 тысяч солдат и командиров Красной армии. Окружавшие их две немецкие армии превосходили их в численности почти вдвое. Советские части пытались пробиться через «бутылочное горло», яростно атаковали германские заслоны на реках Зельвянка и Щара. Последней задачей окруженных стало удержание возможно больших сил врага на периметре «котла». Эту задачу благодаря новым танкам КВ и Т-34 6-го механизированного корпуса они выполнили и даже перевыполнили. Для сдерживания попыток прорыва на Слоним немцам пришлось направить туда не только пехоту, но и часть 2-й танковой группы Гудериана. Численное превосходство немецких войск сделало свое дело – как организованная вооруженная сила окруженные войска перестали существовать в первых числах июля.

На Юго-Западном фронте первые бои с немцами обошлись без крупного окружения. На этом направлении было около 800 новейших танков КВ и Т-34. Также фронт сохранил после ударов по аэродромам большую часть своей авиации. На немецкие танковые колонны обрушились удары бомбардировщиков, с фронта и с флангов их атаковали механизированные корпуса. Поэтому на Украине за первую неделю войны вермахт с тяжелыми боями смог пробиться лишь на 150–170 километров. Катастрофа Западного фронта заставила Юго-Западный откатиться на восток сразу на 450–600 километров.

Приграничное сражение завершилось крупным поражением Советского Союза. Были потеряны почти все территории, приобретенные накануне войны начиная с 1939 г., за исключением Бессарабии, Эстонии и Карелии. За восемнадцать дней вермахт прошел половину пути от границы СССР до столицы страны – Москвы. Тем не менее относительный уровень потерь Красной армии хотя и был чрезвычайно велик, но не являлся смертельным. За неполных три недели советские войска потеряли примерно пятую часть орудий и боевых самолетов, потери личного состава были еще меньше – восьмая часть от всей армии (убитыми, пленными и ранеными), но при этом была потеряна половина танковых войск и почти все танки новых типов – средние Т-34 и тяжелые КВ.

Битва за небо «сталинскими соколами» также была проиграна. Однако, несмотря на нанесенное ВВС Красной армии поражение и потери в размере 7500 самолетов, потери Люфтваффе составили тысячу боевых самолетов уничтоженными и 800 поврежденными. Немецкое командование не было готово к такому уровню собственных потерь. Поскольку успешность продвижения наземных войск находилась в прямой зависимости от поддержки с воздуха, потери авиации привели к тому, что уже через несколько дней после начала войны двухмоторные бомбардировщики «Юнкерс» и «Хейнкель», которые должны были бомбить коммуникации Красной армии, мосты, железнодорожные станции и другие цели в тылу, вынужденно стали использоваться для непосредственной поддержки войск на поле боя. Люфтваффе превратились в «летающую артиллерию». Это не позволило вермахту помешать отходу советских частей на новые рубежи обороны, а также сорвать эвакуацию промышленности и переброску резервов из внутренних военных округов Советского Союза.

В «котлах» вокруг Белостока и Минска немецкие войска пленили более трехсот тысяч человек – не только бойцов и командиров Красной армии, но и просто подозрительных гражданских лиц призывного возраста. Пленных могло быть больше, если бы не упорное сопротивление окруженцев. Франц Гальдер с удивлением записал в своем дневнике: «На отдельных участках экипажи танков противника покидают свои машины, но в большинстве случаев запираются в танках и предпочитают сжечь себя вместе с машинами». Людские потери Третьего рейха были впятеро меньше советских и к этому моменту не превосходили потери в ходе победоносной Французской кампании 1940 г. Гитлер был доволен результатами первых дней «Восточного похода»: «Я все время стараюсь поставить себя в положение противника. Практически войну он уже проиграл. Хорошо, что мы разгромили танковые и военно-воздушные силы русских в самом начале. Русские не смогут их больше восстановить».

Те полки и дивизии Красной армии, их бойцы и командиры, кто сражался в Приграничном сражении в июне 1941 г., стали истинными героями. Известный американский военный историк полковник Дэвид Гланц справедливо сказал о них: «Непрерывные и иррациональные, зачастую бесполезные советские наступления неощутимо разрушали боевую силу немецких войск, вызвали потери, которые побудили Гитлера изменить его стратегию и в конечном счете создали условия для поражения вермахта под Москвой. Те советские офицеры и солдаты, кто пережил их серьезное и дорогое крещение огнем, в конечном счете использовали свое ускоренное обучение для нанесения ужасных потерь своим мучителям». От искореженных, обугленных остовов своих боевых машин на восток уходили будущие прославленные полководцы Великой Отечественной войны – К. К. Рокоссовский, В. И. Кузнецов, П. А. Ротмистров, И. Д. Черняховский, Д. Д. Лелюшенко и другие. Мало кому еще известным тогда командирам предстояло опробовать в боях с вермахтом уроки «ускоренного обучения», полученные ими в схватке с немецкой военной машиной у границ Советского Союза.

На юге танковые дивизии Эвальда фон Клейста, несмотря на непрерывные активные бомбежки советской авиации, продолжали рваться к Киеву, заняв Житомир и Бердичев. Моторизованные дивизии группы Лукина, 4-й и 16-й мехкорпуса, переброшенные с Южного фронта, сдерживали их напор из последних сил. Почти не отставали от Клейста пехотные и горно-стрелковые дивизии, с которыми советские стрелковые дивизии вели постоянные арьергардные бои. 11-я армия Шоберта совместно с румынами начала активное наступление в Бессарабии и уже приближалась к Кишиневу.

После успеха в Приграничном сражении германское командование считало себя победителем, а войну против Советского Союза – выигранной. Пленные красноармейцы, захваченные танки и орудия, тысячи сожженных грузовиков, казалось, не говорили, а кричали о победе вермахта. Начальник немецкого Генерального штаба генерал-полковник Франц Гальдер торжествовал, записав в своем дневнике: «Не будет преувеличением сказать, что кампания против России выиграна в течение 14 дней». Позднее он же заметил: «Когда мы форсируем Западную Двину и Днепр, то речь пойдет не столько о разгроме вооруженных сил противника, сколько о том, чтобы забрать у противника его промышленные районы».

Новой целью немецкой армии стал Смоленск. Однако в июле 1941 г. проявили себя два фактора, поначалу недооцененные немецкими стратегами. Во-первых, Восточный фронт воронкообразно расширялся от границы дальше на восток. Перешедшие советскую границу компактной массой три группы армий вермахта оказались разбросаны на огромном пространстве от Прибалтики до Украины. Во-вторых, в бой вступили части Красной армии из внутренних военных округов. Они не успели подойти к границе в июне перед немецким вторжением, но теперь были готовы дать сражение на Днепре и Двине.

Одной из позиций, занимаемых прибывающими из внутренних округов Советского Союза войсками, в начале июля 1941 г. стал располагавшийся на Днепре город Могилев. Уже 3 июля на дальние подступы к Могилеву, обороняемому 172-й дивизией генерала Романова, вышли передовые и разведывательные отряды немцев. Вскоре город попал в поле зрения командования группы армий «Центр», и на него была развернута 3-я танковая дивизия 24-го корпуса. Утром 12 июля она была на западной окраине города. Традиционно атаку танков предварял мощный удар авиации. Далее, по воспоминаниям полковника в отставке Хорста Зобеля, в июле 1941 г. служившего в 3-й танковой дивизии, произошло следующее: «3-я танковая дивизия начала атаку против Могилева двумя боевыми группами. Правая боевая группа несколько продвинулась вперед, но затем атака была остановлена из-за сильного сопротивления противника. Левая группа немедленно пришла к катастрофе. Пехота на мотоциклах, которая должна была сопровождать танки, завязла в глубоком песке и не вышла на линию атаки. Командир танковой роты начал атаку без поддержки пехоты. Направление атаки, однако, было полигоном гарнизона Могилева, где были установлены мины и вырыты окопы. Танки напоролись на минное поле, и в этот момент по ним открыли огонь артиллерия и противотанковые пушки. В результате атака провалилась. Командир роты был убит, и 11 из 13 наших танков было потеряно». Наступление немецкой 3-й танковой дивизии на Могилев было остановлено. Зобель также заметил, что «противник оказался намного сильнее, чем ожидалось».

Это был один из первых успехов Красной армии в Великой Отечественной войне. В Могилев по этому случаю прибыли корреспонденты центральных газет, в том числе и Константин Симонов, которые собственными глазами увидели подбитые вражеские «панцеры». Снимок кладбища немецкой техники был позднее опубликован в «Известиях», а генерал Романов стал прообразом генерала Серпилина – главного героя романа К. Симонова «Живые и мертвые».

После трех недель боев возможности сопротивления к тому времени окруженной дивизии были исчерпаны. На совещании в опустевшей школе было принято решение прорываться. Части, оборонявшиеся на левом берегу Днепра, должны были пробиваться в северном направлении. Частям, оборонявшимся на правом берегу Днепра, было приказано прорываться на юго-запад, а затем идти вдоль Днепра, форсировать его и далее двигаться на восток, на соединение со своими войсками. Прорыв начался в полночь, под проливным дождем. В условиях плотного кольца немецкой пехоты вокруг города прорыв был делом почти безнадежным. Однако нескольким отрядам все же удалось прорваться. Генерал-майор М. Т. Романов попал в плен в конце сентября и умер от последствий пулевого ранения 3 декабря 1941 г.

По итогам боев за Могилев в отчете VII корпуса были сделаны следующие выводы: «Штурм укрепленного плацдарма Могилев представлял собой семидневную самостоятельную операцию против прекрасной долговременной оборонительной позиции, защищаемой фанатичным противником. Русские держались до последнего. Они были совершенно нечувствительны к происходившему у них на флангах и в тылу. За каждую стрелковую ячейку, пулеметное или орудийное гнездо, каждый дом приходилось вести бои».

Однако главным итогом сражения за Могилев было исключение 7-го армейского корпуса из боев за Смоленск. Вместо того чтобы форсированным маршем двигаться вперед и сменять подвижные соединения 46-го или 47-го корпусов на захваченных ими позициях, немецкая пехота билась за город довольно далеко в тылу группы армий «Центр». Если бы состоялась смена подвижных частей под Смоленском или Ельней, они могли прорваться в район Дорогобужа или Ярцево и соединиться с 3-й танковой группой Германа Гота. В этом случае точка в боях за Смоленск была бы поставлена намного раньше, чем это произошло в реальности.

После захвата Минска танковые группы Германа Гота и Гейнца Гудериана вновь должны были прорваться далеко в глубь территории Советского Союза и встретиться к востоку от Смоленска. Однако попытка повторить под Смоленском успех Минского «котла» столкнулась с непреодолимыми препятствиями. Гот еще раз был вынужден, не скрывая раздражения, написать: «Связь (войск группы Гудериана. – Прим. авт.) с 3-й танковой группой так и не была восстановлена, в кольце окружения между Смоленском и Ярцевом осталась брешь». На этот раз дело было не в своеволии Гудериана – его моторизованные корпуса попали под град ударов со стороны прибывших из внутренних округов Советского Союза армий. Танковая группа Гота вскоре сама была вынуждена вести тяжелые оборонительные бои. Ей пришлось даже оставить Великие Луки, которые стали первым крупным советским городом, отбитым у немцев. Оторвавшиеся от пехоты полевых армий германские танковые группы оказались под угрозой разгрома, поэтому переломить ситуацию противнику удалось лишь с их подходом. Из-за этого кольцо окружения вокруг смоленской группировки советских войск вермахт смог замкнуть лишь в начале августа 1941 г.

Стабилизация линии фронта под Смоленском стала спасением для многих мелких групп окруженцев, пробивавшихся к основным частям Красной армии. Почти через месяц после прорыва под Минском и скитаний по лесам группа бойцов и командиров во главе с генералом В. И. Кузнецовым вышла к линии фронта, которая тогда проходила вдоль железной дороги Рогачев – Могилев. На следующую ночь с помощью партизан красноармейцы вышли к своим. Летом 1941 г. подобных групп окруженцев численностью от нескольких человек до 1,5 тысячи было множество. Для них с переходом линии фронта начиналась новая страница организованного сопротивления немецким захватчикам. Командармы с боевым опытом в 1941-м были в цене, поэтому Кузнецов после выхода из окружения не остался без дела и возглавил 21-ю армию, с начала войны став уже ее пятым командующим.

3 июля 1941 г. Сталин выступил по радио со своим знаменитым обращением к народу, начинавшимся словами: «Товарищи! Граждане! Братья и сестры! Бойцы нашей армии и флота! К вам обращаюсь я, друзья мои!» Именно после этого обращения в оборот вошло словосочетание «Великая Отечественная война», хотя в самом тексте сталинской речи слова «великая» и «отечественная» были употреблены раздельно. Вождь призвал к объединению и мобилизации всех усилий страны ради интересов фронта, разгрома врага и освобождения Европы от фашизма. Он заявил: «Враг жесток и неумолим. Дело идет о жизни и смерти, быть народам Советского Союза свободными или впасть в порабощение. Нужно, чтобы советские люди поняли это и перестали быть беззаботными, чтобы они мобилизовали себя и перестроили всю свою работу на новый, военный лад, не знающий пощады врагу. Народы Советского Союза видят теперь, что германский фашизм неукротим в своей бешеной злобе и ненависти к нашей Родине». В своем выступлении Сталин не ограничился констатацией факта поражения Красной армии. Вождь попытался проанализировать причины, по которым нападение Третьего рейха на Советский Союз стало внезапным, а затем очертил круг первостепенных мер, которые необходимо было принять для отражения германской агрессии. Сталин призвал не оставлять врагу «ни одного паровоза, ни одного вагона, не оставлять противнику ни килограмма хлеба, ни литра горючего <…> Все ценное имущество <…> которое не может быть вывезено, должно безусловно уничтожаться… В захваченных районах создавать невыносимые условия для врага и его пособников, преследовать и уничтожать их на каждом шагу, срывать их мероприятия». В своем выступлении Сталин сообщил, что в Москве и Ленинграде создается народное ополчение. Закончил он словами: «Все силы народа – на разгром врага! Вперед, за нашу победу!»

Выступление Сталина, шокировавшее население СССР, сыграло очень важную роль в перестройке массового сознания на военный лад. Узнав о проигрыше Приграничного сражения, люди утратили последние шапкозакидательские иллюзии и осознали, что война будет долгой и тяжелой. Выступление Сталина не только отрезвило население, но и консолидировало его. Сразу после 3 июля НКВД отмечал улучшение настроений в обществе. Осознав всю опасность положения на фронте, люди были рады тому, что им сказали правду. К началу августа страна превратилась в военный лагерь. Все работало на нужды армии и обороны. Витрины городских магазинов заложили мешками с песком, во дворах и подвалах оборудовали бомбо- и газоубежища. В кинотеатрах шли первые «Боевые киносборники» и выпуски кинохроники «С фронтов Отечественной войны». Шок первых дней войны прошел. Теперь она стала частью обыденной жизни.

10 июля Сталин лично принял командование Красной армией в качестве Верховного главнокомандующего, а также создал главные командования стратегических направлений – Северо-Западного во главе с маршалом К. Е. Ворошиловым, Западного во главе с маршалом С. К. Тимошенко и Юго-Западного во главе с маршалом С. М. Буденным. 12 июля было положено начало созданию антигитлеровской коалиции. В Москве было подписано советско-английское соглашение «О совместных действиях в войне против Германии». Стороны обязывались оказывать друг другу помощь и поддержку, а также не вести переговоры и не заключать перемирие или мирный договор, кроме как с обоюдного согласия. 16 июля для восстановления пошатнувшегося боевого духа красноармейцев в войсках вновь были введены должности комиссаров, упраздненные в 1940 г. 30 июля между СССР и польским правительством в изгнании было подписано соглашение о восстановлении дипломатических отношений, взаимопомощи в войне против Германии и о формировании на территории Советского Союза польской армии.

На лето 1941 г. пришлась и первая волна всеобщей воинской мобилизации. В Красную армию призывались молодые люди 1918–1923 гг. рождения, кроме работающих на военных заводах, трактористов и комбайнеров. Матери и жены плакали, провожая мужчин на войну. В деревнях вся тяжесть сельских забот теперь легла на женские плечи. Дмитрий Булгаков, житель Курской области, вспоминает: «На второй день после объявления войны призывникам были вручены повестки с приказом явиться в сельсовет. Деревня плакала, провожая мужиков на войну. В сентябре объявили о том, что все мужчины рождения с 1890 по 1923 г. были призваны и эвакуированы на юго-восток». Одновременно с призывом шла запись добровольцев, как мужчин, так и женщин, в истребительные отряды и народное ополчение. Вспоминает Наталья Пешкова: «Я только закончила десять классов, у нас был выпускной вечер на Красной площади, а на следующий день началась война. Ну, а поскольку я считала себя не хуже, чем Жанна Д’Арк, то сразу побежала в райком комсомола, откуда меня и отправили в дружину санинструкторов, которая была организована в нашей же школе».

Люди рвались воевать по разным причинам. Кто-то из любви к Родине, кто-то чтобы не отрываться от друзей, позднее появился мотив личной мести за погибших родных и товарищей, кто-то рассуждал как Николай Смольский, окончивший летное училище и очутившийся в Запасном авиаполку, где, по его мнению, можно было спокойно просидеть всю войну: «Я начал искать возможность вырваться на фронт: «Вот спросят меня дети: «А что ты делал, папа, когда все воевали?» Что я им отвечу?» Зимой 41-го появилась и еще одна причина – голод. Снабжение тыла шло по остаточному принципу, люди недоедали. Страна напрягала все усилия, претворяя в жизнь лозунг: «Все для фронта! Все для победы!» В этой ситуации, зная, что на фронте кормят лучше, мужчины стремились в армию.

Пока в «котлах» под Волковыском и Новогрудком гремели последние выстрелы, печальную судьбу своих подчиненных разделил командующий Западным фронтом генерал Д. Г. Павлов. Первое крупное поражение в ходе войны с немцами было сильным ударом по репутации Красной армии и Советского Союза в целом. Руководству СССР понадобились «стрелочники» – виновники прорыва танков Гудериана через Брест к Минску, которых можно предать суду трибунала и примерно наказать. Помимо Павлова были арестованы начальник штаба Западного фронта генерал-майор В. Е. Климовских, командующий воевавшей под Брестом 4-й армией генерал-майор А. А. Коробков и еще несколько человек. На допросах в НКВД Павлов своей вины не признал, ссылаясь на объективные причины неудачи в сражении с немцами в Белоруссии. С позиций сегодняшнего дня можно утверждать, что правда была на стороне генерала, а злого умысла в его действиях не просматривается. Ошибки Павлова являлись достаточно типичными для советских командующих того периода. Интересно, что обвинение в заговоре в конечном итоге с него было снято. В окончательной версии обвинения сказано, что арестованные генералы «проявили трусость, бездействие власти, нераспорядительность, допустили развал управления войсками». Бывшие руководители Западного фронта во главе с Павловым были поспешно признаны виновными и расстреляны.

Цепочка наказаний за события лета 1941-го не закончилась судом над руководством Западного фронта. Попавший в плен командир 4-й танковой дивизии А. Г. Потатурчев был освобожден в 1945 г., но в ходе спецпроверки арестован органами НКВД. Подробности следствия по его делу на данный момент неизвестны. Возможно, что эти материалы были уничтожены. Однако сохранились стенограммы допросов генерала в немецком плену, где он давал довольно подробные показания относительно организационной структуры своей дивизии и даже рисовал схемы. Разглашение совершенно секретных сведений, разумеется, неблагоприятно сказалось на результатах спецпроверки органами госбезопасности после войны. Даже немцы, допрашивавшие Потатурчева, довольно жестко высказались о его пространных показаниях: «Он охотно дает данные о своей дивизии, ее структуре и боевом применении, даже о тактических основах действий русских танковых сил. Ему, по-видимому, совершенно не приходит в голову, что тем самым он, с нашей точки зрения, нарушает священнейший долг офицера. У него отсутствует сознание национальной чести и долга, которое является у нас само собой разумеющимся».

К сожалению, Потатурчев в таком поведении в плену был не одинок. В отчете разведывательного отдела штаба 57-го моторизованного корпуса имеются следующие слова: «У всех взятых до сих пор пленных можно установить одно и то же: солдаты очень охотно рассказывают о своих войсках, если информация им известна. От рассказов отказываются только политкомиссары, в то время как даже офицеры, порой самостоятельно, выдают военные данные. У всех пленных велик страх перед жестоким обращением со стороны немцев, о котором им говорили». Именно в этом, скорее всего, следует искать причины не всегда успешного прохождения проверок в НКВД бывшими военнопленными. Так или иначе, сам по себе арест Потатурчева и его многомесячное содержание под стражей имели под собой весьма веские основания. Резкие высказывания в адрес НКВД и существовавших в Советском Союзе порядков лишь усугубили ситуацию. В июле 1947 г. Потатурчев умер в тюрьме, поставив тем самым точку в истории наказаний командного состава Западного фронта.

С 10 июля после короткой передышки основные силы немецкой группы армий «Север» вели наступление на Ленинград. 4-я танковая группа Гепнера, вышедшая на рубеж Порхов – Псков, действовала двумя моторизованными корпусами на расходящихся независимых направлениях – на Ленинград и Новгород. Советское командование Северо-Западного фронта приняло решение встретить противника на заранее укрепленном Лужском оборонительном рубеже, проходившем от Финского залива до озера Ильмень. Для того чтобы переломить ситуацию в свою пользу, немцам пришлось предпринять широкий обходной маневр. Один моторизованный корпус отправился под Кингисепп, а второй, под командованием Эриха фон Манштейна, – на Новгород. Однако они разошлись веером в разные стороны, и связь между ними оказалась потеряна.

Уязвимостью войск фон Манштейна немедленно воспользовалось советское командование – 14 июля силами 11-й армии генерал-лейтенанта В. И. Морозова был нанесен охватывающий удар по немецкому 56-му корпусу. 8-я танковая дивизия и инженерный полк противника были окружены, а весь корпус отрезан от снабжения и поставлен под угрозу полного окружения. Кольцо окружения создали 1-й и 21-й механизированный корпуса, 22-й (эстонский) стрелковый корпус, 183-я (латвийская) стрелковая дивизия. Солдаты и офицеры армий бывших прибалтийских государств, в эстонской и латвийской форме с нашитыми петлицами Красной армии, плечом к плечу с остальными красноармейцами настойчиво стремились затянуть петлю Сольцынского «мешка». В течение четырех дней шли ожесточенные бои, однако фон Манштейну удалось прорваться и восстановить устойчивую линию фронта. Позже он писал: «Главные силы 8-й тд (танковой дивизии. – Прим. авт.), находившиеся между Сольцами и Мшагой, оказались отрезанными от тылов дивизии, при которых находился и штаб корпуса. Кроме того, противник отрезал и нас и с юга большими силами перерезал наши коммуникации. Нельзя было сказать, чтобы положение корпуса в этот момент было весьма завидным. Последующие несколько дней были критическими, и противник всеми силами старался сохранить кольцо окружения. Несмотря на это, 8-й танковой дивизии удалось прорваться через Сольцы на запад и вновь соединить свои силы. 18 июля кризис можно было считать преодоленным». Трофеями Красной армии стали сверхсекретные немецкие документы: наставления по использованию химического оружия и боевому применению танковых дивизий. Первое сразу же пустила в ход советская пропаганда, а второе послужило основой для разработок тактики борьбы с танковыми клиньями Панцерваффе.

Началась длительная перегруппировка немецких войск, целью которой было создание мощной ударной группировки на новгородском направлении. Только спустя три недели, 9 августа, противник смог возобновить наступление на Ленинград, на этот раз уже не «в лоб», а обходя через Новгород к Ладожскому озеру. Действия Красной армии на Лужском рубеже и при контрударе под Сольцами практически спасли город на Неве от захвата немцами «с ходу» – в июле – августе 1941 г.

15 августа немецкие войска заняли Новгород и форсировали Волхов. Немного южнее войска 22-й армии генерал-лейтенанта Ф. А. Ершакова смогли отбить и в течение полутора месяцев удерживать Великие Луки, сорвав попытки 3-й танковой группы Германа Гота выйти на оперативный простор между Смоленском и Новгородом. Это был самый крупный город, освобожденный Красной армией до зимнего контрнаступления под Москвой.

15 июля 29-я моторизованная дивизия группы Гейнца Гудериана вышла на южную окраину Смоленска. Защищать город к тому моменту было практически некому. Созданная позднее командованием Западного фронта комиссия оценила силы защитников города следующим образом: «К 14 июля в системе обороны города находились следующие части: сводный стрелковый полк двухбатальонного состава из числа отмобилизованного личного состава – около 2 тысяч человек; маршевый батальон из 39-го запасного стрелкового полка – около 1200 человек; 8-й отдельный батальон обслуживания станции снабжения – 754 человека; сводный отряд 159-го стрелкового полка – около 150 человек; отряды милиции и НКВД – численность не установлена; 10-й понтонно-мостовой батальон – 793 человека при 30 винтовках; батальон регулирования – 276 человек; 4-й автобатальон – 657 человек. Всего личного состава насчитывалось до 6500 человек, из них непосредственно в районе позиций около 2500 человек».

Однако даже эти малочисленные и слабовооруженные части смогли дать первый бой за город. Смоленск отнюдь не пал в руки Гудериана, как спелый плод. В журнале боевых действий немецкого 47-го корпуса об этих боях было написано следующее: «29-я пд (пехотная дивизия. – Прим. авт.) движется силами 71-го пп (пехотного полка. – Прим. авт.) на правом фланге с юга, силами 15-го пп по дороге Красный – Смоленск к окраинам Смоленска, на которые выходит вечером. 71-й пп начинает в 22.00 наступление к центру города, в то время как 15-й пп сражается в его юго-западной части. Уже после наступления темноты 71-й пп ведет в высшей степени ожесточенные бои, неся тяжелые потери, поскольку противник ведет огонь из окон, подвальных окон и т. п., в том числе и из противотанковых орудий. Вспыхивают рукопашные схватки с использованием холодного оружия». Последняя фраза про рукопашные бои попала даже в очередное донесение группы армий «Центр». 29-я моторизованная пехотная дивизия немцев действительно понесла в боях за Смоленск тяжелые потери. В период с 14 по 19 июля она была безусловным лидером по потерям во 2-й танковой группе. За этот период потери составили 185 человек убитыми, 795 ранеными и 8 пропавшими без вести, а всего – 988 человек.

К исходу 21 июля в руках Красной армии оставалась только северо-западная окраина города.

Действиями Красной армии в районе Смоленска руководил командующий 16-й армией генерал-лейтенант М. Ф. Лукин. В его распоряжении в это время были не закончившие сосредоточения и постепенно прибывавшие части 16-й армии. Кроме того, Лукин пытался объединить и организовать отходящие части, подразделения и просто группы бойцов и командиров из состава левого фланга 19-й и правого фланга 20-й армий. Но наспех сформированные отряды не были достаточно устойчивы и страдали слабым организационным объединением. Это затрудняло управление ими и создавало вынужденную разрозненность и малую эффективность действий этих импровизированных отрядов.

Также сильно сказалась на ходе боевых действий советских частей в районе Смоленска нехватка боеприпасов у артиллерии. Позднее М. Ф. Лукин вспоминал: «22 и 23 июля в Смоленске продолжались ожесточенные бои. Противник упорно оборонял каждый дом, на наши атакующие подразделения он обрушил массу огня из минометов и автоматов. Его танки помимо артогня извергали из огнеметов пламя длиною до 60 м, и все, что попадало под эту огневую струю, горело. Немецкая авиация днем беспрерывно бомбила наши части. Сильный бой продолжался за кладбище, которое 152-я стрелковая дивизия занимала дважды (ранее 129-я стрелковая дивизия также три раза овладевала им). Бои за кладбище, за каждое каменное здание носили напряженный характер и часто переходили в рукопашные схватки, которые почти всегда кончались успехом для наших войск. Натиск был настолько сильным, что фашисты не успевали уносить убитых и тяжелораненых, принадлежавших 29-й мотодивизии 47-го механизированного корпуса Гудериана». Смоленск был оставлен 28 июля, буквально через день после замыкания кольца окружения за спиной 16-й и 20-й армий генерал-лейтенантов М. Ф. Лукина и П. А. Курочкина.

Проведенное неделю спустя расследование показало, что «отход 73 сд (стрелковой дивизии. – Прим. авт.) с рубежа Верхн. Дубровка, Нов. Батени производился по указанию командира 69 ск и вопреки приказу командующего 20-й армией». 73-я стрелковая дивизия отходила на новые позиции по приказу командира корпуса. От противника удалось оторваться, и отход проходил достаточно организованно. Однако вследствие ошибки в управлении один из ее батальонов начал отход через боевые порядки соседней 152-й стрелковой дивизии. Правофланговые части 152-й дивизии дрогнули и, не зная обстановки, потянулись за отходившим батальоном. Вскоре командир дивизии Чернышев отправился скандалить в расположение соседа, жалуясь на отход и открывшийся в результате этого фланг его соединения. Далее процесс принял неуправляемый характер, что и привело к потере Смоленска. Для командира 69-го корпуса генерал-майора Е. А. Могилевчика это расследование, впрочем, никаких последствий не имело, поскольку он был ранен в ходе последующего прорыва из окружения и вернулся в строй только в 1942 г.

После занятия Смоленска Гитлер поспешил заявить, что дальнейшую задачу взятия Москвы можно поручить пехотным соединениям, перенаправив танковые группы одну на юг, другую на север, чтобы оказать поддержку во взятии Киева и Ленинграда. Однако наступательный порыв вермахта уже иссякал – месяц беспрерывного наступления привел к тому, что большинство немецких дивизий было укомплектовано менее чем наполовину. В то же время южнее советская 21-я армия генерал-лейтенанта В. Ф. Герасименко вела встречное наступление на запад от Гомеля, сковывая действия южного фланга танковой группы Гудериана и пехотных дивизий 2-й армии. В тылу советской обороны накапливались резервы – фронт резервных армий в составе 35 дивизий и фронт Можайской линии обороны из 16 дивизий. Эти силы были немедленно использованы для контрударов. Сталин решил навязать инициативу противнику и «перейти от крохоборства к действиям большими группами». 1 августа решительными действиями войск К. К. Рокоссовского и окруженных под Смоленском армий кольцо окружения было прорвано, удручив Гальдера, записавшего в своем дневнике: «Будет не удивительно, если 7-я танковая дивизия пострадает. Окруженному у Смоленска противнику удалось открыть себе выход на восток». На рубеже Ярцево немцев остановили надолго – почти на три месяца.

Упорным сопротивлением, удержанием до последнего почти что занятого противником Смоленска Красная армия выигрывала время на формирование новых соединений. Первоначальная задача вермахта на уничтожение советских войск в больших и малых «котлах» значительно усложнялась. Теперь немцам это надо было делать быстрее, чем на фронт поступали новые соединения. 11 августа начальник Генерального штаба германской армии Франц Гальдер записал в своем в дневнике: «Общая обстановка все очевиднее и яснее показывает, что колосс-Россия, который сознательно готовился к войне, несмотря на все затруднения, свойственные странам с тоталитарным режимом, был нами недооценен. Это утверждение можно распространить на все хозяйственные и организационные стороны, на средства сообщения и в особенности на чисто военные возможности русских. К началу войны мы имели против себя около 200 дивизий противника. Теперь мы насчитываем уже 360 дивизий противника. Эти дивизии, конечно, не так вооружены и не так укомплектованы, как наши, а их командование в тактическом отношении значительно слабее нашего, но, как бы там ни было, эти дивизии есть. И даже если мы разобьем дюжину таких дивизий, русские сформируют новую дюжину». В данном случае число «360» обозначает не общее число соединений на фронте, а количество номеров дивизий, о появлении которых немцы узнавали от советских военнопленных.

Уже к началу августа 1941 г. тыловые госпитали в Германии были почти полностью заполнены, шведский журналист писал: «Толпы людей в полном молчании наблюдают у берлинских вокзалов бесконечный поток санитарных поездов, доставляющих раненых из переполненных госпиталей Польши и Восточной Пруссии». Германским стратегам стало окончательно ясно, что Советский Союз – это не Франция и захватить его одним сокрушительным ударом не удастся. Вместо запланированного немцами «блицкрига» шла тяжелая война на истощение – война, в которой Третий рейх был обречен на поражение.

После поражения Красной армии в Приграничном сражении в июне 1941 г. потрепанные советские дивизии и полки отступали. Пересохшие губы красноармейцев произносили два заветных слова – «старая граница». Все верили, что там, опираясь на сеть ее ДОТов, можно будет дать отпор немецким захватчикам, а потом и погнать их обратно на Запад. Первыми под огонь пушек и пулеметов линии Сталина на Украине попали разведчики немецких танковых дивизий 1-й танковой группы, которой командовал один из самых талантливых немецких военачальников генерал-полковник Эвальд фон Клейст. Во время кампании по захвату Франции в 1940 г. он получил бесценный опыт прорыва укрепленных линий обороны.

Германская армия еще в годы Первой мировой войны отработала тактику взлома укрепленных полос штурмовыми группами. В межвоенный период эта тактика была усовершенствована и стала основой действий пехотных соединений вермахта. Штурмовыми группами были небольшие отряды пехоты, усиленные саперами и легкой артиллерией. В бою такие группы просачивались в глубь обороны противника, подбираясь вплотную к ДОТам через мертвые пространства между секторами обстрела. Далее следовал выстрел пушки по входной двери или подрыв крупного заряда взрывчатки, затем струя пламени из огнемета врывалась в замкнутое пространство ДОТа, не оставляя его защитникам ни одного шанса уцелеть. Поэтому для мотопехоты дивизий фон Клейста прорыв линии Сталина был трудной, но решаемой задачей. Командующий 1-й танковой группой, ни секунды не сомневаясь, отдал приказ прорываться через советские ДОТы.

Танки фон Клейста вышли к линии Сталина сразу в нескольких местах. На киевском направлении ожесточенные бои в Новоград-Волынском укрепленном районе шли трое суток. В истории немецкой 14-й танковой дивизии отмечается упорное сопротивление советских войск: «Из-за мощного заградительного огня из ДОТов и бомбовых ударов авиации наступление не могло продвигаться вперед. После налета пикирующих бомбардировщиков в 15.30 наши штурмовые группы выходили на рубеж атаки ДОТов с огромными потерями и пытались уничтожить каждый ДОТ отдельно. К вечеру удалось, наконец, взять первый ДОТ. Потери были высоки: в каждой роте погибло примерно по 40 человек». С большим трудом немцы пробились через укрепленный район и к 8 июля вырвались на Житомирское шоссе. Артиллерист Л. И. Шпиллер вспоминал: «Я принимал участие в оборонительных боях в качестве связиста-телефониста полкового взвода управления, был свидетелем, как наши 152-мм гаубицы били прямой наводкой по танкам, пришлось увидеть и многое другое, страшное и незабываемое <…> Горькое лето. Кровавое».

Находящийся южнее Остропольский укрепленный район, который также прикрывал путь к столице Украины, был взломан немецкими танками у местечка Любар. В истории 16-й танковой дивизии отмечалось: «Блиндажи и бункеры русских были частично замаскированы под безобидные крестьянские лачуги и сараи и неожиданно открывали огонь, полевые орудия неприятеля стреляли в борт наступающим танкам». Укрепления пали только под огнем тяжелых орудий немцев: «После использования 21-см мортир в 8.30 удалось сломить противника. Вклинение танков предотвратило повторное стягивание боевых порядков противника по оборонительной линии. Около полудня был подавлен последний очаг сопротивления». От Любара и Нового Мирополя немцы вышли к Бердичеву.

Надежды удержать немецкое наступление на линии старой границы Советского Союза рухнули. Уже через четыре дня после начала боев за укрепления на старой границе танки группы фон Клейста оказались восточнее линии Сталина. Кто-то проскочил линию укрепленных районов кавалерийским наскоком, кто-то – в результате упорных боев при поддержке пехотных дивизий. Когда о первом прорыве немцами укрепленных районов на старой границе доложили командующему Юго-Западным фронтом М. П. Кирпоносу, тот с горечью воскликнул: «Дорого нам обойдется этот прорыв!»

После прорыва через линию Сталина под Новоград-Волынским немецкие танки устремились на восток. «Панцеры» неслись по шоссе к Киеву, поднимая клубы пыли. Пройдя меньше чем за сутки 70 километров, части группы фон Клейста утром 9 июля вышли к Житомиру. В разговоре с Берлином начальник штаба группы армий «Юг» был предельно откровенен: «Необходимо сделать попытку внезапного захвата Киева силами III моторизованного корпуса». Напротив, Гитлер требовал поворота на юг и окружения главных сил Красной армии на Правобережной Украине. Фон Клейст шел на Киев на свой страх и риск. У него было всего несколько дней, чтобы или добиться громкого успеха, или покориться воле фюрера и повернуть на юг. Над столицей Советской Украины нависла смертельная опасность. Маршал И. Х. Баграмян, в 1941 г. занимавший должность начальника оперативного отдела штаба Юго-Западного фронта, вспоминал: «Дежурный привел ко мне незнакомого майора. Вытерев платком запыленное потное лицо, на котором выделялись усталые и воспаленные от недосыпания глаза, майор, устремив взгляд на ведро, стоявшее в углу, разжал пересохшие губы и хрипло проговорил: «Разрешите воды?» Залпом осушил полную кружку и только после этого начал разговор <…> он привез донесение <…> о появлении у Житомира фашистских танков».

Советское командование спешно стягивало к Киеву последние резервы: десантников, оставшихся без танков танкистов, подразделения НКВД. В городе выгружались не успевшие занять оборону на линии Сталина части. Первый бой на ближних подступах к Киеву состоялся уже через два дня. По Житомирскому шоссе немцы вышли к реке Ирпень. Боец 4-го сводного полка НКВД В. Козаченко вспоминал: «Танки мчались к мосту, ведя огонь на ходу. Наше боевое охранение встретило их дружным ружейным и пулеметным огнем. Когда танки приблизились к реке, грянул взрыв». Мост на шоссе был взорван. Одновременно по немцам открыли огонь ДОТы. Попытка форсировать Ирпень с ходу и ворваться в Киев внезапной атакой провалилась. Моторизованные части вермахта еще несколько раз попытались прощупать советскую оборону. Однако нигде им не удалось застать защитников столицы Украины врасплох. Мосты оказывались взорваны или сожжены. Опорой советской обороны стал Киевский укрепленный район. С серых громадин ДОТов сбрасывали маскировочные сети, и непрошеных гостей встречали пулеметные очереди.

Атака Киева танковыми дивизиями не обещала немцам быстрого успеха. Пехота шагала в маршевых колоннах где-то далеко позади. На растянутый вдоль Житомирского шоссе фланг немцев с севера обрушились контратаки советской 5-й армии. Танки Эвальда фон Клейста могли навсегда остаться у стен Киева. Не скрывая досады, командование группы армий «Юг» подчинилось прагматичным приказам из Берлина. Очередной целью немецкого наступления стал Летичевский УР, прикрывавший подступы к Виннице.

Сражение советской и немецкой пехоты за Летичевский УР началось 15 июля. Один из командиров укрепленного района обратился к артиллеристам с просьбой поддержать огнем сражающиеся ДОТы. Ответ командира гаубичного артполка был лаконичным: «Снарядов у меня нет, но сколько смогу, открою огонь». Было сделано всего 10 выстрелов, которые не могли нанести серьезные потери штурмовым группам вермахта. ДОТы расстреливались немецкой артиллерией, штурмовыми орудиями, подрывались мощными зарядами взрывчатки. В истории немецкой 4-й горно-стрелковой дивизии (4. Gebirgs-Division) штурм Летичевского УРа описывается следующим образом: «После трехчасовой артиллерийской подготовки, которая на завершающем этапе получила поддержку тяжелых орудий пехоты и зенитной артиллерии, ровно в 10.00 с исходных позиций вступили в бой ударные группы горной пехоты и инженерно-саперные отряды. Огневую поддержку обеспечивала батарея штурмовых орудий <…> Один за другим уничтожались бункеры и блиндажи, захватывались цели. Войска все дальше прорывались в глубь оборонительного рубежа. В 21.30 задача дня была выполнена на всех участках. По широкому фронту удалось прорвать линию Сталина». Пробитая в обороне брешь делала практически бесполезной дальнейшую оборону укрепленного района. В любой момент мог последовать удар во фланг и тыл. Линия старой границы была оставлена, и под нажимом немецких войск советские части продолжили отход на восток.

Прорыв обороны Летичевского УРа вызвал серьезное беспокойство советского командования. В начале первого ночи 18 июля командующий Юго-Западным направлением маршал С. М. Буденный направил в Ставку Верховного главнокомандования доклад, в котором дал удивительно точную оценку обстановки и сформулировал вполне осмысленный план дальнейших действий: «1. Восстановить положение, бывшее до начала основного прорыва, с наличными силами фронта не представляется возможным; 2. Дальнейшее сопротивление 6-й и 12-й армий на занимаемых рубежах может повлечь в ближайшие 1–2 дня их окружение и уничтожение по частям». Буденный просил Ставку дать разрешение на отвод двух армий, и через несколько часов оно было получено. 6-я и 12-я армии должны были отойти ближе к Днепру, в район Белой Церкви. Несмотря на то что Ставка требовала от войск Красной армии максимальной стойкости, в очевидно угрожающей ситуации запрещение отхода было делом бессмысленным.

Поначалу отход на восток проходил успешно и организованно. Командир 1-й горно-стрелковой дивизии (1.Gebirgsjager-Division) Хуберт Ланц позднее с досадой писал: «Не в силах сделать что-либо, мы можем только наблюдать, как бурые колонны отрываются от нас и уходят на восток». Организованный отход продолжался. Франц Гальдер отдавал должное своим советским оппонентам: «Противник снова нашел способ вывести свои войска из-под угрозы наметившегося окружения. Это, с одной стороны, яростные контратаки против наших передовых отрядов 17-й армии, а с другой – большое искусство, с каким он выводит свои войска из угрожаемых районов». Однако роковую роль в судьбе советских 6-й и 12-й армий сыграл глубокий прорыв 1-й танковой группы фон Клейста к Киеву и Бердичеву. Повинуясь приказу фюрера о повороте на юг, немецкие танковые дивизии ударили во фланг и тыл двум отходящим на восток армиям. 3 августа 1941 г., когда в тыл советским войскам, отступающим под натиском немецкой 17-й армии (17. Armee), вышли танковые дивизии вермахта, заняв восточный берег реки Синюха и город Первомайск, кольцо окружения вокруг них замкнулось. В окружение попало около ста тысяч человек.

Бои с окруженцами в районе села Подвысокое продолжались до 15 августа. Немногим красноармейцам удалось вырваться. И. Л. Деген вспоминал: «Остатки нашей роты упорно пробивались к своим. Девятнадцать дней, с упорством фанатиков, мы выходили вместе с Сашей из окружения. Шли ночами, в села не заходили. Знали, что в плен не сдадимся ни при каких обстоятельствах. Питались зелеными яблоками и зернами пшеницы, что-то брали на заброшенных огородах». Были пленены командующий 6-й армией генерал-лейтенант И. Н. Музыченко и командующий 12-й армией генерал-майор П. Г. Понеделин, несколько командиров корпусов и дивизий. Судьба попавших в плен бойцов и офицеров сложилась трагично – большинство из них погибло от голода и болезней в так называемой Уманской яме, одном из первых концентрационных лагерей на территории Советского Союза.

После Умани дивизии 1-й танковой группы разошлись веером до самого Черного моря. В Николаеве трофеями немецких войск стали недостроенные корабли советского «Большого флота» – линейный корабль, крейсер и две подводные лодки. Немецкие танкисты с любопытством осматривали циклопические сооружения верфей, лес кранов, завалившихся набок, словно выброшенные на берег гигантские рыбины, субмарины. Только командующий Эвальд фон Клейст задавался риторическим вопросом: «А что мы здесь делаем?» Намотанные на гусеницы танков километры, оставленные по дороге могилы боевых товарищей – «камрадов» и остовы сгоревших «панцеров» все дальше отодвигали немцев от главной цели кампании против Советского Союза – захвата Москвы.

Затишье под Киевом длилось недолго. К концу июля 1941 г. после долгого пешего марша к городу подошла пехота немецкой 6-й армии (6. Armee). Вместо кавалерийского наскока танков группы Эвальда фон Клейста Киев теперь ждал методичный штурм. В распоряжении 6-й армии была тяжелая артиллерия, огнеметы и штурмовые орудия. Мощный удар по обороне города последовал уже 30 июля. 6-я армия атаковала Киевский укрепленный район с юга, в обход рубежа на реке Ирпень. Под натиском вражеской пехоты стрелковые части были сбиты с позиций и отступили. Многие ДОТы КиУРа оказались в окружении. Их гарнизоны остались на своем посту, прикрывая отход и надеясь на восстановление линии фронта. Так, у села Кременище ДОТ № 131 лейтенанта В. П. Якунина отбивал атаку за атакой. Командир отважного гарнизона получил офицерское звание всего за несколько дней до начала войны – 13 июня 1941 г. В конце концов немецкая штурмовая группа подорвала дверь и заднюю амбразуру ДОТа. Затем был взорван люк, ведущий на нижний этаж. Весь гарнизон погиб. Соседний ДОТ № 127 оборонялся три дня, мешая противнику форсировать реку по дамбе. Его пулеметы замолчали, только когда у красноармейцев закончились патроны. Взорвав дверь, немцы извлекли из ДОТа пятерых его защитников, трое из которых еще были живы.

В боях на ближних подступах к Киеву участвовали также батальоны народного ополчения. Они были неплохо вооружены, у киевского ополчения был даже свой бронепоезд. Но на обучение военному делу у ополченцев было всего две-три недели. Среди бойцов ополченческих батальонов почти ни у кого не было воинских документов. Часто после тяжелого боя в штаб приносили паспорта, партийные билеты и зачетные книжки погибших ополченцев.

Бои за вторую полосу обороны КиУРа развернулись 6 августа. Один из очевидцев той атаки немцев, майор П. М. Шафаренко, вспоминал: «Густой туман покрывал поле боя. А когда он рассеялся, мы увидели, как в районе села Красный Трактир и хутора Теремки появились ротные колонны гитлеровцев. Не останавливаясь, они разбились на взводы и отделения, а затем развернулись в цепи. Их обогнали самоходные орудия. Стреляя на ходу, все они двинулись вперед». По наступающим цепями немцам ударили минометы и артиллерия, разгорелся бой. Опорные пункты в течение дня по нескольку раз переходили из рук в руки. Вечером Гальдер, предвкушая скорую победу, записал в своем дневнике: «Укрепленная полоса у Киева прорвана». На следующий день пехота вермахта вышла к пригородам Киева – Пирогово, Мышеловке, Голосеевскому лесу, к лесотехническому и сельскохозяйственному институтам. Казалось, что немцам достаточно сделать всего лишь один шаг, и будут захвачены мосты через Днепр.

Однако 8 августа в 9 часов вечера, когда солнце уже садилось, неожиданно загрохотала советская артиллерия. Через десять минут последовала атака. Поначалу немецкие пехотинцы не поверили своим глазам – в контратаку на них шли летчики. Одетые в комбинезоны и летные шлемы бойцы Красной армии атаковали, стреляя на ходу из автоматов и пулеметов. Немцы посчитали, что победа близка: у защитников Киева больше нет резервов и поэтому в бой бросили экипажи самолетов. На самом деле наступающие немецкие части были контратакованы 5-й воздушно-десантной бригадой полковника А. И. Родимцева, будущего героя Сталинградской битвы. Советские десантники тех лет носили близкую к авиационной по покрою и знакам различия униформу, что делало их очень похожими на авиаторов. В 1941 г. десантники чаще всего использовались как элитная пехота. Десантные бригады были вооружены слабее обычной пехоты, но обладали хорошей выучкой и высоким боевым духом. В ночном бою это играло существенную роль. Родимцев позднее написал о последних часах перед этой отчаянной атакой: «Я верил, что бой мы выиграем». К утру десантники А. И. Родимцева оттеснили немцев на два-три километра от столицы Советской Украины. Задачей «крылатой пехоты» было задержать наступление противника до прибытия резервов.

Вечером 8 августа в оперативной сводке Юго-Западного фронта отмечалось: «284 стрелковая дивизия следует по железной дороге в Киев на усиление обороны КиУРа. К исходу дня выгрузилось два эшелона». Все те, кто сражался у границы, на линии Сталина и под Уманью, добились главного – выигрыша времени. Долгие недели были использованы командованием Красной армии для формирования новых дивизий. Они обучались и вооружались в тылу, чтобы в решающий момент оказаться на поле боя. Две свежие дивизии прибыли в Киев как нельзя вовремя. Буквально с колес, едва выгрузившись из эшелонов, они вступили в бой. Вновь образованная 37-я армия перешла в контрнаступление силами четырех стрелковых дивизий и воздушно-десантного корпуса. К 11 августа были освобождены Теремки, Мышеловка, к 12–14 августа – Тарасовка, Чабаны, Новоселки и Пирогово. При освобождении Тарасовки на подходе к Юровке были деблокированы ДОТы № 205, 206 и 207, которые уже в течение нескольких дней вели бои в окружении. В результате советского контрнаступления фронт под Киевом была восстановлен по первой и второй полосам обороны КиУРа. Сводки второй половины августа были похожи одна на другую: «Противник активности перед фронтом КиУР не проявляет». Воздушные налеты на Киев также практически прекратились. Очередной штурм города завершился полной победой его защитников. Следует отметить, что все время августовских боев на ближних подступах к украинской столице город продолжал жить нормальной жизнью. В нем не было перебоев в подаче электроэнергии и воды, работе общественного транспорта. По-прежнему продолжали работать театры, библиотеки, кинотеатры, цирк. Это была не беззаботность горожан: киевляне верили, что их родной город удастся удержать. Войска Юго-Западного направления оставили Правобережную Украину и заняли позиции на восточном берегу Днепра. Широкая река давала хорошую опору для обороны даже слабыми в количественном отношении дивизиями. Войска закапывались в землю, готовились к обороне и продолжению контрударов противника.

В августе 1941 г. Красная армия, несмотря на ряд тяжелых поражений, обрела некоторую устойчивость своего положения. Северо-Западный фронт опирался на реку Лугу. На Западном направлении после Смоленского сражения образовался фронт, идущий почти точно с севера на юг к востоку от Смоленска.

В конце июля 1941 г., за несколько дней до окончания боев в районе Смоленска, Гитлером была подписана Директива № 34: «Группа армий «Центр» переходит к обороне, используя наиболее удобные для этого участки местности. 2-я и 3-я танковые группы должны быть <…> выведены из боя и ускоренно пополнены и восстановлены». Фюрер решил наступать в первую очередь не на Москву, а на Украину, Крым и Ленинград. К операциям групп «Север» и «Юг» привлекли наиболее мощные средства борьбы: танковые группы Гота и Гудериана. Гитлера заставило сменить стратегию «Барбароссы» упорное сопротивление советских войск на Украине, из-за которого образовался гигантский «балкон» на фланге группы армий «Центр». Также фюрера беспокоила активность советской авиации, летавшей из Крыма бомбить румынские нефтепромыслы. 2-я танковая группа Гейнца Гудериана по новому плану должна была наступать на юг, в тыл советскому Юго-Западному фронту.

Когда 23 августа, ровно урча двигателями, транспортный «Юнкерс» заходил на посадку на строго засекреченный аэродром под Летценом в Восточной Пруссии, Гудериан в последний раз перебирал взятые с собой бумаги. Командующий 2-й танковой группой прибыл в Ставку фюрера «Волчье логово» с целью убедить Гитлера изменить принятое решение о повороте на Киев и продолжить наступление на Москву. Во время доклада у него появился такой шанс: «Считаете ли вы свои войска способными сделать еще одно крупное усилие при их настоящей боеспособности?» – спросил фюрер. «Если войска будут иметь перед собой настоящую цель, которая будет понятна каждому солдату, то да!» – ответил Гудериан. «Вы, конечно, подразумеваете Москву?» – «Да. Поскольку вы затронули эту тему, разрешите мне изложить свои взгляды по этому вопросу». Гудериан подробно описал все возражения армейского командования: надвигающуюся зиму, важность Москвы как узла железных и шоссейных дорог, необходимость сбережения ресурса танков перед решающей битвой Восточного похода. Гитлер внимательно его выслушал, но затем в резкой форме отверг все аргументы в пользу наступления на столицу Советского Союза. Словно приговор прозвучала фраза фюрера: «Мои генералы ничего не понимают в военной экономике!» Впоследствии Гудериан вспоминал: «Гитлер закончил свою речь строгим приказом немедленно перейти в наступление на Киев, который является его ближайшей стратегической целью». Дискуссия о направлении удара завершилась, не успев начаться. Теперь на Киев была нацелена мощнейшая группировка немецких войск.

В ночь на 30 августа 1941 г. безмятежная гладь ночного Днепра была неожиданно озарена десятками прожекторов. Как только они включились, загрохотали пулеметы и загремели артиллерийские залпы. Немецкие саперы, доселе прятавшиеся в камышах, быстро столкнули в реку свои лодки. Надсадно гудя двигателями, набитые солдатами лодки двинулись через реку. Сопротивление оборонявшейся на левом берегу Днепра роты красноармейцев было вскоре подавлено. Здесь образовался быстро расширяющийся плацдарм, впоследствии получивший наименование Кременчугского. Однако поначалу он не вызывал большого беспокойства, – ведь его занимала только пехота противника. Главным же врагом советских военачальников на тот момент были немецкие танковые войска – Панцерваффе (Panzerwaffe). Поворот танков 2-й танковой группы Гудериана на юг, в тыл обороняющим Киев войскам, был встречен градом фланговых ударов войск Брянского фронта генерал-лейтенанта А. И. Еременко. Однако ни задержать, ни тем более остановить немецкую танковую группу они не смогли. Одной из причин неудачи было недостаточное количество танков, поскольку к сентябрю 1941 г. в распоряжении советского командования почти не осталось крупных механизированных соединений. Под началом А. И. Еременко действовала всего одна танковая дивизия, а добиться решительного результата только пехотой было почти невозможно. В 21-й армии генерала В. И. Кузнецова, занимавшей позиции на пути 2-й танковой группы, оставалось всего 16 танков. Оборона армии была дезорганизована фактически одним ударом. В начале сентября части немецкой 2-й моторизованной дивизии СС «Дас Райх» из танковой группы Гудериана прорвали фронт и захватили мост через Десну в тылу войск В. И. Кузнецова. Отходящие к реке советские части остались без переправы. Артиллерию и тяжелое оружие пришлось оставить. В очередном донесении говорилось, что «армия фактически перешла к подвижной обороне». Такая же судьба постигла и 5-ю армию генерала М. И. Потапова.

В начале сентября 1941 г. обстановка под Киевом ухудшалась с каждым днем и даже с каждым часом. Разрешенный Ставкой Верховного главнокомандования отход 5-й армии за Десну был лишь частично успешным и привел к окружению и большим потерям. Бойцы переправлялись через реку вплавь, оставляя на правом берегу тяжелое вооружение и имущество.

10 сентября танки Гудериана вошли в Ромны, находившиеся глубоко в тылу защитников столицы Советской Украины. Командование Юго-Западного фронта запросило разрешение на отход. Ставка тянула с принятием решения, поскольку продвижение танковой группы Гудериана в тыл Юго-Западного фронта она считала еще возможным сдержать. До Кременчугского плацдарма Гудериану оставалось пройти немалое расстояние – примерно 180 километров по прямой. Под градом контрударов и с открытыми флангами сделать это было затруднительно. Пехота на плацдарме существенной опасности не представляла. Танковая группа Клейста в тот момент отмечалась советской разведкой в низовьях Днепра, и это соответствовало действительности. С другой стороны, при отходе от рубежа Днепра войска Юго-Западного фронта могли быть разгромлены противником на марше. Могла повториться Уманьская драма, только в куда больших масштабах. Казалось, что угроза окружения куда менее существенна по сравнению с угрозой потерять управление отступающими войсками. Поэтому приказа на отвод войск от Киева не последовало. С точки зрения тех сведений о вермахте, которые имелись у советского командования в первой декаде сентября, такой выбор казался вполне разумным.

Усложнялась ситуация необходимостью удержания Киева, имевшего для Советского Союза большое политическое значение. На 10 сентября в составе оборонявшей Киев 37-й армии было около 100 тысяч человек. На переговорах с начальником Генерального штаба Б. М. Шапошниковым в ночь на 11 сентября командующий Юго-Западным фронтом М. П. Кирпонос запросил разрешения использовать этот последний резерв: «У нас имеется единственная возможность, откуда мы могли бы еще взять силы и средства для уничтожения группы противника, стремящейся выйти на глубокий тыл фронта, – КиУР». Шапошников отклонил предложение Крипоноса, рекомендовав снимать дивизии с других участков фронта. Также он напомнил о тех силах, которые прорвались из окружения через Десну: «В пятой армии у Потапова три дивизии из окружения пробиваются с переправами через реки, если они действуют организованно, то им это вполне удастся».

Через несколько часов с той же просьбой обратился в Москву командующий Юго-Западным направлением С. М. Буденный. Утром 11 сентября он писал: «К данному времени полностью обозначились замыслы противника по охвату и окружению Юго-Западного фронта с направления Новгород-Северский и Кременчуг». Далее маршалом предлагались две альтернативы – отвод войск на восток или оставление Киева с высвобождением сил из КиУРа. Однако Ставке все еще казалось, что обстановку удастся удержать от сползания к катастрофе без оставления столицы Украины. 11 сентября также состоялся разговор между командованием Юго-Западного фронта и Сталиным. Темой для обсуждения вновь стал возможный отход на восток. Сталин напомнил Кирпоносу о недавней катастрофе под Уманью: «Ваше предложение об отводе войск на рубеж известной Вам реки мне кажется опасным. Если обратиться к недавнему прошлому, то <…> у Вас был более серьезный рубеж – река Днепр, и, несмотря на это, при отводе войск потеряли две армии, а противник на плечах бегущих войск переправился на другой день на восточный берег Днепра. Какая гарантия, что то же самое не повторится теперь?»

Позднее появилась легенда о том, что Сталин проявил неуместное упрямство и стремился удержать Киев любой ценой. Однако, как видно из содержания переговоров Сталина и Кирпоноса, это не соответствует действительности. Верховный главнокомандующий лишь ставил условием отхода частей Юго-Западного фронта, организацию обороны на рубеже Псела и контрудары по наступающим войскам Гудериана. Кроме того, союзником Верховного в этом вопросе был такой опытный штабист, как Б. М. Шапошников. В итоге совместными усилиями им удалось убедить Кирпоноса сражаться с врагом, держась за Днепр и не оставляя Киев. Немалую роль здесь явно сыграл непререкаемый авторитет маршала Шапошникова. В итоге М. П. Кирпоносу было приказано «Киева не оставлять и мостов не взрывать без разрешения Ставки». Маршал Буденный, твердо придерживавшийся идеи отхода, был отстранен от должности командующего Юго-Западным направлением. Вместо него 12 сентября 1941 г. на этот пост был назначен маршал С. К. Тимошенко. Также Юго-Западному фронту выделялись резервы Ставки Верховного главнокомандования, но их численность была куда меньше тех 100 тысяч человек, которые могли бы освободиться в результате сдачи Киева. Резервы спешно выдвигались к Ромнам.

К гигантскому двухкилометровому наплавному мосту через Днепр под Кременчугом маршевыми колоннами вышли основные силы 1-й танковой группы Эвальда фон Клейста. Советская разведка просто не успела отследить эту быструю перегруппировку подвижных соединений противника. Переправа танков под проливным дождем продолжалась всю ночь. С первыми лучами солнца танковые дивизии фон Клейста перешли в наступление. С их помощью 150–180 километров между Кременчугским плацдармом и передовыми частями Гудериана могли быть преодолены за считаные дни, даже часы. Немцами был сделан ход, полностью нарушивший все расчеты советского командования. Все принятые меры были нацелены на парирование угроз с севера. Однако смертельный удар последовал с юга. Быстрый прорыв 1-й танковой группы навстречу 2-й танковой группе стал шоком для советского командования всех уровней. Вечером 13 сентября начальник штаба Юго-Западного фронта, бывший военный атташе в Германии генерал-майор В. И. Тупиков отправил в Генеральный штаб и главкому Юго-Западного направления оперсводку с тягостной картиной происходившего: «Прорвавшемуся на Ромны, Лохвица <…> противнику пока, кроме местных гарнизонных и истребительных отрядов, ничто не противопоставлено, и продвижение идет без сопротивления». Завершил Тупиков оперсводку страшной фразой: «Начало понятной вам катастрофы – дело пары дней».

Несколько позднее практически идентичный текст был отправлен уже за подписями всего Военного совета Юго-Западного фронта. В нем отсутствовала только фраза о катастрофе. Вместо этого следовало конструктивное предложение: «По-прежнему считают наиболее целесообразным выходом из сложившейся обстановки немедленный вывод войск из КиУР и за этот счет укрепление фронта Кузнецова, Потапова». Автором этого предложения явно был сам командующий Кирпонос. Как ни странно, несмотря на недостаток опыта, он не потерял голову и сразу же предложил готовое решение. Прямо противоположная ситуация была в Москве. Поначалу никакого твердого решения по выходу из кризиса у Шапошникова не было. Поэтому в ответ на слова о «начале понятной катастрофы» он ответил только общими рекомендациями: «Надо внушить всему составу фронта необходимость упорно драться, не оглядываясь назад, необходимо выполнять указания тов. Сталина, данные Вам 11 сентября». Позднее из уст Шапошникова прозвучали странные слова: «Считаю, что мираж окружения охватывает прежде всего Военный совет Юго-Западного фронта, а затем командующего 37-й армией». Не лучшим образом на принятии решений также сказалась смена руководства Юго-Западным направлением. Результатом шока и смены командования стала непростительная задержка с приказом на отход.

Окружение советских войск тем временем перестало быть «миражом». В воскресенье 14 сентября после проливных дождей предыдущих дней установилась удивительно ясная и солнечная погода. В 18 часов 20 минут у Лохвицы встретились передовые отряды 3-й танковой дивизии 2-й танковой группы Гудериана и 9-й танковой дивизии 1-й танковой группы фон Клейста. Согласно подсчетам штаба Юго-Западного фронта, в окружение попало 532 тысячи человек.

Только 16 сентября полковник И. Х. Баграмян на самолете из Ахтырки вылетел в Прилуки, с приказом нового главкома направления маршала С. К. Тимошенко: «В создавшейся обстановке единственно целесообразным решением для войск Юго-Западного фронта считает организованный отход». Кирпоносу так долго запрещали отходить, что, получив долгожданный и спасительный приказ, он первым делом усомнился в нем. Впоследствии Баграмян вспоминал: «Вы привезли письменное распоряжение на отход?» – не отвечая ему, спросил меня командующий. «Нет, маршал приказал передать устно». Кирпонос, насупив густые брови, зашагал по комнате. Потом сказал: «Я ничего не могу предпринять, пока не получу документ. Вопрос слишком серьезный». И хлопнул ладонью по столу: «Все! На этом закончим».

Однако это касалось Киева и Киевского укрепленного района, оставлять который без разрешения Ставки Верховного главнокомандования запрещалось. В остальные армии приказ был отправлен незамедлительно. Его доставка задержалась только начавшимся хаосом в «котле». Так, связной с приказом был отправлен в 21-ю армию в 5 часов вечера 17 сентября. Ему понадобилось несколько часов мотаний по забитым дорогам, чтобы в 23.00 вручить приказ адресату. Кирпонос принял решение пробиваться из окружения на восток. 21-я армия должна была прорываться на Ромны, 5-я армия – на Лохвицу. 37-я армия после выхода из КиУРа должна была действовать во втором эшелоне 5-й армии. 26-я армия получала самостоятельное направление прорыва – Лубны. Разослав в подчиненные ему армии приказы на отход, штаб фронта также в 3 часа утра 18 сентября двинулся на восток по северному берегу реки Удай.

Разрешение на отход войск из Киева было дано Ставкой Верховного главнокомандования 17 сентября в 23 часа 40 минут. В ночь на 19 сентября части 37-й армии отступили из Киева и отошли на восточный берег Днепра. Командир 4-й дивизии войск НКВД полковник Ф. М. Мажирин вспоминал: «День 19 сентября выдался на удивление солнечным и теплым. Над Днепром чистое голубое небо. Часов в 11 утра фашисты открыли ураганный огонь по юго-западным окраинам города, а затем осторожно двинулись вперед, к мостам. Сигнал, и мы со своего командного пункта увидели столбы огня и дыма над ж/д мостом. Взлетел на воздух Дарницкий мост. Облитый смолой и бензином, вспыхнул деревянный Наводницкий мост. И вот прямо перед нашим КП на мосту сверкнула вспышка, и черный султан взрыва подбросил вверх искореженные пролеты, затем воды Днепра сомкнулись вокруг груды обломков». После взрыва мостов через Днепр 37-я армия начала отступление на восток, к Яготину. Однако организованного прорыва уже не получилось. С 16 по 20 сентября произошло расчленение войск Юго-Западного фронта на несколько очагов сопротивления. Командир взвода зенитной артиллерии 55-й стрелковой дивизии 21-й армии А. С. Хоняк вспоминал: «Когда положение стало безвыходным, командир дивизиона взял на себя ответственность, приказал пушки взорвать и выходить из окружения группами. Я шел с пятью солдатами. Это Украина, степь, леса нет, укрыться негде. Ночь идем, днем прячемся в скирдах. Спали по очереди, чтобы кто-то наблюдал, не высовываясь. Так шли суток 5–7. Устали. Сон морил. Пистолет я держал в шинели. Продумал, что в случае безвыходного положения застрелюсь. Я отдыхал, а солдат, который дежурил, уснул. Немцы взяли нас сонных».

Основных очагов, где стихийно скопились части Красной армии, к 20 сентября образовалось шесть. Очаг № 1 – из остатков 26-й армии в районе 20–30 километров к северо-востоку от Золотоноша; этот очаг, постепенно сокращаясь, держался до 24 сентября, пытаясь пробиться на восток в районе Оржица. Очаг № 2 – из остатков 37-й и 26-й армий в районе 40–50 километров к юго-востоку от Киева; этот очаг также держался до 23 сентября. Два очага, № 3 и № 4, – из остатков 5-й, 21-й армий, это была так называемая «Пирятинская группа», которая вела борьбу до 23 сентября в районе 20–30 километров к юго-востоку и востоку от Пирятина, в непосредственной близости от кольца окружения. Очаг № 5 – из остатков 37-й армии в районе 10–15 километров к северо-востоку от Киева, продержавшийся до 21 сентября. Очаг № 6 – остатки 37-й армии в районе Яготина, сумевшие организованно продержаться в кольце немецкого окружения до 24–26 сентября.

Однако ни о какой массовой сдаче советских войск в плен речи не было. Окруженные держались до исчерпания возможностей к сопротивлению. От силового прорыва вскоре пришлось перейти к просачиванию. Маршал И. Х. Баграмян позднее отмечал, что «немцы весьма выгодно для себя использовали болотистую долину реки Сула. Они прочно заняли все мосты через реку небольшими отрядами при поддержке танков, а остальные силы расположили в глубине за рекой, как подвижный резерв. Из окружения ушли лишь те, кто незаметно для противника нашел глухое место переправы и через тропы пробился на восточный берег реки». Командующий Юго-Западным фронтом генерал-полковник М. П. Кирпонос разделил участь большинства окруженцев. Один из командиров штаба вспоминал: «Кирпонос был ранен пулей в левую ногу. С трудом добравшись до родника, он сел, накинув на плечи шинель, и усмехнулся: «Эх, не везет же мне на левую ногу!» К нему подошли Бурмистенко с врачом. Во время перевязки Кирпонос жадно курил. В это мгновение сбоку, метрах в четырех, взметнулось пламя. Разрыва никто из нас не слышал – всех оглушила и сбила с ног взрывная волна». Кирпонос был убит осколком немецкой мины. Вскоре вслед за командующим погибли начальник штаба фронта В. И. Тупиков, член Военного совета М. А. Бурмистенко и большая часть штабистов.

Киевскому «котлу» было суждено поставить мрачный рекорд – он стал крупнейшим окружением за всю тысячелетнюю историю войн. Согласно подсчетам штаба Юго-Западного фронта, в окружение попало 532 тысячи человек. Из этого числа вырваться удалось всего лишь 15–20 тысячам красноармейцев. Бои немецких войск с окруженцами продолжались до конца сентября 1941 г. Своеобразным символом «Киевской катастрофы» стало малое число взятых вермахтом в качестве трофеев советских танков – примерно 50 машин. Позднее в своих мемуарах Гудериан написал: «Бои за Киев, несомненно, означали собой крупный тактический успех. Однако вопрос о том, имел ли этот тактический успех также и крупное стратегическое значение, остается под сомнением».

В отличие от сражения за Киев, боям за другой крупный город на Днепре – Днепропетровск – не слишком повезло с историческими описаниями. Как это ни парадоксально звучит, но их больше оценили противники, нежели те, кто в этом городе сражался. Для немцев Днепропетровск стал единственным из захваченных плацдармов на Днепре, с которого не было развито наступление. Совершив переход по невзорванному мосту, подвижные соединения вермахта почти на месяц застряли здесь, не имея возможности ни развить наступление, ни эвакуироваться. Последнее немецкое командование не могло сделать, чтобы не понижать боевой дух войск.

Бои в Днепропетровске достаточно ярко продемонстрировали, что смогла противопоставить немецкой военной машине не имевшая эффективных самостоятельных танковых соединений Красная армия. Это был «бог войны» – артиллерия. Как техническое средство ведения вооруженных конфликтов, она была хорошо отработана и в ходе Второй мировой достигла своего расцвета. Блестящее построение советскими войсками артиллерийской дуэли в Днепропетровске сделало невозможным эффективное снабжение соединений вермахта на плацдарме и тем самым препятствовало развитию немецкого наступления. Подвижные соединения немцев оказались зажаты на клочке земли, осыпаемом снарядами разных калибров.

19 сентября немецкие войска вошли в Киев. 24 сентября на главной улице города – Крещатике – силами НКВД были подорваны заминированные ранее дома, в которых расположились представители оккупационной администрации. Взрывы и пожары продолжились и в последующие дни. Первым на воздух взлетело здание магазина «Детский мир», затем цирк на улице Карла Маркса, гостиница «Континенталь», где находился штаб немецкого гарнизона, и близлежащие кварталы. На чердаках многих домов со времен обороны города хранились бутылки с зажигательной смесью. Из-за их возгорания начался страшный пожар, который бушевал четыре дня. От Крещатика практически ничего не осталось. Жители окрестных домов лишь поливали крыши, для того чтобы огонь не перекинулся на их здания. Всего было уничтожено около 940 крупных жилых и административных зданий, без крова осталось около 50 тысяч человек. Нацисты воспользовались этими событиями как поводом для уничтожения еврейского населения Киева.

28 сентября по городу было расклеено около двух тысяч объявлений, в которых евреям предписывалось в целях переселения на следующий день собраться на углу улиц Мельникова и Дегтяревской, взяв с собой документы, деньги и ценные вещи. Ранним утром десятки тысяч людей потянулись через весь город к указанному месту. Оттуда по улице Мельникова уже под надзором немецких солдат киевлян направляли к урочищу Бабий Яр на окраине Киева. У оврага мужчинам, женщинам и детям приказывали раздеться, сложить одежду и ценные вещи в отдельные кучи. Затем их группами отводили вниз по узким тропинкам. На противоположной стороне оврага были установлены два пулемета. За два дня – 29–30 сентября – зондеркоманда СС 4 А под командованием штандартенфюрера Пауля Блобеля при участии частей 6-й армии вермахта, Киевского куреня украинской вспомогательной полиции и местных «добровольцев» расстреляла в урочище 33 771 еврея – почти все еврейское население города. Пулеметные очереди заглушались музыкой и шумом самолета, который кружил над оврагом. Тела убитых были погребены во рву шириной 60 метров и глубиной 3 метра.

Дальнейшие расстрелы евреев прошли 1, 2, 8 и 11 октября. За это время было расстреляно около 17 тысяч человек. 103 недели подряд каждый вторник и пятницу в Бабий Яр нацисты везли на уничтожение людей, уже без различая национальностей – украинцев, русских, цыган. Урочище превратилось в огромную интернациональную братскую могилу. Как место казней оно использовалось ровно два года – с 29 сентября 1941 г. по 29 сентября 1943 г. Всего, по подсчетам историков, в Бабьем Яру нацисты уничтожили от 150 до 220 тысяч человек. Киевлянин Х. Я. Рыбаков вспоминал: «У меня была соседка по дому – Ирочка Гофштейн. Она была очень красивая девочка, а какие у нее были дивные волосы! Мы были влюблены друг в друга. Когда началась война, моя семья уехала, а меня призвали. Семья Ирочки осталась. У меня до сих пор хранится ее единственное письмо, где она мне пишет, что присмотрит за нашим домом. Вернулся я в Киев в сентябре сорок пятого года и не узнал его: весь центр – одни развалины. До войны мы жили на улице Ярославской, дом 11, квартира 7, но нашего дома тоже не было. Почти никого из знакомых не осталось. Начал я узнавать о моей любимой Ирочке. Ирочкины мать и братик ушли в Бабий Яр, а ей самой как-то удалось спрятаться, но ее выдала немцам наша соседка Вера. Немец вошел во двор и просто застрелил ее. Я когда все это узнал, то хотел убить эту Веру собственными руками. Искал ее целых полгода и нашел-таки в другом районе города. Но вы знаете, я считаю, что Господь уберег меня от этого рокового шага. Я пошел и заявил на эту Веру в милицию, а мне там сказали примерно так: «Дорогой, те евреи, которые вернулись в город вместе с войсками, сами и расправились с теми, кто их выдавал. Война все списала. А сейчас уже все, если вы что-то сделаете, то мы вас арестуем и посадим». – «Так вы знаете, что она сделала?» – «Да, но если мы будем сажать тех, кто помогал немцам, то надо полгорода пересажать». Ирочка – это была настоящая любовь на всю жизнь, я был для нее скорее как защитник, да вот не уберег… С тех пор прошло уже больше шестидесяти лет, но не проходит и дня, чтобы я о ней не вспомнил».

Военные преступления вермахта в Киеве стали одним из первых свидетельств того, какого рода «новый порядок» Третий рейх собирается установить на территории Советского Союза. Война из простой череды боевых действий двух государств перерастала в войну за выживание целых народов, которым предстояло или победить, или быть полностью уничтоженными. Для советских граждан война с гитлеровской Германией становилась действительно Отечественной.

В конце августа 1941 г. ослабленной за счет поворота войск на фланги немецкой группе армий «Центр» пришлось отражать удары Красной армии. Эти наступательные бои стали колыбелью советской гвардии. 6 сентября за освобождение города Ельни 100-я стрелковая дивизия 24-й армии Резервного фронта под командованием генерал-майора И. Н. Руссиянова стала 1-й гвардейской. Бои шли по всему советско-германскому фронту. Генерал-фельдмаршал Герман Гот позднее раздраженно писал: «Имелись значительные потери, особенно заметные в нижнем командном звене. Урон был больше, чем во время предшествовавших наступательных боев, а восполнялся он лишь частично». Силы немецких подразделений неуклонно таяли, и перспективы выполнения задач «Барбароссы» становились все более туманными. Однако положение частей Красной армии тоже было близко к критическому. Окружение Юго-Западного фронта заставило советское командование латать гигантскую брешь во фронте. 21-я армия генерал-лейтенанта В. И. Кузнецова была рассечена надвое и частично окружена. Однако ее штаб сохранил боеспособность, и она стала одной из первых, кто составил ядро восстановленного Юго-Западного фронта. Наступательные бои под Смоленском истощили не только войска противника, но и дивизии Красной армии. Возвращение главных сил немецких танковых групп на московское направление началось еще до завершения боев под Киевом. До битвы за столицу Советского Союза оставалось буквально несколько дней.

В сентябре 1941 г. Москва готовилась к обороне и уже мало напоминала полный жизни столичный город: зенитные пушки, смотрящие в небо, серые аэростаты, висящие над городом, баррикады и противотанковые ежи на улицах, оконные стекла, заклеенные полосками бумаги. Ночью огромный мегаполис погружался во тьму. «Свет в окне – помощь врагу», – предупреждали москвичей плакаты противовоздушной обороны. Первый налет немецких бомбардировщиков на Москву состоялся в ночь на 22 июля – ровно через месяц после начала войны. Перед вылетами пилотам Люфтваффе их командиры внушали: «Вы бомбили Англию. Теперь ваша цель – Москва. Будет намного легче. Если русские и имеют зенитные орудия, то немногочисленные, как и несколько прожекторов. Они не располагают аэростатами и ночными истребителями». Вскоре все эти утверждения были опровергнуты. Москву защищало более тысячи зенитных орудий всех калибров, а о приближении немецких бомбардировщиков предупреждало несколько радиолокационных станций. Краснозвездные истребители атаковали вражеские «бомберы» при свете прожекторов. Наполненные водородом аэростаты заграждения висели выше, чем над Лондоном, поэтому из-за опасности столкновения с ними или перерезания крыльев стальным тросом аэростата немецким летчиками приходилось подниматься выше и бомбить с меньшей точностью.

Однако бомбы все же падали на советскую столицу, горели склады и вагоны товарной станции Белорусского вокзала, телефонная станция, военные склады. На территорию Кремля упало шесть зажигательных и одна фугасная бомба весом 250 килограммов, которая пробила крышу Большого Кремлевского дворца и потолочные перекрытия величественного Георгиевского зала, однако не взорвалась. В ночь на 12 августа у Никитских Ворот упала 1000-килограммовая бомба, которая при взрыве образовала воронку глубиной 12 и диаметром 32 метра. К сентябрю бомбардировки Люфтваффе сошли на нет, поскольку потери самолетов в налетах на столицу СССР явно не соответствовали ожидаемому немецким командованием результату.

В это время Сталинград был лишь глубоким тылом, но в цехах и на полигонах Сталинградского тракторного завода шла напряженная работа. В тяжелых боях лета 1941 г. Красная армия терпела поражения, но приобретала опыт. Частью этого опыта стало обучение танкистов прямо на заводах. Если раньше даже мелкие поломки приводили к тому, что экипаж на марше просто бросал танк, то теперь бойцы получали Т-34, за сборкой которого следили с первого дня и могли сами устранить многие неисправности. Командиром одной из сформировавшихся в Сталинграде танковых бригад был сорокаоднолетний полковник М. Е. Катуков, имени которого еще предстояло прогреметь на всю страну. Его танкисты были людьми молодыми, но уже обстрелянными – они прибыли в Сталинград из чудом вырвавшейся из окружения под Уманью танковой дивизии. Учеба и подготовка к боям стали своего рода тактическим экспериментом. Впоследствии маршал бронетанковых войск Катуков вспоминал: «Я стал задумываться над тем, как с максимальной эффективностью применять танковые засады в обороне». 23 сентября новенькие «тридцатьчетверки» погрузили на железнодорожные платформы, и бригада Катукова отправилась из Сталинграда в Подмосковье.

План «Барбаросса» предполагал взятие Москвы в течение первых трех-четырех месяцев войны, однако август и сентябрь стали периодами затишья перед бурей на московском направлении. В июле упорная оборона советских войск под Смоленском и отставание флангов заставили немецкое командование приостановить наступление на советскую столицу. Фронт длиной 600 километров, вытянувшийся с юга на север вдоль линии Осташков – Вязьма – Брянск, замер. Время возобновить наступление на Москву пришло после взятия Киева и прорыва к Ленинграду. Новые задачи были сформулированы в Директиве № 35 Верховного главнокомандования вермахта, подписанной Гитлером 6 сентября 1941 г. Советские войска Западного направления, оборонявшиеся на дальних подступах к столице, названные в директиве «группой армий Тимошенко», должны были быть «решительно разгромлены до наступления зимы». Это предполагалось сделать с помощью классического для немецкой военной школы «двойного окружения в общем направлении на Вязьму при наличии мощных танковых сил, сосредоточенных на флангах». Операция получила кодовое наименование «Тайфун».

Как и в большинстве оборонительных операций 1941 г., основной проблемой для войск Красной армии была неопределенность планов немецкого командования. Предполагалось, что противник ударит вдоль шоссе, проходящего по линии Смоленск – Ярцево – Вязьма. На этом направлении были собраны самые сильные войска и лучший командующий – армию возглавлял генерал К. К. Рокоссовский. Немцы действительно любили наступать вдоль крупных магистралей, поскольку это облегчало движение тысяч автомашин моторизованных корпусов. Однако в сражении за Москву немецкое командование решило отступить от этого принципа, променяв удобство на внезапность, и скрытно перебросило из-под Ленинграда 4-ю танковую группу генерал-полковника Эриха Гепнера.

Наличие дополнительных сил позволило нанести удар не в одном месте, а в двух, по сходящимся направлениям. Для маскировки этой операции немцами был проведена в жизнь довольно замысловатая кампания дезинформации. В частности, под Ленинградом они оставили радиста из штаба 4-й танковой группы с характерным почерком работы. Перехваты его радиограмм, даже при невозможности их расшифровать, указывали советским военным разведчикам на местонахождение штаба немецкой танковой группы. Однако вместо сотен «панцеров» там оставалась только рация. Помимо кампании дезинформации, вермахт обеспечил себе успех стягиванием крупных сил на московское направление. Впервые в истории на одном направлении действовали сразу три танковых группы. К концу сентября 1941 г. численность группы армий «Центр» генерал-фельдмаршала Федора фон Бока была доведена до 1 миллиона 800 тысяч человек, 1700 танков, 14 тысяч орудий и минометов. По замыслу немецкого командования сосредоточенные удары 3-й танковой группы из района Духовщины, 4-й танковой группы из района Рославля и 2-й танковой группы из района Шостки должны были окружить и уничтожить основные силы Красной армии, оборонявшие Москву. После разгрома защитников столицы Советского Союза она должна была пасть к ногам победителей как спелый плод.

Советские войска, защищавшие свою столицу, объединялись в три фронта: Западный – генерал-полковника И. С. Конева, Брянский – генерал-полковника А. И. Еременко и Резервный – маршала С. М. Буденного. Общая численность личного состава войск трех фронтов составляла 1 миллион 250 тысяч человек. С воздуха их поддерживало более 500 самолетов. Помимо этих самолетов уже в первые дни сражения в бой было введено 800 бомбардировщиков Дальней авиации и истребителей ПВО Москвы. Однако до подтягивания резервов 1300 самолетов немецкого 2-го Воздушного флота господствовали в небе над полем боя.

Первые раскаты грома надвигающейся грозы прозвучали в 300 километрах к югу от Москвы, под Брянском. Командующий Брянским фронтом генерал-полковник А. И. Еременко ожидал удар, но предполагал, что немцы будут наступать прямо на Брянск, крупный узел шоссейных и железных дорог. Однако утром 30 сентября рев пикирующих бомбардировщиков Люфтваффе и вой авиабомб, возвестивший начало атаки танковой армии генерал-полковника Гейнца Гудериана, зазвучал там, где его не ждали, – на 120–150 километров южнее, в районе Шостки и Новгорода-Северского. Через три дня немецкие танковые клинья вышли в тыл войскам Еременко у Брянска. Главные силы фронта попали в окружение. Через образовавшуюся гигантскую брешь немецкие «панцеры» устремились на восток. Уже через два дня немцы подошли к Орлу, где были только отдельные тыловые части советских войск.

Танки с литерой «G» – «Гудериан» – на броне рванулись к Туле, которую солдаты вермахта называли маленькой Москвой. Город был ключом к столице Советского Союза при наступлении на нее с юга. Глубокий прорыв Гудериана заставил командование Красной армии предпринять самые экстренные меры. Решение было найдено необычное: в Орле, на своей территории, был выброшен десант. На опустевший аэродром зашли на посадку гиганты ТБ-3 и обтекаемые транспортные Ли-2. Немцы опомнились и открыли шквальный огонь. Последним самолетам пришлось разворачиваться и уходить на другой аэродром. Так удалось перебросить на расстояние в 500 километров более 6 тысяч бойцов с вооружением, техникой и боеприпасами. Десантники должны были задержать продвижение немецких танков по шоссе на Тулу. Оседлав шоссе Орел – Мценск, они вступили в бой с передовыми частями вермахта. Вскоре на выручку десантникам подошли приземистые новенькие «тридцатьчетверки» из Сталинграда под командованием полковника М. Е. Катукова. Именно танки должны были стать главной силой обороны на занятом десантниками рубеже.

Здесь, под Мценском, Катукову предстояло в бою опробовать продуманную на полигоне под Сталинградом тактику танковых засад. Этот тактический прием присутствует в довоенных наставлениях, но далеко не все его умели применять. Кроме того, командир 4-й танковой бригады выстроил цельную концепцию боя, основанного на засадах. Так, еще одной «изюминкой» катуковской тактики стали ложные позиции, на которые атакующие немецкие части были вынуждены тратить бомбы и снаряды. Суть тактики танковой засады состояла в выборе укрытия для танка – в складках местности, за скирдами, стогами, строениями. Таких позиций готовилось несколько, чтобы можно их было менять незаметно для противника. Пушки среднего танка Т-34—76 осенью 1941 г. поражали любой немецкий «панцер» с километра.

Однако ключом к успеху было хладнокровие стоявших в засадах танкистов. М. Е. Катуков отмечал: «Только тогда, когда вражеские машины подходят на 200–300 метров, засады выходят на огневую позицию и открывают огонь по атакующим в упор, наверняка». Новая тактика в боях под Мценском себя оправдала. Именно в бригаде М. Е. Катукова служил самый результативный советский танковый ас – гвардии старший лейтенант Д. Ф. Лавриненко, подбивший 52 вражеских танка. Быстрого прорыва наступающим частям Гудериана на этом направлении добиться не удалось. Сам «Быстрый Гейнц» позднее писал в своих мемуарах: «Особенно неутешительными были полученные нами донесения о действиях русских танков, а главное, об их новой тактике. Наши противотанковые средства того времени могли успешно действовать против танков Т-34 только при особо благоприятных условиях». «Тридцатьчетверки» применялись с первого дня войны, но не всегда достаточно результативно. В руках же таких командиров, как Катуков, и таких танкистов, как Лавриненко, новые советские танки стали по-настоящему эффективным оружием. Время, выигранное 4-й танковой бригадой, позволило укрепить оборону Тулы, и штурм «маленькой Москвы» частями армии Гудериана не достиг успеха. Немецкий военачальник вспоминал, что «попытка захватить город с хода натолкнулась на сильную противотанковую и противовоздушную оборону и окончилась провалом, причем мы понесли значительные потери в танках и офицерском составе».

2 октября пришло время для главного удара. Танковые группы и полевые армии группы армий «Центр» обрушились на Резервный и Западный фронты под Рославлем и Духовщиной, по обе стороны от шоссе Смоленск – Вязьма. Хитрость с нанесением ударов к северу и югу от шоссе Смоленск – Вязьма сработала. Оборона на выбранных немецким командованием направлениях была слабой. Штаб 3-й танковой группы констатировал, что «начавшееся наступление оказалось для противника полнейшей неожиданностью <…> Сопротивление противника оказалось гораздо слабее, чем ожидалось». Однако, оправившись от страшного удара, войска оказали ожесточенное сопротивление. Немецкие штабисты писали: «Южнее Холм-Жирковского разгорелось танковое сражение с подошедшими с юга и севера русскими танковыми дивизиями, которые понесли ощутимые потери под ударами частей 6-й танковой и 129-й пехотной дивизий, а также от авиационных налетов». Сдержать вырвавшиеся на оперативный простор немецкие танковые клинья было уже невозможно.

Глубокие прорывы немецких танковых групп заставляли Ставку Верховного главнокомандования задуматься об отходе на восток. 4 октября командующий Западным фронтом И. С. Конев доложил Сталину об угрозе выхода противника в тыл его войск, но команды отступать не поступило. Также не дал санкцию на отход начальник Генерального штаба Б. М. Шапошников. Через два дня после начала сражения советское командование еще отказывалось поверить в свой безусловный проигрыш. Гитлер же подобных сомнений не испытывал. В тот же день, 4 октября, фюрер вышел на трибуну в берлинском Дворце спорта «Спорт-Палас» и обратился к толпе: «В эти часы на Восточном фронте происходят грандиозные события. Уже 48 часов ведется новая операция гигантских масштабов. Она приведет к окончательному уничтожению врага на Востоке!»

Промедление с отходом частей Красной армии увеличивало шансы на успех немецкой операции на их окружение и уничтожение. Ставка Верховного главнокомандования санкционировала отход только вечером 5 октября. Уже через два дня части двух немецких танковых групп встретились в районе Вязьмы. Отступающим советским войскам теперь предстояло пробивать их стальной заслон. Даже те дивизии и полки, которые избежали драмы окружения, перестали быть единым организмом. Они потеряли связь со штабами, многие с трудом себе представляли, где свои, а где противник. Начался «драп-марш» – именно таким горьким словом называли бойцы и командиры 1941 г. паническое бегство. Столкнувшись с превосходящим по силе противником, советские войска были деморализованы. Даже в официальные документы просачивались слова о морально-психологическом состоянии красноармейцев. Так, в донесении штаба 43-й армии отмечалось: «Дивизии понесли очень большие потери, особенно свирепствует авиация. Она делает систематические налеты группами по 20–25 самолетов. Все оставшиеся стали какими-то очумелыми». Больше тысячи самолетов, собранных немецким командованием для наступления на Москву, при их интенсивном использовании представляли собой страшную силу. Авиаудары выводили из равновесия и уже закаленных в предыдущих сражениях бойцов, и командиров Красной армии.

Окруженные под Брянском и Вязьмой советские части двинулись на восток, стремясь вырваться из «котла». Им нужно было пройти несколько десятков километров. Отступающих по пятам преследовали немцы. Ополченец 17-й стрелковой дивизии, специалист по минералогии и исследованию метеоритов академик Л. А. Кулик записал в своем дневнике: «Дремучий лес, октябрьская ночь. Узкая лесная дорога забита подводами, передками, орудиями, машинами, лошадьми. На опушке бой: трещат винтовки и пулеметы. Сквозь ажур ветвей с полуночного неба на все это льет свой зловещий красноватый свет планета Марс, символ древнего бога проклятой войны. Я иду навстречу ему с хлюпающей в сапоге кровью: «Я принес тебе, кровавый, свою жертву! Возьми ее и уйди с пути страны моей родной!»

Главные силы группы армий «Центр» стальными тисками сжимали окруженные армии Западного фронта И. С. Конева и Резервного фронта С. М. Буденного. На восток устремилось только несколько танковых и моторизованных дивизий, в том числе элитная эсэсовская «Дас Райх». Солдаты этих соединений должны были стать теми счастливцами, к чьим ногам падет столица Советского Союза. Немецкий расчет на окружение двух фронтов под Вязьмой и последующую победную прогулку до Москвы поначалу оправдывался. На пути «панцеров», наступавших через Юхнов на Москву, в тот момент был только отряд парашютистов-диверсантов под командованием майора И. Г. Старчака, который готовился к выброске в тыл врага. О прорыве немцев и беспорядочном отходе войск фронта в батальоне Старчака узнали вечером 4 октября. Вариант с отходом и перебазированием на восток был десантниками сразу отброшен. Впоследствии Старчак вспоминал: «Я показал товарищам сорванную по моему приказу табличку с придорожного столба. На табличке была цифра «двести пять». Именно столько километров до Москвы. Фашисты рассчитывают добраться туда на танках и автомашинах за несколько часов. Но мы нарушим вражеские планы!»

Парашютисты заняли оборону у моста через Угру. Из-за ожидавшегося отхода своих частей переправу было решено не взрывать. Все проходившие через мост машины проверялись десантниками. На рассвете следующего дня в хвосте отходящих частей мелькнули угловатые серые немецкие бронетранспортеры, развернувшись, они открыли огонь. Однако «блицкрига» не получилось. Вооруженные только винтовками, пистолетами и бутылками с зажигательной смесью, советские десантники оборонялись у моста несколько часов. Только в середине дня им пришлось отойти. Так, отходя от рубежа к рубежу, бойцы майора Старчака сражались в течение пяти дней. Когда из тыла им на смену подошла танковая бригада, на придорожном столбе стояла отметка «180» – немцам удалось продвинуться всего на два десятка километров. Однако из 430 десантников в живых осталось всего 29 человек.

Войска трех фронтов, еще несколько дней назад стоявшие многотысячным щитом на защите Москвы, были рассеяны. Многие уже погибли, многие отходили разрозненными группами, многие попали в западню окружений. Спасти страну и армию в такой ситуации мог только действительно незаурядный человек. В тот же день, когда стали понятны масштабы происшедшего и был дан приказ на отход, Сталин вызвал из осажденного Ленинграда генерала армии Г. К. Жукова: «У меня к вам только один вопрос: не можете ли сесть на самолет и приехать в Москву? Ввиду осложнения на левом крыле Резервного фронта в районе Юхнова, Ставка хотела бы с вами посоветоваться о необходимых мерах». Жуков тут же вылетел в Москву. После войны Маршал Победы вспоминал: «И. В. Сталин был простужен, плохо выглядел и встретил меня сухо. Кивнув в ответ на мое приветствие, он подошел к карте и, указав на район Вязьмы, сказал: «Вот смотрите. Здесь сложилась очень тяжелая обстановка. Я не могу добиться от Западного и Резервного фронтов исчерпывающего доклада об истинном положении дел. А не зная, где и в какой группировке наступает противник и в каком состоянии находятся наши войска, мы не можем принять никаких решений. Поезжайте сейчас же в штаб Западного фронта, тщательно разберитесь в положении дел и позвоните мне оттуда в любое время. Я буду ждать».

За двое суток, прошедших от вызова до прибытия Г. К. Жукова на фронт, «осложнения» превратились в катастрофу невиданных доселе размеров. Бегло ознакомившись с обстановкой, Жуков сделал простой, но страшный вывод: «Фронта обороны на Западном направлении фактически уже не было, образовалась ничем не заполненная большая брешь, которую нечем было закрыть, так как никаких резервов в руках командования Брянского, Западного и Резервного фронтов не было. Все пути на Москву, по существу, были открыты». Немецкие штабисты тоже достаточно четко представляли себе обстановку. В отчете штаба Верховного главнокомандования вермахта в эти дни отмечалось: «Противник не имеет в своем распоряжении крупных сил, чтобы остановить продвижение немецких войск восточнее Вязьмы <…> в районе Москвы противник располагает лишь частями НКВД и милиции». Казалось, что недавно произнесенные Гитлером в берлинском «Спорт-Паласе» слова об «окончательном уничтожении» готовы стать реальностью.

На пути немецких танков к Москве в тот момент стояла так называемая Можайская линия обороны, которая сооружалась с середины июля 1941 г., после потери Смоленска, в 120–150 километрах от Москвы. Она не имела постоянного гарнизона, на ней находились только ее строители. Укрепления еще нужно было заполнить полками и дивизиями. Первыми сюда отправились курсанты Подольского пехотного и артиллерийского училищ, пехотного училища имени Верховного Совета (знаменитые «кремлевские курсанты») и политического имени Ленина. Бросать в бой будущих офицеров в качестве простых солдат командование любой армии решалось только в действительно критические моменты.

Однако нескольких тысяч курсантов было недостаточно для заполнения позиций на фронте почти в двести километров. Нужны были резервы, и теоретически у командования Красной армии они были. В Подмосковье на формировании находилось семь стрелковых дивизий, но все они еще учились и не были готовы сразу идти в бой. Необученные части могли как свеча сгореть в первом же бою, задержав противника в лучшем случае на несколько часов. Генеральный штаб и его начальник маршал Б. М. Шапошников прекрасно понимали, что Сталину нужен не доклад о брошенных на защиту столицы «штыках» сегодня, а успешный результат завтра. В этих условиях советскому командованию пришлось принять одно из самых трудных решений за всю Великую Отечественную войну. В сентябре 1941 г. в блокадном Ленинграде уже начинался голод, доставлять продукты в окруженный противником город становилось все труднее, и Ставка Верховного главнокомандования накапливала под Ленинградом силы для прорыва блокады. Однако спустя несколько часов после катастрофы под Вязьмой эта операция была отменена. Ленинградские дивизии получили приказ грузиться в эшелоны, которые пошли под Москву – на Можайскую линию обороны. Также вдали от фронта остались ополченцы: пришедшим в октябре на защиту столицы москвичам нужно было учиться военному делу. На достаточном уровне боеспособности из вновь сформированных соединений были танковые бригады, которые сменяли парашютистов, остатки разбитых дивизий, разрозненные отряды из тыловых служб.

Разведывательный отдел штаба группы армий «Центр» в середине октября был в предвкушении победы: «Противник в настоящее время не в состоянии противопоставить наступающим на Москву силы, способные оказать длительное сопротивление <…> Все, что осталось от противника после сражения, оттеснено на север или юг». Однако «счастливчики», первыми стартовавшие к Москве, вскоре пожалели о своей участи первооткрывателей. Вырвавшиеся вперед немецкие моторизованные подразделения встретили на Можайской линии неожиданное и упорное сопротивление советских войск. Командир легкого танка T-II 3-й танковой дивизии Людвиг Бауэр вспоминал: «… сопротивление русских было очень сильным. Бои были интенсивные и очень тяжелые. У нас периодически были проблемы с боеприпасами, потому что приходилось много стрелять. Я не понимал, как русская пехота могла оказывать такое интенсивное сопротивление?!»

На том же Бородинском поле, на котором в 1812 г. развернулось генеральное сражение с великой армией Наполеона, в октябре 1941-го снова был жестокий бой. Прибывшая с Дальнего Востока 32-я стрелковая дивизия сражалась с эсэсовцами из моторизованной дивизии «Дас Райх». Штаб дивизии располагался именно там, где во время Бородинской битвы находился командный пункт главнокомандующего Русской Императорской армии генерала от инфантерии М. И. Кутузова. Командир дивизии полковник В. И. Полосухин, рассматривая в бинокль Бородинское поле, сказал: «Священное место. На таком поле нельзя плохо драться с врагом». Первые немецкие танки показались на шоссе Москва – Минск. Они шли по магистрали колонной по два. По обеим сторонам дороги располагались советские ДОТы с противотанковыми пушками. У деревни Ельня шоссе спускалось в глубокую лощину к реке. Дождавшись, когда танки противника спустятся в низину, советские артиллеристы открыли огонь. Развернуться «панцеры» не могли, и на дороге образовался затор. В результате вся передовая колонна немцев была уничтожена. Приказ командующего Западным фронтом Г. К. Жукова был однозначным – продолжать упорную оборону на Можайском рубеже. Каждый день, выигранный в этих боях, давал возможность подтянуть из глубины Советского Союза к Москве еще одну часть.

Позиционные бои на Можайской линии обороны продолжались несколько дней. Вместе с красноармейцами 32-й дивизии оборону держали танкисты 20-й танковой бригады. Командир тяжелого танка КВ А. В. Боднарь вспоминал: «Когда немцы прорвались на участке 32-й дивизии, на самом Бородинском поле, наша бригада развернулась и встала в оборону. У моего танка КВ только башня из окопа торчала с 76-мм пушкой. Поэтому я без всякой боязни с дистанции метров 500–600 сжег два бронетранспортера. Когда немцы выскочили из этих бронетранспортеров, я еще их из пулемета полосовал». Эсэсовская моторизованная дивизия «Дас Райх» понесла огромные потери, большинство ее командиров были либо убиты, либо получили ранения. На Бородинском поле потерял глаз командир дивизии оберстгруппенфюрер СС Пауль Хауссер. До конца своей военной карьеры он носил на лице повязку – напоминание о Бородино.

Рядом, под Малоярославцем, сражались подольские курсанты. На выручку к ним из-под Ленинграда подошла 312-я стрелковая дивизия полковника А. Ф. Наумова, а с запада – вышедшая из окружения 53-я стрелковая дивизия. По оценкам немецкого историка Пауля Кареля, в пятидневном сражении атакующие немецкие войска понесли большие потери, большинство батальонных и ротных командиров были убиты или получили ранения. Немцы пытались сломить сопротивление защитников Москвы шквалом огня. Курсант Подольского артиллерийского училища И. Макуха вспоминал: «От прямого попадания в ДОТ нас сбивало с ног взрывной волной, осыпало бетонными осколками, из глаз и ушей выступала кровь. Я получил контузию и семь осколков гранаты». В результате нескольких дней боев противнику удалось продвинуться только на триста метров. Тогда немецкие танки попытались их обойти, но охват и обход не вызвали панического бегства. Более того, когда немцы двинулись на подольских курсантов с тыла, их встретили меткие выстрелы поставленных на прямую наводку зениток. Запертые в лощине, немецкие танки метались, вспыхивая один за другим. Из колонны в 14 «панцеров» ускользнул только один. Зенитки снимали с позиций противовоздушной обороны Москвы и придавали сражавшимся на подступах к ней дивизиям. В качестве противотанкового средства эти орудия сыграли заметную роль в обороне столицы Советского Союза.

Уже к середине октября войскам Красной армии удалось привести фронт в состояние неустойчивого равновесия. В донесении штаба 57-го танкового корпуса, который вел наступление в районе Медыни и Можайска, сообщалось, что «последние бои за овладение русскими позициями были самыми ожесточенными за весь период кампании в России, так как противник оказывает яростное сопротивление, укрепившись в бетонных долговременных сооружениях, построенных еще в мирное время. Потери в танках с начала операции до середины октября сильно возросли». «Счастливчикам», первыми рванувшимся на Москву, в немецкой армии теперь уже мало кто завидовал.

Курсанты и свежие дивизии были не единственными защитниками Москвы. Крупные силы группы армий «Центр» в решающие дни середины октября 1941 г. были скованы боями с окруженными под Вязьмой и Брянском советскими армиями, которые не капитулировали, а дали свой последний бой. На трехсоткилометровом периметре окружения они сдерживали 24 немецких дивизии. Для немцев сражение с окруженцами не было легким. Командир 7-й танковой дивизии Ганс фон Функ отмечал: «Последовавшие затем (после окружения. – Прим. авт.) бои относятся к числу самых тяжелых, какие только приходилось вести дивизии. Целые гренадерские взводы были уничтожены до последнего человека». Пробиться из «котла» удалось немногим красноармейцам. Так, из состава 20-й армии вышло всего 5 тысяч человек. В течение недели боев сопротивление окруженных было сломлено, остатки войск трех фронтов были взяты в плен. Был ранен и попал в плен командующий армией генерал-лейтенант М. Ф. Лукин, уже в плену ему ампутировали ногу. В своем дневнике генерал-фельдмаршал Федор фон Бок записал: «Впечатление от созерцания десятков тысяч русских военнопленных, тащившихся почти без охраны в сторону Смоленска, ужасное. Некоторые падали и умирали прямо на шоссе от полученных в боях ран». Большинство увиденных немецким военачальником пленных красноармейцев погибли в лагерях зимой 1941/42 г. Однако за время боев с окруженными частями и дивизиями Красной армии немцы упустили время и теперь были вынуждены преодолевать раскисшие после дождей дороги. Фон Бок с досадой отмечал: «Войска группы армий постепенно начинают застревать в грязи и болотах».

Позднее неудачи октябрьского наступления вермахта на Москву стали объяснять исключительно погодными условиями. К примеру, известный немецкий историк Пауль Карель писал: «Дождь превратил землю в болото – непроходимое болото. Генерал-фельдмаршалу фон Боку пришлось уступить победу трясине». Однако очевидно, что раскисшие в период дождей дороги одинаково отрицательно действовали на обе противоборствующие стороны. Если немцам они мешали наступать, то Красной армии – обороняться. Вот как М. Е. Катуков описывал переброску своей танковой бригады на правый фланг Западного фронта: «Танки и штабные машины с трудом пробирались по разбитым проселочным дорогам. Даже «тридцатьчетверки» садились днищем на междуколейные бугры. Это был тяжелейший марш. Танки, густо коптя, надсадно ревели, выбираясь из глубоких колдобин. Экипажи прилагали нечеловеческие усилия, чтобы вытащить застрявшие боевые машины из грязи. Штабные автомобили шли на буксире у танков: иначе бы им не пробиться». Сам фон Бок, об участи которого сожалел немецкий историк, называл в качестве причины своего фиаско под Москвой «недооценку способности противника к сопротивлению, а также его резервов в плане личного состава и материальной части». Трудности распутицы немецким генерал-фельдмаршалом тоже упоминались, но лишь как один из пунктов.

Москвичи, конечно же, не обладали всей полнотой информации о положении на фронте. Однако слухи о приближении немецких танков неизбежно проникали в столицу Советского Союза. Они усилились с началом эвакуации правительственных учреждений. 15 октября появилось постановление Государственного Комитета Обороны «Об эвакуации столицы СССР г. Москвы». Рабочий военного завода № 205 Н. Я. Железнов вспоминал: «Я видел, как рабочие завода «Серп и Молот» вышли на площадь Ильича. Именно по этой дороге, бросая на произвол судьбы свои предприятия и рабочих, бежали из Москвы всякие чиновники с домочадцами и со всем скарбом, погруженным на машины. Рабочие их останавливали, вышвыривали из машин этих чиновников с визжащими семьями, выкидывали на дорогу имущество, которое тут же разворовывалось. Очень быстро эти волнения распространились по всему городу. Стали грабить магазины. Я видел, как обезумевшая толпа разграбила трехэтажный универмаг на площади Ильича. Все расхватали и разнесли по своим домам». 16 октября москвич, писавший под псевдонимом К. Лористон, сделал в своем дневнике следующую запись: «Кругом на колхозных полях все желающие копают картофель и убирают капусту, в свою пользу, конечно. В Москве всех охватил психоз эвакуации. Трамваи, троллейбусы, автобусы забиты пассажирами, висят на подножках, едут даже на крышах троллейбусов. На тротуарах пешие не помещаются, идут по мостовой, и вся эта лавина с сумками, рюкзаками, чемоданами, узлами движется к восточным вокзалам, а также на Владимирское шоссе (шоссе Энтузиастов). На то же шоссе едут счастливчики в «эмках», «зисах» и просто на грузовиках. С детьми, с кошками, с собаками и опять с вещами, везут с собой даже стулья. Москва эвакуируется. Пока самотеком. Никто ничего толком не знает. Многие идут на восток пешком и тянут салазки с вещами, воображают далеко уйти».

Если не паника, то опасения немецкого прорыва проникали даже в штабы Красной армии. Член Военного совета ВВС Западного фронта П. С. Степанов, докладывая Верховному главнокомандующему обстановку по закрытой высокочастотной линии телефонной связи ВЧ, предложил Сталину отвести штаб ВВС на восточную окраину Москвы. В ответ Верховный задал вопрос: «У вас есть лопаты?» Недоумевая, Степанов спросил, какие нужны лопаты. Сталин ответил, что любые, какие найдутся, а далее обрушился на штабиста с тирадой: «Возьмите лопаты и копайте себе братскую могилу! Отступления не будет! Я остаюсь в Москве!»

К началу ноября 1941 г. фронт на подступах к Москве уже обрел достаточную устойчивость. Но говорить об успехе обороны Москвы было еще рано. Лозунгом тех дней стали слова «Ни шагу назад!». Командующий Западным фронтом Г. К. Жуков проводил этот лозунг в жизнь максимально жесткими мерами. 4 ноября командирам и политработникам фронта был зачитан приказ № 054 о наказании командования 133-й стрелковой дивизии за самовольный отход с занимаемых оборонительных рубежей. За невыполнение приказа об обороне города Руза командир дивизии А. Г. Герасимов и ее комиссар Г. Ф. Шабалов по приговору Военного трибунала были расстреляны перед строем.

Вместе с тем нужно отдать должное советским руководителям – тезис «Ни шагу назад!» они относили и к себе. Сталин остался в Москве и 7 ноября лично принимал парад на трибуне Мавзолея. Красноармеец 1-го отдельного истребительно-диверсионного полка управления НКВД по Москве и Московской области В. Захаров вспоминал: «Буквально за несколько дней до 7 ноября поступила команда подготовить части для марша, показать москвичам, что Москва готова к обороне. Но никакого разговора о параде не было. В 6 утра 7 ноября по боевой тревоге поднимают полк. Полк пешим порядком направляется с Малого Ивановского по Бульварному кольцу к Сретенским воротам и от Сретенских ворот по улицам Дзержинского и 25 Октября – на Красную площадь. Мы встали на свое место – это было буквально напротив Мавзолея, рядом с дивизией Дзержинского. В 8 часов, когда пробили куранты, из ворот выехал Маршал Советского Союза Буденный, его встречал Артемьев, командующий Московским военным округом, он же был начальником Московской зоны обороны. Он доложил рапортом, что войска готовы к параду. Буденный объехал площадь, поздоровался с войсками, поздравил с праздником, с 24-й годовщиной Октябрьской революции, – и направился на трибуны Мавзолея. Выступал сам Сталин. Он выступил с очень короткой речью и сказал, что очень многое зависит от участников парада, которые отправляются на фронт».

По заснеженной брусчатке у стен Кремля прошли танки: тяжелые КВ, изящные «тридцатьчетверки», чудом выжившие в огне первых месяцев войны легкие БТ и малютки Т-60. В столице, у стен которой стоял враг, правительство страны принимало парад войск, идущих мимо храма Василия Блаженного прямиком на ее защиту. Показательно, что в 1942–1944 гг. парады на Красной площади не проводились, и танки вновь загрохотали по ее брусчатке только во время Парада Победы 24 июня 1945 г. Парад 7 ноября 41-го имел огромное политическое значение, поскольку правительство Советского Союза и лично Верховный главнокомандующий продемонстрировали свою решимость сражаться до конца. Парад также подчеркивал тот факт, что, вопреки декларациям немцев о громких успехах на Восточном фронте, вермахт все еще далек от захвата Москвы.

Защищала Москву в 1941 г. не только Красная армия, но и ее жители, которые строили укрепления и производили оружие. На заводах имени М. И. Калинина и «Динамо» был налажен выпуск минометов. Производство пистолетов-пулеметов началось на Автозаводе и на заводе Счетно-аналитических машин. Мины и снаряды производились на заводах имени Владимира Ильича, «Красный пролетарий» и «Борец». К 5 ноября 1941 г. добровольные пожертвования москвичей в Фонд обороны составили более 80 миллионов рублей. Около восьми килограммов золота, 370 килограммов серебра и 1410 граммов платины также стали весомым вкладом в борьбу с врагом.

Не прошло и недели после парада на Красной площади, как войска немецкой группы армий «Центр» получили приказ о возобновлении наступления на Москву. С приходом холодов в середине ноября 1941 г. земля замерзла, и теперь танки могли двигаться вне дорог. Танкист Людвиг Бауэр вспоминал: «Еще была распутица, когда мы остановились где-то переночевать. Танки остались стоять возле дома, а мы легли спать в доме. Утром ударил мороз. Танки вмерзли в землю. Когда их пытались выдернуть, то рвались гусеницы или что-нибудь ломалось. Пришлось лить бензин под танки и поджигать, чтобы растопить замлю». Стоявшие на острие наступления группы армий «Центр» дивизии получили теплое обмундирование. Готовясь к нападению на СССР, немцы заготовили теплую одежду только для тех подразделений, которые должны были нести оккупационную службу. Теперь эти теплые вещи получили части, предназначенные для последнего броска на советскую столицу. В приказе 4-й танковой группы говорилось: «Дни ожидания – позади. Мы снова можем наступать. Нам осталось уничтожить последний рубеж обороны Москвы. Мы должны остановить биение сердца большевистской империи».

Москва действительно была сердцем Советского Союза. Дело было даже не в том, что в городе находилось правительство страны. К столице сходилось множество железнодорожных путей. Если бы немцам удалось захватить Москву, по транспортной системе СССР был бы нанесен сильнейший – если не сказать смертельный – удар.

К началу нового немецкого наступления оборона Москвы была существенно усилена. Данные военной разведки, полученные от резидентуры Рихарда Зорге из Токио и резидентуры Л. А. Сергеева из Вашингтона, позволили снять дивизии с Дальнего Востока. А. П. Белобородов, командир одной из этих дивизий – 78-й стрелковой, вспоминал: «14 октября 1941 г. был получен приказ, которого мы так ждали. Нам надлежало сдать участок на дальневосточной границе и вывести дивизию для погрузки в эшелоны. Через два дня мы уже ехали на запад <…> Всего десять дней (срок по тем временам очень короткий) понадобилось железнодорожникам, чтобы доставить нас с Дальнего Востока в Подмосковье <…> в районе города Истры». Маршал К. К. Рокоссовский позднее отмечал: «Трудно даже сказать, насколько своевременно сибиряки влились в ряды наших войск! Если под Волоколамском великую роль сыграла дивизия генерал-майора Ивана Васильевича Панфилова, то в ноябре не менее значительный вклад в решающие бои за Москву внесла дивизия полковника Афанасия Павлантьевича Белобородова». Сюда же, на западные подступы, к Москве была переброшена танковая бригада отличившегося под Мценском М. Е. Катукова. На новом месте он сразу начал строить оборону по приемам, выработанным в боях с танками Гудериана. Катуков требовал «ежедневно усовершенствовать сделанное и наращивать укрепления созданием новых сооружений», обязательно строить ложные позиции. Также он понимал, какую роль в немецких успехах играла воздушная разведка, поэтому специально подчеркивал, что «в связи со снежным покровом отчетливо видны следы пешеходов и машин. В частях это дело не учитывается, и личный состав ходит по всему району расположения, создавая целую сеть тропинок и дорог, хорошо видимых с воздуха». Количество тропинок предлагалось минимизировать и строго следить за этой важной «мелочью».

Помимо дальневосточных дивизий и перегруппировок внутри Западного фронта, под Москву перебрасывались войска с других участков. Если перед «Тайфуном» собирали войска с флангов в центр немцы, то в ноябре пришла очередь сделать то же самое советскому командованию. В числе других с Юго-Западного фронта был отправлен под Москву отличившийся в первые дни войны 2-й кавалерийский корпус. Это воспринималось как награда. Впоследствии его командир Герой Советского Союза генерал-майор П. А. Белов вспоминал: «Двоякое чувство вызвал во мне полученный приказ. Острее сделалось беспокойство за судьбу нашей столицы. Значит, положение там действительно очень трудное, если приходится снимать с фронта войска и направлять их к Москве, ослабляя тем самым другие участки. Но при всем этом я был горд за наш корпус. Корпус окреп, закалился в боях, люди получили опыт. И вот теперь Ставка брала нас в непосредственное подчинение. Нам доверяется защита Москвы – сердца нашей огромной Родины».

Из-за общего ослабления частей вермахта план с окружением Москвы был признан немецким командованием нереалистичным. 3-я и 4-я танковые группы стягивались на левый фланг группы армий «Центр», в район Калинина (ныне – Тверь) и Волоколамска. Они должны были отбросить советские войска к реке Лама, захватить переправы в западной части Волжского водохранилища и развивать наступление в направлении канала Москва – Волга. В дальнейшем немцами предусматривалось продвижение вдоль канала на юг, к Москве. Фактически в ноябрьском наступлении вместо традиционного для немецкой тактики сражения на окружение осуществлялся простой прорыв в направлении Москвы. 18 ноября 2-я танковая армия Гудериана должна была возобновить наступление через Тулу на северо-восток, в направлении на Коломну. Существенным недостатком этого плана был выбор направления главного удара, проходившего через изобилующий лесами район к северо-западу от Москвы. Это существенно ограничивало маневр немецких танковых соединений. Тем не менее концентрация сразу двух танковых групп на одном направлении сделала свое дело. Оборона Красной армии под Волоколамском была взломана. 3-я танковая группа и часть 4-й танковой группы наступали в обход Истринского водохранилища с севера, на Клин. Другая часть 4-й танковой группы двигалась от Волоколамска на Истру.

Под угрозой окружения и разгрома советским войскам приходилось отходить от рубежа к рубежу. Однако на каждом из них красноармейцы старались задержать противника. Одним из ярких эпизодов Битвы за Москву стал подвиг взвода саперов младшего лейтенанта П. И. Фирстова из 8-й гвардейской стрелковой дивизии И. В. Панфилова. Они заминировали дорогу и выкопали на обочине противотанковые ямы. Сами саперы остались прикрывать минное поле огнем. Вскоре на их позиции вышел батальон немецкой пехоты под прикрытием средних самоходно-артиллерийских установок StuG III. Две первые вражеские самоходки подорвались на минах, две другие сошли с дороги и попали в ямы. Остановленная колонна расстреливалась саперами, пока они не были обойдены и атакованы с фланга. Бой немецкого батальона с советским саперным взводом продолжался три часа. Весь взвод младшего лейтенанта Фирстова погиб. На том месте на Волоколамском шоссе, где сражались саперы-панфиловцы, сейчас установлен памятник. Этот монумент уникален тем, что в его композиции использована оставшаяся на месте боя вражеская самоходка «Штурмгешюц-3» серии D – единственная из сохранившихся на сегодняшний день в мире.

Крушения советского фронта, подобного октябрьской катастрофе, в середине ноября не произошло. Части Красной армии под нажимом немецких танков организованно отходили от рубежа к рубежу к Истринскому водохранилищу и Клину. Маршал М. Е. Катуков писал в своих мемуарах: «Отходили мы с болью в сердце: каждый километр, отданный врагу, приближал бои к Москве. Уже остались позади километровые столбы с цифрами «60», «55», «53» <…> Легко ли сознавать такое?!» Общий принцип «Ни шагу назад!» неизбежно порождал конфликты между военной целесообразностью и неукоснительным соблюдением этого принципа. Маршал К. К. Рокоссовский вспоминал: «Всесторонне все продумав и тщательно обсудив со своими помощниками, я доложил наш замысел командующему фронтом и просил его разрешить отвести войска на Истринский рубеж, не дожидаясь, пока противник силою отбросит туда обороняющихся и на их плечах форсирует реку и водохранилище. Командующий фронтом не принял во внимание моей просьбы и приказал стоять насмерть, не отходя ни на шаг». Однако слепое подчинение было не в характере Рокоссовского. Более того, в свое время он был командиром Г. К. Жукова и дал будущему Маршалу Победы нелестную характеристику – «к штабной работе непригоден». Поэтому командарм через голову командующего фронтом обратился в Генеральный штаб. Начальник Генштаба маршал Б. М. Шапошников санкционировал решение Рокоссовского, но Жуков не смирился с этим нарушением субординации. Его ответ последовал немедленно: «Войсками фронта командую я! Приказ об отводе войск за Истринское водохранилище отменяю, приказываю обороняться на занимаемом рубеже и ни шагу назад не отступать. Генерал армии Жуков».

Точку в этом споре К. К. Рокоссовского и Г. К. Жукова поставили их немецкие оппоненты – генерал-полковники Эрих Гепнер и Георг-Ганс Рейнградт, которые, обойдя Истринское водохранилище с севера, захватили Клин и Солнечногорск. Это был большой успех, попавший 24 ноября даже на полосы газет Третьего рейха, сообщавших, что «после упорной борьбы танковыми войсками был захвачен город Солнечногорск, находящийся в 50 километрах северо-западнее Москвы». Для войск К. К. Рокоссовского на Истринском рубеже создалась угроза окружения. Более того, через Солнечногорск немецкие танковые и пехотные дивизии могли прорваться к столице с севера. Удобный рубеж на водохранилище армии Рокоссовского пришлось вскоре оставить. Последняя неделя ноября прошла в напряженной борьбе с прорвавшимися через Солнечногорск немецкими дивизиями. Сюда же, под деревню Крюково, была переброшена 4-я танковая бригада М. Е. Катукова.

Танковая армия Гейнца Гудериана предприняла широкий охват Тулы. Нависла непосредственная угроза над Каширой, потеря которой открыла бы немецким войскам прямую дорогу к советской столице. Однако бойцы 2-го кавалерийского корпуса генерал-лейтенанта П. А. Белова, действовавшие как пехота, при поддержке артиллерии остановили продвижение немецких «панцеров». 26 ноября корпус был переименован в 1-й кавалерийский и одновременно удостоен звания гвардейского.

В последние дни ноября командиры немецких передовых частей уже могли наблюдать Москву в бинокли. Генерал-полковник Эрих Гепнер выдвинул вперед мотоциклистов из армейского инженерного батальона, которые 30 ноября 1941 г. прорвались в Химки. До окраины советской столицы оставалось всего 8 километров. По одной из версий, немецкие мотоциклисты были уничтожены красноармейцами, по другой – поспешно отступили. Соседняя 3-я танковая группа Георга-Ганса Рейнгардта вышла к каналу Москва – Волга, а правофланговыми частями заняла Красную Поляну, в 15 километрах от окраины Москвы. К тому моменту бросок мотоциклистов на Химки имел больше пропагандистское, чем военное значение. Можно было даже ворваться на окраину вражеской столицы, но все равно штурмовать огромный город было уже нечем. К декабрю линия фронта изгибалась большим выступом к северо-западу и северу от советской столицы. К западу от Москвы линия фронта оставалась неизменной с начала ноября 1941 г., а к югу Гудериан полуокружил Тулу, занял город Венёв и вплотную подошел к Кашире.

Тем временем советское командование уже сделало шаг от латания дыр к радикальному изменению обстановки на театре военных действий в свою пользу. Проходившие с августа – сентября 1941 г. обучение резервы – стрелковые дивизии и стрелковые бригады – достигли нужного уровня боеспособности и получили необходимое вооружение. Уже в ноябре они были подтянуты к Москве. К началу декабря войска армий заняли исходные позиции на ключевых направлениях. Одна армия изготовилась к удару во фланг немецкой танковой группе Рейнгардта на северных подступах к столице в районе Солнечногорска. Другая армия, из сохраненных в октябрьском вихре дивизий, нацелилась на фланг танковой армии Гудериана у Сталиногорска. Еще одна армия встала на защиту Москвы, образовав заслон под Химками и Красной Поляной. Позволить вермахту пройти еще несколько километров советское командование не собиралось.

Немецкие историки часто называют проводившие контрнаступление под Москвой соединения «сибирскими». Однако такое название не отражает действительного положения вещей. Переброска дивизий с Дальнего Востока уже проводилась в октябре 1941 г. В контрнаступлении участвовали дивизии и бригады, сформированные на Урале, в Башкирии и даже в самом Московском военном округе. Маршал Г. К. Жуков позднее описывал эти события следующим образом: «Я позвонил Верховному главнокомандующему: «Противник истощен. Но если мы сейчас не ликвидируем опасные вражеские вклинения, немцы смогут подкрепить свои войска в районе Москвы <…> и тогда положение может серьезно осложниться». Сталин сказал, что он посоветуется с Генеральным штабом. Поздно вечером 29 ноября нам сообщили, что Ставка приняла решение о начале контрнаступления». Так, оттеснять немецкие войска от Химок и Тулы советским командованием было решено самым действенным способом: мощным ударом во фланг и тыл. Поначалу немцы даже не догадывались о возникшей угрозе. Неизменным спутником катастроф во все времена были ошибки в определении планов противника. 4 декабря командование группы армий «Центр» из данных разведки сделало следующий вывод: «Боевые возможности противника не столь велики, чтобы он мог этими силами, находящимися перед фронтом группы армий, начать в настоящее время большое контрнаступление». Когда на следующий день стянутые под Москву резервы Красной армии перешли в наступление, для вермахта это стало полной неожиданностью. В первую очередь атакам подверглись фланги нацеленных на Москву и Тулу немецких танковых групп. Замысел Клинско-Солнечногорской операции заключался в том, чтобы ударами 30-й армии с севера, 1-й ударной, 20-й и 16-й армий с востока рассечь на части основные силы 3-й и 4-й танковых групп врага в районе Клин, Истра, Солнечногорск и создать благоприятные условия для дальнейшего развития наступления на запад. В Тульской наступательной операции удар наносился на город Сталиногорск на берегу Дона. Основные силы свежей 10-й армии вели наступление по линии Рязань – Михайлов – Сталиногорск.

Замысловатый маневр немецких танковых групп в ноябре теперь создал опасность для них самих, обнажив растянутые фланги. Наступающие части Красной армии прорывались к Клину и идущей от него на запад дороге, стремясь окружить врага. Немецкие танковые подразделения отчаянно отбивались, прикрывая общий отход. Оставшиеся без горючего или вышедшие из строя автомашины, танки и другую технику немцы бросали на обочине. Стремительное отступление быстро привело в вермахте к расшатыванию дисциплины. Командир танкового корпуса генерал-лейтенант Фердинанд Шааль вспоминал: «Дисциплина начала рушиться. Все больше и больше солдат пробивалось на запад без оружия, ведя на веревке теленка или таща за собой санки с мешками картошки – они просто брели на запад без командиров. Солдат, погибавших в ходе бомбежек с воздуха, больше никто не хоронил». Точно такая же ситуация сложилась к югу от Москвы, под Тулой. Гудериан позднее писал: «Мы стоим перед печальным фактом того, что наше Верховное командование слишком туго натянуло тетиву лука <…> мне с болью в сердце пришлось в ночь на 6 декабря принять решение о прекращении бесперспективных боевых действий и об отходе на заранее избранный, сравнительно небольшой по ширине рубеж, который я надеялся удержать оставшимися у меня силами».

Противники стремительно поменялись местами. Маршал М. Е. Катуков впоследствии вспоминал: «Призыв «Ни шагу назад!» сменился боевым кличем «Вперед! Гнать врага без передышки, не давая ему закрепиться в населенных пунктах!». Боевой счет бригады теперь имел две графы: «уничтожено» и «захвачено». Напротив, генерал-фельдмаршал фон Бок начал издавать приказы, в которых чувствовались жуковские нотки. Так, через две недели после начала контрнаступления Красной армии он писал: «Только там, где противник будет встречать ожесточенное сопротивление, он будет вынужден отказаться от новых попыток прорыва. Отступлением его к этому не побудить <…> я приказываю, что любой отход может быть произведен с разрешения командующего армией, а отступление соединений от дивизии и выше – только с моего личного разрешения».

В декабрьском контрнаступлении под Москвой восстановленному и пополненному парашютному батальону майора И. Г. Старчака быстро нашлась работа. Через десять дней после начала контрнаступления он был высажен в немецком тылу. Десантники взрывали мосты, перерезали телеграфные провода, атаковали штабные машины. В результате потери переправ немцам приходилось бросать даже исправные и заправленные танки, бронемашины, мотоциклы и тягачи. Также им пришлось выделять силы на борьбу с постоянно ускользающими от преследования советскими диверсантами. Через неделю после начала рейда по тылам противника отряд Старчака соединился с наступающими частями Красной армии.

5 декабря ударили по-настоящему сильные морозы. Зима 1941/42 г. в европейской части России выдалась самой холодной за последние 140 лет. Готфрид Эверт вспоминал: «Боевой дух упал, хотя силы наступать еще были. Представьте: 40 градусов мороза, а вместо зимней одежды у вас только шинелишка без подкладки, тонкие штаны и сапоги. Никаких фуфаек с ватой! У нас даже зимних шапок не было! Были пилотки, которые мы заворачивали на уши, но это не спасало. Было ужасно холодно! Ты мерзнешь, думаешь не о войне, а о том, как выжить, как согреться, больше ни о чем. Ноги замерзали очень быстро. При ходьбе в кожаных сапогах по снегу они промокают, а на морозе вода мгновенно замерзает и через несколько часов ноги уже обморожены. Потери от обморожений были гораздо выше, чем боевые потери. В сапоги засовывали газеты, у павших русских солдат снимали валенки. Был приказ обматывать газетами голени и бедра, но они сползают!» В некоторых подразделениях потери от обморожений достигали 70 %. Йозеф Дек из 71-го артиллерийского полка вспоминал: «Буханки хлеба приходилось рубить топором. Пакеты первой помощи окаменели, бензин замерзал, оптика выходила из строя, и руки прилипали к металлу. На морозе раненые погибали уже несколько минут спустя. Нескольким счастливчикам удалось обзавестись русским обмундированием, снятым с отогретых ими трупов». В танковых войсках ситуация была аналогичной. Подполковник Грампе из штаба 1-й танковой дивизии докладывал о том, что его танки из-за низких температур – минус 35 градусов – оказались небоеготовы: «Даже башни заклинило, оптические приборы покрываются инеем, а пулеметы способны лишь на стрельбу одиночными патронами».

Над немецкими войсками как дамоклов меч нависла возможность повторения судьбы великой армии Наполеона. Начальник штаба 4-й армии (4. Armee) генерал Гюнтер Блюментрит вспоминал, что «книга мемуаров наполеоновского генерала Коленкура, всегда лежавшая на столе фельдмаршала фон Клюге, стала его библией. Все больше становилось совпадений с событиями 1812 г.». Арман Огюстен де Коленкур, сопровождавший Наполеона во время его бегства из России, оставил подробные и мрачные свидетельства гибели наполеоновской армии, которые не могли не тревожить элиту вермахта. «2 декабря, – писал Коленкур, – мороз такой, что оставаться на бивуаках было невыносимо <…> На каждом шагу можно было встретить обмороженных людей, которые останавливались и падали от слабости или от потери сознания <…> на тысячах людей я видел это действие мороза и наблюдал смерть от замерзания. Дорога была покрыта трупами этих бедняг». Такого сокрушительного разгрома в ходе отступления от Москвы немцы стремились избежать любой ценой. В результате декабрьского контрнаступления они были отброшены от Москвы на 120–150 километров. Это стало первым крупным поражением вермахта во Второй мировой войне. Весь мир увидел фотографии и документальные кадры сотен брошенных немецких автомашин, танков, самолетов, колонны пленных.

В результате контрнаступления под Москвой советским войскам на ряде направлений удалось перерезать коммуникации немецких войск и создать локальные очаги окружения. Немцы вынуждены были наладить «воздушные мосты», которые обеспечивали снабжение этих группировок. Только переброска по воздуху боеприпасов, продовольствия и горючего позволяла им удерживать многие ключевые пункты, даже оказавшись в изоляции. В районе Демянска советскими войсками была окружена стотысячная немецкая группировка. Три месяца она снабжалась только по воздуху. С 19 февраля по 18 мая 1942 г. транспортная авиация Люфтваффе совершила 24 тысячи 303 вылета, доставив 15 тысяч 446 тонн грузов и вывезя 22 тысячи 903 раненых. Потери немцев при этом составили около 80 самолетов.

Красная армия также снабжала свои войска по воздуху. В начале января 1942 г. оторвавшиеся на 150–200 километров от баз войска конной группы генерал-майора П. А. Белова и 10-я армия снабжались преимущественно транспортной авиацией. Всего 10 транспортными самолетами ПС-84 (выпускавшийся по лицензии американский «Дуглас» DC-3) и 12 бомбардировщиками ТБ-3 в течение двух дней войскам было доставлено 102 тонны боеприпасов, продовольствия и горючего. Однако возможности советских войск по организации «воздушных мостов» были ограниченными, если не сказать ничтожными. Одним из основных участников акций такого рода стали бипланы У-2, не обладавшие грузоподъемностью немецких транспортных самолетов Ю-52. Весной и летом 1942 г. слабость транспортной авиации станет роковой для частей Красной армии, глубоко пробившихся в расположение противника в районе Любани, Холм-Жирковского и Барвенкова.

Зимой 1941/42 г. обе противоборствующие стороны провели ряд крупных аэромобильных операций. В январе – феврале 1942 г. 180 транспортных самолетов ПС-84, Ли-2 и ТБ-3 десантировали более 10 тысяч человек в тыл противника в районе Вязьмы. К сожалению, координация выброски оказалась не на высоте, в том числе из-за сложных погодных условий, и серьезных успехов достичь не удалось. Тем не менее контрнаступление под Москвой продолжалось. Непосредственная угроза столице была устранена, и Калининскому и Западному фронтам была поставлена амбициозная задача – прорваться к Вязьме и перерезать основную линию снабжения немецкой группы армий «Центр». Однако, оказавшись на краю пропасти, немцы без колебаний перебросили на Восточный фронт дивизии из Западной Европы. За счет прибытия свежих сил генерал-фельдмаршалу Гюнтеру фон Клюге удалось восстановить целостность фронта. Пробившиеся через разрывы фронта к Вязьме советские части (армии М. Г. Ефремова, И. И. Масленникова, кавалерийский корпус П. А. Белова и десантники) были изолированы и фактически перешли к партизанским действиям. 33-я армия генерал-лейтенанта М. Г. Ефремова в ходе попытки пробиться к своим была разбита, сам командующий, чтобы не попасть в плен, покончил жизнь самоубийством. Такая же судьба постигла 39-ю армию генерал-лейтенанта И. И. Масленникова. Более удачным был рейд конников П. А. Белова, которые смогли по лесам окружным путем выйти в район Кирова и там прорываться к основным частям Красной армии. Разрозненным группам десантников, выброшенных под Вязьмой, также пришлось драться в окружении, пробиваясь к линии фронта.

Быстрый откат от Москвы привел к череде перестановок в руководстве группы армий «Центр» и Верховном командовании немецкой армии. Генерал-фельдмаршал Вальтер фон Браухич 19 декабря был вынужден сдать обязанности Главнокомандующего сухопутных войск, командование которыми принял лично фюрер. В тот же день генерал-фельдмаршал Федор фон Бок был смещен Гитлером с поста командующего группой армий «Центр», а его место занял ранее командовавший 4-й армией генерал-фельдмаршал Гюнтер фон Клюге, носивший прозвище «Умный Ганс» («Kluger Hans»). В вермахте отстранение командующих и командиров за несанкционированное отступление проходило, невзирая на прошлые заслуги. 25 декабря начальник штаба Верховного командования сухопутных войск вермахта генерал-полковник Франц Гальдер записал в своем дневнике: «Гудериан, не считая нужным посоветоваться с командованием группы армий <…> отходит на рубеж Оки и Зуши. В связи с этим командование группы армий потребовало сейчас же сменить Гудериана, что фюрер немедленно выполнил». Командующий 4-й танковой группой генерал-полковник Эрих Гепнер был уволен с военной службы, лишен наград и пенсии. Позднее он стал одним из участников неудавшегося заговора против фюрера в июле 1944 г. и был повешен.

Всего же Гитлер снял с высших командных должностей 185 генералов. Однако его яростные требования к армии держаться и не отступать возымели свое действие. Вермахт отошел от шока, вызванного неожиданным ударом Красной армии, смог организованно отступить из вытянутых к Москве «мешков» и уплотнил Восточный фронт. Правда, в нем еще зияли бреши, но немецкое командование по мере прибытия резервов постепенно латало эти «дыры».

Успех декабрьского контрнаступления под Москвой вскружил голову многим советским руководителям, которым казалось, что теперь немецкая армия будет отступать снова и снова. Ставкой Верховного главнокомандования было принято решение начать наступление по всему фронту от осажденного Ленинграда до Черного моря. Велико было желание освободить как можно больше оккупированных городов и деревень. Увлеченный этой идеей Сталин не только направил на фланги советско-германского фронта сформированные в тылу армии, но и изъял одну из армий у Г. К. Жукова. Позднее маршал с досадой вспоминал: «Звоню лично Сталину: «Товарищ Верховный главнокомандующий, фронт у нас очень широк, на всех направлениях идут ожесточенные бои, исключающие возможность перегруппировок. Прошу до завершения начатого наступления не выводить 1-ю ударную армию…» Вместо ответа Сталин бросил трубку». В результате 1-я ударная армия – один из главных участников декабрьского контрнаступления под Москвой – была снята с фронта. Соседней 20-й армии генерал-лейтенанта А. А. Власова пришлось занять полосу исчезнувшего соседа, из-за чего ее силы оказались разбросанными по фронту.

В контрнаступлении под Москвой в декабре 1941 г. советским войскам все же не хватало выучки и боевого опыта. Г. К. Жуков особо подчеркивал в одном из своих приказов: «Если вы хотите, чтобы вас оставили в занимаемых должностях, я требую: прекратить преступные атаки в лоб населенного пункта; прекратить атаки в лоб на высоты с хорошим обстрелом; наступать только по оврагам, лесам и мало обстреливаемой местности». Кроме того, из-за эвакуации промышленности Красной армии не хватало боеприпасов, артиллерии, танков и многого другого. Тактические ошибки, переоценка своих возможностей и недостаток боеприпасов привели к тому, что к весне 1942 г. советское контрнаступление постепенно сошло на нет. Войска прошли еще 100–200 километров и остановились.

Главным военным результатом Битвы за Москву стало то, что от привычных немцам «блицкригов» боевые действия на Восточном фронте окончательно перешли к затяжной войне на истощение, в которой у Третьего рейха не было никаких шансов на победу. В психологическом плане после месяцев поражений победа в сражении за столицу подняла боевой дух бойцов и командиров Красной армии, жителей страны в тылу и на оккупированной территории. А. С. Хоняк, в декабре 1941 г. бежавший из плена и пробиравшийся домой в Белоруссию, вспоминал: «Из-за перегородки выходит мужчина: «Хочу вас порадовать. Немцев погнали от Москвы! Полный разгром!» Сколько лет прошло, а я каждый раз вспоминая этот момент и плачу». Войска, освобождавшие оккупированные деревни и города, воочию убедились, какими методами немцы насаждают «новый порядок». В части Красной армии стали приходить бойцы, пережившие плен, оставшиеся на оккупированных немцами территориях. Политрук Б. С. Маркус вспоминал: «Начали поступать люди, которые побывали у немцев. Начались разговоры, что там не так уж гладко: колхозы не распустили, пленных загоняли в лагеря, и там они подыхали. Рассказывали, как фильтруют коммунистов и евреев». Постепенно у красноармейцев рождалось ожесточение против захватчиков, так необходимое русскому человеку для ведения войны.

В результате оборонительного сражения за столицу Советского Союза и контрнаступления Красная армия уничтожила более 500 тысяч немецких солдат и офицеров, 1300 танков, 2500 орудий. Для сравнения: потери вермахта в Польской кампании 1939 г. составили 44 тысячи человек, в боях на территории Франции в 1940 г. – 154 тысячи. На Нюрнбергском процессе начальнику штаба Верховного главнокомандования вермахта Вильгельму Кейтелю был задан вопрос: когда он начал понимать, что операция «Барбаросса» терпит крах? В ответ немецкий генерал-фельдмаршал произнес только одно слово – «Москва».

В условиях отсутствия широкой сети дорог на северо-западе Советского Союза железные дороги и узловые станции приобретали особое значение для обеих воюющих сторон. Сражающиеся армии, а тем более ведущие наступательные операции потребляют снаряды, мины, патроны, горючее и продовольствие целыми эшелонами. И Красная армия, и вермахт стремились защитить свои линии снабжения и максимально плотно блокировать перевозки противника. Это определило значимость Ржева, которой был одним из ключевых узлов дорог на северо-западном участке советско-германского фронта. В октябре 1941 г. отошедшие от города на север и северо-восток советские соединения были объединены во вновь образованный Калининский фронт, командующим которого стал сорокатрехлетний генерал-полковник И. С. Конев.

Вечером 18 декабря 1941 г. в штабе группы армий «Центр» за закрытыми дверями состоялся разговор двух генерал-фельдмаршалов – Федора фон Бока и Гюнтера фон Клюге. Шла вторая неделя успешного контрнаступления Красной армии под Москвой, немецкие войска терпели поражение. Настроение в штабе было подавленное, и никто еще не знал, что за отступление от советской столицы Бок отстраняется фюрером от командования группой армий. Официально он отправлялся в отпуск для поправки здоровья. У командующего было всего несколько часов для того, чтобы передать дела своему преемнику. Речь шла не только о текущей обстановке, но и о ближайших перспективах развития событий на театре военных действий. По итогам этой беседы фон Бок записал в своем дневнике: «Я указал Клюге на тот факт, что концентрация противника на северном фланге 9-й армии может вылиться в крупное наступление русских против северного фланга группы армий».

В этот момент немецкая 9-я армия, отступавшая от Калинина к Ржеву, закрепилась на рубеже рек Волга – Тудовка. Прогноз фон Бока относительно следующего шага советского командования оказался достаточно точным. Командующий Калининским фронтом И. С. Конев получил директиву Ставки Верховного главнокомандования: «Перехватив железную и шоссейную дороги Гжатск – Смоленск западнее Вязьма, лишить противника основных его коммуникаций». Эта задача была поручена 39-й армии, насчитывавшей около 60 тысяч человек. Поддерживать наступление и захватить Ржев должна была 29-я армия, численность которой не превышала 23 тысяч красноармейцев. Начало советской операции было многообещающим – 39-я армия на узком участке фронта прорвала немецкую оборону западнее Ржева и устремилась к главной питающей артерии группы армий «Центр». Вслед за ней в пробитую брешь вошла 29-я армия, задачей которой стал удар на Ржев с тыла. Командир артиллерийского взвода 787-го артиллерийского полка 252-й стрелковой дивизии 29-й армии М. И. Лукинов вспоминал: «Немцы отходили очень спешно, мы с такой же поспешностью шли за ними, часто попадая под немецкий минометный огонь, неся потери. Население освобожденных городов и сел встречало нас восторженно, жалуясь на зверства и притеснения немцев. Остановились на ночевку в одной деревне. Разговорились с пожилым крестьянином. Он рассказал следующее: «Немцы тоже бывают разные. В моей избе и в соседних домах стояло какое-то немецкое подразделение. Офицер за солдатами строго следил, не позволяя им кого-либо обижать или грабить. Когда было Рождество, они веселились, пили, играли на губных гармошках. А как получили приказ выступать вперед на фронт, то примолкли и загрустили. Офицер говорил немного по-русски. Он предупредил, что они уходят и что вместо них придут эсэсовцы. Советовал мне спрятать подальше все ценное, называя эсэсовцев разбойниками». Но чаще бывали иные рассказы. В другой деревне плачущий грудной ребенок мешал спать немецким солдатам. Они пронзили его штыком в колыбели, а рыдающую мать выгнали из избы на мороз раздетую».

Казалось, что немецкий фронт под Ржевом может рухнуть буквально в считаные часы. Военный врач Генрих Хаапе, служивший в 6-й пехотной дивизии вермахта, вспоминал: «Мы получили пополнение <…> из строительных рот, из железнодорожных рот, из полковых тылов, все остатки и огрызки, которые могли быть найдены, были посланы сюда, чтобы попасть в пекло. Эти люди не были подготовлены, и многие из них совершенно не владели оружием <…> Русские атаковали снова, и прибывшее пушечное мясо было брошено в бой против них <…> В то время как мы, выстрелив в русских в темноту, меняли позицию, вновь прибывшие храбро стояли на месте и стреляли из одной точки. Очередь из русского автомата, и они погибали <…> Перекличка пополнения показала, что из 130 человек, прибывших к нам двенадцатью часами ранее, 104 были потеряны. Двадцать из них были ранены, остальные погибли». Вскоре успешное наступление Калининского фронта привело к окружению в районе Оленино 13-го корпуса немцев.

16 января командующий немецкой 9-й армией генерал-полковник Адольф Штраус был отстранен Гитлером от командования, и его место занял генерал танковых войск Вальтер Модель. Существует легенда, описывающая прибытие Моделя в штаб армии: якобы он сразу же предложил нанести контрудар, а в ответ на вопрос начальника оперативного отдела – «Какие силы вы привели для этой операции?» хмуро бросил: «Самого себя…» – и расхохотался. Как и многие исторические анекдоты, этот рассказ, скорее всего, просто выдуман. В действительности немецкой группе армий «Центр» уже удалось опомниться от шока, вызванного контрнаступлением Красной армии под Москвой. За день до отстранения Штрауса фюрер отдал приказ на отход всей группе армий «Центр». Войска отводились на так называемую «Позицию Кенигсберг»: севернее Ржева, восточнее Зубцова, восточнее Гжатска и восточнее Юхнова. Отходом вермахта на эту линию был образован восточный фас Ржевского выступа.

Отступление группы армий «Центр» сократило фронт и позволило генерал-фельдмаршалу Гюнтеру фон Клюге высвободить несколько дивизий, которые вслед за Вальтером Моделем отправились в 9-ю армию. Именно эти соединения позволили немецкому командованию нанести контрудар и 23 января восстановить локтевую связь с окруженным в районе Оленино 13-м корпусом. Одновременно были перехвачены линии снабжения 29-й и 39-й армий Калининского фронта. От катастрофы войска генерал-полковника И. С. Конева спасло успешное наступление Северо-Западного фронта на Велиж, Великие Луки и Холм. Линия советско-германского фронта изогнулась и образовала западный фас Ржевского выступа. В нем еще оставался коридор между Белым и Нелидово, благодаря которому советские 29-я и 39-я армии сохранили связь с главными силами фронта. Командующий Калининским фронтом почувствовал надвигающуюся опасность, и заранее, еще 21 января, Конев приказал 30-й армии перемещаться под Ржев «со всеми тылами». Командующий армией Д. Д. Лелюшенко, оспаривая целесообразность этого решения, обратился с жалобой на Конева к самому Верховному главнокомандующему. Однако Сталин поддержал Конева, который изо всех сил старался расширить коридор, связывавший 29-ю и 39-ю армии с основными силами Калининского фронта.

К этому времени Модель уже получал от фон Клюге одну высвободившуюся дивизию за другой. Это были изрядно потрепанные, но сохранившие боеспособность танковые и моторизованные дивизии, в том числе эсэсовская дивизия «Дас Райх». Подоспевшие резервы позволили Моделю не только отразить все атаки Конева, но и к 5 февраля окружить 29-ю армию в Мончаловских лесах.

Конев отреагировал на окружение 29-й армии чередой яростных ударов с целью вызволить своих бойцов из «котла». Однако сил 30-й армии численностью около 25 тысяч человек не хватило для того, чтобы пробить заслон из фанатичных эсэсовцев моторизованной дивизии «Дас Райха», который немецкий командующий постоянно усиливал. Здесь в полной мере проявился полководческий характер Вальтера Моделя, безжалостно растаскивавшего поступающие резервы по полкам и батальонам, затыкая ими дыры на разных направлениях. Видя бесплодность попыток пробить коридор, Конев принял необычное решение: 17 февраля к окруженцам был сброшен небольшой воздушный десант. Свежие, не измотанные в боях десантники стали «поводырями» прорыва на юг, к 39-й армии. На 28 февраля к своим пробилось более 5 тысяч человек, потери 29-й армии составили около 14 тысяч. Перехватить шоссе Смоленск – Вязьма и тем самым разгромить или заставить отступить группу армий «Центр» зимой 1941/42 г. Красной армии не удалось.

Потери Калининского фронта с января по апрель 1942 г. составили 341 тысячу человек, включая 123 тысячи убитых и пропавших без вести. Потери Западного фронта под Ржевом за тот же период составили 105 тысяч человек, включая 30 тысяч убитыми и пропавшими без вести. Немецкая 9-я армия за первые четыре месяца 42-го потеряла в боях более 50 тысяч человек.

Весной и в начале лета 1942 г. под Ржевом Гюнтер фон Клюге провел цепочку операций по очистке тылов группы армий «Центр» от вклинений частей Красной армии. Наибольшую опасность представлял выступ в районе Холм-Жирковского, удерживавшийся 39-й армией и 11-м кавалерийским корпусом, снабжение которых осуществлялось по узкому коридору. Командир огневого взвода полковой батареи М. И. Лукинов вспоминал: «Пехоты было мало, и состояние ее оставляло желать лучшего. Лошади все погибли в эту ужасную зиму от бескормицы и бомбежек. Да что лошади?! Люди пухли от голода, от плохого и недостаточного питания. Больных отправляли из нашего «мешка» пешком в госпитали на Большую землю. И им даже завидовали». Тем не менее оставить с таким трудом завоеванную территорию Ставка Верховного главнокомандования не решалась. К июлю 1942 г. немецким командованием была разработана операция «Зейдлиц» («Seydlitz»), которая должна была покончить с советским анклавом в тылу 9-й армии. Операцию назвали в честь прославленного прусского военачальника Фридриха Вильгельма Зейдлица (1721–1773). В ходе Семилетней войны 1756–1763 гг. в одной из самых кровопролитных битв XVIII столетия – сражении при Цорндорфе (1758) – стремительная атака его кавалерии опрокинула правый фланг русской армии.

Нельзя сказать, что удар вермахта был неожиданным для Красной армии. Еще 29 и 30 июня И. С. Конев указывал командованию войск в Холм-Жирковском выступе: «Не исключено в ближайшие дни наступление противника из района Белый в северном и северо-восточном направлениях». Командующий 39-й армией ответил: «Я готовлюсь к борьбе в самой неблагоприятной обстановке, то есть к боям в окружении без права вывода армии. Для этого нужны только боеприпасы и продовольствие».

Немецкое наступление началось в 3 часа ночи 2 июля 1942 г. после короткой артиллерийской подготовки и удара с воздуха пикирующими бомбардировщиками Ю-87. В воскресенье 5 июля 1-я и 2-я танковые дивизии встретились в районе деревни Пушкари на шоссе Белый – Оленино. В окружение попали все части и соединения 39-й армии и 11-го кавалерийского корпуса, а также часть сил 22-й и 41-й армий. Попытки прорыва продолжались в течение нескольких дней. Один из участников этих боев, офицер связи 17-й гвардейской стрелковой дивизии В. Поляков, описывал сложившуюся обстановку следующим образом: «В штабе царила атмосфера спокойной обреченности. Чувствовалось, что люди сделали все возможное, что в их силах, и теперь по инерции, по укоренившейся привычке долга, дотягивают свою ношу до конца, до исчерпания последних сил». Командующий 39-й армией генерал-лейтенант И. И. Масленников был вывезен на самолете. Его заместитель генерал-лейтенант И. А. Богданов был вывезен раненым и умер уже в госпитале. К своим из окружения смогло пробиться примерно 18 тысяч красноармейцев. Безвозвратные потери 22, 39, 41-й армий Калининского фронта и 11-го кавалерийского корпуса в июле 42-го составили более четырех тысяч человек убитыми и 47 тысяч пропавшими без вести. Общие потери трех армий и кавалерийского корпуса составили около 61 тысячи человек. Такова была плата за зимнее наступление И. С. Конева в обход Ржева с открытыми флангами.

Итогом операции «Зейдлиц» стало окончательное формирование Ржевского выступа, ядром которого стали две линии, напоминавшие могильный крест. Это были две железнодорожные магистрали, одна из которых шла от Москвы через Ржев и Оленино на Великие Луки, а вторая – из Торжка через Ржев и Сычевку в Вязьму. Для советского командования Ржев был прежде всего препятствием на пути к полному разгрому группы армий «Центр». Только с его захватом можно было нормально снабжать по железной дороге «клещи», нацеленные глубоко в тыл вермахта в центральном секторе советско-германского фронта. Немцы, в свою очередь, это прекрасно понимали, поэтому держались за Ржев изо всех сил. Кроме того, Ржевский выступ являлся ближайшим к Москве немецким плацдармом. От него до советской столицы по прямой было всего 150 километров. Сокрушить выступ и отбросить немцев дальше от Москвы для Красной армии было важно как с военной, так и с политической точки зрения.

Устоявшийся под Ржевом фронт жил размеренной и где-то даже спокойной жизнью. Бывший начальник штаба 20-й армии Западного фронта генерал-майор Л. М. Сандалов вспоминал: «По утрам, при ясной погоде, можно было наблюдать смену немецких солдат на постах впереди передовой траншеи, дым, идущий из блиндажей и землянок, переливание через бруствер ведрами накопившейся в окопах воды. Вечером из окопов доносились звуки губной гармошки, ночью нейтральная полоса освещалась изредка выпускавшимися ракетами». Однако вся эта фронтовая рутина тщательно изучалась в бинокль переодетыми в рядовых и младших командиров старшими офицерами Красной армии. Участок фронта на рубеже реки Держа под Погорелым Городищем был выбран советским командованием для прорыва и наступления с далеко идущими целями. Задачей операции по директиве Ставки было «овладеть городами Ржев и Зубцов, выйти и прочно закрепиться на реках Волга и Вазуза, обеспечив за собой тет-де-поны (мостовые укрепления для охраны переправ. – Прим. авт.) в районе Ржева и Зубцова». К операции привлекались четыре армии Калининского и Западного фронтов. Первый должен был начать наступление 28 июля, второй – 31 июля 1942 г. В штабе 20-й армии операция получила кодовое наименование «Свердловск».

В штабах по другую сторону фронта тоже вынашивались наступательные планы. Несмотря на неудачу операции «Тайфун» осенью 1941 г., Москва по-прежнему манила немецких военачальников. Захват советской столицы обещал быстрое и триумфальное завершение Восточного похода. Новый план захвата Москвы получил наименование «Кремль». Башни Кремля видели (или им казалось и они хотели верить, что видели) передовые отряды немцев в декабре 1941 г. Кремль был заветной мечтой и солдат, и генералов вермахта. Штаб Гюнтера фон Клюге разработал хитроумный план, который должен был начаться со срезания выдававшегося вперед Сухиничского выступа. После этого в открывшуюся брешь должны были войти танки и ударить в обход Москвы с юга. Однако центром тяжести операций летом 1942 г. стала группа армий «Юг». План операции «Кремль» послужил лишь основой для дезинформации советского командования, но фон Клюге не забыл о нем. У группы армий «Центр» на московском направлении оставалось еще достаточно сил для наступлений локального характера. В качестве жертвы командующий выбрал Сухиничский выступ. Называть новую операцию «Кремлем» было бы смешно, и поэтому она получила кодовое наименование «Смерч» («Wilberwind»).

Первоначально начало «Смерча» было намечено на 7–9 августа. Предполагалось ударами по сходящимся направлениям силами 2-й танковой армии генерал-полковника Рудольфа Шмидта с юга и 9-й армии Вальтера Моделя с севера срезать выступающую на запад дугу. Окружение советских войск в районе Сухиничей стало бы, во-первых, тяжелым ударом по Западному фронту, а во-вторых, позволяло выпрямить фронт правого крыла группы армий «Центр».

Назначенные сверху даты начала операций были скорее благим пожеланием. Кто начнет первым и захватит в свои руки инициативу, должно было показать время. Облетая на биплане У-2 тыловые районы 20-й армии, ее начальник штаба Л. М. Сандалов с тревогой смотрел вниз. Позднее он вспоминал: «На всех путях виднелись неподвижные, застрявшие на размокших от дождя дорогах машины <…> только выносливые лошади медленно, с трудом тащили по грязи повозки с грузами». Из-за дождей начало наступления Западного фронта откладывалось. Первым 30 июля начал наступление Калининский фронт И. С. Конева. По плану операции 30-я армия должна была «к исходу второго дня операции овладеть Ржевом». Командующий артиллерией фронта генерал-полковник Н. М. Хлебников вспоминал: «Две первые позиции главной полосы обороны противника были разрушены, войска, их занимавшие, – почти полностью уничтожены». К концу дня фронт был прорван, однако у Вальтера Моделя еще были резервы. По железной дороге из Сычевки была подтянута 6-я пехотная дивизия (6. Infanterie-Division).

Сражение на подступах к Ржеву стало принимать характер позиционной «мясорубки», когда днями и неделями шли бои за небольшие населенные пункты и даже отдельные высоты. К северу от Ржева таковыми стали деревня Полунино и высота 200. Один из участников летнего сражения под Ржевом с немецкой стороны, командир батальона Хоке, позднее следующим образом описал один из тех боев: «Мы двигались к передовой в рассыпном строю. Адский огонь артиллерии и минометов противника обрушивался на наши траншеи. Плотные клубы дыма закрывали от нас передовые позиции. Невообразимо, это количество артбатарей и ракетных установок всевозможных типов, неописуемый звук «катюш». Как минимум от 40 до 50 «сталинских органов» стреляли одновременно. Бомбардировщики и истребители-бомбардировщики приходили и уходили с резким звуком своих моторов. Мы никогда еще не видели такого в России. Бог знает при этом, что у нас за плечами уже было тяжелое прошлое. Но кажется, что наиболее тяжелое нас еще ожидало. Мы перебегаем от воронки к воронке, чтобы укрыться от осколков снарядов. Еще 500 метров до первой траншеи. Раненые бредут нам навстречу. Они рассказывают, что впереди очень плохо. Очень большие потери. Русские уничтожали наши технику и вооружение, ровняли наши позиции с землей».

По накалу, ожесточенности и потерям бои за Ржев в августе – сентябре 1942 г. очевидцами с обеих сторон сравнивались с боями в Сталинграде. Знаменитый советский литератор и военный корреспондент И. Г. Эренбург вспоминал: «Мне не удалось побывать у Сталинграда… Но Ржева я не забуду. Может быть, были наступления, стоившие больше человеческих жизней, но не было, кажется, другого столь печального – неделями шли бои за пять-шесть обломанных деревьев, за стенку разбитого дома да крохотный бугорок… Наши заняли аэродром, а военный городок был в руках немцев… В штабах лежали карты с квадратами города, но порой от улиц не было следа… Несколько раз я слышал немецкие песни, отдельные слова – враги копошились в таких же окопах». Немецкий военный журналист Юрген Шуддекопф в октябре 1942 г. в статье «Засов Ржев» писал: «В двух местах достигло Волги немецкое наступление на Востоке: у стен Сталинграда и у Ржева… То, что разворачивается у Сталинграда, происходит в меньших масштабах у Ржева уже почти год. Почти день в день год назад немецкие войска в первый раз достигли Волги… С тех пор три больших сражения развернулись за кусок земли в верхнем течении Волги – и идет четвертое, самое ожесточенное, не прекращающееся уже более двух месяцев».

Западный фронт перешел в наступление на несколько дней позже своего соседа. В 6 часов 15 минут утра 4 августа 1942 г. утренняя тишина в районе села Погорелое Городище сменилась оглушительной канонадой. Доселе молчавшие «сталинские кувалды» – гаубицы большой мощности Б-4 калибра 203 миллиметра – выпускали снаряд за снарядом. После удачных попаданий 100-килограммовых боеприпасов немецкие ДЗОТы взлетали на воздух фонтаном бревен. Полуторачасовая артиллерийская подготовка традиционно завершилась залпом «катюш». Пронзительный визг реактивных снарядов в течение всей войны извещал немецких солдат в передовых окопах о том, что лишь немногие из слышавших его доживут до следующего дня. Вслед за залпом реактивной артиллерии в атаку поднялась пехота. Началось наступление Западного фронта. Красноармеец Б. Г. Горбачевский вспоминал: «Вперед, вперед, до высоты осталось метров триста, мы уже одолели больше половины пути!.. И тут подают голос немецкие траншеи. Усиливающийся с каждой минутой губительный огонь враз оглушает всех атакующих пулеметным шквалом. Вслед за пулеметами хрипло затявкали минометы. Загрохотала артиллерия. Высоко взметнулись огромные фонтаны земли с живыми и мертвыми. Тысячи осколков, как ядовитые скорпионы, впиваются в людей, рвут тела и землю».

Существенным недостатком тактики пехоты Красной армии в начале Великой Отечественной войны было глубокое эшелонирование боевых порядков в соответствии с действующими уставами. В дивизии два полка ставились в первый эшелон и один – в затылок им. Этот принцип распространялся до батальонов и рот. Теоретически эшелонирование давало возможность командирам частей и соединений наращивать удар на направлении наибольшего успеха. Однако у всякой медали было две стороны. В результате глубокого построения из 27 рот стрелковой дивизии в первой линии оказывалось всего восемь из них. Во-первых, это уменьшало силу удара соединения, а во-вторых, приводило к большим потерям бойцов и командиров вторых и третьих эшелонов от артиллерии и авиации противника еще до того, как они видели противника. Командир сражавшейся под Ржевом немецкой 6-й пехотной дивизии Хорст Гроссман писал, что вермахту в августе 1942 г. «надежно помогла артиллерия, которая стреляла, насколько хватало боеприпасов. Часто она срывала атаку русской пехоты уже в момент ее возникновения. Без нее было бы невозможно удерживать позиции». По итогам летних боев 42-го практика глубокого эшелонирования в Красной армии была предана анафеме и существенно изменена.

Специальный штурмовой отряд прорвался вдоль железнодорожного полотна сразу на шесть километров в глубину обороны противника и захватил железнодорожный и деревянные мосты через реку Синяя. Заложенные немцами для взрыва мостов мины были обезврежены. Уже в середине первого дня наступления советские части ворвались в Погорелое Городище. Немцы были выбиты из села за несколько часов. Гарнизон вермахта при попытке прорваться через мост на реке Держа у юго-западной окраины села частью был уничтожен красноармейцами, а частью взят в плен.

Хотя до Сычевки и заветной железной дороги оставались считаные километры, пройти их оказалось непросто. Каждая сотня метров давалась с большим трудом, и продолжение атак означало бы лишь бессмысленные потери. Г. К. Жуков решил остановиться и перейти к обороне на захваченных плацдармах. Позиционное сражение было кропотливой работой по постепенному расшатыванию обороны противника. Направление удара было сменено. Новой точкой приложения усилий стал узел обороны противника в Карманово. Это была настоящая крепость, прикрытая с фронта рекой Яуза, с флангов – непроходимыми болотами и надежно перекрывавшая дорогу на Сычевку с запада. Красноармеец Н. А. Гужва вспоминал: «Сначала двигались лесами <…> Но подошли к Карманову, лес закончился, луг, чистое поле, речушка, а Карманово – на высоте. Они там укрепились. В Карманове все здания кирпичные, они как в ДОТ там <…> Мы наступали, может быть, тысяча человек сразу, а нас косили из пулеметов. Меня тяжело ранили – в ногу, выше колена».

Прорыв советских войск от Погорелого Городища к Вазузе привел к охвату и обходу Карманово. Личный шофер маршала Жукова А. Н. Бучин вспоминал: «О Прохоровке знают все, но многие ли знают о сражении на небольшом участке на рубеже речек Вазузы и Гжати 9—10 августа 1942 г.? В эти два дня тут гремело, ревело и лязгало встречное танковое сражение, до 1500 танков с обеих сторон. У Прохоровки бились в открытом поле, здесь – в лесу с густым подлеском, вязли в болотах, продирались через кустарник. Под Прохоровкой гибли на виду, а на миру, как известно, и смерть красна, в этом сражении убивали безымянными. На моих глазах на страшный грохот битвы шли наши танки, колонна за колонной. Бледные, измученные лица ребят моложе меня, 25-летнего. Для многих кармановские леса – последнее, что им удалось повидать в куцей жизни. Они навсегда ушли в них, оставив тошнотворный запах отработанной солярки». К 23 августа Карманово было полностью очищено от немцев. Прорыв был расширен, и у вермахта уже не было никаких шансов отбить освобожденную Западным фронтом территорию.

Под Ржевом 21 августа было, наконец, взято Полунино. Калининский фронт подошел вплотную к стенам Ржева. Вальтер Модель выставил условием удержания позиций передачу ему трех или четырех новых дивизий. Командующий 9-й армией не остановился перед шантажом, потребовав от Гюнтера фон Клюге «детальные инструкции, как следует вести битву», если не прибудут требуемые им соединения. В конце концов свежие силы были обещаны Моделю.

Несмотря на то что советское наступление сильно отклонилось от плана, для лета 1942 г. Г. К. Жуков и И. С. Конев добились впечатляющих результатов. Первым из них был срыв планов немецкого командования. Срезание Сухиничского выступа вермахтом не состоялось, хотя в случае реализации плана «Смерч» окружение могло бы затмить катастрофу под Харьковом в мае 42-го. Была освобождена немалая территория, и советские войска приблизились к железной дороге Ржев – Сычевка. В августе район Ржева был единственным участком советско-германского фронта, где Красная армия наступала и освобождала оккупированную территорию. Легендарный приказ № 227, очень актуальный для войск, сражавшихся под Сталинградом, в войсках на московском направлении звучал достаточно странно.

Звонок Сталина в штаб Западного фронта был неожиданным. Маршал Г. К. Жуков впоследствии вспоминал: «Справившись о положении дел на Западном фронте, он сказал: «Вам нужно как можно быстрее приехать в Ставку. Оставьте за себя начальника штаба. Продумайте, кого следует назначить командующим вместо вас». На этом разговор был окончен». В Москве Жуков получил новое назначение и вылетел под Сталинград. Так события в южном секторе советско-германского фронта неожиданно вмешались в битву за Ржев. Командовавший Калининским фронтом И. С. Конев был назначен командующим Западным фронтом. Это означало смену советской стратегии в битве за Ржев. Конев отказался от продвижения на Сычевку и сосредоточил все усилия на штурме Ржева. Тем самым проблема освобождения железной дороги Москва – Великие Луки решалась «в лоб», выбиванием немецких войск из района Ржева. Коневу удалось пробиться к Волге западнее Ржева, но попытки прорваться через реку и обойти город потерпели неудачу.

В последние дни августа и в начале сентября 1942 г. развернулись бои за сам город Ржев. Казалось, что достаточно ударить еще раз, и последний брошенный в бой батальон принесет победу – враг дрогнет и отступит. Нельзя сказать, что эти соображения были безосновательными. К 1 сентября Вальтер Модель начал требовать от Верховного командования разрешения очистить Ржевский выступ, если ему не дадут подкрепления. Генерал-полковник Франц Гальдер 30 августа с тревогой записал в своем дневнике: «У 9-й армии новое обострение обстановки в районе Зубцова и севернее Ржева. Разрешено использовать дивизию «Великая Германия». Моделю были переданы три дивизии, включая элитную «Великую Германию». Командир последней сразу напомнил командующему 9-й армией, что «приказ Верховного командования запрещал использовать дивизию иначе как в полном составе». Однако это шло в разрез с привычными методами работы Моделя, который проигнорировал приказ и сразу же начал растаскивать элитное соединение на части, затыкая дыры в обороне под Ржевом. Обе противоборствующие стороны по-прежнему возлагали большие надежды на артиллерию. Боец 215-й стрелковой дивизии И. П. Масленников вспоминал: «Гул стоял такой, что рядом стоишь с человеком, разговариваешь, вернее кричишь, и ничего не слышно <…> Дымовая завеса позволила хорошо подойти к противнику, но огневая стена не позволила атакующим достигнуть крайних домов и завязать уличный бой».

30 сентября офицеры и солдаты дивизии «Великая Германия» едва не взбунтовались, когда их отправили в очередную контратаку. Однако к октябрю сражение за Ржев постепенно затихло. Точно так же, как в начале года, успех Вальтера Моделя в обороне был следствием не только его полководческих способностей, но и постоянного притока резервов. Командующий 9-й армией получил 9 дивизий и еще эквивалент двум дивизиям отдельными полками и батальонами. Если в июле 1942 г. армия Моделя насчитывала 250 тысяч человек, то в сентябре она, несмотря на потери, увеличилась до 290 тысяч. Общие потери армии в сражениях августа – сентября 1942 г. составили 60 тысяч человек. Наступавшие на Ржев и Сычевку армии войска двух советских фронтов потеряли за этот же период 314 тысяч человек. Танкист А. В. Боднарь вспоминал: «Нужно сказать, что это было первое наступление Красной армии летом. Мы до этого еще летом не наступали. Да и не умели мы еще наступать на летнего немца. Я шел в километре или полутора за нашими боевыми порядками и вдруг увидел поле, усеянное убитыми и ранеными нашими солдатами. Молодые ребята, с гвардейскими значками, в новеньком обмундировании <…> Немецкий пулеметчик сидел в ДЗОТе и косил наших солдат. Солдатики были готовы на все, а командиры не были готовы правильно наступать <…> Мы еще не умели по-настоящему воевать. И учились воевать у немцев аж до самого Сталинграда. А после Сталинграда нам уже не нужно было учиться, мы уже сами умели».

Осенью 1942 г. под Ржевом готовилась новая наступательная операция с кодовым наименованием «Марс». Как и операция «Уран» под Сталинградом, она была названа в честь планеты Солнечной системы, но и помимо этого у обеих операций было много общего. Та и другая были наступлениями с решительными целями, призванными рассечь на части и окружить крупные силы противника. К «Марсу» и «Урану» привлекались примерно равные силы советских войск разных направлений. В «Марсе» по плану должны были принять участие 700 тысяч человек и 1700 танков, в «Уране» – 670 тысяч и 1300 танков.

Вернувшись на Западный фронт из-под Сталинграда, Г. К. Жуков вряд ли пришел в восторг от увиденного – захваченный 20-й армией плацдарм на Вазузе так и не был расширен. Вместо этого в сентябре 1942 г. его преемник потратил много сил и средств на штурм Ржева, что серьезно ухудшало условия для нового наступления. В операции «Марс» от стратегии И. С. Конева, предусматривавшей прямой штурм города, вновь вернулись к стратегии Жукова – ударам по коммуникациям противника. Новым в советской стратегии битвы за Ржевский выступ стал акцент на Калининский фронт. Слабость коммуникаций было решено компенсировать авиацией, а также вводом в бой трех богатых автотранспортом механизированных корпусов. Таким образом, операция «Марс» приняла форму сражения на окружение. Ударами в основание Ржевского выступа Западный и Калининский фронты должны были окружить и разгромить немецкую 9-ю армию Вальтера Моделя.

Непростая обстановка усугублялась тревожными донесениями разведки. Штаб Калининского фронта 5 ноября докладывал в Ставку Верховного главнокомандования: «В районе Новосокольники, Великие Луки отмечается наличие новых частей». Это заставило направить под Великие Луки 2-й механизированный корпус. Первоначально он предназначался для наступления под Белым. В штабе генерал-фельдмаршала Гюнтера фон Клюге в Смоленске также царило тревожное ожидание. Когда из штаба Верховного главнокомандования вермахта последовал запрос о выделении резервов для отправки на юг, командующий группой армий решительно возразил против этого. «Если в августе мы едва продержались, – заявил фон Клюге, – что же будет с нами в ноябре и декабре, без оперативных резервов».

Начало операции «Марс» было назначено на 25 ноября. Еще до рассвета в замыслы Жукова и Конева вмешалась погода: задул резкий юго-западный ветер, принесший с собой тяжелые серые тучи. На поле грядущей битвы посыпались крупные хлопья мокрого снега, видимость упала до двадцати шагов. «Марс» был не первым и не последним советским наступлением, начатым в плохую погоду. Однако наступление 20-й армии на восточном фасе Ржевского выступа сразу же столкнулось с серьезными проблемами. Наступающим не удалось взломать оборону противника в назначенной полосе. Была пробита лишь сравнительно узкая брешь. В нее решено было вводить танковый и кавалерийский корпуса, которые должны были прорваться к заветной железной дороге Сычевка – Ржев и прервать сообщение по ней. Смена тщательно выверенных планов привела к хаосу и заторам на переправах через Вазузу. Радист 175-го стрелкового полка 1-й гвардейской мотострелковой дивизии Л. М. Полонский вспоминал: «Все наши атаки были отбиты немцами, которые нанесли нам огромный урон. Потери наши были дикими. До сих пор не могу забыть один момент. На голом поле скопилось много наших войск. К передовым позициям подтянули конный корпус, предназначенный для прорыва в немецкий тыл. Укрыться было негде. Снаряды калечили всех подряд. По рядам кавалеристов словно смерть с косой прошла! Но никто не дал приказа эскадронам отойти в ближайший лес, где можно было бы укрыться от смертельного огня. Все поле было завалено трупами людей и лошадей… Наступление было провальным, но нас упорно гнали на убой».

Плохая погода приковала советскую авиацию к земле, разрушив надежды на сокрушение противника с воздуха. Однако на других направлениях наступление развивалось хотя и с отставанием от плана, но достаточно успешно. Южнее Белого 1-й механизированный корпус генерала М. Д. Соломатина прорвал оборону авиаполевой дивизии Люфтваффе и устремился в глубину немецкой обороны. В долине Лучесы медленно, но верно продирался через леса механизированный корпус М. Е. Катукова. Модель и Клюге недрогнувшей рукой бросали против советских атак в разных секторах все имеющиеся резервы. Также фон Клюге были переданы резервы германского Верховного командования, ждавшие своего часа под Смоленском.

На участке 20-й армии немецкая оборона была подперта сразу двумя танковыми дивизиями. Советский танковый корпус и конники 2-го гвардейского кавалерийского корпуса генерал-майора В. В. Крюкова с большим трудом пробились к железной дороге Сычевка – Ржев, но не смогли ее за собой закрепить. 1 декабря с помощью бронепоезда немцам удалось восстановить контроль над жизненно важной для них транспортной артерией. Однако, поскольку железная дорога находилась в зоне действия советской артиллерии, днем поезда по ней могли ходить только в снег или метель, а также выкрашенными в белый цвет.

Г. К. Жуков не оставлял надежды переломить сражение в свою пользу. Более того, он прилагал для этого все усилия – снял с соседнего сектора еще один танковый корпус и готовился ввести его в бой для прорыва навстречу Калининскому фронту. Также Жуков ждал, когда в тыл противостоящим ему немецким частям ударит корпус М. Д. Соломатина с другой стороны выступа. В худшем случае новое наступление давало надежду на перехват железной дороги Сычевка – Ржев. К ней подошли уже практически вплотную даже стрелковые части. Казалось, достаточно сделать всего один шаг, и оборона врага начнет рассыпаться. Немецкое командование оказалось перед лицом военной катастрофы. Поначалу Модель недооценил наступление 22-й армии в долине Лучесы. Однако авангард 22-й армии, механизированный корпус Катукова, несмотря на трудные условия местности, уверенно пробивался вперед. Осознание опасности стало для немцев ледяным душем. Почти все дороги, идущие в город Белый, были уже перерезаны частями Красной армии. Оставалось только шоссе Оленино – Белый, в двух шагах от которого оказались танки Катукова. Моделю пришлось спешно выдвигать в этот сектор свои последние резервы. Пехотинцев перебросили из Оленино на грузовиках для занятия обороны на пути советского наступления. Здесь был как раз тот случай, когда Катукову не хватило одного батальона для перехвата шоссе Оленино – Белый и обвала всей немецкой обороны на западе Ржевского выступа. Из 270 танков к началу операции корпус Катукова уже потерял 200. Немалыми были и людские потери. Поэтому он был вынужден остановиться всего в двух километрах от шоссе. Немецкая 9-я армия сохранила последнюю нить, связывающую ее с гарнизоном Белого.

Ситуация для советских войск стала стремительно ухудшаться. Подошедшие из-под Смоленска резервы нанесли контрудар. Если бы фланг механизированного корпуса М. Д. Соломатина был прикрыт еще одним мехкорпусом, этот контрудар мог бы закончиться провалом. Однако этот корпус находился под Великими Луками. Ударом во фланг немцы отрезали корпус Соломатина и часть Уральского добровольческого корпуса. Вечером 14 декабря Соломатин получил от Жукова разрешение на прорыв. Уничтожив или бросив неисправную и оставшуюся без топлива технику, бойцы и командиры механизированного корпуса прорвались к своим. Справившись с кризисами на других участках и получив еще одну танковую дивизию из резерва, Вальтер Модель отбил новое наступление советской 20-й армии.

Во второй половине декабря боевые действия на периметре Ржевского выступа затихли. Операция «Марс» остановилась, чтобы стать самым секретным советским наступлением, о котором на долгие годы предпочли забыть. В качестве причин неудачи назывались увлечение сковывающими ударами, чрезмерный риск с наступлением механизированного корпуса М. Д. Соломатина с открытым флангом и другие. Также одной из причин неуспеха советского наступления под Ржевом стали просчеты разведки. Как сообщил немцам один из пленных офицеров, «он был изумлен появлением «надежных немецких резервов» в решающие моменты атаки». В отчете разведки Верховного главнокомандования вермахта отмечалось, что «на эти силы противник не рассчитывал. На картах, попавших к нам, никаких немецких резервов не отмечено». Потери участвовавших в операции «Марс» войск Западного и Калининского фронтов составили 216 тысяч человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести. Потери немецкой 9-й армии составили 53,5 тысячи убитыми, пропавшими без вести и ранеными.

По другую сторону фронта вслед за неудачей наступления последовали наказания. И. С. Конев был смещен с поста командующего Западным фронтом с формулировкой «как не справившийся с задачами руководства фронтом». Однако ему вскоре удалось вернуть доверие командования. Неудача наступлений трех армий Калининского фронта стала фатальной для карьеры командующего Калининским фронтом генерал-лейтенанта М. А. Пуркаева. Старый соратник Г. К. Жукова был отправлен на Дальний Восток. Отстраненному командующему 41-й армией генерал-майору Ф. Г. Тарасову была дана возможность себя реабилитировать: в феврале – марте 1943 г. он возглавлял 70-ю армию в наступлении К. К. Рокоссовского. Однако наступление было в целом неудачным, Тарасов вновь был смещен и погиб в Венгрии осенью 1944 г. в должности заместителя командующего 53-й армией. Управление 41-й армии было расформировано, и больше армии с таким номером в составе Красной армии до конца Великой Отечественной войны не появилось. Командующий 20-й армией Н. И. Кирюхин также был смещен со своего поста и закончил войну заместителем командующего 38-й армией на второстепенном направлении.

Операция «Марс», несомненно, была одной из неудачных операций Красной армии. Однако помимо замысла операции существует ее объективное значение. С этой точки зрения «Марс» позитивно сказался на общей стратегии советских войск. Во-первых, он сковал резервы немецкой группы армий «Центр», которые в случае затишья под Ржевом отправились бы под Сталинград. Последствия такой переброски могли быть самыми катастрофическими. Во-вторых, 9-й армии Вальтера Моделя были нанесены чувствительные потери. Советская артиллерия и танки методично выбивали самый ценный ресурс Третьего рейха – подготовленных солдат и офицеров.

Советское наступление под Великими Луками началось в 11 часов утра 24 ноября 1942 г. с разведки боем переднего края противника. С утра 25 ноября в наступление перешли главные силы 3-й ударной армии. Операция развивалась стремительно. Уже ровно в полдень 27 ноября командование немецкой 83-й пехотной дивизии сообщило в штаб корпуса, что Великие Луки окружены. В окружение попало 7,5 тысячи человек. Ультиматум с предложением сдаться немцами был отклонен, и Великие Луки стали своего рода маленьким Сталинградом. Окруженный гарнизон снабжался по воздуху с помощью самолетов и планеров, его пытались деблокировать ударами извне.

Важным преимуществом Красной армии стала поддержка авиации. Мощная 3-я воздушная армия, практически не участвовавшая в боях конца ноября – начала декабря, обрушилась на войска вермахта под Великими Луками. К 1 января большая часть города была в руках советских войск. Последним опорным пунктом немцев стала старая крепость. Решающую атаку на нее предварял удар авиации. Лучшие экипажи пикирующих бомбардировщиков Пе-2 с ювелирной точностью сбросили на крепость 250-килограммовые бомбы. После этого оглушенный гарнизон был атакован пехотой. Крепость была взята к 7 часам утра 16 января. По советским данным, в Великих Луках было взято 4 тысячи пленных немецких военнослужащих, включая 54 офицера.

После завершения 17 января 1943 г. боев за Великие Луки в распоряжении Красной армии оказался важный узел дорог. Его можно было использовать для обеспечения нависающих над флангом группы армий «Центр» войск. Уже 26 января генерал-фельдмаршал Гюнтер фон Клюге обратился к Гитлеру с предложением оставить Ржевский выступ, поскольку понесшие большие потери 4-я и 9-я армии могли быть окружены и повторить судьбу 6-й армии Фридриха Паулюса, погибшей в Сталинградском «котле». Фон Клюге поддержал начальник Генерального штаба генерал-полковник Курт Цейтцлер. Фюрер всегда отвергал мысль об отступлении, тем более когда речь шла о московском направлении. Решение было, наконец, принято 6 февраля, через несколько дней после разгрома 6-й армии в Сталинграде. Гитлер разрешил эвакуировать войска из Ржевского выступа и отвести 9-ю и часть 4-й армии на новые позиции для того, «чтобы избежать поражения и высвободить резервы». Опасения Клюге и Цейтцлера были небезосновательными. После разгрома армии Паулюса в Сталинграде у советского командования в распоряжении оказался свободным целый фронт, включавший несколько армий. Это был фронт победителей – Донской фронт К. К. Рокоссовского. 6 февраля командующим фронтами Западного направления была направлена директива Ставки Верховного главнокомандования о подготовке наступления «с целью <…> выхода в тыл ржевско-вяземско-брянской группировки противника».

Новую операцию даже обычно скупой на похвалы Рокоссовский назвал «красивой по замыслу». Его Донской фронт был переименован в Центральный и перебрасывался в район Курска. Задачей Рокоссовского стало наступление в обход Брянска в тыл группы армий «Центр» на Смоленск. Ему навстречу из района Великих Лук должен был наносить удар Калининский фронт. Замысел был смелым и амбициозным, но у Ставки были основания надеяться на успех. Теперь Красная армия обладала уже целыми танковыми армиями, прошедшими проверку боем под Сталинградом.

Постоянная угроза разгрома заставила штаб немецкой 9-й армии уже в течение нескольких месяцев работать над планом эвакуации из Ржевского выступа. Более того, первые шаги были сделаны еще до официального разрешения от фюрера. Операция получила кодовое наименование «Бюффель» («Bliffe»). 4 февраля был создан штаб, начавший строительство новой оборонительной линии в основании выступа. Задача отхода была непростой, поскольку надо было отвести более чем на 100 километров 325 тысяч офицеров, унтер-офицеров, солдат и 40 тысяч «хиви». Если бы новое наступление Красной армии началось в разгар отхода, то он мог бы обернуться катастрофой для немецких войск.

Переброска армий К. К. Рокоссовского из-под Сталинграда отставала от графика – железные дороги попросту не справлялись. Ни о каком переходе в наступление уже 15 февраля не могло быть и речи. Наступление началось только 25 февраля и только частью сил. Отход вермахта из самого Ржева немецким командованием был назначен на вечер 1 марта. Арьергарды немцев оставались в городе до 2 марта. Перед уходом они взорвали мост через Волгу. Взрыв переправы пожелал услышать сам Гитлер, который понимал значение проходившей через город железной дороги. Фюрер хотел быть уверен, что через Ржев не понесутся сразу же после отхода немецких войск советские эшелоны с танками, боеприпасами и горючим. По специальной телефонной линии до германского Верховного главнокомандующего донесся ужасающий грохот взлетевшего на воздух моста. Командир санитарного взвода советской 220-й дивизии 30-й армии М. Т. Бурлаков вспоминал: «Стояла какая-то странная тишина. Ни звука ни со стороны немцев, ни с нашей. Постепенно солдаты стали вылезать из траншей и щелей, таких смельчаков становилось все больше и больше. И тут я услышал крик: «Фриц удрал!»

Отход немецких войск постепенно охватывал весь Ржевский выступ. Дивизии 9-й армии отходили от рубежа к рубежу, на каждом из которых были заранее заготовлены снежные валы, ячейки, сложены снаряды и мины. При отходе войска вермахта уничтожали и взрывали все, до чего успевали дотянуться. Вязьму ее освободители нашли в «каменном прахе». Немцы успели разрушить все мосты и мостики, спилить телеграфные столбы, искорежить все стрелки на железнодорожных путях, подорвать семафоры. Оккупанты с истинно германской педантичностью аккуратно прострелили на нефтебазе все невывезенные баки и бочки для горючего.

Иногда из уст воевавших под Ржевом ветеранов вермахта можно услышать слова о том, что немецкие войска покинули этот город непобежденными. Однако так говорят только рядовые солдаты, не знавшие общей обстановки на Восточном фронте. С тем же успехом можно назвать добровольными действия человека, на которого наставили дуло пистолета. 9-я армия Вальтера Моделя отступила, чтобы не повторить трагическую судьбу разгромленной в Сталинграде 6-й армии Фридриха Паулюса.

«Ржевская мясорубка» стала одним из символов трудного для Красной армии 1942 г. Отрицательные оценки сражения за Ржев базируются на цифрах потерь. Действительно, с января 1942 г. по март 1943 г. безвозвратные потери советских войск под Ржевом составили более 390 тысяч человек. С учетом раненых цифра потерь достигает 1 миллиона 160 тысяч. Однако было бы ошибкой считать, что игра под Ржевом шла в одни ворота. Красная армия хотя и не добилась позитивного результата – разгрома немецкой 9-й армии Вальтера Моделя, – но нарушила множество планов германского командования. Ржевский выступ как губка впитывал ценные резервы немецких войск. Главным же результатом пятнадцати месяцев боев стали чувствительные удары по противнику. Наступления Красной армии раз за разом выбивали самый ценный ресурс Третьего рейха – солдат и офицеров вермахта и войск СС. 3 апреля 1943 г. Модель получил из рук Гитлера Мечи к Рыцарскому кресту. Однако через две недели на него словно бы вылили ушат холодной воды. По плану фюрера 9-й армии предстояло участвовать в наступательной операции под кодовым названием «Цитадель». Модель уже не питал особых иллюзий относительно перспектив этого наступления. В его распоряжении была номинально многочисленная армия, состоящая, однако, из выжатых как лимон соединений.

Летом 1941 г. Красная армия терпела поражения на земле и в воздухе. Однако было направление, где Вооруженные силы СССР чувствовали себя относительно уверенно. Советский флот на Черном море к началу Великой Отечественной войны насчитывал один линкор старой постройки, 2 новых и 3 старых крейсера, 3 лидера, 5 старых и 8 новых эсминцев, 44 подводные лодки и не имел равноценного противника. Командовал Черноморским флотом сорокадвухлетний вице-адмирал Ф. С. Октябрьский. В первое лето войны советским командованием было отдано немало приказов не сдавать те или иные города или рубежи, которые так и остались на бумаге. Однако директиву Сталина «Одессу не сдавать и оборонять до последней возможности, привлекая к делу Черноморский флот» Красная армия выполнила. Решающую роль в этом сыграла Приморская армия под командованием генерал-лейтенанта Г. П. Сафронова и сменившего его на этом посту 20 августа генерал-майора И. Е. Петрова.

На Одессу наступали румынские войска из состава 4-й армии генерала Константина Константинеску. Зная, что у Одессы нет фортификационных сооружений, румыны рассчитывали легко взять город. Однако за короткий срок бойцы Красной армии с помощью одесситов выстроили несколько рубежей обороны общей протяженностью около 250 километров. Захватить город с ходу враг не смог, но к 13 августа блокировал его с суши, полностью отрезав от Большой земли. Снабжение осажденного города легло на Черноморский флот, который успешно справлялся с этой задачей. Четыре советских дивизии сдерживали натиск 14 дивизий и 2 бригад противника. В сентябре враг ввел в бой уже 17 дивизий и 2 бригады. Общее соотношение в живой силе в среднем составляло примерно 1 к 7 в пользу немецко-румынских войск. В советских частях имелось всего 303 орудия, 2 действующих танка и 19 исправных самолетов. Несмотря на то что у защитников Одессы практически не было бронетехники, попытки немецких и румынских войск захватить город были отбиты. Боец истребительного батальона Ворошиловского района Одессы О. А. Киселевич вспоминал: «Большинство не умело даже нормально стрелять из винтовки… Нас переодели в красноармейскую форму, выдали винтовки-«трехлинейки», каски, сухой паек, фляги, саперные лопатки и маршем отправили на передовую. Ночью пришли куда-то, получили приказ окопаться, а утром услышали свист мин: начался минометный и артиллерийский обстрел. Румыны пошли в атаку, мы стреляли по ним, румыны отходили назад. Так прошли первые два дня на передовой. Через день патроны оказались на исходе, нас никто ничем не снабжал, будто нас просто забыли. И снова румыны полезли в атаку, отбивать которую было фактически нечем, но, на наше счастье, сзади нас поддержали своим огнем 45-мм орудия».

Тем не менее в румынской 1-я танковой дивизии из 105 легких танков Skoda R-2 первоначального состава к 20 августа в строю оставалось всего 20 этих бронемашин. В конце сентября Приморская армия готовилась к зимним боям, укрепляла оборонительные рубежи. Однако 30 сентября из Ставки Верховного главнокомандования поступила директива: «Храбро и честно выполнившим свою задачу бойцам и командирам <…> в кратчайший срок эвакуировать войска Одесского оборонительного района на Крымский полуостров». Причиной этого неожиданного приказа послужили события, развернувшиеся в Крыму.

Поначалу Крымский полуостров никак не фигурировал в плане агрессии против Советского Союза «Барбаросса». Однако активность ВВС Красной армии, наносивших регулярные удары по нефтепромыслам в Румынии, вскоре заставила немецкое командование обратить на Крым самое пристальное внимание. 23 июля 1941 г. в дополнении к директиве Верховного главнокомандования вермахта № 33 Гитлер указывал, что «первоочередной задачей <…> является овладение Украиной, Крымом». В дополнении к директиве № 34 от 12 августа того же года он высказался более определенно: «Овладеть Крымом, который, будучи авиабазой противника, представляет собой большую угрозу румынским нефтяным районам». Советские летчики внесли свой вклад в срыв операции «Барбаросса», заставив фюрера перенацелить часть сил группы армий «Юг» на Крым.

30—31 августа 11-й армией Шоберта был захвачен плацдарм на Днепре у Берислава (Каховки). В начале сентября плацдарм был расширен, и с него развилось наступление немцев в направлении Крыма. Поворот основных сил немцев в Крым создал благоприятную обстановку для нанесения контрудара во фланг. В связи с этим в штабе Южного фронта сложился замысел ликвидации прорвавшейся с Каховского плацдарма немецкой группировки под Мелитополем.

19 сентября замысел наступательной операции 18-й и 9-й армий был проработан в деталях и передан на утверждение в Ставку. Не дожидаясь ответа, командование фронта 20 сентября поставило войскам этих армий наступательные задачи. Начало намечалось на 23 сентября. Однако на фоне катастрофы под Киевом командование не поддержало эту инициативу.

Тем не менее операция, которая не была одобрена, состоялась! Немцы назвали ее «наступление у противотанкового рва у Тимошевки». Видимо, это циклопическое сооружение от Днепра до Азовского моря произвело неизгладимое впечатление на всех, кто его видел. Однако ров так никогда и не был использован по назначению – в немецких и румынских дивизиях, действовавших на этом направлении, не было ни одного танка.

18-я армия наступала параллельно течению Днепра при поддержке танков и артиллерии. В первый же день ей удалось продвинуться на 10 км, 4-я румынская горно-стрелковая бригада была разбита, потеряв основную массу артиллерии. Наступление было остановлено только в районе населенного пункта Большая Белозерка, где находившийся на отдыхе 13-й горно-егерский полк собрал отходившие в беспорядке румынские части вокруг себя. 9-я армия нащупала стык между 170-й и 72-й пехотными дивизиями и стала пробиваться на Елизаветовку, продвинувшись на 10 километров и обойдя фланг 170-й пехотной дивизии.

Немецкому командованию пришлось развернуть 49-й горный корпус, направлявшийся в Крым, для парирования удара. Тем не менее 26 сентября были взломаны укрепления на Перекопе. В 1940 г. немцы провели успешную десантную операцию по захвату острова Крит, которая была широко разрекламирована немецкой пропагандой. Советское командование, опасаясь повторения такого же сценария в Крыму, распылило значительную часть войск по полуострову, что позволило немцам прорвать оборону на Перекопе и выйти к Ишуньским позициям. Прорыв через них открывал путь в глубь Крымского полуострова: к Симферополю, Керчи, Феодосии и главной базе Черноморского флота – Севастополю.

Единственным резервом командования Красной армии в этом секторе советско-германского фронта была осажденная в Одессе Приморская армия, имевшая около 40 обычных танков (БТ, Т-37 А, Т-38) и эрзац-танки СТЗ-НАТИ. Эвакуация армии была тщательно продумана и подготовлена. Благодаря артиллерийской поддержке кораблей Черноморского флота первой из Одессы была вывезена артиллерия частей и соединений армии. В ночь на 16 октября войска покинули позиции и, прикрываясь арьергардами, отошли в порт и погрузились на корабли. Часть арьергардов состояла из местных отрядов, которые растворялись среди населения. С 1 по 16 октября 1941 г. на судах и кораблях из Одессы в Крым было эвакуировано 86 тысяч военнослужащих, 15 тысяч человек гражданского населения, 462 орудия, 50 танков и бронемашин, 25 тысяч тонн грузов.

Наступление 9-й и 18-й армий под Мелитополем стало для Севастополя спасением, дав возможность провести эвакуацию Приморской армии из Одессы и перевести бои вокруг города в фазу затяжной позиционной войны. Описывая события у «противотанкового рва», историограф корпуса Ганс Штеец употребляет слово «кровопускание» («Aderlaß»). Батальоны 1-й горно-стрелковой дивизии поредели до 200–300 «штыков». Советская сторона выявила слабое место на растянутом фронте немецких соединений и решилась нанести по нему удар. На этот раз он достиг прорыва фронта и выхода советских соединений на оперативный простор. Однако в начале октября обе армии попали в окружение и были частично разбиты.

В далекой перспективе Мелитопольская операция стала репетицией Сталинграда. В силу того что наступление было прервано, немцы не успели или не захотели сделать вывод о реальной цене румынской армии. Это пришлось сделать уже после войны: «Румынский солдат был смел, но тем не менее его образование и вооружение были недостаточны. Предложенная ему противотанковая оборона была недостаточна и устарела. При появлении русских танков уже нельзя было считаться с одной выдержкой румынского подразделения <…> Унтер-офицерский корпус и среднее руководство не соответствовали требованиям современной борьбы. Это было следствием отсутствия основательной боевой подготовки, необходимого опыта и обучения в сражении. Выводов из этого сделано не было. Румынские подразделения назначались далее согласно немецким принципам (имеется в виду постановка задач румынским соединениям. – Прим. авт.). Катастрофа Донского фронта в 1942–1943 гг. была неизбежным следствием этого».

Колонна тылов немецких частей, наступавших на Севастополь, остановилась в лощине у Бахчисарая. Немцы чувствовали себя в безопасности, ведь фронт был уже довольно далеко. Поэтому пронзительный рев падающих снарядов, первые же из которых разорвались в гуще повозок и грузовиков, застал их врасплох. Ярким пламенем вспыхнули цистерны с горючим, в фонтане огня запылали грузовики с боеприпасами. Это был сокрушительный удар 305-миллиметровых орудий 30-й батареи береговой обороны Севастополя под командованием потомка обрусевших немцев капитана Г. А. Александера. Хотя стрельба велась на предельной дистанции, залпы были удивительно точными. 30-я батарея была одной из двух башенных батарей, защищавших главную базу Черноморского флота. Каждая из них состояла из пары башен с двумя 305-миллиметровыми орудиями, которые могли выстреливать 470-килограммовые снаряды на дальность до 28 километров. Строительство батарей было начато еще до Первой мировой войны, но закончилось только в 1930-х гг. Позднее обстрелы дороги, ведущей к Севастополю, береговыми батареями стали для солдат вермахта обыденностью. Немецкий противотанкист Готтлиб Бидерман вспоминал: «Можно было с уверенностью ожидать, что проходящие машины привлекут внимание вражеской артиллерии, стрелявшей с большого расстояния из северного сектора крепости Севастополь. Тяжелые 305-миллиметровые снаряды, посылавшиеся из бронированных башен форта, именуемого «Максим Горький I», оставляли на дороге внушительные воронки».

Приморская армия, эвакуированная из Одессы, опоздала к боям за Ишуньские позиции. Войскам Эриха фон Манштейна удалось прорваться в Крым, выйти на шоссе, ведущее к Севастополю. Соединениям Приморской армии пришлось отходить к горам Яйла на юге полуострова и далее вдоль моря по Ялтинскому шоссе в Севастополь. Город оборонялся небольшим гарнизоном, и немецкая 11-я армия могла бы с ходу его захватить. Однако этого не произошло. Мужество бойцов советских арьергардов и огонь 30-й батареи задержали наступление вермахта, позволив к 9 ноября Приморской армии занять оборону вокруг города. Попытка захвата немцами Севастополя кавалерийским наскоком провалилась. 4 ноября был образован Севастопольский оборонительный район, который сначала возглавил командующий Приморской армией генерал-майор И. Е. Петров. С 7 ноября командующим стал вице-адмирал Ф. С. Октябрьский. Для удобства управления войсками оборонительный район был разделен на четыре сектора, каждый из которых возглавили опытные командиры дивизий. Первый сектор прикрывал Балаклавское (Приморское) направление, второй – шоссе Ялта – Севастополь, третий – центрально-восточное направление, четвертый – направление Бахчисарай – Севастополь.

В разгар немецкого наступления на Севастополь из города эвакуировали мирное население. Одним из задействованных для этого кораблей был теплоход «Армения». Погрузка шла в беспорядке, пассажиры даже не были переписаны по именам. 6 ноября в 17.00 «Армения» вышла из Севастополя, зашла в Ялту и уже утром 7 ноября отправилась к побережью Кавказа. В 11 часов 29 минут «Армения» была атакована немецким самолетом-торпедоносцем и затонула в течение четырех минут. Спасти удалось только восемь человек из 3–4,5 тысячи пассажиров теплохода. Это была крупнейшая катастрофа советского флота во Второй мировой войне.

28 ноября 1941 г. Франц Гальдер записал в своем дневнике: «Штурм Севастополя намечен на 8.12 (продолжительность штурма 4–5 дней)». По первоначальному плану фон Манштейна решительное наступление на Севастополь должно было начаться именно в этот день. Но хлынули дожди, которые сильно замедлили подготовку к наступлению. Дата начала операции смещалась немецким командованием несколько раз. Неизменным оставалось лишь главное направление удара – Северная бухта. Ялтинское шоссе, идущее от Балаклавы на Севастополь, на первый взгляд давало больше преимуществ штурмующему, поскольку по обе стороны от него была удобная для использования танков равнинная местность. Поэтому командующий Приморской армией генерал-майор И. Е. Петров наибольшее внимание уделил именно второму сектору обороны Севастополя, прикрывавшему Ялтинское шоссе. Однако фон Манштейн исходил из других соображений. Выход к Северной бухте означал прекращение работы севастопольского порта, через который снабжалась Приморская армия, что стало бы смертельным ударом по обороне Севастополя.

10 декабря вице-адмирал Ф. С. Октябрьский с оперативной группой штаба Черноморского флота прибыл в Новороссийск. Перед отъездом он намекнул оставшимся, что вскоре немцы будут отброшены от Севастополя, а возможно, не за горами и освобождение всего Крыма. Октябьский не лукавил – немецкому штурму действительно был противопоставлен амбициозный план десантной операции в Крыму. Замысел крупного морского десанта созрел у советского командования в первых числах декабря 1941 г., а уже 13 декабря его цели, задачи и наряд сил были сформулированы в директиве Закавказского фронта. К 19 декабря все части должны были быть готовы к броску в Крым. Десантироваться предполагалось в двух местах – в Керчи и Феодосии. Первый эшелон десанта должны были высаживать боевые корабли Черноморского флота. Для высадки выделялась элитная 79-я стрелковая бригада, имевшая в своем составе много моряков. Последующие эшелоны десанта предполагалось высаживать с транспортов в порту. Для этого были выделены две обычные стрелковые дивизии. Однако немецкий штурм Севастополя, который начался 17 декабря 1941 г., за два дня до предполагаемой готовности к высадке советского морского десанта спутал все планы. Неверное определение направления главного удара немцев сразу же привело к кризису в обороне. Телеграмма в Ставку Верховного главнокомандования из Севастополя была предельно откровенной: «Дальнейшее продолжение атак в том же темпе – гарнизон Севастополя продержится не более трех дней».

Критическая ситуация заставила советское командование принимать срочные меры для спасения Приморской армии. 79-я стрелковая бригада была спешно погружена на боевые корабли, и 20 декабря отряд крейсеров и эсминцев во главе с вице-адмиралом Ф. С. Октябрьским отправился в Севастополь. В городе бригада была практически сразу же брошена в бой. На следующий день за ней на транспортах последовала одна из двух выделенных для десанта стрелковых дивизий. 22 декабря Черноморский флот вступил в бой за Севастополь. Сменяя друг друга, корабли вели огонь почти сутки. Наступление было остановлено перед фортом «Сталин». За этим громким названием скрывалась 365-я зенитная батарея 76,2-миллиметровых орудий. Ее орудийные площадки действительно были бетонированными, но на этом сходство с фортами заканчивалось. Немцы вообще присвоили оборонительным сооружениям в Севастополе громкие имена: «ГПУ», «ЧеКа», «Сибирь», «Максим Горький», «Молотов», «Сталин». Иногда такие имена получали укрепления времен Крымской войны 1853–1856 гг. В случае с фортом «Сталин» дело было не в самой батарее, а в высоте, на которой та располагалась. Как писал Эрих фон Манштейн, она была «господствующим над бухтой Северной наблюдательным пунктом для нашей артиллерии». Морской пехотинец Г. Е. Замиховский вспоминал о тех боях: «Для спасения батареи был сформирован сводный отряд моряков-добровольцев, в который попал и я. Два дня мы бились с немецкой пехотой на подступах к батарее. Рукопашный бой в заграждениях из колючей проволоки… Жарко там было, большинство из нашего отряда погибло… Мне там штыком плечо пропороли, но в санбат я не пошел. Кто из нас живым остался, вечером 31 декабря вернулись по своим частям. Медаль «За отвагу» дали за восемь лично убитых мною немцев, включая офицера, пистолет «Парабеллум» которого я забрал в качестве трофея».

Экстренные меры, предпринятые советским командованием, сорвали план взятия Севастополя за 4–5 дней, но обстановка оставалась критической. Немецкие войска могли пробиться к Северной бухте и взять под обстрел причалы, где разгружались боеприпасы и прибывшее пополнение. Поэтому советское командование не отказалось от проведения десантной операции в Керчи и Феодосии. 26 декабря в Керчи высадились передовые отряды десантников. Артиллерист Герой Советского Союза М. Ф. Борисов вспоминал: «Как же меня укачало! Вылез на палубу, прислонился к мачте. Травил по-страшному. Тут налетели немецкие самолеты. Один сейнер ушел под воду, второй. Всего девять сейнеров потопили. Я стоял и молил, чтобы бомба попала в мой, чтобы не мучиться, потому что казалось – страшнее морской болезни ничего в жизни нет». Десантникам удалось закрепиться на небольших плацдармах, но продвинуться в глубь полуострова они не смогли. Вся десантная операция оказалась поставлена под удар, а защитники Севастополя уже держались из последних сил.

Чтобы выйти к Феодосии в темноте декабрьской ночи, моряки-черноморцы придумали простое, но оригинальное решение. За день до операции в район Феодосии вышла подводная лодка «Щука» и в светлое время точно определила свои координаты. После этого с нее были спущены в точно определенных местах и зажжены два навигационных буя – красный и белый. С наступлением темноты был зажжен прожектор. Одновременно один из «малых охотников» проскользнул в бухту и высадил штурмовой отряд, который захватил маяк и зажег его. Корабли с десантом теперь могли свободно ориентироваться в порту. Оставалось преодолеть боновое заграждение, преграждавшее путь в гавань. За несколько дней до высадки заграждение было разведано с подводной лодки. Тогда боны были наглухо закрыты. И тут десантная операция была поставлена на грань провала. Трусость одного командира едва не стала причиной трагедии. Для подрыва заграждения был выделен «малый охотник», который должен был подойти к ним в 4.00 29 декабря. Однако командир катера старший лейтенант В. И. Гайдай струсил и подошел к бонам только в 6.00, а затем самовольно ушел из Феодосии в Новороссийск. Позднее он был предан суду Военного трибунала и приговорен к расстрелу. Второй ворвавшийся в гавань катер прочесал пулеметным огнем все причалы и с внутренней стороны подошел к боновому заграждению, перегораживавшему вход в бухту. По неизвестной причине, возможно, ввиду простого разгильдяйства со стороны немцев, оно оказалось открытым. С катера тотчас же были выпущены две белых ракеты, что означало «проход свободен». Катер встал в воротах и включил прожектор, подсвечивая путь главным силам десанта. Вместо обстрелянных моряков из 79-й бригады в первой волне десанта высаживались недавно сформированные в Закавказье из местного населения части. Как было деликатно отмечено в одном из отчетов: «Ни разу не бывшие в боях и никогда не видевшие кораблей». Для них ночная высадка под огнем была самым настоящим шоком.

Высадка в Феодосии стала шоком и для немецких войск. Командир ответственного за Керченский полуостров 42-го корпуса (XXXXII. Armeekorps) генерал-лейтенант граф Ганс фон Шпонек отдал приказ к отступлению. Манштейн был резко против такого решения, но изменить уже ничего не мог. Керченский полуостров был стремительно оставлен немцами, а фон Шпонек немедленно отстранен от командования корпусом и арестован. Военный трибунал под председательством Геринга приговорил его к смертной казни, которую Гитлер заменил шестью годами заключения в крепости. Позднее, после неудачного покушения на фюрера в июле 1944 г., фон Шпонек был расстрелян по приказу Гиммлера. Десант произвел на немцев именно то воздействие, которое ожидалось советским командованием. Немецкие войска были вынуждены остановить штурм Севастополя. Более того, им пришлось отступить от города и оставить захваченные позиции. Позднее Эрих фон Манштейн писал: «Было совершенно ясно, что необходимо срочно перебросить силы из-под Севастополя на угрожаемые участки. Всякое промедление было пагубно».

Снятыми из-под Севастополя дивизиями немецкая 11-я армия в январе 1942 г. нанесла ответный удар и отбила Феодосию. Красной армией был потерян крупный порт, жизненно необходимый для снабжения войск в Крыму. Части Крымского фронта под командованием генерал-лейтенанта Д. Т. Козлова были оттеснены на узкий Акмонайский перешеек. После потери Феодосии Ставка Верховного главнокомандования прислала в Крым своего представителя – армейского комиссара 1 ранга, начальника Главного политического управления Красной армии Л. З. Мехлиса. Обычно представителями Ставки на фронтах назначали опытных военачальников, таких как Г. К. Жуков или А. М. Василевский. Мехлис же был фактически партийным чиновником, пользовавшимся особым доверием Сталина, человеком энергичным, но слабо разбиравшимся в военных вопросах. Если генерал-майор И. Е. Петров и вице-адмирал Ф. С. Октябрьский отлично сработались еще в Одессе, то Мехлис и командующий Крымским фронтом Козлов не сдружились с самого начала. Из-за этого в первую очередь страдали интересы дела. В одной из телеграмм Сталину Мехлис назвал генерал-лейтенанта Козлова «обожравшимся барином из мужиков» и просил Верховного главнокомандующего прислать на замену ему, к примеру, Рокоссовского.

17 апреля 1942 г. был потоплен транспорт «Сванетия». Это был очередной удар по невосполняемому ресурсу советского флота на Черном море – транспортным кораблям. В 1941 г. немцами было потоплено 23 и повреждено 26 судов общим тоннажем более 500 тысяч тонн. В 42-м эффективность ударов Люфтваффе росла с пугающей быстротой. От атак одиночными самолетами немцы перешли к атакам группами, с разных направлений. Немецких пилотов-бомбардировщиков обучал Вернер Баумбах – признанный специалист по ударам по кораблям, отличившийся в атаках на транспорты союзников на Западе. Также на Черное море была переброшена группа 1-й учебной эскадры, в 1941 г. действовавшая на Средиземном море. Истребителей с радиусом действия, достаточным для прикрытия с воздуха кораблей на пути в Севастополь, у Красной армии в тот момент не было. Все это вместе не замедлило сказаться на ходе боевых действий. Вице-адмирал Ф. С. Октябрьский с тревогой докладывал, что «из 43 200 тонн на 1 февраля <…> на 1 апреля оставалось в эксплуатации шестнадцать судов общей грузоподъемностью в 27 400 тонн». То есть за два месяца немецкие самолеты атаками в море и портах уничтожили 36 % транспортного тоннажа, снабжавшего Крымский фронт и Севастополь.

В 1942 г. Гитлер запланировал поход на Кавказ за нефтью. Однако начинать наступление, имея на фланге войска противника, способные ударить в тыл рвущейся к нефти группировке, было слишком опасно. Поэтому еще в феврале 42-го германское Верховное командование указывало, что «ближайшая задача группы армий («Юг». – Прим. авт.) – возможно быстрое возвращение Керченского полуострова и овладение Севастополем с тем, чтобы высвободить силы для дальнейшего наступления». Таким образом, фон Манштейну была поручена сложная задача уничтожения советских войск в Крыму. В свое распоряжение он получил два инструмента «блицкрига» – танки и пикирующие бомбардировщики. Ему передали свежую 22-ю танковую дивизию. Еще одним средством взлома советской обороны должна была стать авиация. Начальник Генерального штаба германской армии Франц Гальдер записал в своем дневнике: «Крым, Керчь – сосредоточение основных сил авиации». В Крым с московского направления был переброшен 8-й авиакорпус барона Вольфрама фон Рихтгоффена – признанного специалиста по авиационной поддержке войск на поле боя. Операция получила кодовое наименование «Охота на дроф» («Trappenjagd») и должна была начаться 5 мая.

Красноармейцы устало ковыряли лопатами неподатливую Крымскую землю. Это происходило далеко от передовой, солдаты работали в полный рост. В ходе подготовки нового наступления, которое было назначено на 20–25 мая, с первой линии были сняты дивизии для пополнения и отдыха. Командующий 44-й армией приказал выведенным в тыл частям на всякий случай готовить оборону в месте расположения. Увидев вгрызающихся в землю лопатами пехотинцев, командующий Крымским фронтом генерал-лейтенант Д. Т. Козлов приказал немедленно прекратить все работы. Он сказал: «Дайте людям отдых, и пусть они готовятся к наступлению». Неудачи предыдущих наступлений не обескуражили Козлова, а тем более неутомимого Л. З. Мехлиса. Принятые командармом меры были осмеяны начальником Главного политуправления Красной армии как проявление трусости перед немцами и преувеличение опасности наступления вермахта. Между тем из-за задержки с сосредоточением авиации начало немецкой наступательной операции «Охота на дроф» было отложено Эрихом фон Манштейном с 5 на 8 мая. Тем временем на советскую сторону перелетел не желавший воевать хорватский летчик, который сообщил, что наступление немцев начнется 10–15 мая. Однако это предупреждение уже ничего не могло изменить. Красная армия ждала удара немцев вдоль дороги Владиславовка – Керчь. Здесь занимала позиции сильная 51-я армия, оборону которой были готовы поддержать 40 % всех танковых частей фронта. В том числе 80 % имевшихся в Крыму тяжелых танков КВ и средних Т-34—76, готовых встретить противника опустошительным огнем из засад. Удар же вдоль берега Черного моря, где занимала оборону потрепанная в боях 63-я стрелковая дивизия, советское командование считало наименее вероятным.

Вынырнувшие из предрассветного тумана шлюпки с немецкими пехотинцами одна за другой приставали к берегу. Высаживающихся из них солдат встречали огнем в буквальном смысле этого слова – по вражескому десанту били из огнеметов. Но когда огнесмесь у красноармейцев закончилась, немцам удалось закрепиться. В то время как шлюпочный десант атаковал побережье, на всем фронте гремела немецкая артиллерийская подготовка. Позиции всех трех армий Крымского фронта были защищены минными полями. На Приморском участке вражеская артиллерия била по ним, подрывая мины и освобождая путь атакующей пехоте и штурмовым орудиям. Советские траншеи и позиции артиллерии подверглись мощным ударам с воздуха. С тыла позиции обороны Красной армии были охвачены высадившимся на шлюпках десантом. Одной из ошибок в построении советской обороны было расположение противотанковой артиллерии в линию, без опорных пунктов. Ударному кулаку фон Манштейна удалось быстро прорвать первую полосу обороны 63-й дивизии и выйти ко второй. Еще одной ошибкой в обороне было малое расстояние от первой до второй полосы обороны. Поэтому немецкая артиллерия могла бить по ней, не меняя позиций. Здесь все повторилось по той же схеме: подрыв минного поля градом снарядов, удар авиации, атака пехоты и штурмовых орудий.

Отсутствие у советского командования четкого плана обороны привело к тому, что немцы, почти не встречая сопротивления, продвигались все дальше на восток. Войска в тылу были, но у них не было подготовленных позиций. Из-за того что когда-то командующий Крымским фронтом Д. Т. Козлов пожалел махавших лопатами бойцов, они оказались беззащитными в голой степи под атаками противника. В частях Красной армии, словно эпидемия, начали распространяться хаос и паника. В очередной оперативной сводке прозвучали страшные слова: «Не проявив должной стойкости, начали самовольный отход с занимаемых позиций». Утром второго дня наступления немцами была введена в бой 22-я танковая дивизия. Фон Манштейн повторял в уменьшенном масштабе «удар серпом» – свой эффективный план разгрома Франции в 1940 г. После прорыва в глубь советской обороны танки 22-й дивизии повернули в сторону Азовского моря, в тыл главным силам Крымского фронта. Казалось, что финал битвы за Крым наступит буквально через несколько часов. Однако днем 9 мая на склонах кургана Сюрук-Оба разгорелся бой между немецкими «панцерами» и советскими тяжелыми танками КВ. «Блицкриг» фон Манштейна на какое-то время остановился, быстрого прорыва и окружения двух советских армий пока не получалось. Поздно ночью состоялись переговоры Мехлиса и Козлова со Сталиным. Был согласован отвод войск фронта на Турецкий вал – естественный рубеж обороны посередине Керченского полуострова. Верховный главнокомандующий завершил переговоры с руководителями обороны Крыма словами: «Если сумеете и успеете задержать противника перед Турецким валом, мы будем считать это достижением». Сталин уже не верил в возможность восстановления фронта в Крыму, речь шла лишь об организованном отходе частей Красной армии.

Под прикрытием танков 47-я и 51-я армии Крымского фронта отходили по узкой полоске берега Азовского моря. Теперь у них была четкая цель – занять Турецкий вал. Стремительно наступающие немецкие войска упредили главные силы фронта в выходе к Турецкому валу. Однако вал был занят спешно собранными частями, в числе которых были даже курсанты, учившиеся на стрелков бомбардировщиков. Один из них вспоминал: «Стрелки мы были хорошие, положив гитлеровцев в 100–150 м от нашего рубежа, расстреливали на выбор. Но вот подошли танки <…> мы начали нести потери». Там, где не помогла грубая сила, немцы пошли на хитрость. Они пристроились в хвост одной из отходивших колонн и под прикрытием пыли от автомашин смогли приблизиться к валу. В итоге внезапной атакой им удалось прорвать оборону в центре Турецкого вала. В ночь на 14 мая войска Крымского фронта получили приказ отходить на последний рубеж обороны – Керченский обвод. Отходящие колонны в открытой степи были легкой жертвой. Под бомбами 8-го авиакорпуса барона фон Рихтгоффена они теряли людей и технику. Боец 380-го отдельного зенитного артиллерийского дивизиона М. Я. Бердачев вспоминал: «На рассвете мы поднялись на гребень горы, вниз посмотрели, и нам стал жутко: внизу, в направлении на Керчь, шло «целое море» отступающих. Как будто гигантский муравейник пришел в движение на восток. Распался фронт, все отступающие части перемешались». В этот же день армейский комиссар 1 ранга Л. З. Мехлис ответил на телеграмму Сталина с приказом начать эвакуацию: «Мы опозорили страну и должны быть прокляты. Будем биться до последнего. Авиация врага решила исход боя». В последние дни керченской драмы главный политрук Красной армии, казалось, искал смерти. Мехлис фанатично рвался вперед, под огнем противника метался на своем «газике», пытаясь остановить отходящие войска.

Поначалу немцев даже удалось удержать на подступах к Керчи. В бой были брошены танки, в том числе несколько огнеметных модификаций легкого Т-26 – ОТ-133. С моря вели огонь корабли Черноморского флота. Утром 15 мая последовал приказ Ставки Верховного главнокомандования: «Керчь не сдавать, а организовать оборону по типу Севастополя». Однако сохранить Керчь в качестве плацдарма в Крыму к тому времени уже было практически нереально. В отличие от Севастополя, в Керчи не имелось мощной береговой артиллерии. Уже 16 мая в городе завязались уличные бои. Остатки Крымского фронта отходили к Еникале, на восточную оконечность Керченского полуострова. Теперь можно было лишь спасти разбитые части, эвакуировать их в Тамань. Предвестником эвакуации стал чудовищной силы взрыв складов боеприпасов в ночь на 16 мая. Один из свидетелей тех событий вспоминал: «Наши руки, лица, одежда, белые дома, машины и даже деревья и цветы в садах стали черными от сгоревшего пороха и взрывчатки». Эвакуация остатков войск Крымского фронта с Керченского полуострова на Таманский продолжалась с 15 по 20 мая.

В район Керчи с ближайших баз и портов собрали баржи, сейнеры, тральщики, боты, баркасы и буксиры, торпедные и сторожевые катера. Их иронически называли «тюлькин флот». М. Я. Бердачев вспоминал: «Когда мы оказались у керченских причалов, то от всего увиденного жить не хотелось. Тысячные массы людей плотной «стеной» стояли у причалов, никакого порядка не было, никакой организованной эвакуации. Наше положение было безвыходным. Причалы рушились под массой людей, и когда ночью к берегу стали подходить катера с Тамани, то началась дикая свалка, дошло до того, что обезумевшие и желающие спастись во что бы то ни стало люди стреляли друг в друга, чтобы попасть первыми на катера. Тогда моряки отошли от берега и стали брать людей только с воды, подходя к берегу кормой на малых оборотах. В воздухе непрерывно висела немецкая авиация, нас бомбили и днем и ночью, а волнами к берегу прибивало сотни трупов. Люди стояли по горло в воде. В первую ночь мне так и не удалось попасть на катер. Утром раздались призывы командиров: «Все вперед! Отгоним немцев! Иначе – всем каюк!» Мы собрались на берегу, сбились стихийно в какие-то отрядики под командованием отчаянных лейтенантов. Командиров званием выше лейтенантского я на берегу просто не видел в эти дни. И так три дня подряд – целый день мы держим линию обороны, с упорством смертников ходим в атаки, бросаемся в штыки, а ночью те, кто еще жив, спускались к морю и снова, стоя по горло в воде, надеялись и ждали, что попадут на катера, что их заберут. Кто-то пытался отчалить от берега на самодельных плотах, на надутых автомобильных камерах, но там такое течение в проливе, что те, кто знал Керченский пролив, сразу нам сказали, что это самоубийство. Немцы непрерывно долбили по кромке берега из артиллерии и минометов, били по небольшому клочку земли, на котором собрались многие тысячи отступивших от линии передовой бойцов и командиров (и еще надо учесть, что, кроме них, там же находились тысячи раненых из госпиталей), а налеты пикировщиков стали для нас просто кошмаром, от каждой взорвавшейся немецкой бомбы на земле оставались кучи мяса. Весь берег представлял из себя сплошные завалы из разбитой техники и трупов красноармейцев. Только на третью ночь, во время бомбежки, мне удалось сесть на какой-то небольшой сейнер, который от перегруза осел в воду почти по борт, но каждый, кто смог попасть на палубу, помогал другим товарищам подняться из воды на суденышко». И тем не менее спасти удалось многих – более 140 тысяч человек. На кораблях переправились 120 тысяч, кто-то преодолевал пролив вплавь. Потери Крымского фронта убитыми, пропавшими без вести и попавшими в плен составили около 150 тысяч человек.

В субботу 6 июня немецкие тяжелые снаряды вновь, словно гигантским молотом, били по советским позициям под Севастополем. Артиллерийская подготовка перед штурмом шла уже пятый день. Один из снарядов с чудовищным грохотом проломил бронированную крышу одной из двух башен батареи № 30 и повредил орудие. Башня была введена в строй уже на следующее утро, но могла вести огонь только одним стволом. Еще один снаряд не разорвался, и советские специалисты смогли его изучить. Это был двухметровый стальной монстр невиданного калибра – 615 мм. Артиллеристы лишь немного ошиблись: снаряд имел калибр 600 мм и был выпущен одним из двух орудий, известных как «Устройство Карл» («Karl-Geraet»), которые уже расстреляли 18 снарядов со 2 по 6 июня. Днем ранее по Севастополю сделала первый выстрел гигантская 800-миллиметровая пушка «Дора».

Всего в распоряжении 11-й армии Эриха фон Манштейна на тот момент находилось 785 немецких и 112 румынских орудий всех калибров. Основная масса артиллерии сосредотачивалась в группировке, нацеленной на Северную бухту. Фон Манштейн планировал повторить декабрьский штурм, на этот раз большими силами. Вспомогательный удар наносился вдоль Ялтинского шоссе. Операция получила кодовое наименование «Лов осетра» («Störfang»). Если обычно немецкие операции опирались на маневр, то штурм Севастополя должен был опираться на огневую мощь. Несмотря на внушительное число стволов, немецкая артиллерийская группировка не давала гарантии успеха штурма. Артиллерия большого калибра имела ограниченный запас снарядов и недостаточный ресурс стволов для длительного штурма. Более надежной опорой немецких войск была полевая артиллерия, но запаса снарядов для полевых гаубиц у Манштейна было примерно на две недели интенсивной стрельбы. Еще до начала штурма, со 2 по 6 июня, 11-й армией было расстреляно 42 тысячи выстрелов, или 2,5 тысячи тонн боеприпасов, что составляло 9 % от числа имевшихся запасов.

Командующий Приморской армией генерал-майор И. Е. Петров учел опыт декабрьского штурма Севастополя, когда замысел немцев был раскрыт. Система обороны города состояла из четырех секторов. Третий и четвертый секторы на подступах к Северной бухте в июне 1942 г. были самыми сильными. Кроме того, Петров держал в резерве одну стрелковую дивизию, которая могла усилить любой из секторов с началом штурма. Общая численность Севастопольского оборонительного района к 6 июня составляла почти 119 тысяч человек. Главной проблемой защитников Севастополя был недостаток патронов, мин и снарядов всех калибров. Командир 7-й бригады морской пехоты Е. И. Жидилов вспоминал: «Если в чем и испытывали нехватку, так не в пище, а в боеприпасах. Несмотря на расторопность наших хозяйственников, снарядов и мин мы получали все меньше и меньше». Полностью обеспечены снарядами были только батареи береговой обороны № 30 и № 35. В первые месяцы 1942 г. боеприпасами для полевых орудий в основном снабжался злосчастный Крымский фронт. После его крушения интенсивность перевозок в Севастополь возросла, но наверстать упущенное было затруднительно. Кроме того, советское командование все больше полагалось на боевые корабли Черноморского флота, а не на специальные большегрузные транспорты. Они действительно показали высокую устойчивость к атакам противника. Так, легкий крейсер «Ворошилов» в конце мая успешно доставил в Севастополь бригаду морской пехоты с вооружением и боезапасом. Командир немецкого 8-го авиакорпуса генерал-полковник барон Вольфрам фон Рихтгоффен тогда был просто в ярости: его самолеты-торпедоносцы выпустили по вражескому крейсеру 29 торпед, но не добились ни одного попадания.

Однако у любой медали есть две стороны – темпы доставки боеприпасов военными кораблями и быстроходными транспортами были сравнительно низкими. Чтобы накопить запрошенные Приморской армией 6–8 боекомплектов, потребовалось бы полтора-два месяца. В любом случае отступать советским войскам уже было некуда. В директиве командующего Северо-Кавказским фронтом от 28 мая 1942 г. было прямо и честно сказано: «Севастополь должен быть удержан любой ценой. Переправы на Кавказский берег не будет». Действительно, эвакуировать из города 100 тысяч человек оставшимся тоннажем транспортов и имевшимися боевыми кораблями Черноморского флота было просто невозможно. Защитникам черноморской крепости оставалось или победить, или погибнуть.

Немецкая артиллерийская подготовка штурма Севастополя началась рано утром 7 июня 1942 г. О ее интенсивности красноречиво свидетельствует тот факт, что только 600-миллиметровые орудия «Карл» выпустили в этот день 54 снаряда, расстреляв все тяжелые бетонобойные гранаты. Их целью вновь была батарея № 30 – форт «Максим Горький I», однако поразить ее башни «Карлам» не удалось. Один из снарядов попал в бетонный массив батареи, пробил три метра железобетона и попал в помещение химических фильтров. Артиллерийский обстрел дополнялся мощными ударами авиации – за 7 июня немецкий 8-й авиакорпус выполнил почти 1400 вылетов. Казалось, что после столь мощной артиллерийской и авиационной подготовки советская оборона должна рухнуть как карточный домик. Но наступающей немецкой пехоте лишь с большим трудом удалось преодолеть долину реки Бельбек и вклиниться в оборону третьего и четвертого секторов обороны Севастополя всего на 1–2 километра. Барон Вольфрам фон Рихтгоффен записал в своем дневнике: «В борьбе за овладение хотя бы одним километром этой сложной территории пехота понесла тяжелые потери. Предвкушаемый большой и быстрый прорыв просто не материализовался. Русская артиллерия и бронированные ДОТы повсеместно ожили. Весь горизонт был одним огромным орудийным заревом». Потери атакующих действительно были чувствительными. Четыре наступающие на Северную бухту немецкие дивизии потеряли за день 2400 человек. Потери Приморской армии составили около 1,5 тысячи человек. За первый день штурма артиллерией 11-й армии Эриха фон Манштейна было расстреляно около 4 тысяч тонн боеприпасов – почти четверть всего боезапаса. Снарядные запасы немцев таяли, пехота несла потери, а до Северной бухты им оставалось еще немалое расстояние.

В ночь на 9 июня генерал-майор И. Е. Петров выдвинул на усиление третьего и четвертого секторов обороны свой резерв – 345-ю стрелковую дивизию. Батареи № 30 и № 35 вели результативный огонь по наступающим частям вермахта. Немецкая пехота медленно пробивалась к Северной бухте, буквально прогрызая советскую оборону. Один из участников тех боев с немецкой стороны вспоминал: «Солнце безжалостно припекало наши каски. Трупный запах висел над пустынным полем боя. Невообразимый рой мух вызывал отвращение к пище». Результаты первых пяти дней штурма были обескураживающими. Бомб у немецкого 8-го авиакорпуса при сохранении прежнего темпа бомбардировки осталось всего на полтора дня. Барон Вольфрам фон Рихтгоффен был вынужден приказать пилотам все бомбы бросать с максимальной точностью, по возможности с пикирования. 600-миллиметровые орудия «Карл» замолчали уже к 10 июня, поскольку расстреляли все боеприпасы. К 13 июня закончились боеприпасы и к 420-миллиметровым мортирам «Гамма». Наступление 11-й армии фон Манштейна начинало выдыхаться.

Ранним утром 13 июня транспорт «Грузия» подошел к Севастополю. Еще на подходе он был поврежден немецкой бомбой. Роковая атака последовала уже в гавани, на пути к пристани. В теплоход попали две 500-килограммовые бомбы, от взрыва которых он разломился и затонул. Прибывшее на «Грузии» маршевое пополнение спаслось вплавь. Гибель на борту «Грузии» почти 500 тонн боеприпасов стала тяжелым ударом для защитников Севастополя. Вице-адмирал Ф. С. Октябрьский телеграфировал: «Положение с людьми и особенно боезапасом на грани катастрофы». Теперь снабжение артиллерии Севастополя шло «с колес», отражать атаки приходилось тем, что доставили предыдущей ночью. При этом количество доставляемых боеприпасов сильно отставало от их расхода.

В этот же день немцы прорвались к огневой позиции 365-й батареи – форту «Сталин». Был тяжело ранен ее командир старший лейтенант Пьянзина. Тем не менее в критический момент боя, так как немецкая пехота уже подобралась почти вплотную к орудийным дворикам, по его приказу оставшиеся в живых защитники батареи контратаковали и схватились с немцами врукопашную. Атака немцев была отбита, но защитникам это стоило слишком больших жертв – в живых осталось не более взвода, все поголовно раненные. Немцы, понимая, что силы защитников на исходе, быстро перегруппировались и вновь атаковали при поддержке 7 танков. Понимая, что эту атаку отбить уже не получится, потерявший много крови старший лейтенант И. С. Пьянзин передал в эфир следующее: «Отбиваться нечем. Почти весь личный состав выбыл из строя. Открывайте огонь по нашим позициям». Это были последние слова Пьянзина. После артиллерийского налета в живых осталось несколько человек, которые ночью смогли пробиться к своим.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 24 июля 1942 г. старшему лейтенанту Пьянзину Ивану Семеновичу посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. Эрих фон Манштейн позднее вспоминал: «13 июня <…> удалось овладеть фортом «Сталин», перед которым зимой было остановлено (наше. – Прим. авт.) наступление». Однако захват важной высоты командующему 11-й армией удалось выдать за стратегический успех. Это помогло ему убедить Гитлера выделить армии еще три пехотных полка и не перебрасывать под Харьков 8-й авиакорпус барона фон Рихтгоффена. Начало немецкого летнего наступления по плану «Блау» тем самым откладывалось на неопределенный срок. Упорство защитников Севастополя оказывало влияние на всю обстановку на советско-германском фронте в целом.

На несколько дней сражение за Севастополь превратилось в битву на истощение. Шаг за шагом, неся потери, немецкие пехотинцы продвигались вперед. Один из них позднее вспоминал о действиях 30-й батареи: «Снова и снова одно еще боеспособное 305-мм орудие из четырех с завидной частотой посылало свои снаряды огромной разрушительной мощи на дальность менее одного километра по атакующей пехоте. Из грохота битвы глаз и ухо четко выделяли залпы этих тяжелых орудий». К 17 июня 30-я батарея была окружена. Далее последовал ее штурм: артиллерия подрывала минные поля вокруг батареи и пехота прорвалась вплотную к башням. Защитники ушли в подземные помещения. 21 июня командир батареи майор Г. А. Александер принял решение взорвать башни, дизели и силовую станцию. Лишь через пять дней противнику удалось прорваться внутрь батареи и взять в плен оставшихся в живых артиллеристов. Командир батареи с несколькими матросами вырвался из бетонного блока через водосток. На следующий день эта группа была захвачена немцами. Александер переоделся в штатское, но его выдал предатель из местных жителей. Майора отправили в тюрьму Симферополя и после пыток расстреляли.

К исходу 20 июня немецкие войска полностью заняли северную сторону. Как и рассчитывал Эрих фон Манштейн, это означало прекращение подвоза боеприпасов, пополнения и других грузов крупными кораблями. Пришедший в середине дня крейсер «Коминтерн» был вынужден развернуться и возвращаться обратно в Новороссийск. В бухтах Камышовой, Казачьей и Стрелецкой можно было принимать эсминцы, подводные лодки и другие малотоннажные суда. С 21 июня начала работать Московская авиагруппа особого назначения, состоявшая из 20 транспортных самолетов ПС-84 «Дуглас». Получивший тяжелое ранение матрос Г. Е. Замиховский вспоминал: «На аэродроме Херсонес в ожидании эвакуации лежали тысячи раненых <…> Самолет мог взять на борт двадцать пять человек. Летчики шли по полю, а рядом с ними шли молоденькие солдаты – армяне, из батальона БАО (батальона аэродромного обслуживания. – Прим. авт.). Летчик указывал пальцем, кого загружать в самолет. Сколько тысяч глаз с надеждой и болью смотрели на летчиков <…> Они прошли уже мимо меня, вдруг пилот развернулся и говорит, показывая на меня рукой: «Вот этого морячка, в тельняшке, забирайте».

Самолеты могли доставить в сражающийся Севастополь в лучшем случае десятки тонн снарядов и мин, а их защитникам черноморской крепости в сутки требовалось сотни тонн. В Новороссийске для севастопольцев были собраны миллионы патронов и десятки тысяч снарядов и мин. Однако их доставка защитникам города оказалась сопряжена с большими трудностями. 22 июня 1942 г. подводная лодка Щ-205 доставила 29 тонн боеприпасов, 1,5 тонны продовольствия, 17 тонн бензина и эвакуировала на Большую землю 50 человек. Для маленькой «Щуки» это было очень много. Под атаками вражеской авиации, сбросившей около 40 глубинных и авиационных бомб, подлодка с заклиненными рулями прибыла в Новороссийск. Другая субмарина – С-32 – 26 июня пришла в Севастополь с грузом бензина и минометных мин. Это был уже не первый рейс подлодки в осажденную главную базу Черноморского флота. На обратном пути юго-западнее Ялты она попала под удар немецких бомбардировщиков. Попадание авиабомб вызвало взрыв огромной силы, который был виден на расстоянии 20 миль. Все 48 человек экипажа С-32 погибли. На следующий день был тяжело поврежден лидер эскадренных миноносцев «Ташкент», множество раз ходивший в осажденный город. Символично, что в своем последнем походе корабль вывез 86 уцелевших фрагментов полотна знаменитой панорамы баталиста Франца Рубо «Оборона Севастополя 1854–1855 гг.».

Однако, лишив защитников Севастополя полноценного подвоза боеприпасов через Северную бухту, фон Манштейн сам оказался в затруднительном положении. Город не собирался сдаваться, а Приморская армия по-прежнему уверенно удерживала первый и второй секторы обороны. 21–28 июня прошли в малорезультативных немецких атаках на эти секторы. Более слабый 30-й корпус 11-й армии был явно не в состоянии сломить советскую оборону Сапун-горы. Фон Манштейн позднее вспоминал: «Самым удачным в этой обстановке было бы перенести общее направление главного удара на южный фланг <…> Но переброска пехотных дивизий с северного участка фронта на южный должна была занять много дней, что давало противнику возможность отдохнуть и прийти в себя». Количество боевых вылетов 8-го авиакорпуса снизилось, его командир барон Вольфрам фон Рихтгоффен уже убыл под Харьков. В какой-то момент могло даже показаться, что Севастополь в очередной раз выдержит все вражеские атаки. Возле 35-й батареи береговой обороны спешно сооружалась пристань для приема крупных кораблей. Если бы фон Манштейн решился на переброску войск, ее бы удалось построить и принимать крейсера с пополнением и боеприпасами.

Около двух часов ночи 29 июня немцы начали постановку дымовой завесы. Когда Северная бухта была густо затянута дымом, на воду было спущено 130 штурмовых лодок. Под прикрытием мощного артиллерийского огня и дымовой завесы немецкие солдаты пересекли Северную бухту и высадились на ее южном берегу. На этом направлении в Приморской армии были слабые части, а форсирование бухты противником считалось маловероятным. Более вероятной советское командование считало высадку тактического десанта в тылу первого сектора обороны Севастополя. Фон Манштейну же удалось нанести удар там, где его не ждали. Переправившиеся через Северную бухту немецкие части фактически одним прыжком вышли в тыл войскам первого и второго секторов. Одновременно с десантом началось наступление вдоль Ялтинского шоссе. Здесь немцами были задействованы радиоуправляемые танкетки. Вермахту удалось выйти на Сапун-гору и овладеть плато, что привело к коллапсу всей советской обороны.

К утру 30 июня стало очевидно, что оборона Севастополя подорвана потерей Сапун-горы и разраставшимся немецким плацдармом на берегу Северной бухты. Кроме того, были потеряны передовые склады, что сделало ситуацию с боеприпасами просто ужасающей. В этот момент было принято одно из самых спорных решений: эвакуировать командный состав Черноморского флота и Приморской армии. С практической точки зрения это был объяснимый ход. Офицер, а тем более командир соединения и объединения – это чересчур ценный ресурс, чтобы разбрасываться им во время тотальной войны. Из окруженной в Сталинграде 6-й армии Фридриха Паулюса самолетами будут вывозить генералов и просто старших офицеров, в частности танкистов и саперов. Позднее на Западном фронте многие из них доставят союзникам немало хлопот. Вице-адмирал Ф. С. Октябрьский обратился к командованию направления с донесением, прогнозирующим исчерпание возможностей обороны в течение двух-трех суток. Как вывод из этого тезиса он запрашивал разрешение на эвакуацию самолетами командиров и ответственных работников. Вечером того же дня Октябрьский вылетел на Кавказ. Помимо него 30 июня на 13 «Дугласах» было вывезено 232 человека. Хотя справедливости ради следует отметить, что самому Октябрьскому никакого разрешения на отлет из Севастополя не требовалось. Еще в апреле 1942 г. народный комиссар ВМФ Н. Г. Кузнецов настаивал на переносе командного пункта Черноморского флота на Кавказ, но командующий флотом настоял на том, чтобы остаться в Севастополе. Тогда это была личная инициатива Октябрьского, поэтому трудно было требовать от вице-адмирала остаться в осажденном городе и разделить судьбу его последних защитников.

Посадка на подводные лодки командования Приморской армии и Севастопольского оборонительного района проходила на глазах у сотен людей. Поэтому, естественно, не обошлась без эксцессов. Из толпы прозвучали не только ругательства в адрес командования, но и автоматная очередь, попавшая в шедшего перед генерал-майором И. Е. Петровым начальника отдела укомплектования Приморской армии. Подводная лодка Щ-209 приняла на борт 63 человека из состава Военного совета Приморской армии и штаба армии. Экипаж, боясь перегруза, сталкивал обратно в воду пытавшихся взобраться на палубу красноармейцев и матросов, достигших лодку вплавь в надежде эвакуироваться. Ночью подлодка вышла в Новороссийск. Утром за ней последовала подводная лодка Л-23, увозя на своем борту 117 человек руководящего состава Севастопольского оборонительного района и города. Однако многие командиры остались со своими бойцами. Начальник штаба береговой обороны подполковник И. Ф. Кобалюк вернулся назад и передал, что погибнет вместе с батареей, военный комиссар 3-й особой авиационной группы ВВС Черноморского флота полковник Б. Е. Михайлов добровольно сошел с последнего самолета и погиб 1 июля в Херсонесе. Остался в Севастополе командир пограничного отряда войск НКВД подполковник Г. А. Рубцов. Позднее, чтобы избежать плена, он застрелился. Находясь на борту подводной лодки, попытался застрелиться генерал-майор Петров, но его удержали сослуживцы.

Помимо самолетов и подводных лодок вывозом людей занимались тральщики, сторожевые корабли и торпедные катера. Попытка эвакуировать на них 2 тысячи человек командного состава армии и флота в ночь на 2 июля провалилась: на подошедшие к берегу корабли попали те, кто смог до них добраться. На Кавказ в итоге прибыло 559 человек комсостава и 1116 человек младшего начсостава и рядовых.

Эвакуация командования произвела тяжелое впечатление на оставшихся защитников Севастополя. Люди почувствовали себя не только обреченными, но и преданными. Однако следует отметить, что не приказ об эвакуации командиров стал причиной развала севастопольской обороны, поскольку к моменту его появления оборона Приморской армии уже была потрясена до основания. После завершения боев немцами и их румынскими союзниками было заявлено о захвате 97 тысяч пленных. Эта цифра представляется сильно завышенной, как минимум вдвое. На 1 июня 1941 г. войска Севастопольского оборонительного района насчитывали 106 тысяч 625 бойцов и командиров. В течение июня в Севастополь было доставлено 23,5 тысячи человек в составе соединений и в качестве маршевого пополнения. Соответственно, в войсках в Севастополе находилось 130 тысяч 125 человек. Потери убитыми и пропавшими без вести за июнь составили 31 тысячу 68 человек. В госпиталях скончалось 1207 человек. На Кавказ было вывезено 17 тысяч 894 раненых. С 1 по 10 июля из Севастополя так или иначе удалось вывезти еще 1726 человек. В осажденном городе осталось 78 тысяч 230 человек. Кто-то из них смог прорваться к партизанам, но многие погибли. В плен попал последний командующий севастопольской обороной генерал-майор П. Г. Новиков. С. С. Северинов вспоминал: «С рассветом 30 июня начались бомбежка и обстрел. Но наш сектор прочно держал оборону – силами автоматчиков да с помощью 45- и 76-миллиметровых пушек, гранат. У нас, связистов, были карабины с бронебойными пулями. Ближе к полуночи получена последняя радиотелефонограмма Петра Новикова (руководил обороной вместо эвакуировавшихся командиров): «С боями продвигаться к Камышовой бухте, при невозможности эвакуироваться – пробиваться в горы». Пытались пробиваться вдоль скального берега, использовали доски, надували брюки-галифе, но бьющие об отвесные скалы волны не давали продвинуться. С наступлением темноты 2 и 3 июля попробовали выйти наверх, чтобы с боем пробиться к партизанам. Удалось немногим. Вновь опустились под скалы. Над нами по обрыву патрулировали фашисты. 4 июля к вечеру подошли их катера, вели огонь по укрывшимся в нишах и пещерах. Мы отвечали, расходуя последние патроны. Утром 5 июля снова увидели катера. Ответили огнем, но патроны кончились. Большинство в неравном бою погибло, оставшиеся попали в плен».

Оставшиеся в живых защитники Севастополя собрались на мысе Херсонес. Их последней надеждой на прорыв было море. Среди неисправных кораблей в Стрелецкой бухте был обнаружен буксир «Таймыр» с исправными двигателями. На него установили два пулемета ДШК, и он смог прорваться на Кавказ. Также в ход шли чудом сохранившиеся шлюпки, сооружались плоты из подручных материалов. Один из таких плотов был собран из кузова грузовика-«трехтонки» на 12 резиновых камерах-пневматиках. Семеро защитников города взяли с собой продовольствие – мешок риса, воды на 10 суток и оружие – револьверы и винтовки. При попытках отойти от берега в ночь на 4 июля несколько плотов было обстреляно и уничтожено. Смельчакам на плоту из автомобильного кузова удалось вырваться в открытое море. Через несколько часов они встретили отряд идущих в Севастополь сторожевых катеров. Подняв спасенных на борт, катера крадучись двинулись к берегу Херсонеса, но подойти вплотную и забрать еще кого-то из своих было уже невозможно. Немцы освещали берег ракетами на всем протяжении от мыса Фиолент до Херсонесского маяка и открывали шквальный огонь, заметив любое движение. Катерам пришлось возвращаться. На рассвете они подобрали шлюпку еще с 12 красноармейцами и моряками. Вечером 6 июля отряд катеров пришвартовался на рейде Новороссийска. Однако не всем защитникам Севастополя так везло. В море советские корабли и плоты поджидали удары с воздуха и немецкие торпедные катера. 2 июля шнелльботами были перехвачены два сторожевика. Их экипажи и эвакуировавшиеся на борту бойцы и командиры попали в плен.

4 июля разыгрался последний акт севастопольской драмы. После артиллерийской подготовки на мыс Херсонес ворвались поддержанные танками немецкие пехотинцы, и началось массовое пленение оставшихся в живых защитников города. Пройдет два года, и Красная армия сполна рассчитается за сдачу Севастополя. В начале мая 1944 г. на том же самом мысе уже солдаты вермахта будут сколачивать плоты в отчаянной попытке доплыть до Румынии. Но в страшном июле 42-го лишь нескольким тысячам бойцов удалось спастись на легких плавсредствах Черноморского флота. Морской пехотинец Герой Советского Союза Н. В. Старшинов вспоминал: «На палубе мы почти все полулежали, стараясь уберечь от соленой воды повязки, пропитанные кровью и покрытые пороховой гарью. Нераненых тут не было <…> Неподвижные, словно окаменевшие, фигуры людей, сосредоточенные, устремленные в одну точку взоры. И – бинты, бинты».

Севастополь, сражавшийся 250 дней и ночей, был оставлен советскими войсками, но столь продолжительная оборона черноморской крепости серьезно повлияла на весь дальнейший ход Великой Отечественной войны. Немецкая 11-я армия и приданные ей 80 тяжелых и сверхтяжелых артиллерийских батарей всю первую половину 1942 г. оставались в Крыму, хотя согласно первоначальным планам германского Верховного командования эти огромные силы должны были участвовать в решающем штурме Ленинграда. Случись так, то немцы почти гарантированно весной – летом 1942 г. могли захватить город на Неве, что привело бы к гибели Балтийского флота и резкому ухудшению обстановки на всем советско-германском фронте от Мурманска до Москвы. Бойцы Приморской армии, стойко защищавшие Севастополь, фактически спасали и Ленинград, и Мурманск, и Москву.

Ленинград – второй по величине и значимости город Советского Союза с населением более 2,5 миллиона человек и важнейший порт на Балтийском море – еще на этапе планирования войны против СССР рассматривался немецким командованием как одна из основных целей кампании. В плане «Барбаросса» было прямо сказано, что наступление на Москву можно будет начинать только после захвата Ленинграда и главной базы Балтийского флота – Кронштадта. С началом боевых действий на Восточном фронте эта часть плана не претерпела изменений. В журнале боевых действий Верховного главнокомандования вермахта 30 июня 1941 г. появилась запись: «Фюрер по-прежнему намерен повернуть крупные силы танковой группировки, действующей на фронте группы армий «Центр» на север, на Ленинград, чтобы быстро овладеть ленинградским промышленным центром». Позднее, после первых донесений о новых советских тяжелых танках КВ, Гитлер настаивал на захвате города, где находится Кировский завод – «единственный завод по производству сверхтяжелых танков».

Насущной необходимостью для немецких войск также была нейтрализация Балтийского флота, поскольку Третий рейх зависел от шведской руды, доставлявшейся по Балтийскому морю. Вылазки подводных лодок или рейды легких сил советского Военно-морского флота могли доставить немцам большие неприятности.

В июле 1941 г. наступление немцев на Ленинград было остановлено на так называемом Лужском рубеже обороны. Система оборонительных сооружений на реке Луга длиной 175 и глубиной 12 километров была построена руками ленинградцев и резервных частей в течение первого месяца войны. В конце августа Красная армия под Старой Руссой провела сильный контрудар. Однако после первоначального успеха советские войска были оттеснены на исходные позиции, частично окружены и разбиты. Тем не менее под Старой Руссой группа армий «Север» была вынуждена бросить на отражение советского контрнаступления авиацию и войска, чьей целью был Ленинград. Красной армией было выиграно время. Вскоре обеим противоборствующим сторонам стало понятно, что промедление имело далеко идущие последствия. В августе в группу армий «Север» были переданы танки из группы армий «Центр» и пикирующие бомбардировщики. Концентрацией сил танков, авиации немцам удалось взломать Лужский рубеж и окружить оборонявшие его советские войска.

Финские войска начали активное наступление в Карелии и на Карельском перешейке, постепенно с большим усилием пробиваясь к Петрозаводску и Кексгольму (ныне – Приозерск). Основной ударной силой финнов стала танковая дивизия, оснащенная захваченными в боях «зимней войны» 1939–1940 гг. танками советского производства.

Несмотря на то что враг стоял у ворот Ленинграда, Кировский завод продолжал выпускать танки. Из его цехов один за другим выходили тяжелые КВ, которые не раз создавали для немцев критические ситуации на подступах к городу на Неве. Так, наилучшего результата добилась рота тяжелых танков КВ-1 старшего лейтенанта З. Г. Колобанова в бою у совхоза Войсковицы в Красногвардейском (ныне – Гатчинском) районе Ленинградской области. Командир дивизии указал на карте на подходившие к городу шоссе и коротко и ясно поставил Колобанову боевую задачу: «Перекрыть их и стоять насмерть!» 20 августа 1941 г. колобановская рота танков КВ-1 встала в засады. Сам Колобанов тщательно выбрал и занял выгодную позицию для стрельбы у проходящего через топкое место участка дороги. Летевших впереди колонны мотоциклистов танкисты пропустили. Они, в свою очередь, не заметили тщательно замаскированный советский тяжелый танк. Когда же на шоссе появились немецкие «панцеры», меткими выстрелами орудия КВ-1 были обездвижены первая и замыкающая бронемашины в колонне. Запертые на узкой полоске шоссе вражеские танки заметались в поисках выхода и один за другим замирали под выстрелами 76-миллимитровой пушки КВ-1. Израсходовав за полчаса 98 бронебойных снарядов, экипаж Колобанова расстрелял 22 немецких танка, его рота отчиталась о 43 подбитых бронемашинах противника. За этот бой командир полка представил танкового аса к званию Героя Советского Союза, но в штабе Ленинградского фронта кто-то рассудил иначе, и Колобанов получил орден Красного Знамени. Награждены были и члены его экипажа: командир орудия старший сержант А. М. Усов – орденом Ленина, механик-водитель старшина Н. И. Никифоров – орденом Красного Знамени, стрелок-радист старший сержант П. И. Кисельков и заряжающий красноармеец Н. Ф. Родников – орденом Красной Звезды.

В сентябре 1941 г. у ворот Ленинграда штабист из немецкого 41-го моторизованного корпуса написал фразу, которая лучше всего характеризует использование новых советских танков: «У него (противника. – Прим. авт.) нет достаточного количества пехоты, однако тяжелые танки представляют собой препятствие, борьба с которым отнимает много времени». Однако перехватить все направления наступления вермахта танками с Кировского завода было невозможно. Когда один немецкий моторизованный корпус наступал на Красногвардейск, другой прорвался через Любань и Тосно. Уже 30 августа немцами были перерезаны железная дорога и шоссе, связывавшие Ленинград со страной. С севера на подступы к городу вышли союзники Германии – финны. Сухопутная связь с Большой землей оказалась прервана. Город на Неве был отрезан от всех своих гидроэлектростанций – Свирской и Волховской. 8 сентября немцы вышли к Ладожскому озеру и взяли Шлиссельбург. С занятием вермахтом этого города и выходом финнов на Карельском перешейке к границе 1939 г. и реке Свирь между Ладожским и Онежским озерами началась не имевшая прецедентов в Новейшей истории осада крупного города, которая продолжалась 882 дня – два года и пять месяцев.

Уничтожение путем блокады мирного населения Ленинграда было запланировано Гитлером изначально. Уже на семнадцатый день войны, 8 июля 1941 г., в дневнике начальника немецкого Генерального штаба Франца Гальдера появилась очень характерная запись: «Непоколебимо решение фюрера сровнять Москву и Ленинград с землей, чтобы полностью избавиться от населения этих городов, которое в противном случае мы потом вынуждены будем кормить в течение зимы. Задачу уничтожения этих городов должна выполнить авиация. Для этого не следует использовать танки. Это будет «народное бедствие», которое лишит центров не только большевизм, но и московитов (русских) вообще». В конце первого лета войны на Восточном фронте эти планы нашли отражение в официальных директивах германского командования. 28 августа 1941 г. Франц Гальдер подписал приказ Верховного главнокомандования вермахта группе армий «Север» о блокаде Ленинграда: «Приказываю: 1. Блокировать город Ленинград кольцом как можно ближе к самому городу, чтобы сэкономить наши силы. Требований о капитуляции не выдвигать. 2. Для того чтобы город, как последний центр красного сопротивления на Балтике, был как можно быстрее уничтожен без больших жертв с нашей стороны, запрещается штурмовать город силами пехоты. После поражения ПВО и истребительной авиации противника его оборонительные и жизненные способности следует сломить путем разрушения водопроводных станций, складов, источников электроснабжения и силовых установок. Военные сооружения и способность противника к обороне нужно подавить пожарами и артиллерийским огнем. Каждую попытку населения выйти наружу через войска окружения следует предотвращать, при необходимости – с применением оружия».

Уже в первые дни войны советское руководство задумывалось о худших вариантах развития событий. Активно строились линии укреплений в глубоком тылу, готовились к эвакуации предприятия. К числу худших вариантов относился выход противника к Ленинграду. Через неделю после начала войны – 29 июня – было принято решение об эвакуации из Ленинграда детей. До выхода немецких частей к Шлиссельбургу в начале сентября 1941-го более 700 тысяч ленинградцев было отправлено в глубь страны. Однако полностью эвакуировать такой крупный город, как Ленинград, было невозможно, и в кольце блокады оказалось 2 миллиона 484,5 тысячи жителей, в том числе около 400 тысяч детей. Кроме того, город на Неве стал пристанищем для более чем 300 тысяч беженцев из Прибалтики и соседних областей, а запасов продовольствия и топлива в нем оставалось только на 30 дней. Над жителями Ленинграда нависла угроза голодной смерти. Руководство Советского Союза быстро осознало опасность гибели сотен тысяч человек и уже в сентябре 1941 г. предприняло попытки разорвать кольцо вокруг осажденного города. Немцы вышли на берег Ладожского озера на узком, всего в 12 километров, участке в районе Шлиссельбурга. Именно на этом участке в течение полутора лет в основном и предпринимались попытки снятия блокады, он получил название «бутылочное горло». Первые попытки отбросить немецкие войска от Ленинграда успеха не имели, поскольку были предприняты без должной организации и концентрации войск и техники.

Отпущенное Гитлером на взятие Ленинграда время подходило к концу. Потерянные группой армий «Север» под Лугой и Старой Руссой дни и недели было уже не вернуть. Пробил час наступления на советскую столицу, и временно переданные группе армий танки и авиация отправились под Москву. 11 сентября ее командующий Вильгельм Риттер фон Лееб записал в своем дневнике: «Сохраняется чрезвычайно острая нехватка времени, так как Главное командование сухопутных войск требует передать ему с 15 сентября семь подвижных соединений». День 11 сентября вообще стал черным для немецкого генерал-фельдмаршала. Вечером директивой Ставки Верховного главнокомандования новым командующим Ленинградским фронтом был назначен генерал армии Г. К. Жуков. Через два дня он уже был в городе на Неве. Назначение Жукова говорило о том, какое значение советское Верховное командование придавало обороне Ленинграда. Его приезд чрезвычайно воодушевил защитников города, в рядах красноармейцев усилилась уверенность в том, что он будет спасен. Вместе с Жуковым прибыла и его команда. На кителе заместителя командующего Ленинградским фронтом генерал-майора И. И. Федюнинского мерцала Звезда Героя Советского Союза. В 1941 г. кавалеры «Золотой Звезды» были еще редкостью.

Жуков с присущей ему энергией взялся за организацию обороны Ленинграда, главную ставку делая на артиллерию. Помимо полевой артиллерии, на ближних подступах к городу свое веское слово сказала корабельная и береговая артиллерия Балтийского флота.

На 22 июня 1941 г. Балтийский флот был самым сильным флотом СССР. Он включал 2 линкора, 2 новейших легких крейсера, 21 эскадренный миноносец (14 новейшей постройки). Это неудивительно – Ленинград как центр военной промышленности Советского Союза теоретически мог стать объектом вражеского десанта.

Принято считать, что в отличие от армии и военно-воздушных сил советский ВМФ встретил Великую Отечественную войну в полной боевой готовности и отразил все атаки неприятеля. Действительно, еще 19 июня на флоте была введена готовность № 2 взамен повседневной готовности № 3. У всех баз были выставлены дозоры и велась постоянная воздушная разведка. Боевая готовность № 1 была объявлена по устному распоряжению народного комиссара ВМФ Н. Г. Кузнецова незадолго до полуночи 21 июня. Тем не менее следует признать, что корабли Балтийского и Черноморского флотов не были приоритетной целью для Люфтваффе. Даже главная база Балтийского флота в Таллине осталась неатакованной немецкой авиацией. При этом приведение Балтфлота в боевую готовность происходило не так быстро, как хотелось. Так, командир подводной лодки Л-3 капитан 3 ранга П. Д. Грищенко отмечал в своем донесении о первом походе субмарины: «22.06.41 в 4.30 был разбужен сильными взрывами бомб». Л-3 в тот момент находилась в латвийском порту Лиепая. Разрывы бомб, которые разбудили Грищенко, предназначались не его субмарине, а истребителям на лиепайском аэродроме. Если бы целью бомбардировщиков Люфтваффе были корабли и подводные лодки в гаванях, то у немцев были бы все шансы устроить советскому флоту «Перл-Харбор». Однако германское командование рассчитывало запереть советский ВМФ в базах с помощью минных постановок. За несколько дней до начала войны немецкие торпедные катера вошли в бухты на побережье Финляндии и замаскировались в них. Формально остававшиеся нейтральными финны уже дали согласие на участие в войне против СССР и предоставили немцам возможность без помех выйти на позиции в ночь на 22 июня. Руководил заградительной операцией капитан 1 ранга Кригсмарине – германского военно-морского флота – Ганс Бютов прямо из Хельсинки.

Передовую базу Балтийского флота в Лиепае советские войска оставили уже через неделю после начала войны – 29 июня, взорвав при отходе 7 подводных лодок и эсминец «Ленин». Надводные корабли флота, выходя в море, рисковали либо попасть под удар пикирующих бомбардировщиков, либо напороться на немецкие торпедные катера или на выставленные противником мины, как это случилось с новейшим легким крейсером «Максим Горький», у которого из-за взрыва оторвало носовую часть. Всего от мин и авиабомб за первые полтора месяца войны было потеряно 6 эсминцев. Бывший начальник штаба флота адмирал Ю. А. Пантелеев уже после войны с досадой писал: «Фашистский флот не собирался вторгаться в Финский залив. Наоборот, он намеревался нас в нем блокировать. Мы же выставили «историческую» минно-артиллерийскую позицию и на этой операции потеряли нос крейсера «Максим Горький» и один эсминец».

На Балтийском море основу советской обороны составляли острова Моонзундского архипелага, материковая часть Эстонии и база Ханко, расположенная на северном берегу Финского залива. Береговая артиллерия, расположенная на них, и выставленные ранее мины не допускали вражеский флот к Ленинграду. Против частей Красной армии в Эстонии была выделена только немногочисленная 18-я армия (18. Armee) генерал-фельдмаршала Георга фон Кюхлера. После того как в середине июля на таллинском направлении немецкие войска были усилены вдвое, Гитлер потребовал от фон Кюхлера срочно овладеть Эстонией и ее островами. Нанося основной удар в центре, вермахту удалось рассечь оборону надвое и к 7 августа выйти к берегу Финского залива, полностью отрезав окруженные под Таллином части Красной армии.

По наступающим на Таллин немецким войскам из своих орудий вел огонь легкий крейсер «Киров». Противник отвечал огнем тяжелой полевой артиллерии, поэтому крейсеру и другим боевым кораблям в Таллинской бухте приходилось маневрировать, прикрываясь дымовой завесой. Балтийский флот стал заложником обстановки на сухопутном театре военных действий. Главный «козырь» советского ВМФ – линкоры – отошел из Таллина в Кронштадт в июне. Минные заграждения на входе в Финский залив были выставлены, но основная часть сил Балтфлота все еще оставалась в гавани. Сухопутное командование приняло решение удерживать Эстонию, невзирая на нехватку сил. Изрядно потрепанные в боях у границы части 8-й армии отходили к Таллину и Кингисеппу. Тем временем морем из Эстонии эвакуировались ценности, различные запасы и оборудование предприятий. Балтийский флот обеспечивал эти перевозки из Таллина.

К концу августа 1941 г. советские войска были практически полностью вытеснены из Прибалтики. Однако Таллин и Моонзундский архипелаг оставались острой костью в горле для противника, загораживая входы в Рижский и Финский заливы, кроме того, остров Эзель оставался самой близкой к территории Германии базой советской авиации. Немцы и их союзники финны всерьез взялись за блокирование советских морских перевозок. В распоряжении Балтийского флота тогда имелось два фарватера: прибрежный и проходящий примерно посередине Финского залива. Немцы перегородили залив и оба фарватера минным заграждением с кодовым наименованием «Юминда» из 2500 мин. 9 августа минный заградитель «Кобра» установил первое минное поле. В течение двух недель «Юминда» была расширена минными заградителями «Кобра», «Кенигин Луиза», «Кайзер», «Ролланд» и «Бруммер» 5-й флотилии минных заградителей. Постановку прикрывали 1-я и 2-я флотилии торпедных катеров. Всего было поставлено 19 минных полей. В последнюю неделю августа в ожидании советского прорыва немецкими и финскими заградителями было поставлено еще 12 минных полей и береговая батарея из 170-мм полевых орудий на мысе Юминда. Всего до конца августа было установлено 2828 мин и 1487 минных защитников. Ряды мин находились в 8—10 м друг от друга. Уже 11 августа подорвался на мине и погиб тральщик Т-213 «Крамбол». Тяжелые повреждения в этот день получили эсминец «Стерегущий» и транспорт «Вячеслав Молотов». 24 августа на «Юминде» подорвался эскадренный миноносец «Энгельс» (типа «Новик» дореволюционной постройки), тральщики Т-209 «Кнехт» и Т-214 «Бугель». Наиболее плотным было минирование центрального фарватера. Прорыв к берегу залива позволил немцам взять фарватеры под обстрел особых морских батарей тяжелых орудий. Проход вдоль берега теперь грозил расстрелом транспортов морскими и полевыми батареями буквально в упор.

Несмотря на все усилия, полностью прекратить перевозки врагу не удалось. Дорогу в минных полях прокладывали корабли Балтийского флота – тральщики. Их небольшая осадка позволяла им проходить над «рогами» большинства мин и подрезать минрепы тралами – специальными буксируемыми устройствами. Смертоносные шары немедленно всплывали на поверхность. От них уже можно было уклониться или же просто расстрелять из пушек и пулеметов. Несмотря на отдельные подрывы, морская дорога действовала. Только раненых с 12 по 28 августа из Таллина было эвакуировано морем 7 тысяч человек. Оборотной стороной перевозок было постепенное выбивание боеспособных тральщиков. Они подрывались на отдельных неглубоко поставленных немцами минах. Настоящим бедствием стали неконтактные магнитные мины, от которых не спасала малая осадка. Эти мины срабатывали от магнитного поля корабля. До войны строительству тральщиков в СССР не уделялось должного внимания, и противоминные возможности флота из-за потерь неуклонно таяли.

«Согласен с твоим предложением насчет оставления Таллина и отвода войск на корабли», – телеграфировал Сталин главнокомандующему войсками Северо-Западного направления маршалу К. Е. Ворошилову 26 августа 1941 г. Корабельная артиллерия не могла компенсировать нехватку сил защитников города. Если в Белоруссии или на Украине окружение означало гибель частей и соединений, то прижатые к морю остатки 10-го стрелкового корпуса 8-й армии могли рассчитывать на помощь флота. Приказ об эвакуации Таллина означал, что за один переход нужно было перевести в Кронштадт около 150 боевых кораблей и катеров и 75 транспортных судов. Им предстояло пройти 220 морских миль через минные поля под огнем артиллерии, атаками торпедных катеров и ударами с воздуха. При этом тральщиков имелось всего четверть от положенного по уставу норматива. К 23.00 27 августа корабли вышли на рейд. Немногие благоприятные условия выполнения плана прорыва стали исчезать буквально на глазах. Планировалось начать переход так, чтобы пройти через «Юминду» днем, когда подрезанные тралами мины были хорошо видны. Начавшийся шторм спутал все расчеты.

Переход начался только в середине дня 28 августа. Первым успехом советских моряков стал прорыв мимо вражеских береговых батарей. Флот прорывался по центральному фарватеру, и немецкие морские батареи стреляли на пределе дальности. После первых всплесков боевые корабли прикрыли транспорты дымовой завесой. Немцы позднее с досадой отмечали, что «из-за сильных дымозавес никаких успехов при обстреле не наблюдалось». К «Юминде» боевые корабли и транспортные суда подошли уже в сумерках, что позволило «рогатой смерти» собрать обильную жатву. Двигавшиеся впереди пять базовых тральщиков обеспечивали для проводки кораблей полосу шириной 3 кабельтова (560 метров). Защитой кораблей были только так называемые параваны – спускаемые на тросах небольшие поплавки, внешне напоминавшие самолеты. При движении корабля они гидродинамически разводились в стороны от борта и теоретически должны были отводить мины от корпуса судна. Один крейсер «Киров» своими параванами захватил две мины. Однако параваны не были панацеей. В последующие часы на минах погибли тральщики ТЩ-71 «Краб» и ТЩ-56 «Барометр», подводные лодки С-5 и Щ-301, эскадренные миноносцы «Артем», «Володарский», «Калинин», «Скорый» и «Яков Свердлов», сторожевые корабли «Снег» и «Циклон», 31 транспорт и вспомогательное судно. Однако не всегда подрывы на минах приводили к гибели корабля. В 21 час 30 минут на мине подорвался лидер «Минск», но корабль сохранил ход и вечером 29 августа встал на якорь на Большом Кронштадтском рейде.

Прорыв в темноте через «Юминду» при недостатке тральщиков принес потери как в транспортах, так и в боевых кораблях. Усугубили и без того непростую ситуацию ошибки командования Балтийского флота. Первой из них стал отказ от использования вех для обозначения пробитых в минных полях проходов. Считалось, что вехи заметит противник и по ним вскроет маршруты движения отрядов. Однако в Таллинском переходе немцы просто не успели бы воспользоваться этой информацией. Свои же корабли из-за неточностей прокладки курса выкатывались из не отмеченной вехами протраленной полосы. Второй ошибкой стало отсутствие маневра тральщиками на переходе, их не передавали от одного отряда к другому. Участник перехода радист И. М. Саксин вспоминал: «Около десяти часов вечера под носом корабля раздался взрыв. Корабль быстро стал погружаться. В полной темноте я бросился к борту и прыгнул в воду. Запомнилось удивительное и страшное: красноармейцы прыгали в воду, не выпуская из рук винтовок. Сбросив ботинки, я что было сил поплыл в сторону от погибавшего корабля. Матросы в воде сгруппировались в кружок и плавали рядом. Попалась какая-то доска, за которую держалось человека три по очереди. Помню, что среди спасшихся не было ни одного красноармейца, только моряки».

Утром 29 августа было принято решение, за которое впоследствии часто осуждали командующего Балтийским флотом В. Ф. Трибуца. Крейсер и эсминцы продолжили свой путь в главную базу флота. Позади же еще оставалось множество медлительных транспортов. Многие из них вскоре стали жертвами немецких бомбардировщиков. Из 75 вышедших из Таллина транспортов на минах погибло 12, а авиацией было потоплено 19 единиц. Если бы боевые корабли остались прикрывать транспорты, потери от самолетов Люфтваффе были бы меньше. В какой-то мере Трибуца оправдывает стремление любой ценой сохранить наиболее ценные боевые корабли. К тому же именно этого от него требовало командование. Таллинский переход, конечно, нельзя назвать блестящей операцией советского ВМФ, но также его никак нельзя охарактеризовать и как поражение, подобное Цусиме. Три самых крупных боевых корабля Балтийского флота: крейсер «Киров», лидеры «Ленинград» и «Минск» – самостоятельно пришли в Кронштадт, а потеряны были в основном старые эскадренные миноносцы-«новики» еще дореволюционной постройки. К новейшим эсминцам проекта 7 из погибших кораблей относился только «Скорый». Символично, что во время перехода погиб родоначальник серии «Новиков» – в 20 часов 36 минут подорвался и вскоре затонул эсминец «Яков Свердлов», до 1926 г. носивший гордое имя «Новик». Командир корабля капитан 2 ранга А. М. Спиридонов вспоминал: «Сзади мостика «Якова Свердлова» поднялся огромный столб пламени, пара и дыма. Все стоящие на мостике были сбиты с ног, часть вылетела за борт. Я упал лицом на телеграф, поставив последний на «Стоп», и на мгновение потерял сознание… Придя в себя и оглянувшись на корму, я увидел, что последняя оторвалась от носа (взрыв пришелся в районе первого торпедного аппарата). Нос корабля быстро погружался в воду. Корма переворачивалась и также поднималась вверх. Через 3–4 мин. то, что раньше называлось мостиком, пошло к воде; я скомандовал оставшейся на носу команде (10–15 человек) идти в воду, что и было выполнено». «Матросы, старшины и офицеры мужественно держали себя в воде, – вспоминал вахтенный офицер Н. К. Гордымов. – Глубинные бомбы, погружавшиеся в воду (предварительно подготовленные для атаки подводной лодки), начали взрываться, оказывая сильнейший гидравлический удар на людей. Часть свердловцев пошла на дно от их действия. В живых осталось немного… Оказал нам помощь «морской охотник» и доставил в Кронштадт».

В целом Балтийским флотом был произведен вполне удачный маневр по морю, спасший значительную часть войск 10-го стрелкового корпуса от уничтожения и позволивший бойцам и командирам соединения принять участие в боях под Ленинградом в самые напряженные дни сражения за город на Неве. Всего в Кронштадт прибыло 112 кораблей, 23 транспорта и вспомогательных судна. На кораблях было эвакуировано более 18 тысяч защитников Таллина. Однако не всем защитникам города удалось попасть на транспорты. По немецким данным, в оставленном советскими войсками Таллине было захвачено 11 тысяч 432 пленных, 97 орудий и 144 зенитные пушки. Людские потери на Таллинском переходе были тяжелыми, но большую часть войск и гражданских лиц все же удалось спасти. Из принятых на борт кораблей и судов 28 тысяч человек было доставлено 17 тысяч, включая 4 тысячи гражданских лиц. На переходе погибло около 11 тысяч человек, в том числе 3 тысячи гражданских.

Защищать Ленинград прибыло около 45 корабельных орудий калибром более 100 миллиметров, что усилило артиллерийскую группировку на треть – общее число орудий большого калибра составило 131. В ходе отражения сентябрьского штурма они выпустили более 25 тысяч снарядов. В их числе было почти 6 тысяч тяжелых «чемоданов» калибром от 180 до 406 миллиметров. В устье реки Невы и в гаванях торгового порта заняли огневые позиции линкор «Марат», крейсеры «Максим Горький» и «Петропавловск», лидер «Ленинград», эсминцы «Опытный» и «Сметливый». Из кронштадтской группы кораблей вышли на позиции линкор «Октябрьская революция», крейсер «Киров», лидер «Минск», эсминцы «Сильный», «Суровый», «Свирепый», «Славный», «Стойкий», «Гордый» и «Стерегущий». Немецкой пехоте и танкам предстояло идти в атаку под огнем орудий, поднимавшим столбы земли размером в дом. По распоряжению Жукова на прямую наводку были поставлены зенитки противовоздушной обороны Ленинграда. Концентрация артиллерии вполне отвечала директиве Г. К. Жукова: «Перемолоть противника артиллерийским, минометным огнем и авиацией, не допустив прорыва нашей обороны».

В районе Ораниенбаума по наступающим немецким войскам огонь велся с форта береговой обороны «Красная горка». Дальность стрельбы 305-миллиметровых орудий батареи и провела ту черту, которую гитлеровцы так и не смогли преодолеть. Тяжелые снаряды морских орудий обладали чудовищной, по сухопутным меркам, мощью. Даже от близких разрывов вражеские танки буквально опрокидывало. От напряженной стрельбы разорвало одно из орудий «Красной горки». Его заменили в рекордные сроки, ведь бои были в самом разгаре. Перед наступающими частями вермахта вновь встала стена огня. Немецкое наступление на Ораниенбаум остановилось. Вильгельм Риттер фон Лееб с досадой записал в своем дневнике: «Фон Кюхлер <…> жалуется на большой урон от огня тяжелой артиллерии русских боевых кораблей». Командующий стоявшей под Ораниенбаумом немецкой 18-й армией (18. Armee) генерал-полковник Георг фон Кюхлер как старый артиллерист знал, о чем говорил.

Под градом флотских «чемоданов» сентябрьский штурм города на Неве был остановлен, немцы не дошли всего 7 километров до Ленинграда. До Зимнего дворца вермахту оставалось 16 километров.

В первый месяц блокады на улицах города было установлено полторы тысячи громкоговорителей. Радиосеть доносила до населения информацию о налетах и воздушной тревоге. Жительница города В. М. Лаздина вспоминала: «Очень помогало нам городское радио. Оно всегда было включено и дома, и на работе. Кроме оповещений о воздушных тревогах и обстрелах передавали новости. Что происходит в мире, стране и городе. Читали письма с фронта, концерты по заявкам. Помню голосок молоденькой Галины Вишневской. На время воздушной тревоги или обстрела передачи прерывались и включался метроном, чтобы все знали, что радио работает». Быстрый ритм метронома означал воздушную тревогу, медленный – отбой. Ритмичные звуки метронома, под которые протекала жизнь ленинградцев, стали одним из символов блокады.

Эффективность немецких бомбардировок Ленинграда оказалась невысокой. Плотность советской зенитной артиллерии в городе в восемь раз превышала лондонскую или берлинскую. Здесь на площади в 100 квадратных километров размещалось 1000 зенитных орудий. Немецкий ас-пикировщик Ганс-Ульрих Рудель отмечал: «Зона массированного зенитного огня начинается, как только пересекаешь побережье. Огонь зенитной артиллерии убийственный <…> Дым от разрывов снарядов образует целые облака». Гораздо более серьезную опасность для города, чем авиация, представляли снаряды сверхмощных немецких орудий. На стенах ленинградских домов появились надписи: «Граждане, при артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна». Немцы не обстреливали высотные здания и шпили Северной столицы, поскольку те служили им хорошими ориентирами для артиллерии. Вся мощь немецкого «бога войны» обрушивалась на мосты, жилые районы и предприятия города. В небе над Ленинградом постоянно висели вражеские самолеты, корректирующие огонь орудий. Ленинградец В. Г. Громов вспоминал: «Те, кто впервые приезжал в военный Ленинград, при звуке сирены начинали суетиться. Оно и не удивительно. Ведь почти везде были видны результаты бомбежки – изуродованные дома и улицы. Периодически звучала тревожная сирена и слова из громкоговорителя: «Район подвергается артиллерийскому обстрелу. Населению укрыться в бомбоубежище. Движение по улицам города прекратить». Конечно, тем, кто впервые попадал в такую обстановку, было страшно. И мы видели, как они в панике ищут надпись «Бомбоубежище». Указывающие стрелки находились повсюду. А возле самого бомбоубежища стояли дежурные с противогазами в руках. Они обычно открывали дверь, помогали зайти и мимоходом инструктировали. Однако на приезжих, которые бегали в поисках бомбоубежища, мы смотрели, как на инопланетян: чего мечутся? А они, соответственно, на нас с удивлением смотрели: чего не идем никуда укрываться? Это очень отличало людей, прибывших с Большой земли в Ленинград. Но и они после трех-четырех обстрелов привыкали. Привыкание овладевало всем: привыкли и к голоду, и к холоду, и к социально-бытовым неустройствам». Ценные монументы приходилось укрывать мешками с песком и фанерными щитами, но в пригородах многие исторические памятники оказались разбитыми и утраченными навсегда. Были разграблены и разрушены шедевры мировой архитектуры – Большой Екатерининский дворец в Царском Селе и Большой дворец в Петергофе. Бесследно исчезла Янтарная комната. Вывезенный немцами знаменитый своей уникальностью подарок короля Фридриха Вильгельма I русскому царю Петру I до сих пор остается ненайденным.

В сентябре в беседе с германским послом в Париже Гитлер заявил: «Ядовитое гнездо Петербург, из которого так и бьет ключом яд в Балтийское море, должен исчезнуть с лица земли. Город уже блокирован; теперь остается только обстреливать его артиллерией и бомбить, пока водопровод, центры энергии и все, что необходимо для жизнедеятельности населения, не будут уничтожены». 8 сентября объектом немецкой бомбардировки стали Бадаевские склады – деревянные хранилища продовольствия в Ленинграде. Зарево пожара было видно даже с окраин города. Из уст в уста ленинградцы передавали страшную новость о сгоревших запасах сахара и муки. Однако ситуация была гораздо хуже, чем жители города могли себе представить: сгоревших продуктов в лучшем случае хватило бы на неделю, а Ленинграду требовалась минимум тысяча тонн продовольствия в день. Самолетами в город доставлялось не более 100–200 тонн грузов, что составляло не более 10–20 % от необходимого объема. От Большой земли Ленинград отделяло не более 50 километров водной глади Ладожского озера, однако наладить по нему снабжение города было не так просто.

Ладожское озеро издавна славилось штормами и так называемой «толчеей волн», особо опасной для мелких судов. Из-за коварного характера Ладоги еще при Петре Великом в первой четверти XVIII в. пришлось проложить 117-километровый канал между Невой и Волховом, и напрямую через Ладогу суда ходили редко. Прорыв немцев к южному берегу Ладожского озера прервал как перевозки по железной дороге, так и по каналу. Защитникам города нужно было заново строить причал на западном берегу озера. Первые баржи выгружались прямо на необорудованный берег уже через неделю после начала блокады. Так родилась трасса, получившая название «Дорога жизни». В течение первого месяца ее работы в город удалось доставить 10 тысяч тонн продовольствия, которого не хватило и на 10 дней. В июле с введением карточной системы рабочие в Ленинграде получали по 800 граммов хлеба в день, а иждивенцы – 400 граммов. Но к началу октября нормы были снижены в два раза, а в конце ноября город подошел к порогу гибели: выдача хлеба уменьшилась до 250 граммов рабочим и 125 граммов остальному населению. Качество хлеба упало, в него домешивали горелую муку с Бадаевских складов, иногда различные примеси, в том числе и пищевую целлюлозу от переработки древесины на фабрике Госзнака, где до войны печатали деньги. Начался голод. А. М. Городницкий вспоминал: «Отец все время пытался отыскать дополнительные источники еды. А в газетах публиковали рецепты, что можно сделать, например, из очистков картофельных… Когда очистки кончились, то вот можно клей использовать, бумагу… Варили все. Уже к зиме с улиц исчезли кошки и собаки. Помню, как отец из столярного клея пытался сварить что-то вроде супа. Из этого ничего не получилось… Но запах стоял такой, что помню его до сих пор».

Первые больные истощением люди появились в больницах в начале ноября 1941 г., и к концу месяца в Ленинграде от голода умерло свыше 11 тысяч человек. В. М. Лаздина вспоминала: «В городе открылись столовые, в которых за вырезанные из карточки талоны можно было получить какую-то еду. Помню блюдо под названием «шроты» – какая-то белая масса, непонятно из чего сделанная. Я один раз ее поела, после чего у меня начались судороги пищевода. Столовые были разные, где получше, где похуже. Некоторые столовые очень хвалили. Наверное, там работали более честные люди. Самой лучшей была столовая на Московском проспекте за «Леижтом» (Ленинградский институт железнодорожного транспорта. – Прим. авт.). И действительно, там вкуснее было».

Морозная зима 1941/42 г. вселяла надежду – встанет лед, и ситуация со снабжением улучшится. Однако снова сказался коварный характер Ладожского озера: оно никогда не замерзало полностью, открытая вода ломала лед, он трескался. Неустойчивость льда и полынья заставили отказаться от устройства ледовой дороги по кратчайшему расстоянию между восточным и западным берегами. К тому же немецкая артиллерия располагалась слишком близко к берегу. 20 ноября, когда толщина льда достигла 180 миллиметров, на лед вышли конные обозы, через два дня – машины. Двухтонные грузовики везли по два-три мешка. Но даже при такой осторожности несколько машин затонуло. Водители стояли на подножке, готовые спрыгнуть, если машина пойдет под лед. Иногда к грузовикам прикрепляли сани, чтобы взять больше груза. По обратному маршруту из города вывозили жителей. Однако, несмотря на все усилия по снабжению города и эвакуации его жителей, только в декабре 1941 г. в Ленинграде от голода умерло 53 тысячи человек. Тогда многие из водителей Дороги жизни перешли на два рейса в сутки.

Общая протяженность Дороги жизни составляла около 30 километров. На льду оборудовали пункты питания, технической помощи, заправки и медпункты. В зависимости от погодных и военных условий маршрут менялся. Для охраны трассы были созданы две оборонительные полосы в 8—12 километров от берега, занятого противником. Прямо на льду в снежно-ледяных окопах установили пулеметные точки. Защищали Дорогу жизни зенитки и истребительная авиация. Но непрекращающиеся немецкие бомбардировки и артиллерийские обстрелы дороги достигали цели. Только за первую неделю перевозок было потеряно 52 машины. Начальник Дороги жизни капитан 1 ранга М. А. Нефедов писал: «Ночью надо ездить по озеру со светом. Это дешевле стоит, меньше бьем машин, чем потеряем их от вражеской авиации». Полыньи от разрывов снарядов усугубляли и без того непростую ледовую обстановку, особенно ночью. Иной раз машины уходили под лед так быстро, что некоторое время из-под воды со дна светили их фары. За первый месяц работы трассы утонуло и застряло в полыньях почти 300 машин. Но цель была достигнута – 25 декабря впервые норма выдачи хлеба в Ленинграде была повышена и в дальнейшем уже не снижалась. Через месяц она была вновь повышена, а еще через три недели вернулась на уровень 500 граммов для рабочих и 300 граммов для иждивенцев. Были возвращены в рацион крупы, макароны, жиры, а с апреля – мясо. Среднесуточный объем перевозок уверенно превысил суточную потребность города. Обратными рейсами шла эвакуация ленинградцев. За зиму грузовики-«полуторки» вывезли более полумиллиона человек.

Тем не менее январь и начало февраля 1942 г. стали самыми страшными месяцами Ленинградской блокады, когда умирало до 4 тысяч человек ежедневно, в отдельные дни – до 7 тысяч. Первую половину января все неработающее население города никаких продуктов по карточкам вообще не получало. Выработка электроэнергии сократилась до 4 % от довоенного уровня. В январе установилась морозная погода и температура падала до минус 30 и ниже. Водопровод и отопление не работали, на дрова шла мебель, заборы, доски и бревна из разрушенных бомбежками зданий. Е. А. Скрябина писала в дневнике: «Смерть стала явлением, наблюдаемым на каждом шагу. Когда утром выходишь из дома, натыкаешься на трупы, лежащие в подворотне, на улице. Трупы долго лежат, так как некому их убирать». Невероятно, но в этих условиях город продолжал работать. Кировский завод, находясь всего в 4 километрах от фронта, ни на день не прекращал выпуск и ремонт танков. Случалось, что полусобранные тяжелые танки КВ вели огонь по противнику прямо из заводских цехов через проделанные в стенах амбразуры. Во Всесоюзном институте растениеводства на площади Воровского (ныне – Исаакиевская) находилась уникальная коллекция образцов зерновых и других сельскохозяйственных культур. 28 сотрудников института умерли от голода во время блокады, но селекционный фонд, содержащий несколько тонн зерна, риса и картофеля, остался нетронутым.

Почему же осажденный город не сдался? Могла ли капитуляция сохранить жизнь мирного населения? Ответ на этот вопрос ясно читается в директиве Гитлера № 1601 от 22 сентября 1941 г.: «После поражения Советской России дальнейшее существование этого населенного пункта не представляет никакого интереса. Предполагается окружить город и путем обстрела из артиллерии всех калибров и беспрерывной бомбежки с воздуха сровнять его с землей». Забота о населении Ленинграда не входила и в планы командующего группой «Север» Вильгельма Риттера фон Лееба, который писал в своем дневнике: «У меня <…> лишь одна железнодорожная линия через Псков – Лугу на Ленинград, и по ней я едва успевал доставлять продовольствие для моих солдат». Генерал-квартирмейстер вермахта генерал артиллерии Эдуард Вагнер выразился еще более откровенно: «Не подлежит сомнению, что именно Ленинград должен умереть голодной смертью». Спасти город и мирных жителей можно было, лишь прорвав блокаду. Ленинград был не просто большим городом – здесь находились крупнейшие промышленные предприятия и база Балтийского флота. Его потеря привела бы к утрате порта Мурманск, через который в СССР поступали грузы и военная техника из США и Великобритании. И конечно, Ленинград оставался крупнейшим культурным и духовным центром страны, за судьбой которого следил весь народ, помогая и поддерживая его всеми силами. Борьба за Ленинград стала одним из крупнейших событий всей Великой Отечественной войны.

Показательно, что не менее страшный голод, чем в Ленинграде, был организован нацистами и в оккупированной ими Ленинградской области. Жительница города Пушкин (до 1918 г. – Царское Село) Л. Осипова записала в своем дневнике: «24 декабря. Морозы стоят невыносимые. Люди умирают от голода в постелях уже сотнями в день. В Царском Селе оставалось к приходу немцев примерно тысяч 25. Тысяч 5–6 рассосалось в тыл и по ближайшим деревням, тысячи две – две с половиной выбиты снарядами, а по последней переписи Управы, которая проводилась на днях, осталось восемь с чем-то тысяч. Все остальное вымерло. Уже совершенно не поражает, когда слышишь, что тот или другой из наших знакомых умер <…> 27 декабря. По улицам ездят подводы и собирают по домам мертвецов. Их складывают в противовоздушные щели. Говорят, что вся дорога до Гатчины с обеих сторон уложена трупами. Эти несчастные собрали свое последнее барахлишко и пошли менять на еду. По дороге кто из них присел отдохнуть, тот уже не встал… Обезумевшие от голода старики из Дома инвалидов написали официальную просьбу на имя командующего военными силами нашего участка и какими-то путями эту просьбу переслали ему. А в ней значилось: «Просим разрешения употреблять в пищу умерших в нашем доме стариков».

Пробивание кольца блокады извне требовало на последнем броске форсирования Невы. Для утомленных прорывом частей Красной армии этот рывок через реку мог стать непосильным, поэтому было решено образовать плацдарм на левом берегу Невы и встречать спасителей города на суше. Этот плацдарм, известный как Невский пятачок, стал одной из легенд Битвы за Ленинград. Он был захвачен у Московской Дубровки в дождливую ночь на 20 сентября небольшим отрядом 115-й дивизии под командованием капитана В. П. Дубика. Бойцы отряда на рыбачьих лодках и самодельных плотах пересекли реку, бесшумно взобрались по обрыву и ворвались в немецкие траншеи. Солдаты вермахта совершенно не ожидали этой атаки и поначалу оказали лишь слабое сопротивление. Достигнутый успех был сразу же закреплен советскими войсками: через Неву переправились другие подразделения и бригада морских пехотинцев.

Для нормализации обстановки немецким командованием были срочно переброшены по воздуху два полка 7-й критской воздушной дивизии (7. Flieger-Division). Немецкие десантники сразу же втянулись в жестокие бои. Ликвидировать плацдарм им не удалось, однако его размеры вскоре сократились до двух километров по фронту и около 500 метров в глубину. Если поначалу Невский пятачок был лишь площадкой для встречи удара извне, то в октябре он стал едва ли не последней надеждой на соединение защитников Ленинграда с Большой землей. Немцы стояли у ворот Москвы, и резервов для прорыва блокады не было. В разговоре с партийным руководителем Ленинграда А. А. Ждановым Сталин был предельно откровенен: «Если вы в течение нескольких ближайших дней не прорвете фронта и не восстановите прочной связи с <…> тылом страны, все ваши войска будут взяты в плен. Восстановление этой связи необходимо не только для того, чтобы снабжать войска Ленфронта, но и <…> чтобы дать выход войскам для отхода на восток – если необходимость заставит сдать Ленинград». На Невский пятачок были переправлены свежие силы. Один из участников переправы, офицер 20-й стрелковой дивизии И. Г. Попов, вспоминал: «Противник освещал реку – ракет не жалел. Вода кипела от разрывов снарядов и мин. Уже за серединой реки огромный водяной фонтан, оседая, накрыл лодку Шемелева. Она исчезла в волнах. Неужели люди погибли? Нет, как будто видны взмахи рук. Точно: плывут к тому берегу». Однако плацдарм простреливался немцами насквозь, и удалось добиться лишь некоторого его расширения.

Еще одна отчаянная попытка прорвать блокаду изнутри была предпринята в ноябре. Именно тогда норма выдачи хлеба в Ленинграде снизилась до 125 граммов. Недоедали и красноармейцы. 8 ноября 1941 г., выступая в Мюнхене, Гитлер заявил: «Ленинграду рассчитывать не на что. Он падет рано или поздно. Кольцо блокады не разорвать никому. Ленинграду суждено погибнуть от голода». Сталин советовал первому секретарю Ленинградского обкома партии и члену Военного совета Ленинградского фронта А. А. Жданову: «Без танков пехота не пойдет. Примите меры к переброске танков KB на левый берег». Верховный главнокомандующий также предлагал «из разных дивизий выделить группы охотников, наиболее смелых людей, составить один или два сводных полка. Объясните великое значение того подвига, который требуется от них, чтобы пробить дорогу». На Невский пятачок действительно были переправлены танки. Они не смогли пробить кольцо блокады, но наступающие красноармейцы захватили немецкие траншеи на подступах к плацдарму. На выручку сражавшимся там десантникам немцы перебросили пехотную дивизию со спокойного участка фронта. Ноябрьские бои стали самыми кровопролитными в истории Невского пятачка. Красная армия потеряла здесь более пяти тысяч человек. Командир взвода 576-го стрелкового полка 115-й стрелковой дивизии Ю. Р. Пореш вспоминал: «К моменту высадки нашей роты все окопы, ходы сообщений были забиты замерзшими трупами. Они лежали на всей площади «пятачка», там, где их настигла пуля или осколок. Трудно об этом вспоминать, но так было: укрытие, в котором мне и моим двум товарищам довелось разместиться, было вместо наката перекрыто окоченевшими трупами, трупами были частично выложены стены, амбразуры для ведения огня были оборудованы между трупами, уложенными вдоль окопов вместо бруствера. Вся площадь «пятачка» представляла из себя кладбище незахороненных солдат и офицеров».

17 ноября на Невском пятачке был тяжело ранен отец нынешнего президента Российской Федерации – рядовой 330-го стрелкового полка 86-й стрелковой дивизии Владимир Спиридонович Путин (1911–1999). Со слов отца, глава государства так рассказывает об этом: «Ему и еще одному бойцу дали задание взять «языка». Они подползли к блиндажу и только приготовились ждать, как оттуда неожиданно вышел немец. Растерялся и он, и они. Немец пришел в себя раньше. Достал гранату, запустил в них и спокойно пошел дальше». Скорее всего, это был десантник из состава 7-й воздушной дивизии.

В конце года интенсивность боев за плацдарм стала спадать. Подразделения вермахта и Красной армии попросту выдохлись. Оценивая бои за Невский пятачок, командир 284-го полка немецкой 96-й пехотной дивизии (96. Infanterie-Division) полковник Хартвиг Польман отмечал, что «русские продемонстрировали удивительное умение в создании плацдармов и необыкновенное упорство в их удержании». Вопросом ожесточенных дискуссий среди историков и журналистов являются советские потери на Невском пятачке. Иногда называются цифры до нескольких сотен тысяч человек. Однако в действительности период активной борьбы за Невский пятачок исчисляется несколькими месяцами, и потери в течение этого времени составляют примерно 50 тысяч человек.

Первые попытки деблокировать Ленинград, предпринятые осенью 1941 г., были достаточно плохо организованы. К тому же все внимание руководства страны и Красной армии было занято обороной столицы Советского Союза. В январе 1942 г., когда врага погнали от Москвы и Ростова-на-Дону, настало время для крупной операции под Ленинградом. Планировалось не просто снять блокаду: декабрьская директива Ставки Верховного главнокомандования требовала «разбить противника», «окружить и <…> пленить или истребить его». Такие амбициозные задачи ставились явно на волне успехов в контрнаступлении против немецкой группы армий «Центр» под Москвой. Рецепт успеха также был позаимствован из опыта, полученного в Подмосковье. Прибывшие под Ленинград соединения должны были не пробиваться через «бутылочное горло», а с рубежа реки Волхов ударить во фланг и глубокий тыл группы армий «Север» и захватить узлы шоссейных дорог – Лугу, Любань и Волосово. Дорога жизни была практически полностью задействована на снабжении города продовольствием. Поэтому было решено взламывать кольцо блокады снаружи на всю глубину мощным ударом со стороны Волхова.

Борьба не обещала быть легкой, поскольку местность под Ленинградом не способствовала применению крупных масс танков, изобилуя множеством топких, труднопроходимых мест. Атаки при поддержке бронетехники были возможны только вдоль дорог или возвышавшихся над болотами железнодорожных насыпей. Поэтому пытаться пробить немецкую оборону железным кулаком, как это делалось на других фронтах, было невозможно. Танки – «короли поля боя» Второй мировой войны – чувствовали себя здесь неуютно. Достаточно сказать, что под Ленинградом Красной армией никогда не применялись танковые и механизированные корпуса, только полки, батальоны, максимум – бригады. Исход сражений здесь решали артиллерия и бой пехоты.

После провала первой попытки вермахта взять Ленинград штурмом генерал-лейтенант И. И. Федюнинский возглавил армию на внешнем фронте блокады, в районе «бутылочного горла». Теперь его задачей стала не оборона, а наступление – прорыв в осажденный город. Позднее в мемуарах генерал писал об этом времени: «Труднее всего мне было под Погостьем зимой тысяча девятьсот сорок второго года. Четыре месяца изнурительных, кровопролитных, а главное, малоуспешных боев в лесистом и болотистом крае между Мгой и Тихвином навсегда оставили у меня тяжелые воспоминания». От самого названия «Погостье» (от русского слова «погост» – кладбище) веяло смертью. Здесь немцы превратили в подобие крепостной стены высокую железнодорожную насыпь. Линия фронта под Погостьем шла почти параллельно железной дороге. Прямо в насыпи немцы устроили окопы для стрелков и пулеметные гнезда. Из-за эвакуации промышленности и падения производства артиллерия Красной армии в то время сидела на голодном пайке. Мощные орудия фортов и кораблей Балтийского флота до внешнего фронта блокады не добивали. Поэтому разбить насыпь в пыль снарядами вместе с засевшим в ней противником было невозможно. Выучки советским пехотинцам зимы 1941/42 г. тоже не хватало. Федюнинский вспоминал: «Стрелковые подразделения после артиллерийской подготовки опаздывали с выходом в атаку». Из-за этого забившиеся в окопы во время артобстрела немцы успевали прийти в себя и вновь занять огневые позиции. В итоге отчаянные атаки советской пехоты под Погостьем наталкивались на град пуль. Потери наступающих войск были велики, а продвижение вперед – минимальным.

Не имея достаточно снарядов, генерал-лейтенант И. И. Федюнинский стремился взять врага хитростью. По его приказу через просветы в обороне вермахта во вражеский тыл просочилась целая дивизия. Немцам пришлось прикрывать обозы в тылу сильной охраной. Но тем не менее все попытки взломать оборону противника под Погостьем были для Красной армии безуспешными. Немецкий фронт был атакован в нескольких местах. Под Любанью советское наступление поначалу обещало успех. Прибывшая на фронт из резерва Ставки Верховного главнокомандования 2-я ударная армия дала советским войскам существенное преимущество. Ее сосредоточение, обнаруженное разведкой вермахта, вызвало панику в штабе генерал-фельдмаршала Вильгельма Риттера фон Лееба. Советская армия появилась намного южнее сильно укрепленного «бутылочного горла», где немецкая оборона была менее прочной. Однако советская операция готовилась второпях, фактически «с колес». Причины этого были понятны: смертность среди населения Ленинграда с наступлением зимы резко возросла, блокаду стремились снять как можно скорее. Последствия спешки сказались уже в первые часы операции. Командир одной из наступавших дивизий полковник И. М. Антюфеев вспоминал: «Наши части, преодолев реку и поднявшись на левый берег, попали под сильный пулеметный и минометный огонь противника. Наша артиллерия не только не могла подавить вражеские огневые средства, но даже не успела как следует произвести пристрелку. К тому же имела всего четверть комплекта боеприпасов». Вскоре войскам Красной армии пришлось отойти на исходные позиции. Через несколько дней советское наступление на Любаньском направлении возобновилось. На этот раз удалось прорвать немецкую оборону и продвинуться на 30 километров по лесам и болотам. До соединения с защитниками Ленинграда оставалось пройти еще столько же.

Ситуация все больше казалась немецкому командованию безнадежной, а наиболее разумным решением – отвод войск. Однако он был строго запрещен Гитлером. Командующий группой армий «Север» Вильгельм Риттер фон Лееб подал прошение об отставке, и его просьба была удовлетворена фюрером. Новым командующим стал генерал-полковник Георг фон Кюхлер, который должен был спасти группу армий «Север» от повторения судьбы группы армий «Центр» под Москвой. Но его задача была даже сложнее: не отступая ни на шаг, не позволить Красной армии снять блокаду Ленинграда. Для этого нужна была идея, скрепляющая разваливающуюся оборону вермахта, поскольку просто сохранять за собой местность было уже невозможно. Штаб фон Кюхлера решил прочно удерживать шоссейные и железные дороги за счет ослабления остального фронта. Это решение принесло немецким войскам успех. Вермахту удалось удержать под своим контролем дороги, по которым не только шло снабжение войск, но и быстро перебрасывались резервы, закрывавшие бреши в обороне.

Напротив, войска советской 2-й ударной армии снабжались по единственной дороге, проложенной в пятикилометровом коридоре между селами Замошье и Спасская Полисть. Красноармейцам не хватало боеприпасов, продовольствия, горючего. Во 2-й ударной армии начался голод, усилившийся с приближением весны. Были разделаны и съедены почти все лошади из обоза и даже артиллерийских запряжек. Командир взвода 944-го артиллерийского полка 378-й стрелковой дивизии Ю. А. Рябов вспоминал: «В феврале месяце снабжение фуражом вообще прекратилось, и мы получали буквально по одному сухарю на сутки. Начался голод, резали голодных лошадей, списывали как «исчезнувших» от прямого попадания вражеских снарядов и мин. Нет соли, нет курева. Рано утром, на улице еще темно, телефонист Балоночкин спрашивает: «Товарищ лейтенант, разрешите сходить за маханом (так мы называли конину)?» Я разрешаю». Балоночкин – сибиряк – берет карабин, за пояс топор, становится на лыжи и исчезает. Проходит часа два или больше, Балоночкин возвращается, приносит куски конины, вырубленные из туш падших лошадей. Все это мелко разрубается, укладывается в ведро и солдатские котелки и ставится на костер и печки. Вместо воды снег, так как вода – только болотная жижа. Варится конина долго, много снимается пены. Все с нетерпением ждут. Но вот и готово варево, но без соли. Если есть сухари и их смешать с этим варевом, получается царская трапеза».

Уже в феврале наступление Красной армии выдохлось. Советские войска оказались в полуокружении, но еще стойко обороняли его периметр. Построение обороны в болотистой местности было чрезвычайно трудным. Окопы быстро заполнялись грунтовыми водами, приходилось строить настилы, через болота прокладывать гати. Ситуация была тяжелой, но не катастрофичной. Уставшие и понесшие значительные потери советские войска уже не могли достичь тех целей, которые предусматривал новый план. В марте Гитлер в беседе с командующим группой армий «Север» Георгом фон Кюхлером потребовал окружить вклинившуюся в немецкую оборону группировку советских войск. Операция получила кодовое наименование «Дикий зверь» («Raubtier»). Через две недели пять немецких дивизий атаковали с двух сторон основание прорыва 2-й ударной армии. Преимуществом немцев явилось то, что они наступали не по болоту, а вдоль железнодорожной насыпи, по которой могли пройти танки. После пяти дней напряженных боев армия была отрезана от своих тылов.

Однако радость немцев была недолгой. Через неделю Мерецков собрал в кулак ударную группировку из других армий и стал пробивать коридор к окруженным. Через три дня командующий Волховским фронтом доложил Сталину, что «коммуникации 2-й ударной армии освобождены от противника». Однако «освобожденными» их можно было считать достаточно условно, поскольку ширина пробитого коридора была в пределах всего полутора-двух километров. Такой коридор простреливался противником, и по нему можно было уверенно передвигаться только ночью. Сам Мерецков признавал, что этого «явно недостаточно для надежного обеспечения коммуникаций». Так или иначе, но «Дикий зверь» был укрощен. Восстановление сообщения 2-й ударной армии с тылами стоило должности ответственному за операцию командиру корпуса 18-й армии (18. Armee), который был смещен приказом фон Кюхлера. Гитлер также требовал снять командира расквартированной в Павловске 58-й пехотной дивизии (58. Infanterie-Division) генерал-лейтенанта Карла фон Граффена, но в этом случае командующий группой армий «Север» смог отстоять своего подчиненного перед фюрером.

К марту 1942 г. боевые действия на московском направлении постепенно замерли. Войска Западного фронта были измотаны боями, но Ставка Верховного главнокомандования могла направить на остальные направления другой ресурс – лучшие оперативные умы. Было решено оживить Любаньскую операцию за счет усиления войск под Ленинградом двумя новыми командующими: генералами Говоровым и Власовым. Под Москвой оба они были успешными командармами. Поначалу Власов был назначен заместителем командующего фронтом.

План летней кампании немцев 1942 г. предусматривал штурм Ленинграда. Без ликвидации вклинения советских войск, угрожавшего немецким коммуникациям, проведение крупной операции было бы безумием. Разгром 2-й ударной армии стал для немцев насущной необходимостью. Прежде чем обрушиться на нее, войска фон Кюхлера ликвидировали Невский пятачок. В апреле на плацдарме оставалось всего лишь около тысячи человек. Когда лед на Неве вскрылся, немцы обрушили на его защитников шквал огня артиллерии и перешли в наступление. Последнее, что видели с правого берега реки, – кусок маскировочного халата, на котором крупными буквами было написано: «Помогите». Ни продолжать наступать, ни подготовить крепкую оборону 2-я ударная армия не могла. Командовавший 2-й ударной армией генерал Клыков заболел, и потребовалась срочная замена. Московский гость оказался здесь как нельзя кстати. По злой иронии судьбы, 20 апреля, в день рождения Гитлера, во главе армии был поставлен будущий создатель Русской освободительной армии генерал-лейтенант А. А. Власов. Однако вскоре командование стало сомневаться в самой целесообразности продолжения наступления. Через три недели после назначения Власова командующий Ленинградским фронтом Хозин сделал весьма рискованное предложение: оставить с таким трудом занятую территорию и вывести 2-ю ударную армию из полуокружения.

Ответ последовал незамедлительно. Хозин ждал окрика, а то и предложения сдать кому-нибудь командование, но ошибся. В тот же вечер из Ставки Верховного главнокомандования последовало устное указание готовить отвод 2-й ударной армии. Обрадованный Хозин на следующий день приказывает Власову готовить отвод армии из полуокружения. Через несколько дней решение было закреплено директивой Ставки, которая не оставляла сомнений в перспективах операции: «Отвести 2-ю уд [арную] армию из занимаемого ею района». Генерал-лейтенант Власов был прислан для развития операции, теперь ему предстояло ее сворачивать. Отвод почти 40 тысяч человек из «мешка» был трудной задачей. Горючее для автомашин, подготовка дорог стали основными факторами, влиявшими на скорость отвода войск. Готовность армии к отводу на промежуточный рубеж, по оценкам Власова, могла быть достигнута не раньше конца мая.

Группа армий «Север» начала операцию по уничтожению 2-й ударной армии буквально за день до назначенной даты ее отвода. Вывод войск Власова начался уже под звуки немецкой артиллерийской канонады. Однако ситуация была усугублена роковой ошибкой. Войска выводились назад, в тыл фронта, вместо того чтобы усилить оборону узкой горловины. Через неделю после начала немецкого наступления коммуникации армии Власова вновь оказались перерезанными. Ценой огромных усилий фронт окружения был прорван только через три недели – 19 июня. Но ширина прорыва не превышала полутора километров. Командир взвода 828-го отдельного артилерийско-противотанкового дивизиона 87-й кавалерийской дивизии И. Адамский вспоминал: «Долина смерти… Я не смогу найти слов, чтобы передать, что там творилось. Кромешный ад не сравнится с тем ужасом, который нам пришлось увидеть своими глазами. Мы стояли на прямой наводке и били по немцам, которые из леса, с двух сторон, расстреливали из пулеметов и орудий «коридор» шириной метров триста, по которому бойцы Второй Ударной шли на прорыв. Лес горит, болото перед нами в огне, неба не видно из-за дыма. Нас обстреливают и бомбят, все расчеты выбиты из строя уже по третьему разу, а перед нами многие сотни, а может, и тысячи наших трупов. Те, кому посчастливилось выйти из окружения, просто бежали и ползли по трупам своих товарищей. Сплошной настил в два наката из тел убитых и раненых. Жуткое побоище. Пекло. Всюду трупы. Зловоние… Из окружения выходили фактически скелеты, обезумевшие от голода. Им не давали сразу кушать, только по кусочку хлеба и по маленькому черпаку каши. Они сразу съедали эту пайку или прятали ее под болотный мох и снова вставали в очередь за хлебом. Многие потом умирали в корчах от заворота кишечника».

К 23 июня район, занимаемый 2-й ударной армией, сократился уже до таких размеров, что простреливался артиллерией противника на всю глубину. В этот день Власов отдал устное распоряжение уничтожить оставшуюся в строю технику. В последующие сутки по всему пространству, занимаемому частями армии, гремели взрывы и поднимался дым пожаров. Командир батареи 305-й дивизии А. С. Добров вспоминал: «Обстановка сложилась очень тяжелая. Площадь – два на два километра, насквозь простреливалась. Всюду лежали убитые и раненые. Кто бредил, кто просил пить, кто просил перевязать, а кто требовал пристрелить, потому что сам это сделать уже не мог. Немцы не атаковали, обложили нас, как зверя в берлоге, бомбили и обстреливали».

Последняя попытка организованного прорыва частей 2-й ударной армии состоялась вечером следующего дня. Извне его поддерживала артиллерия фронта. Эта последняя отчаянная ночная атака проходила под перекрестным огнем пушек и пулеметов противника. Утром коридор был окончательно заблокирован. Остатки армии Власова рассеялись по лесам и мелкими группами пробивались к своим. К концу июня количество вырвавшихся из «котла» красноармейцев достигло 10 тысяч человек. Немцами было объявлено о захвате 30 тысяч пленных.

Спустя две недели после разгрома 2-й ударной армии, 11 июля 1942 г., в деревне Туховежи на границе Ленинградской и Новгородской областей в плен был взят ее командующий генерал-лейтенант А. А. Власов. В знак благодарности за выдачу советского генерала староста деревни получил от командования немецкой 18-й армии корову, десять пачек махорки, две бутылки тминной водки и почетную грамоту. Хотя пленных в генеральском звании в немецких лагерях можно было пересчитать по пальцам одной руки, поначалу он оставался обычным военнопленным. В пропагандистских целях немцы даже не удержались от публичного унижения Власова. Долговязый генерал возглавил колонну, которую гнали от вокзала к лагерю для пленных высших офицеров в Виннице. В 1941 г. он воевал на Украине, и многие местные жители помнили его как старшего командира Красной армии.

Однако пленение Власова пришлось как нельзя кстати для группы высших офицеров вермахта. В недрах германского Верховного командования и разведки зрело недовольство политикой Гитлера на оккупированных территориях Советского Союза. Бездумная жестокость только усиливала сопротивление оккупантам. Немецкие войска на Восточном фронте сталкивались с этим почти каждый день. Куда более широкие перспективы обещало использование для раскола и ослабления советского общества недовольных политикой Сталина. Достаточно быстро стало ясно, что к красноармейцам должен обращаться с воззваниями не немец, а кто-то из их влиятельных соотечественников.

Вербовка Власова началась издалека. В лагерь военнопленных в Виннице прибыл хорошо говоривший по-русски немецкий офицер. Пленному советскому генералу никто не стал прямо с порога предлагать сотрудничество. Наоборот, поначалу в основном говорил сам Власов, а немцы его внимательно слушали. Беседы велись о его жизни до войны и отношении к советской власти, ведь когда-то Власов был ее восторженным сторонником. Столкновение с реалиями советской политики в деревне его во многом отрезвило. По мнению Власова, многие, в том числе убежденные коммунисты, связывали все зло и террор конца 1930-х гг. персонально с личностью Сталина. После этих признаний беседовавшие с пленным генералом немцы повели разговор как опытные карточные шулеры. Его спросили: «Не является ли борьба со Сталиным делом не только немцев, но и русских и других народов Советского Союза?» Образ врага получил свое конкретное имя – Сталин. После этого согласие Власова на сотрудничество было получено немцами буквально за считаные дни. Нелепость ситуации заключалась в том, что вербовка пленного советского генерал-лейтенанта была лишь личной инициативой группы высших офицеров вермахта. Реальная же политика Третьего рейха в отношении населения оккупированных территорий СССР оставалась прежней, цели немцев в войне также не претерпели изменений.

Преступив черту предательства, Власов вначале занимался преимущественно пропагандистской работой. Его перу принадлежат листовки «Обращение Русского комитета к бойцам и командирам Красной армии», отпечатанные в декабре 1942 г., «Почему я встал на путь борьбы с большевизмом (Открытое письмо генерал-лейтенанта А. А. Власова)» и целый ряд других. «Обращение Русского комитета…» фактически было декларацией о создании Русской освободительной армии, вошедшей в историю коллаборационизма под аббревиатурой РОА. В качестве своих задач свежеиспеченный Комитет ставил: «а) Свержение Сталина и его клики, уничтожение большевизма; б) Заключение почетного мира с Германией; в) Создание, в содружестве с Германией и другими народами Европы, Новой России без большевиков и капиталистов». Политическая платформа Русского комитета представляла собой причудливое сочетание таких взаимоисключающих вещей, как частная собственность, частная инициатива, «социальная справедливость и защита трудящихся от всякой эксплуатации». Подобным способом пытались склонить к сотрудничеству как можно больше граждан СССР, недовольных советской властью.

По итогам боев под Москвой Жуков дал Власову положительную характеристику – «в оперативном отношении подготовлен хорошо, организационные навыки имеет. С управлением войсками армии справляется вполне». Переход Власова на службу к немцам, безусловно, стал одним из самых неприятных для СССР эпизодов войны. Были и другие офицеры Красной армии, ставшие предателями, но Власов был самым высокопоставленным и наиболее известным.

Листовки, подписанные Власовым, разбрасывались немцами с самолетов над линией фронта и распространялись в лагерях военнопленных. Позднее от пропаганды Власов перешел к формированию воинских частей из коллаборационистов, преимущественно военнопленных. Помимо бывших военнопленных, ставших предателями, в ряды его формирований вступали русские эмигранты. Лишь осенью 1944 г. была сформирована первая дивизия РОА, однако опыт ее использования на Одерском плацдарме в апреле 45-го был сочтен отрицательным. Дивизия была выведена с фронта и фактически неуправляемой ушла в Чехословакию. Ее личный состав был взят в плен или интернирован союзниками советским властям.

Известность Власова благодаря листовкам привела к тому, что все коллаборационисты, служившие немцам, получили прозвище «власовцы». Однако мелькающие на страницах мемуаров «власовцы» чаще всего являлись «хиви» – безоружными военнопленными, привлекавшимися для хозяйственных работ, либо принадлежали к так называемым «восточным батальонам» или казачьим подразделениям, которые формировались преимущественно из националистов разных мастей. Сам Власов был захвачен в Чехословакии в мае 1945 г. С 30 по 31 июля 46-го в Москве проходил закрытый судебный процесс по делу Власова и группы его последователей. Все они по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР были признаны виновными в государственной измене, лишены воинских званий и повешены во дворе Бутырской тюрьмы.

Прорвать Ленинградскую блокаду весной 1942 г. так и не удалось. На Ладожском озере начал таять лед, отлаженная за зиму Дорога жизни покрылась водой. 20 апреля под лед ушло около 80 грузовиков, и с трассы сняли все автомашины ЗИС-5. Начало летней навигации советское командование ожидало с тревогой, и эти опасения были не напрасными. Порты на обоих берегах озера, сами корабли могли подвергнуться ударам как с воздуха, так и с воды. Командующий 1-м Воздушным флотом генерал-полковник Альфред Келлер получил директиву германского Верховного командования: «Сорвать эвакуацию Ленинграда всеми средствами и <…> не дать противнику возможности улучшения продовольственного положения и тем самым обороноспособности Ленинграда». Суровая зима задержала начало навигации, и первый корабль прошел через Ладожское озеро только 22 мая. Менее чем через неделю начались удары вражеской авиации, которые были встречены шквальным огнем зенитных пушек и пулеметов, в воздух поднимались истребители. На каждой барже вскоре был установлен крупнокалиберный зенитный пулемет. Командир дивизиона канонерских лодок капитана 1 ранга Н. Ю. Озаровский записал в своем дневнике: «28 мая 1942 г. <…> Неожиданно налетели вражеские самолеты и начали бомбить порт. Корабли открыли огонь. Фашистские самолеты Ю-88 <…> сбрасывали бомбы с пикирования или с горизонтального полета на высоте 200–300 метров <…> Несколько снарядов разорвалось в фюзеляже бомбардировщика. Под углом 70 градусов «Юнкерс» врезался в землю на отмели». Противовоздушная оборона на Ладожском озере оказалась достаточно эффективной – потери грузов от ударов с воздуха составили менее 1 % от всего объема перевозок.

Однако не менее серьезной была угроза с воды. Финский флот был слаб, поэтому в июне 1942 г. на Ладожское озеро были перевезены итальянские торпедные катера. Четырем катерам типа MAS («Motoscafo Anti Sommergibile») из состава 12-го отряда торпедных катеров для этого пришлось пропутешествовать через всю Европу. Также на Ладогу были переброшены немецкие вооруженные паромы «Зибель», предназначавшиеся для высадки десанта на Британские острова. Этот ход противника также был спрогнозирован советским командованием, и для него подготовили противоядие. Специальная авиационная группа Ставки Верховного главнокомандования обрушила на базы вражеских катеров и паромов град бомб. Вопреки ожиданиям, громких успехов итальянские моряки-катерники на Ладоге не добились. Атакующие катера встречал плотный огонь сопровождавших караваны боевых кораблей Ладожской флотилии. Кроме того, мелкосидящие буксиры и баржи были трудной целью. Итальянские «угри» – торпеды – попросту проходили у них под днищем.

Апофеозом борьбы за коммуникации на Ладоге стал бой за остров Сухо. Это был искусственный остров с маяком к северу от устья реки Волхов. Немецким и финским командованием была спланирована операция под кодовым наименованием «Бразиль». План операции предусматривал десант на остров с разрушением маяка, захватом шифров и минированием подходов к острову. Это был бы чувствительный удар по перевозкам. Рано утром 22 октября 1942 г. остров был атакован бомбардировщиками, а вслед за авиаударом на остров высадился вражеский десант. Однако ответные действия были на редкость энергичными и слаженными. На десант была наведена авиация, к острову подтянулись стоявшие в дозоре малые «охотники». Десант был ликвидирован. Немцы и финны потеряли потопленными и захваченными 17 десантных кораблей, операция полностью провалилась. Более того, по итогам боевых действий на Ладожском озере в 1942 г. немецкая флотилия паромов была расформирована, а итальянские моряки-катерники вернулись на свою солнечную родину, передав катера финнам.

Прорыв блокады Ленинграда не был только вопросом престижа Красной армии и Советского Союза. Связывавшая Ленинград со страной ледовая трасса Дороги жизни, работая с максимальной нагрузкой, могла обеспечить лишь самые необходимые потребности города и фронта в продовольствии, боеприпасах и горючем. В случае решительного штурма города на Неве немцами с привлечением свежих сил войска на внешнем фронте блокады могли уже не успеть оказать помощь ударом извне. Поэтому в ноябре 1942 г. командование Волховского и Ленинградского фронтов при участии представителей Ставки Верховного главнокомандования Г. К. Жукова и К. Е. Ворошилова приняло решение вновь попытаться прорвать блокаду. Операция получила кодовое наименование «Искра».

Из неудачи предыдущих операций были сделаны выводы. Теперь вместо широкого охвата через Любань предполагалось пробивать коридор по кратчайшему расстоянию через «бутылочное горло». Возросшее мастерство войск, улучшение снабжения боеприпасами и техникой давало надежду на успешное преодоление выстроенной немцами за полтора года обороны. Из прошлых неудач был также сделан еще один важный вывод. Первоначальный успех увязал в боях с подтянутыми немцами резервами. Поэтому было решено наносить два удара примерно равной силы: один извне Волховским фронтом под командованием генерала армии К. А. Мерецкова, а второй – изнутри кольца блокады силами Ленинградского фронта под командованием генерал-лейтенанта артиллерии Л. А. Говорова. Два удара имели шанс взломать вражескую оборону на достаточную глубину для прорыва блокады еще до подтягивания немцами резервов.

Помимо естественных трудностей действий изнутри кольца ударной группировке Ленинградского фронта нужно было преодолевать Неву. Для сохранения льда по позициям немцев на переднем крае и даже до двухсот метров вглубь вести огонь орудия должны были только прямой наводки. Форсированию Невы вообще уделялось большое внимание. На озерах войска Красной армии специально обучались преодолевать участки битого льда с помощью досок, лестниц и багров. Также по невскому льду должны были пройти легкие танки. Несмотря на накопленный опыт, танки по-прежнему не могли стать главной ударной силой операции «Искра». Карьеры бывших торфоразработок были совершенно непроходимы для бронетехники. Да и на остальной местности почва даже в зимнее время и при сильных морозах не промерзала, и танки вязли в болоте. Ставший заместителем командующего фронтом генерал-майор И. И. Федюнинский вспоминал: «Не более чем на 12–15 километров отстоят друг от друга войска двух фронтов. За каких-нибудь три часа можно пройти пешком такое расстояние в мирное время. Но сейчас сделать это будет нелегко: сильно укрепился здесь противник. Моя карта вся испещрена условными знаками, обозначающими опорные пункты врага, огневые позиции его артиллерии и минометов».

Наступление двух фронтов началось с артиллерийской подготовки в один день и час – утром 12 января. Ленинградцы слышали далекую канонаду, но пока только еще догадывались, что происходит. С последними залпами Нева от Московской Дубровки до Шлиссельбурга заполнялась атакующими бойцами, но не все они сумели добиться одинакового успеха. Только две дивизии из четырех продвинулись вперед на несколько километров. Форсирование Невы у Шлиссельбурга закончилось неудачей. Также неудачной была атака у Невского пятачка. Памятуя предыдущий опыт кровопролитных боев с Красной армией, немцы сильно укрепили этот участок.

Советские танки поддержки пехоты медленно маневрировали среди карьеров, канав и воронок от разорвавшихся бомб. Медленно двигавшиеся танки быстро становились жертвами немецкой противотанковой артиллерии. Однако в целом операция развивалась вполне успешно. Ставка на двойной удар полностью оправдалась. Через два дня после начала наступления войска Ленинградского и Волховского фронтов разделяла полоска всего в два километра. Эти последние два километра оказались самыми трудными. Поддержки танков уже почти не было: часть их была подбита, часть попросту застряла. Теперь все зависело от действий полков, рот и даже взводов пехотинцев. Заместитель командующего фронтом И. И. Федюнинский лично ездил на передовую и требовал быстрее идти вперед, чтобы успеть до прибытия немецких резервов. По его приказу были сформированы специальные отряды, отдыхавшие днем и продолжавшие бой ночью, не давая покоя противнику. Вермахт, в свою очередь, последовательно придерживался своей тактики упорной обороны дорог. Неприметные до войны рабочие поселки № 1 и № 5 на торфоразработках были превращены в настоящие крепости. И это неудивительно, ведь через них проходила единственная проезжая дорога от берега озера до станции Мга. Ее захват означал развал системы обороны вермахта в «бутылочном горле». Резервы группы армий «Север» были уже на подходе, они спешили, чтобы укрепить оборону поселков. Однако наступающие войска Красной армии сближались, угрожая окружить немецкие части на берегу Ладожского озера и у Шлиссельбурга. Командующий группой армий «Север» Георг фон Кюхлер встал перед трудным выбором: надеяться на резервы или отходить из «бутылочного горла»? Он отдал приказ держаться, ведь ранее немецким войскам удавалось удержать позиции.

Войска Волховского фронта подошли к рабочим поселкам с востока. Взять эти «крепости» не удавалось, атакующих встречал шквальный огонь. Казалось, поселки могут стать новым Погостьем. Но снова сработала выбранная для «Искры» тактика двойного удара: с запада к поселкам подошли части Ленинградского фронта. Натиска с запада оборона вермахта уже не выдержала. Г. К. Жуков вспоминал: «Находясь в это время в районе поселка № 1, я видел, с какой радостью бросились навстречу друг другу бойцы фронтов, прорвавших блокаду. Не обращая внимания на артиллерийский обстрел противника из района Синявинских высот, солдаты обнимали друг друга. Это была воистину долгожданная радость». По другую сторону фронта генерал-фельдмаршал фон Кюхлер впервые за свою долгую военную карьеру заглянул в глаза поражению. Немецкие части под Шлиссельбургом, которые еще вчера можно было спокойно отвести к Синявино, оказались окружены. Почти все они были перебиты или взяты в плен. Лишь немногим удалось уже ночью прорваться мимо павших крепостей – рабочих поселков № 1 и № 5 – под Синявино, к своим.

Решающие события развернулись утром 18 января. В акте о соединении двух фронтов говорилось: «18 января 1943 г. в 9 часов 30 минут на восточной окраине Рабочего поселка № 1, прорвав блокаду Ленинграда, встретились 1-й стрелковый батальон 123-й отдельной стрелковой бригады Ленинградского фронта во главе с заместителем командира политчасти майором Мелконяном, старшим лейтенантом Калугиным, сержантом Анисимовым; с другой стороны – 1-й стрелковый батальон 1240-го стрелкового полка 372-й стрелковой дивизии Волховского фронта во главе с начальником 1-го отделения штадива-372 майором Мельниковым и командиром 440-й разведывательной роты старшим лейтенантом Ишимовым». Акт был подписан командирами соединений полковником П. И. Радыгиным и подполковником Ф. Ф. Шишовым.

Помимо сугубо военного, прорыв блокады Ленинграда имел огромное политическое значение. Когда около полуночи 18 января 1943 г. по радио прозвучали слова диктора Совинформбюро Юрия Левитана – «после семидневных боев войска Волховского и Ленинградского фронтов 18 января соединились и тем самым прорвали блокаду Ленинграда!» – мало у кого из граждан Советского Союза еще оставались сомнения в том, кто выиграет эту войну. Наконец произошло то, о чем мечтали, начиная с первой военной зимы, те, про кого корреспондент газеты «Фронтовая правда» 377-й стрелковой дивизии Волховского фронта поэт П. Н. Шубин написал знаменитую песню «Волховская застольная»: «Выпьем за тех,/Кто командовал ротами,/Кто умирал на снегу,/Кто в Ленинград/Пробирался болотами,/Горло сжимая врагу!»

Чтобы исключить возможность повторного выхода немецких войск к Ладожскому озеру войска 67-й и 2-й ударной армий перешли к обороне. Это спасло жизни многим оставшимся в Ленинграде жителям и создало предпосылки для полного снятия блокады ровно через год, в январе 1944-го.

Битва за Ленинград стала самой продолжительной обороной самого крупного города в истории Второй мировой войны. Вместо победного марша и легкого штурма города на Неве немецкая группа армий «Север» на два с половиной года оказалась скованной тяжелыми боями в лесах и болотах. Составляя почти пятую часть войск вермахта на Восточном фронте, она оставалась самой пассивной их частью. Поддерживая осаду Ленинграда, немецкое командование не могло использовать эти силы ни под Москвой, ни под Сталинградом, ни под Курском. Кроме того, сражения на Волхове и Синявино стали отличной школой для пехоты Красной армии. Наладить производство новейших автоматов «Штурмгевер» в достаточных количествах немецкая промышленность не смогла вплоть до самого конца войны. Стандартное же отделение пехоты вермахта с одним пулеметом советские пехотинцы успешно громили.

Вскоре после завершения операции «Искра» в январе 1943 г. стало ясно, что почивать на лаврах еще рановато. После соединения войск Ленинградского и Волховского фронтов по изрытой воронкам земле «бутылочного горла» была менее чем за три недели проложена железная дорога, которую назвали Шлиссельбургской трассой. Дорога проходила всего в 5 километрах от линии фронта и находилась под постоянным обстрелом немецкой артиллерии. Отодвинуть фронт дальше от дороги не удавалось: опоздавшие к прорыву блокады резервы группы армий «Север» превратили оборону Синявинских высот в неприступную твердыню. Безуспешные бои за этот плацдарм то вспыхивали, то угасали на протяжении всего 1943 г.

Снятым с передовой на Синявинских высотах немецким пехотинцам предстояло сменить свои потертые винтовки Маузер K98, служившие им верой и правдой, на новенькие автоматы, которые никто раньше не видел. Нельзя сказать, что изготовленные штамповкой МР-43 вызвали бурный восторг в частях вермахта, поскольку выглядели они хлипкими и непрочными. Разработка МР-43 началась еще до войны. Изюминкой нового оружия был патрон, по своей мощности занимавший промежуточную позицию между мощным винтовочным и легким пистолетным патронами, что давало возможность стрелять очередями с высокой точностью на дистанцию в несколько сотен метров. К 1943 г. автоматы под промежуточный патрон были готовы к войсковым испытаниям. Их отправили в 18-ю армию группы армий «Север» под Ленинград. Выбор был не случайным. Именно здесь пехотный бой, тактика использования малых подразделений имели исключительное значение для вермахта.

Оборона немцев в тот период переживала не лучшие дни. Выучка советской пехоты со времен первых сражений на Волхове существенно выросла. Немецкое пехотное отделение во Второй мировой войне строилось вокруг пулеметчика, стрелявшего из пулемета MG-34 или MG-42. Остальные солдаты с винтовками фактически обслуживали и охраняли это испускавшее свинцовый ливень ядро подразделения. Проверенная годами немецкая тактика под Ленинградом дала трещину. Наступающие стрелковые части Красной армии тщательно отточили взаимодействие с артиллерией, минометами, прекрасно овладели своим стрелковым оружием. Оживавший после артиллерийской подготовки немецкий пулемет пехотного отделения выбивался огнем наступающих уже в первые минуты боя. Оставшееся без пулемета отделение с винтовками мало что могло противопоставить шквалу огня пистолетов-пулеметов ППШ и ручных пулеметов красноармейцев. Новое оружие радикально изменило ситуацию. Уже после первых боев солдаты группы армий «Север» пришли в восторг от возможностей МР-43. Автоматы вернули им пошатнувшуюся уверенность в своих силах. Готтфрид Эверт вспоминал: «В сорок третьем мы получили новое оружие – автоматические карабины «Штурмгевер». У нас в полку проводились их армейские испытания. Наш батальон первым был полностью перевооружен штурмовыми винтовками. Это прекрасное оружие, давшее невероятное увеличение боевых возможностей! У «Штурмгеверов» были короткие патроны, так что боеприпасов можно было брать больше. Поначалу у них были детские болезни, но их исправили. С этой винтовкой каждый солдат становился практически пулеметчиком, вооруженным ручным пулеметом. Поэтому у нас изъяли пулеметы, но в конце сорок третьего под Колпино мы поняли, что с этими винтовками, но без пулеметов, в обороне мы не можем обойтись, и очень быстро пулеметы нам были возвращены».

Вермахт получал новое оружие, оправдавшее себя в ходе войсковых испытаний в 1943 г. В группе армий «Север» была собрана почти половина всех автоматов МР-43, поступивших на Восточный фронт. 11-я пехотная дивизия на Синявинских высотах в январе 1944 г. имела тысячу МР-43. Это было намного больше, чем в любой другой дивизии на советско-германском фронте. Штурм ее позиций наверняка бы привел к большим потерям. Новое оружие вскоре получило наименование StG 44 («Штурмгевер-44») – штурмовая винтовка образца 1944 г.

В новый, 1944 г. советское командование вошло с новым планом снятия блокады Ленинграда. Ввиду бесплодности попыток взломать немецкую оборону на Синявинских высотах была полностью сменена стратегия. В качестве стартовых позиций новой наступательной операции после долгих раздумий выбрали клочок суши под Ораниенбаумом. Этот плацдарм на берегу Финского залива сохранили в сентябре 1941 г., и он с тех пор оставался второстепенным участком фронта. Такой выбор таил в себе немалый риск. Нужно было не только снабжать наступающих через Финский залив под прицелом немецких орудий, но и прорывать оборону на ранее не изученном направлении. По новому плану с плацдарма наносился удар во фланг и тыл осаждавших Ленинград немецких войск. Накопление войск на плацдарме началось еще поздней осенью 1943 г. Генерал-майор И. И. Федюнинский теперь возглавил 2-ю ударную армию, которая перемещалась с внешнего фронта блокады на внутренний. Позднее он вспоминал: «Корабли и баржи отплывали к Ораниенбаумскому плацдарму ночью, строго соблюдая маскировку. На рассвете противник видел их уходящими обратно в Ленинград. Мы старались создать у гитлеровцев впечатление, будто эвакуируемся с плацдарма». Новая стратегия – удар с Ораниенбаумского плацдарма – обладала одним неоспоримым преимуществом: его могла поддерживать артиллерия Балтийского флота, как корабельная, так и береговые батареи. Для поддержки армии Федюнинского флот выделил сотню орудий калибром более 100 миллиметров. В их числе были три башни с 305-миллиметровыми орудиями полузатопленного линкора «Марат», которому вернули прежнее название – «Петропавловск», и башенные 305-миллиметровые батареи форта береговой обороны «Красная горка».

Несмотря на принятые меры секретности, данные о сосредоточении войск на Ораниенбаумском плацдарме все же просачивались к немцам. Однако генерал-фельдмаршал Георг фон Кюхлер пришел к выводу, что Ленинградский фронт Л. А. Говорова может рассчитывать только на пополнение из числа жителей осажденного города. К тому же командующий 18-й армией генерал-полковник Георг Линдеман уверял командующего группой армий, что его войска отразят все атаки неприятеля. Вместе с тем фон Кюхлер не питал иллюзий. Как у многих немецких командующих того периода, перед ним встал выбор между военной целесообразностью и истеричными приказами Гитлера держаться любой ценой. Предложения фон Кюхлера отвести войска на строящуюся линию обороны «Пантера» встречали категорический отказ фюрера. Подготовка штаба группы армий «Север» к общему отходу фактически велась в глубокой тайне от Верховного командования в Берлине.

Ленинградско-Новгородская стратегическая наступательная операция Красной армии началась 14 января 1944 г. В первые дни наступления о нем не сообщалось ни в газетах, ни по радио, но слышавшие канонаду ленинградцы понимали, что часы отсчитывают последние дни блокады. В том, что наступление будет успешным, никто уже не сомневался. От канонады буквально дрожала земля. В истории немецкой 170-й пехотной дивизии эти дни описаны как ад при жизни: «Разрывы мин и артиллерийских снарядов невозможно было различить в грохоте бомб, вое «сталинских органов» и стрелявших из Кронштадта корабельных орудий». Ураганным огнем морских орудий немецкая оборона на подступах к Ораниенбаумскому плацдарму была буквально сметена. Немецкие пехотинцы быстро остались без артиллерии и пулеметов, редкий огонь винтовок уже не мог сдержать советских атак. Неожиданно мощный удар Красной армии привел к быстрому развалу всей немецкой обороны. Генерал-фельдмаршал фон Кюхлер запросил у Гитлера разрешения на отвод войск из района Мги с целью высвободить дивизии для отражения советского наступления. Однако фюрер не дал определенного ответа, что имело для немцев роковые последствия. Переброска с Синявинских высот дивизии со «Штурмгеверами» запоздала. От целостного фронта остались одни развалины.

Окружение нарушило все планы фон Кюхлера об организованном отходе. Пробитая окружением брешь в обороне превратила последовательный отход немецких войск в поспешное бегство. Фронт все дальше откатывался от Ленинграда. Канонада становилась все тише, а через несколько дней в городе наступила долгожданная тишина.

За период Ленинградской блокады, по официальным данным, умерло около 642 тысяч ленинградцев, по другим оценкам – более 850 тысяч. Только 3 % из них погибли от бомбежек и артобстрелов, остальные 97 % умерли от голода. Из Ленинграда с начала Великой Отечественной войны было эвакуировано около 1 миллиона 800 тысяч человек. После снятия блокады в городе оставалось 560 тысяч жителей, то есть в пять раз меньше, чем летом 1941 г. Всего в ходе Битвы за Ленинград Советский Союз потерял больше людей, чем Соединенные Штаты Америки и Великобритания за годы Второй мировой войны.

После провала под Ленинградом фон Кюхлер был смещен Гитлером со своего поста, и командование группой армий «Север» принял любимчик фюрера – «Гений обороны» генерал-полковник Вальтер Модель. Однако устойчивый оборонительный рубеж немцам удалось образовать лишь с отходом в район Нарвы и Пскова, где было спасительное Чудское озеро, позволившее сократить и уплотнить фронт обороны. Весной 1944 г. на Северо-Западном направлении боевые действия между войсками Красной армии и вермахта замерли.

Достигнув серьезного успеха в контрнаступлении под Москвой в декабре 1941 г., командование Красной армии стремилось взять инициативу в свои руки на всех участках советско-германского фронта. Не стало исключением и Юго-Западное направление, где его командующий маршал С. К. Тимошенко предлагал не только содействие наступающим на московском направлении войскам Западного фронта, но и проведение крупной наступательной операции «с целью разгрома противника в Донбассе, Криворожье и окончательной ликвидации всех его попыток движения к Северному Кавказу». Ставкой Верховного главнокомандования соображения Тимошенко были одобрены. Так же как и на других направлениях, главной ударной силой наступления с целью разгрома вражеской группировки в Донбассе должна была стать свежая армия, созданная осенью 1941 г. Эта роль отводилась сформированной в районе Сталинграда 57-й армии, насчитывавшей 74 тысячи человек.

Наступательная операция, которая вошла в историю войны под названием Барвенковско-Лозовская, началась 18 января 1942 г. Ее замысел сводился к тому, чтобы ударом войск смежных крыльев Юго-Западного и Южного фронтов прорвать оборону противника на стыке 6-й и 17-й армий, между городами Балаклея и Артемовск, и, развивая наступление в направлении Запорожья, одновременно выйти в тыл донбасско-таганрогской группировке вермахта, прижать основные силы немцев к побережью Азовского моря и отрезать им пути отхода на запад.

За первые четыре дня наступления советские войска прорвали фронт противника в ширину до 75 километров и продвинулись на направлениях главных ударов в глубину до 25 километров. Одной из главных проблем Красной армии в этот период было отсутствие самостоятельных механизированных соединений, способных стать основной силой развития успеха. Вместо них использовалась кавалерия, усиленная отдельными танковыми бригадами, которой не хватало как ударных возможностей, так и подвижности. Кроме того, работа военной промышленности в эвакуации только налаживалась, и советские войска страдали от недостатка боеприпасов. Все это снижало возможности по штурму оборудованных немцами для обороны населенных пунктов. Такие превращенные в крепости пункты – чаще всего узлы дорог – в основании советского прорыва у немцев получили название «угловые столбы». Они выполняли две задачи: во-первых, сужали фронт прорыва, а во-вторых, препятствовали полноценному использованию дорог для снабжения прорвавшихся в глубину обороны войск противника. К концу января из-за слабости усиленных танками кавалерийских корпусов и удержания немцами «углового столба» – Славянска – Барвенковско-Лозовская операция застопорилась. Поставленные Ставкой Верховного главнокомандования перед войсками Юго-Западного и Южного фронтов задачи по выходу к Днепру и перехвату коммуникаций донбасской группировки противника выполнены не были.

В результате неудачного наступления образовался Барвенковский выступ, который мог стать как плацдармом для нового крупномасштабного наступления, так и ловушкой для занявших его частей Красной армии. Поскольку война шла на территории СССР, то без политических потерь советское командование не могло отвести войска с этого вытянутого к Днепру плацдарма, несмотря на его очевидную уязвимость для фланговых ударов. Ситуацию ухудшало разделение довольно узкого выступа между двумя фронтами. Северная часть Барвенковского выступа находилась в ведении Юго-Западного фронта, а южная – Южного фронта.

Барвенковско-Лозовская операция, подобно другим наступлениям зимы 1942 г., была богата трофеями. Советские войска захватили 658 орудий, 40 танков и бронемашин, 843 пулемета, 331 миномет, 6 тысяч 13 автомашин, 573 мотоцикла, 1 тысячу 95 велосипедов, 23 радиостанции, более 100 тысяч мин, около 80 тысяч снарядов, более миллиона патронов, свыше 23 тысяч ручных гранат, 430 вагонов с боеприпасами и военными грузами, 8 эшелонов с военно-хозяйственным имуществом, 24 склада с разными военными запасами, 2 тысячи 400 повозок, 2 тысячи 800 лошадей.

Судьба Барвенковского выступа должна была решиться весной 1942 г. Поначалу советское командование с оптимизмом смотрело в будущее. В начале марта командование Юго-Западного направления считало, что «враг, несмотря на крупную неудачу осеннего наступления на Москву, весной будет вновь стремиться к захвату нашей столицы». В отношении южного сектора советско-германского фронта оценка возможных планов противника была сделана следующая: «На юге следует ожидать наступления крупных сил противника между р. Северский Донец и Таганрогским заливом с целью овладения низовьем Дона и последующим устремлением на Кавказ к источникам нефти». Однако постулат о Москве как главной цели летней кампании вермахта заставлял предполагать, что противостоящая Юго-Западному направлению группа армий «Юг» не будет усилена. Также оптимизм советскому командованию внушало начавшееся формирование самостоятельных механизированных соединений – танковых корпусов. Теперь у Красной армии были средства для развития прорыва в глубину обороны противника.

Командование Юго-Западного направления предложило план, в общих чертах представляющий собой развитие Барвенковско-Лозовской операции. По-прежнему основные усилия нацеливались на освобождение Донбасса и Харькова. Плацдармом для наступления должен был стать вбитый в расположение немецких войск Барвенковский выступ, занимающий нависающее положение как над Харьковом, так и над всей донбасской группировкой противника.

В выделении крупных резервов Юго-Западному направлению Ставкой Верховного главнокомандования было отказано. В результате вместо наступления с целью сотрясения всего фронта группы армий «Юг» было решено ограничиться более скромной по своему размаху операцией. Ее задачей должно было стать освобождение силами Юго-Западного фронта Харькова ударами по сходящимся направлениям к югу и северу от города, с перспективой выхода к Днепру. Однако германское командование избрало южный сектор Восточного фронта точкой приложения основных усилий летней кампании, поэтому препятствия для крупного наступления здесь должны были быть немедленно устранены. 12 февраля распоряжением оперативного отдела Верховного главнокомандования вермахта было приказано ликвидировать Барвенковский выступ. Так же было настроено и командование группы армий «Юг». 10 марта генерал-фельдмаршал Федор фон Бок записал в своем дневнике: «Верховному командованию была представлена оценка ситуации: она завершалась утверждением, что Изюмский выступ должен быть ликвидирован наступательными действиями сразу после окончания периода распутицы». Кроме того, весной группа армий «Юг» была усилена новыми дивизиями, переброшенными как из группы армий «Центр», так и из Германии.

В май 1942 г. обе противоборствующие стороны вступили с наступательными планами. Теперь многое зависело от того, кто успеет начать первым и будет ли это наступление иметь успех. Окажется ли собираемая для «Фридерикуса» («Fridericus») – такое наименование в честь отчаянно воевавшего с русскими прусского короля Фридриха II Великого (1712–1786) получила операция – группировка в окружении или, напротив, замкнется кольцо окружения за идущими в обход Харькова дивизиями и корпусами Юго-Западного фронта? План советского наступления под Харьковом был простым, но хорошо продуманным. Замысел командования Юго-Западного направления представлял собой «классические Канны» – так в военном искусстве называется удар по двум сходящимся направлениям с целью окружения и разгрома противника. На юго-восточных подступах к Харькову должны были сомкнуться пехотные «клещи» 38-й и 6-й армий, а на западных – свежих подвижных соединений, 21-го и 23-го танковых корпусов, наступающих из Барвенковского выступа, и 3-го гвардейского кавалерийского корпуса, вводимого в бой в обход города с севера.

Наступление Юго-Западного фронта началось 12 мая в 6 часов 30 минут утра. За два дня боев северная ударная группировка прорвала оборону противника на фронте шириной в 56 километров. 28-я армия продвинулась на 20–25 километров, но вскоре последовал контрудар двух немецких танковых дивизий, который серьезно замедлил ее продвижение. К исходу 14 мая южная ударная группировка прорвала оборону противника на фронте шириной в 55 и глубиной в 25–40 километров. В этот момент было принято одно из роковых для успеха операции решений. Командующий 6-й армией генерал А. М. Городнянский отложил ввод в бой 21-го и 23-го танковых корпусов, дожидаясь безусловных успехов северной группировки. Однако усиленная новыми дивизиями немецкая 6-я армия оказалась «крепким орешком».

15 мая под ударами самолетов Люфтваффе практически остановилось наступление 28-й армии. Боец 175-й дивизии Е. Ф. Окишев вспоминал: «Бои под Харьковом для меня оказались, пожалуй, самыми тяжелыми за всю войну. Эти постоянные бомбежки, страшные потери, растерянность наших командиров, отсутствие боеприпасов… Помню, у меня тогда состоялся разговор с одним командиром батареи: «Вон же немецкие танки. Бейте по ним!» – «Да было бы чем…» И он же мне рассказал, что им выдали всего по два боекомплекта, а чем воевать дальше? В общем, бесконечные бои, жара, голод, эти дикие бомбежки… А в бомбежку что чувствуешь? Свое полное бессилие… Свист – разрыв, свист – разрыв… Да еще немцы включали на бомбардировщиках специальные сирены, которые сильно действовали на нервы». Несмотря на это, состояние командования группы армий «Юг» к 14 мая можно было охарактеризовать как паническое. Федор фон Бок звонил в Берлин Францу Гальдеру и высказывал сомнения в возможности остановить советское наступление ударом группы Эвальда фон Клейста с юга: «Атака <…> имеющимися силами вряд ли принесет ожидаемый успех. Клейст, с которым я разговаривал только что, думает, что атака будет удачной, если противник не атакует первым <…> Я не могу принять на себя это решение». Как альтернативу удару по южному фасу Барвенковского выступа фон Бок предлагал снять с фронта фон Клейста три-четыре дивизии и использовать их для ликвидации бреши южнее Харькова. Фактически наступление Юго-Западного фронта поставило «Фридерикус» на грань полного фиаско. Но Гальдер принял на себя рискованное решение и убедил в его правильности Гитлера. Атака на южный фас Барвенковского выступа должна была начаться в запланированное время.

15 мая командующий Юго-Западным направлением маршал С. К. Тимошенко, наконец, решился использовать в бою свой главный козырь – 21-й и 23-й танковые корпуса. Их предполагалось ввести в прорыв утром следующего дня, но из-за удаленности от линии фронта вовремя занять исходное положение для наступления танкисты не успели. 16 мая 6-я армия форсировала реку Берестовая и начала готовиться к вводу в прорыв танковых корпусов. В условиях позднего весеннего паводка река имела ширину от 10 до 20 метров. В сочетании с вязким дном и заболоченной поймой форсирование ее танками требовало наведения инженерными частями переправ. Ввод в прорыв двух танковых корпусов был отложен еще на сутки. В это время немецкое командование продолжало готовить операцию «Фридерикус», которая должна была проводиться в усеченном виде.

За оборону южного фаса Барвенковского выступа отвечали войска 9-й и 57-й армий Южного фронта генерал-полковника Р. Я. Малиновского. Серьезных задач в рамках Харьковской операции фронт не получил и, по большому счету, был предоставлен сам себе. Плотность войск здесь была на грани допустимого для устойчивой обороны. В среднем дивизия занимала оборону на фронте в 20 километров. 17 мая в 4 часа утра немецкие войска под командованием генерала Эвальда фон Клейста на южном фасе Барвенковского выступа начали артиллерийскую подготовку, которая продолжалась полтора часа. После удара артиллерии последовал прорыв танков. Уже к 8 часам утра фронт обороны 9-й армии на обоих направлениях был прорван. К полудню немецкие войска продвинулись на 20 километров и завязали бой на окраинах Барвенкова. Усугубил ситуацию и тот факт, что наступающие немецкие части уничтожили узел связи Южного фронта.

Штаб Южного фронта узнал о начавшемся наступлении вермахта только во второй половине дня 17 мая. В штаб Юго-Западного направления о произошедшем было доложено лишь к исходу дня. К этому моменту оборона 9-й армии была прорвана на всю глубину, и группа фон Клейста вела бои уже с оперативными резервами Южного фронта. Отсутствие информации о прорыве немецких войск привело к тому, что находившийся поблизости от места прорыва 2-й кавалерийский корпус и 14-я гвардейская стрелковая дивизия весь день простояли на месте, не зная о случившемся и не имея приказов на противодействие прорвавшемуся противнику. В конце дня маршал С. К. Тимошенко задействовал эти резервы и приказал Р. Я. Малиновскому исправить положение. Пока на южном фланге наступления назревала катастрофа, в полосе наступления южной ударной группировки фронта были введены в бой 21-й и 23-й танковые корпуса. Первый начал наступление в 5.00, второй потратил время на форсирование реки Берестовой и начал наступать в 8.00. Поскольку в полосе наступления группы фон Клейста была задействована авиация корпуса фон Рихтгоффена, продвижение вперед шло довольно быстро. 21-й и 23-й танковые корпуса продвинулись на 15 километров, а наступающие стрелковые соединения 6-й армии – на 6—10 километров.

Наступление северной ударной группы 17 мая фактически прекратилось. К исходу дня в штабе Юго-Западного фронта поступили сведения о захваченных разведкой 38-й армии документах, свидетельствующих о том, что с 11 мая немецкое командование планировало перейти в наступление из района Балаклеи. Очевидно, это были планы первоначального варианта операции «Фридерикус». Ознакомившись с документами, С. К. Тимошенко сопоставил их текст с наступлением против Южного фронта и сделал вывод о намерениях противника срезать Барвенковский выступ. Было решено прекратить наступление и предпринять ряд срочных мер по отражению удара. В 00.35 18 мая по радио командующему 6-й армией было приказано вывести из боя 23-й танковый корпус и выдвинуть его на рубеж реки Берека. Река протекала с запада на восток к северу от Барвенкова и представляла собой удобный рубеж обороны. Также в район города Изюма была направлена 343-я стрелковая дивизия вместе с батальонами танков и противотанковых ружей.

Однако пока Тимошенко выстраивал свою оборону фронтом на юг, немецкое командование решило развернуть ударную группировку фон Клейста на запад. Это позволяло противнику очистить Изюмский выступ. Последовал обвал советской обороны на всем фронте 9-й армии, на фоне становящегося бесполезным заслона по реке Берека. Приказ на вывод 23-го танкового корпуса из боя запоздал, и к моменту его получения корпус Е. Г. Пушкина продолжал наступление во взаимодействии с частями 266-й стрелковой дивизии. Только в полдень 18 мая командир корпуса начал вывод из боя двух танковых бригад. 21-й танковый корпус также продолжал ставшее уже бессмысленным наступление.

19 мая 1942 г. обеими противоборствующими сторонами было потрачено на перегруппировку сил и переход к обороне на достигнутых рубежах. Связист 131-й танковой бригады Л. И. Майданик вспоминал: «Движение войск приостановилось, в штабах шли срочные совещания, офицеры связи непрерывно курсировали между штабами и соседними соединениями. Впервые – шепотом и доверительно – послышалось зловещее слово: «окружение». Советское командование готовилось к отражению удара в северном направлении, на Балаклею, навстречу 6-й армии. Однако немцы развернули свою ударную группировку на 90 градусов и начали наступление в западном направлении, прикрывшись пехотными дивизиями, которые заняли оборону фронтом на север, напротив прибывающих советских резервов. Этими замысловатыми маневрами практически все оборонительные замыслы С. К. Тимошенко сводились к нулю.

20 мая началось наступление немецкого 3-го моторизованного корпуса на запад, почти параллельно занимаемому резервами Юго-Западного направления фронту. Дезорганизовав левый фланг 57-й армии, ударная группировка фон Клейста развернулась едва ли не на 180 градусов и вернулась к реке Береке. На этот раз последовало наступление в северном направлении, и 22 мая 14-я танковая дивизия установила контакт с частями 44-й пехотной дивизии 6-й армии. Вокруг частей Красной армии замкнулось кольцо окружения. В «котел» под Харьковом попали 21 дивизия, 2 танковых корпуса, 5 отдельных танковых бригад, артиллерийские, инженерные части и различные вспомогательные подразделения. Л. И. Майданик вспоминал: «До 24 мая действия нашей бригады, да и других частей и соединений были довольно организованными. Систематически велась разведка, при необходимости вступали в бой, а если не позволяли обстоятельства, маневрировали на большом пространстве».

Для деблокирования окруженных частей в составе Южного фронта был сформирован сводный танковый корпус под руководством заместителя командующего фронтом по автобронетанковым войскам генерал-майора А. Д. Штевнева. 25 мая корпус начал атаки на внешний фронт окружения. Тем временем внутри кольца были собраны две ударные группировки для прорыва фронта изнутри. Первая группа должна была прорываться всеми оставшимися на ходу танками 6-й армии под командованием командира 21-го танкового корпуса генерал-майора Г. И. Кузьмина. На острие прорыва находилась 5-я гвардейская танковая бригада. Наступать группа должна была из района Лозовеньки навстречу ударам сводного танкового корпуса у Чепеля. Из 22 тысяч человек, которые пошли на прорыв, к своим вышло всего 5 тысяч и 5 танков 5-й гвардейской танковой бригады. Командир бригады генерал-майор Н. Ф. Михайлов был ранен и попал в плен. Генерал-майор Кузьмин, раненный разрывной пулей в живот, предпочел смерть плену и покончил с собой.

Вторую группу, состоявшую из бойцов и командиров 6-й и 57-й армий, из окружения вывели части 23-го танкового корпуса генерал-майора Е. Г. Пушкина. Боец 131-й танковой бригады Л. М. Майданик так описывал обстоятельства прорыва: «Идут люди большой толпой, они спускаются все ниже, к нам. Они идут быстрым шагом, молча. Вот они подошли, и мы тоже вливаемся в этот людской поток. Трудно сказать, сколько человек было в этой большой толпе, возможно, пятьсот, или тысяча, или еще больше. Стало ясно, что люди идут напролом. Впереди этого сборища пехотинцев, конников, минометчиков, артиллеристов, танкистов находился полковник-кавалерист». Кольцо окружения становилось все плотнее, боеприпасы у красноармейцев заканчивались. В отчаянии многие из них добровольно шли сдаваться в плен. Тот же Л. М. Майданик вспоминал: «Выхожу из укрытия, и моим глазам представляется потрясающая своей жутью картина: по длинному оврагу, куда спускаются эти промоины, идет многотысячная толпа наших бойцов, некоторые с поднятыми руками. В плен! Эти вчерашние подтянутые бойцы выглядят неузнаваемо. Ссутулившиеся, они смотрят себе под ноги, будто что-то высматривая на земле. У всех сосредоточенный вид, и все молчат. Слышен только топот тысяч ног».

Тем не менее к 30 мая из окружения удалось выйти почти 27 тысячам человек. Основную причину неудачи операции Военный совет Юго-Западного направления указал первым пунктом в докладе Сталину от 30 мая 1942 г.: «Хорошо задуманное и организованное наступление на Харьков оказалось не вполне обеспеченным от ударов противника на барвенковском направлении». Потери войск Юго-Западного направления с 10 по 31 мая составили почти 267 тысяч человек. Попало в окружение и там погибло или было взято в плен более 270 тысяч человек. По немецким данным, во время боев за Харьков было взято более 239 тысяч пленных, уничтожено и захвачено 2026 орудий, 1249 танков и 540 самолетов.

Оказались среди пленных и «паршивые овцы». Так, командир 41-й стрелковой дивизии полковник В. Г. Баерский, попав в плен, примкнул к согласившемуся на сотрудничество с немцами бывшему командующему 2-й ударной армией А. А. Власову и вместе с ним подписал обращение к германскому командованию с призывом о создании Русской освободительной армии, которая должна была воевать против Советского Союза на стороне Третьего рейха.

Одним из самых печальных последствий разгрома под Харьковом стали большие безвозвратные потери среди опытных командиров высокого уровня, многие из которых смогли вырваться из Киевского «котла» в сентябре 1941 г. В пламени окружения под Харьковом погибли заместитель командующего войсками Юго-Западного фронта генерал-лейтенант Ф. Я. Костенко, командующий 6-й армией генерал-лейтенант А. М. Городнянский и член Военного совета бригадный комиссар И. А. Власов, командующий, член Военного совета и начальник штаба 57-й армии генерал-лейтенант К. П. Подлас, бригадный комиссар А. И. Попенко и генерал-майор А. Ф. Анисов, командующий армейской группой генерал-майор Л. В. Бобкин и многие другие советские командиры.

Когда о харьковской драме доложили Сталину, Верховный главнокомандующий назвал итог операции катастрофой и сравнил ее с разгромом Русской Императорской армии в 1914 г.: «В течение каких-либо трех недель Юго-Западный фронт, благодаря своему легкомыслию, не только проиграл наполовину выигранную Харьковскую операцию, но успел еще отдать противнику 18–20 дивизий <…> Это катастрофа, которая по своим пагубным результатам равносильна катастрофе с Ренненкампфом и Самсоновым в Восточной Пруссии». В провале наступления вождь, не без оснований, обвинил прежде всего командование Юго-Западного направления – С. К. Тимошенко, И. Х. Баграмяна и Н. С. Хрущева: «Если бы мы сообщили стране во всей полноте о той катастрофе, которую пережил фронт и продолжает еще переживать, то я боюсь, что с Вами поступили бы очень круто».

Поражение под Харьковом весной 1942 г. стало тяжелым ударом для Красной армии. Однако у советского командования все еще оставалась надежда на то, что летом удастся взять реванш и избежать повторения трагедии 41-го года. Для этого в тылу создавались резервные армии, которыми должны были командовать молодые военачальники, такие, к примеру, как только что вернувшийся из Китая, где он служил военным советником, сорокадвухлетний генерал-лейтенант В. И. Чуйков. Курсанты стрелковых, минометных, инженерных училищ засыпали в классах от усталости. В учебных лагерях велась интенсивная боевая подготовка сотен тысяч бойцов и младших командиров. Военные занимались по двенадцать часов в сутки, но после победы под Москвой их моральный настрой был твердым – 1942 год, без сомнения, должен стать годом решительного перелома в войне с Третьим рейхом.

Целью летней кампании 1942 г. немецкое командование сделало кавказскую нефть, захват которой позволял не только улучшить положение с топливом в воюющем на два фронта Третьем рейхе, но и лишить этого важнейшего ресурса Советский Союз. Накануне Великой Отечественной войны, в 1940 г., в Бакинском нефтяном районе было получено свыше 71 %, а в Грозненском и Майкопском – свыше 24 % от общей добычи нефти в СССР. 1 июня 1942 г. на совещании в штабе группы армий «Юг» Гитлер заявил: «Моя основная мысль – занять область Кавказа, возможно основательнее разбив русские силы <…> Если я не получу нефть Майкопа и Грозного, я должен ликвидировать войну». Захват вермахтом основных источников нефти мог заставить советские войска остановиться. После начала операции «Блау» и взлома обороны Красной армии в южном секторе советско-германского фронта к нефтепромыслам двинулась группа армий «А», которая объединила часть войск бывшей группы армий «Юг». Ударным ядром группы армий «А» стала 1-я танковая армия Эвальда фон Клейста, которая получила непростую задачу: прорваться к нефтяным месторождениям Кавказа. В 1942 г. миру предстояло впервые услышать и навсегда запомнить название русского города на Волге – Сталинград.

5 апреля 1942 г. Гитлером была подписана директива № 41, в которой были окончательно определены цели летней кампании: «Главная задача состоит в том, чтобы, сохраняя положение на центральном участке, на севере взять Ленинград и установить связь на суше с финнами, а на южном фланге фронта осуществить прорыв на Кавказ». Первоначально план немецкого летнего наступления получил кодовое наименование «Зигфрид», но вскоре название было изменено на «Блау» («Blau» – синий) и встало в один ряд с наименованием планов победоносных «блицкригов» против Польши в 1939 г. («Weiß» – белый), Бельгии, Голландии, Люксембурга и Франции в 1940 г. («Gelb» – желтый) и второй фазы Французской кампании, завершившейся парадом вермахта на Елисейских Полях в Париже («Rot» – красный). Операция «Блау» должна была претворить в жизнь мечту Гитлера – захват кавказских нефтепромыслов, который бы лишил Красную армию «крови» современной механизированной войны.

В конце июня в районах северо-восточнее Курска и северо-восточнее Харькова почти закончилось сосредоточение и развертывание ударных группировок вермахта, предназначенных для проведения первой фазы операции «Блау». 28 июня немецкие танковые колонны взломали южный сектор Восточного фронта и рванулись к Воронежу, Сталинграду, Ростову-на-Дону. Теперь вместо еще недавно прочной линии обороны на дальних подступах к Сталинграду зияла гигантская брешь. Управление частями Красной армии было потеряно, а их отступление превратилось в паническое бегство и становилось все более хаотичным. Разбитые советские войска пустились в «драп-марш» и вскоре были окружены противником под Миллерово. Сталин раздраженно спросил командующего Сталинградским фронтом С. К. Тимошенко: «Почему не сообщают Ставке, куда девались войска этих армий и какова их судьба, продолжают ли они борьбу или взяты в плен? В этих армиях находилось, кажется, 14 дивизий, а это больше 100 000 человек. Ставка хочет знать, куда девались эти дивизии!» В ответ маршал смог сообщить Верховному главнокомандующему лишь неутешительные цифры численности пробившихся из окружения частей. Последствия не заставили себя ждать – через несколько дней Тимошенко был снят со своего поста, а новым командующим фронтом назначен перспективный командарм генерал-майор В. Н. Гордов.

Для того чтобы остановить военную машину вермахта, требовались накопленные резервы. Тогда далеко на востоке на многочисленных железнодорожных станциях разнеслась команда: «По вагонам!» Войска резервных армий двинулись в направлении Сталинграда.

Все чаще перед глазами бойцов и командиров Красной армии вставал призрак 1941 г. Заместитель командира одной из стрелковых дивизий Сталинградского фронта высказался так: «У меня сейчас такое впечатление, как будто повторяется сентябрь сорок первого. Тогда мы тоже стягивали, сосредотачивали, а потом все бросили, оставшись в окружении. Эта музыка может повториться и сейчас». Красноармейцы, изнуренные отступлением, были более резки в оценках: «Теперь мы не остановимся до самого Урала». Смена командующего фронтом не принесла желаемого результата – войска продолжали отступать, сдавая один населенный пункт за другим. Все чаще Ставка Верховного главнокомандования получала неутешительные доклады о пораженческих настроениях в Красной армии. Видя создавшееся катастрофическое положение, 28 июля Сталин подписал ставший легендарным приказ № 227, который среди бойцов быстро получил название «Ни шагу назад!». В нем отмечалось, что «надо в корне пресекать разговоры о том, что мы имеем возможность без конца отступать, что у нас много территории, страна наша велика и богата, населения много, хлеба всегда будет в избытке».

Повысить устойчивость советских войск должна была борьба с самовольными отходами. Приказ гласил: «Нельзя терпеть дальше командиров, комиссаров, политработников, части и соединения которых самовольно оставляют боевые позиции. Нельзя терпеть дальше, когда командиры, комиссары, политработники допускают, чтобы несколько паникеров определяли положение на поле боя, чтобы они увлекали в отступление других бойцов и открывали фронт врагу. Паникеры и трусы должны истребляться на месте».

Приказ № 227 вызвал неоднозначную реакцию среди бойцов и командиров Красной армии. Многие оценивали его положительно и даже сетовали, что его «надо было бы издать раньше, тогда бы мы не отошли с зимних рубежей». Говорили даже, что этот приказ «вышел слишком поздно». Однако немало было и тех, кто считал, что «из этого приказа ничего не выйдет» и «все равно выполнять, как и предыдущие приказы, не будут». Создание заградительных отрядов с правом вести огонь по своим вызвало предположения о том, что «может произойти вооруженное столкновение между нашими частями и заградотрядами». Курсант авиатехнического училища, брошенного на защиту Сталинграда, вспоминал: «Из комсоргов классных отделений стали создавать заградотряды. Мы как раз оседлали дорогу, выкопали ячейки. Выстроили нас. Командир роты к каждому подходит: «В своих будешь стрелять?» Я говорю: «Нет. Просто не смогу». – «Тогда сам застрелись. Иначе меня расстреляют». Командующий Сталинградским фронтом генерал-лейтенант В. Н. Гордов приказывал: «Заградительные отряды укомплектовать лучшими отборными бойцами и командирами из дальневосточных дивизий». Однако заградотряды не могли остановить бегущих бойцов, а угроза оказаться в штрафной роте мало пугала рядовых пехотинцев, уверенных, «что дальше фронта не пошлют, больше смерти не дадут».

Сталинград, бывший Царицын, еще до революции стал крупным промышленным центром, связанным с производством продукции военного назначения. Во время Гражданской войны оборона Царицына была одним из крупнейших сражений между белыми и красными. В период индустриализации город на Волге продолжил свое развитие в качестве центра военной промышленности семимильными шагами. Накануне Великой Отечественной в нем проживало свыше 445 тысяч жителей и насчитывалось 126 промышленных предприятий, в том числе 29 предприятий союзного и два республиканского значения. Сталинградский тракторный завод дал стране 300 тысяч тракторов – свыше половины имевшихся тогда в СССР. Во время войны сельскохозяйственные тракторы СТЗ-3 и тягачи СТЗ-5 были мобилизованы в артиллерию. В 1942 г. на шасси СТЗ-5 также монтировались установки реактивных снарядов. Незадолго до начала войны завод стал осваивать производство танков. После потери Харькова и эвакуации его оборудования на Урал Сталинградский тракторный завод на какое-то время стал главным производителем средних танков T-34—76. Завод «Баррикады» был одним из крупнейших производителей артиллерийских орудий. В его цехах собирали гаубицы большой мощности Б-4 калибром 203 миллиметра. Завод «Красный Октябрь» ежегодно производил 776 тысяч тонн стали и более 584 тысяч тонн металлопроката. Сталинградская судоверфь в Сарепте, переданная в Наркомат танковой промышленности, в 1942 г. занималась производством корпусов и башен «тридцатьчетверок» для Сталинградского тракторного завода.

С точки зрения запланированного Гитлером похода за нефтью экономическое и политическое значение города, названного именем лидера Советского Союза, было все же вторичным по отношению к его роли как транспортной развязки. Сталинград являлся крупным транспортным узлом с магистралями в Среднюю Азию и на Урал. Особое значение имела пролегающая здесь коммуникация, связывающая центральные районы СССР с Кавказом, по которой проходила транспортировка азербайджанской нефти из Баку. Со стратегической точки зрения эта трасса могла стать осью наступления против фланга наступающей через Кавказ группировки немецких войск. Допустить этого было нельзя, и поэтому удар в направлении Сталинграда немцами предполагалось нанести еще в апреле 1942 г. по Директиве № 41. 23 июля на свет появилась директива Верховного главнокомандования вермахта № 45 о продолжении операции «Брауншвейг» («Braunschweig») – наступления на южном секторе Восточного фронта. В ней ставилась задача группе армий «Б» на захват Сталинграда: «На долю группы армий «Б», как приказывалось ранее, выпадает задача наряду с оборудованием оборонительных позиций на р. Дон нанести удар по Сталинграду и разгромить сосредоточившуюся там группировку противника, захватить город, а также перерезать перешеек между Доном и Волгой и нарушить перевозки по реке».

Согласно директиве № 45, задача захвата Сталинграда была возложена на 6-ю полевую и 4-ю танковую армии, которые наступали на город по правому и левому берегам Дона. С воздуха их наступление поддерживалось основными силами 4-го Воздушного флота. На этом же направлении действовал 8-й авиационный корпус Вольфрама фон Рихтгоффена. Наступающие на Сталинград армии получили в свое распоряжение самое мощное авиасоединение Люфтваффе на Восточном фронте. Корпус фон Рихтгоффена перебрался в конце июля на аэродромы в районе Тацинской и Обливской.

6-я полевая армия, которой командовал один из разработчиков плана агрессии против СССР – операции «Барбаросса» – генерал-лейтенант Фридрих Паулюс, насчитывала 270 тысяч человек, около 3400 орудий и минометов, 350 танков и 1100 самолетов. Немецким войскам противостоял Сталинградский фронт в составе бывших резервных 62, 63, 64-й армий, остатков 21, 28 и 38-й армий, который насчитывал 300 тысяч человек, 5500 орудий, 230 танков и 1000 самолетов. Небольшой численный перевес войск Красной армии нивелировался необходимостью размазывать силы по 500-километровому фронту. Напротив, Паулюс собрал свою армию в кулак для точечного удара на Сталинград с запада. За два месяца боев на пути от Харькова до Сталинграда советская противотанковая артиллерия сумела подбить 400 немецких танков. Однако, поскольку поле боя чаще всего оставалось за немцами, значительная часть из этих танков была ими восстановлена и вновь приняла участие в боях.

Предусмотрительность Верховного главнокомандующего И. В. Сталина иногда была просто феноменальной: строительство оборонительных сооружений в районе Сталинграда было начато еще в 1941 г. и продолжилось после окончания периода распутицы весной 42-го. Кроме частей формировавшихся в этом районе стрелковых дивизий каждый день на строительстве укреплений работало около 100 тысяч человек из числа жителей Сталинграда и области. Всего строилось четыре оборонительных обвода.

Путь от Харькова к Сталинграду пролегал через необычное место, ставшее полем сражения, где текущий с севера на юг Дон в какой-то момент поворачивает на восток и в районе Сталинграда в решимости слиться с Волгой подходит к ней почти вплотную. Однако, передумав, поворачивает на юго-запад, образуя широкую дугу или большую излучину. Тетивой этого естественного лука, обращенного на восток, стали занявшие оборону две бывшие резервные армии (62-я и 64-я) общей численностью 135 тысяч человек. За спиной у них был крутой берег реки высотой 25–30 метров, который давал возможность создать лишь считаное количество переправ. Это таило в себе смертельную опасность, поскольку прорыв вражеских танков к переправам был равноценен окружению. Альтернатива для красноармейцев, оборонявшихся в излучине Волги, была проста – остановить врага или погибнуть.

Наступление на Сталинград началось 23 июля 1942 г. Немецкая разведка сработала отлично – удар вермахта последовал там, где его не ждали советские войска и где оборона Красной армии была слабее. Однако, вопреки ожиданиям, молниеносного разгрома в традициях «блицкрига» не произошло. Туго натянувшаяся тетива обороны не лопнула, и выход немецких танков к переправам через Дон не состоялся. Советское командование успело подтянуть танковые корпуса и бригады, которые обрушили град ударов на прорвавшегося противника. Немцам пришлось остановиться. Начальник немецкого Генерального штаба Франц Гальдер с тревогой отметил в своем дневнике: «У Паулюса на северном участке тяжелые оборонительные бои». Мужество бойцов бывших резервных армий, оборонявших излучину Дона, заставило германское Верховное командование пересмотреть свою стратегию на Восточном фронте. Гальдер записал в дневнике: «На докладе у фюрера слово было дано генералу Йодлю, который высокопарно объявил, что судьба Кавказа решится под Сталинградом». В итоге командование не только усилило 6-ю армию Фридриха Паулюса, но и развернуло на Сталинград 4-ю танковую армию Германа Гота. Значение города, названного именем лидера Советского Союза, росло день ото дня.

Резкое усиление немецкой армии незамедлительно сказалось на обстановке. Через две недели после начала наступления Паулюс смог нанести новый удар и окружить главные силы советской 62-й армии. Несколько дней части Красной армии, оказавшиеся в окружении, сражались с наседавшим со всех сторон врагом. Командир одной из окруженных дивизий, пробившийся с сотней бойцов за Дон, позднее описал эти бои в письме знаменитому писателю Константину Симонову: «Сопротивлялись до конца. Я сам пять раз перезарядил маузер. Секли из автоматов. Несколько командиров застрелилось. Было убито до тысячи человек, но жизнь продали дорого». Однако силы были не равны. Прошедшие крещение огнем бойцы резервных армий были вынуждены отступить на восточный берег реки. В. И. Чуйков командовал теми, кого он учил предыдущие недели, только первые несколько дней битвы. Вскоре он передал командование 64-й армией генерал-лейтенанту М. С. Шумилову. Самолюбие Чуйкова было уязвлено, ведь Шумилов начинал войну командиром корпуса и лишь недавно стал генерал-лейтенантом и командующим армией. Однако он был на фронте с первого дня Великой Отечественной, и командование доверяло ему больше, чем вчерашнему военному атташе при Полномочном представительстве СССР в Китае. Шумилов поставил Чуйкову самостоятельную задачу: возглавить оперативную группу на фланге армии.

Поворот танковой армии Германа Гота на Сталинград стал еще одним неприятным сюрпризом, преподнесенным немецким командованием Красной армии. На тот момент она насчитывала около 110 тысяч человек, 1600 орудий и минометов и 100 танков. После 150-километрового марша по степи «панцеры» Гота вошли в тыл советским войскам. Однако под маленькой железнодорожной станцией Абганерово к юго-востоку от Сталинграда немцы встретили упорное сопротивление курсантских полков, «катюш» и танковых частей. Воевавшие здесь подразделения были объединены в новый, Юго-Восточный фронт под командованием генерал-полковника А. И. Еременко. В переговорах с начальником Генерального штаба генерал-полковником А. М. Василевским вечером 9 августа новый командующий делился впечатлениями о происходящем: «Летчики, которых я посылал для наблюдения за боем, доложили, что район, где находится Абганерово и прилегающие к ней местности, горит, все объято пожаром. Делаю вывод, что РС (реактивные снаряды. – Прим. авт.) наделали там дел». Многообещающее начало немецкого наступления не завершилось прорывом в Сталинград. Танки Гота топтались на месте. Успех под Абганерово способствовал возвышению Еременко, которому поручили координировать действия обоих фронтов на защите Сталинграда.

Месяц тяжелых боев в излучине Дона не сломил уверенности командующего 6-й немецкой армией Фридриха Паулюса в том, что он сможет покончить со Сталинградом одним махом: «В результате сокрушительных ударов последних недель у русских уже не хватит сил для оказания решительного сопротивления». События развивались стремительно. Ранним утром 21 августа на гладь Тихого Дона было спущено 112 десантных катеров и 108 надувных лодок, которые беззвучно двинулись к противоположному берегу, однако вскоре были встречены шквальным огнем. Несколько десятков катеров и лодок пошли ко дну. И все же немцам удалось захватить клочок земли на восточном берегу реки, а уже через день переброшенные через наведенную переправу «панцеры» рванулись к Сталинграду. Те 60 километров, что отделяли немецкие танки от города, они проскочили буквально за несколько часов.

В ночь на воскресенье 23 августа 16-я танковая дивизия в авангарде 14-го танкового корпуса перешла через Дон по 140-метровому мосту. В 4 часа 30 минут утра танки прорвали оборону советских войск. Не обращая внимания на противника на флангах, в долинах ручьев и в оврагах, 16-я танковая дивизия мчалась на восток. В истории дивизии этот бросок к Волге стал одним из самых поэтичных эпизодов: «После тяжелого боя <…> дивизия преодолела Татарский вал и южнее Котлубани перерезала железную дорогу Фролов – Сталинград. Горели поезда. Казалось, что противник совершенно захвачен врасплох. Наступление быстро продвигалось вперед. В полдень командиры танков справа на горизонте увидели красивые очертания города Сталинграда, протянувшегося вдоль Волги на 40 километров. Водонапорные башни, заводские трубы и высокие дома виднелись сквозь дым пожаров. Очень далеко на севере, в пустынной дали, вдруг проступил собор».

Казалось, что город, носящий имя Сталина, в одночасье падет к ногам солдат вермахта. Такого развития событий никто в советском руководстве не ожидал. Эвакуация жителей Сталинграда не была проведена вовремя. Переправы запрудили скот и сельхозтехника, отправляемые на восток. В городе скопились сотни тысяч беженцев. К 23 августа из всего населения 400-тысячного города было эвакуировано около 100 тысяч человек. Основная масса жителей Сталинграда оставалась в городе. 24 августа городской Комитет обороны принял постановление об эвакуации женщин, детей и раненых на левый берег Волги, но время уже было безнадежно упущено. Переправа людей производилась судами Сталинградского речного флота и Волжской военной флотилии. 23–24 августа, после того как все причалы были уничтожены ударами немецкой авиации, сталинградские речники организовали переправу катерами и баркасами. Этот этап эвакуации проходил под ударами с воздуха и даже артиллерийским огнем противника. Санитарный пароход «Бородино» с 700 ранеными был расстрелян прямой наводкой и затонул, спаслось только 300 человек. Такая же участь постигла и пароход «Иосиф Сталин» с эвакуируемыми жителями. Из находившихся на корабле 1200 человек спаслось вплавь всего лишь около 150 человек.

В полдень 23 августа танкисты немецкой 6-й армии устремились к Сталинграду. Обгоняя «панцеры», с нарастающим гулом с запада на город тучей надвигались пикирующие бомбардировщики Ju 87 «Stuka» 4-го Воздушного флота барона Вольфрама фон Рихтгоффена, приветствуя свои танки душераздирающим воем «иерихонских труб» – сирен, которые приводились в действие потоками набегавшего при пикировании воздуха. Так начался самый мощный авианалет в истории Великой Отечественной войны. О массированном воздействии на Сталинград был сказано еще в директиве Гитлера № 45 от 23 июля 1942 г.: «Особенно большое значение имеет заблаговременное разрушение города Сталинграда».

К августу в составе Сталинградского корпусного района противовоздушной обороны насчитывалось 566 зенитных орудий и 470 зенитных пулеметов. Зенитная оборона делилась на семь секторов, каждый из которых прикрывался одним полком. Расчеты орудий и пулеметов были укомплектованы преимущественно девушками-добровольцами. Был ясный солнечный день, когда в городе прозвучали сигналы воздушной тревоги. Многие жители восприняли их как учебные. Лишь после того, как небо стало черным от немецких самолетов и батареи противовоздушной обороны открыли огонь, население бросилось в укрытия. Позднее один из выживших сталинградцев так описывал этот налет: «По радио объявили воздушную тревогу. Оно прекратило передачу, и из «черной тарелки» слышались только периодические щелчки, которые означали, что радио в порядке. Был воскресный день, и хотя в войну работали без выходных, но на улицу высыпало много народу: и ребятишки, и взрослые. Нашим глазам предстала невиданная до того картина – с запада с могучим нарастающим гулом надвигалась невероятная черная туча с уже ясно различимыми впереди самолетами. Они шли низко, и количество их было несметным. Глухо ревя натруженными моторами, до предела нагруженные бомбами, тучи самолетов медленно надвигались на нас, как гигантский бульдозер». В следующий раз жители Сталинграда услышат радиопередачи только после освобождения города.

Недавно выросший как индустриальный центр, Сталинград еще не успел отстроиться, и в нем была масса деревянных домов. Также в городе были сосредоточены нефтехранилища и склады с древесиной. Немцы принимали это в расчет и использовали зажигательные авиабомбы. Высушенный августовским солнцем город вспыхнул как порох. 80 % зданий в центре Сталинграда было уничтожено в первый же день бомбардировки. Потоки горящей нефти и бензина из пробитых нефтехранилищ устремились к Волге. Река загорелась, а вслед за ней запылали и пароходы на сталинградском рейде. Маршал А. И. Еременко впоследствии вспоминал: «Беспрерывно то там, то здесь взметались вверх огненно-дымные султаны бомбовых разрывов. Из района нефтехранилищ огромные султаны пламени взмывали к небу и обрушивали вниз море огня и горького, едкого дыма. Потоки горящей нефти и бензина устремлялись к Волге, горела поверхность реки, горели пароходы на сталинградском рейде, смрадно чадил асфальт улиц и тротуаров, мгновенно, как спички, вспыхивали телеграфные столбы. Здания ватной фабрики, расположенные против командного пункта, были объяты пламенем и клубами дыма; многие из них рухнули, изуродованные скелеты других страшно дымились».

Центр одного из самых красивых городов Советского Союза за несколько часов превратился в руины. Пострадали нынешние Краснооктябрьский, Тракторозаводский и Ворошиловский районы Волгограда, но расположенный южнее Кировский район практически не подвергся бомбежке. Сверху на город сыпались листовки и «пропуски в плен» – «До Волги с бомбежкой, а до Урала с гармошкой». 23 августа 4-й Воздушный флот Люфтваффе совершил полторы тысячи боевых вылетов, сбросил тысячу тонн бомб, потеряв из более чем 600 самолетов всего три. В тот день в Сталинграде погибло 40 тысяч человек. Те из сталинградцев, кто выжил в жутких бомбежках августовских дней, впоследствии были вынуждены покинуть город. Кому-то удалось переправиться через Волгу, а кто-то ушел в оккупированные немцами окрестные станицы, были и те, кто остался разделить судьбу своего города. Немногие из них пережили ужас уличных боев.

Когда танки 6-й армии Паулюса вышли к Волге, было около четырех часов дня 23 августа. Подойдя к Сталинграду с севера, немецкие танкисты видели в бинокль лишь руины и пожары, которые просто некому было тушить. Казалось, что им осталось лишь войти в горящий город, но взять Сталинград с ходу одним ударом немцам не удалось. Более того, с севера на атакующие немецкие войска обрушились удары Сталинградского фронта – пехоты и танков. Ставка Верховного главнокомандования вовремя перебросила танковые корпуса из-под Воронежа, где бои затихли. Выгрузившись из эшелонов, танки прошли по горящим улицам города и встали на его защиту. 27 августа Франц Гальдер с досадой записал в своем дневнике: «Под Воронежем, по всей видимости, затишье. Части, которые вели там атаки, появились под Сталинградом».

В конце августа на атакующие части вермахта, которые, как палец, вытянулись по направлению течения Волги, обрушились яростные контратаки Красной армии. Сталин требовал «окружить прорвавшегося противника и истребить его. У вас есть силы для этого, вы это можете и должны сделать». Под Сталинград также прибыли еще две резервные армии и лучшие оперативные умы советского Генерального штаба – генерал-полковник А. М. Василевский и генерал армии Г. К. Жуков. Последний позднее докладывал Верховному главнокомандующему: «Наш быстрый удар заставил противника повернуть от Сталинграда его главные силы против нашей группировки, чем облегчилось положение Сталинграда, который без этого удара был бы взят противником».

Однако понукали сверху не только командующего Сталинградским фронтом А. И. Еременко, но и командующего немецкой 6-й армией Фридриха Паулюса. После прорыва к Волге фюрер немедленно отправил ему радиограмму: «Удерживать позиции при любых обстоятельствах». Командующий группой армий «Б» барон Максимилиан фон Вейхс требовал: «Решительный успех, достигнутый 4-й танковой армией, предоставляет возможность для нанесения сокрушительного поражения противнику южнее и западнее линии Сталинград – Воропоново – Гумрак. Важно, чтобы соединение двух армий осуществилось быстро, с целью последующего захвата центра города». Однако сыпавшиеся сверху немецкие приказы в основном остались благими пожеланиями. Спланированного фон Вейхсом окружения 62-й и 64-й армий на подступах к Сталинграду и последующего захвата беззащитных обугленных развалин не состоялось, но и оттеснить немцев от Волги Красной армии также не удалось. Проводившиеся «с колес» советские наступления к северу от города были отражены. На несколько дней на фронте наступило затишье.

В тишине высоких немецких штабов, далеко от Сталинграда, захват города на Волге виделся делом если не дней, то недель. В Берлине Франц Гальдер был полон оптимизма: «Штурм городской части Сталинграда – 14 или 15 сентября при хорошей подготовке. Расчет времени для штурма Сталинграда – 10 дней». Однако прилетевший 12 сентября в Винницу на встречу с Гитлером Паулюс охладил пыл командующих. Его 6-я армия была уже не той, что в июле. В жестоком сражении с бывшими резервными советскими 62-й и 64-й армиями немецкие войска понесли значительные потери, из-за чего их ударные возможности снизились. Кроме того, теперь командующий 6-й армией должен был бросить наиболее боеспособные дивизии на оборону своего левого фланга, который протянулся от Дона до Волги. На вопрос фюрера, когда Паулюс возьмет Сталинград, тот ответил: «Ввиду только что доложенного состояния наших войск, измученных боями, а также русского сопротивления я не могу назвать окончательный срок. Напротив, я должен просить подкрепления тремя боеспособными дивизиями». Армию Паулюса вновь усилили резервами, в том числе двумя танковыми дивизиями из армии Германа Гота. Именно «панцеры» должны были стать основной ударной силой штурма Сталинграда.

Защитой и надеждой Сталинграда оставалась 62-я армия, которая не потеряла боеспособность в жестоких боях в излучине Дона, но была обескровлена. Численность активных штыков в дивизиях упала в пять-шесть раз. Самыми многочисленными соединениями 62-й армии были не доехавшие до Кавказа стрелковые бригады и 10-я дивизия НКВД. В армии насчитывалось около полусотни танков. Еще 20–30 поврежденных, но способных стрелять бронемашин были вкопаны в землю как неподвижные огневые точки. В этих условиях рассчитывать удержать Сталинград только теми войсками, что уже находились в городе на Волге, мог только самый безнадежный оптимист. Советские военачальники таковыми, безусловно, не были. Еще 9 сентября, даже до совещания немецкого командования в Виннице, упреждая развитие событий, на помощь Сталинграду отправилась 13-я гвардейская стрелковая дивизия А. И. Родимцева, а вечером 12 сентября нового командующего получила 62-я армия. Начальник штаба армии Н. И. Крылов позднее вспоминал: «Откинув плащ-палатку, заменявшую дверь, и слегка нагнувшись, в блиндаж решительно шагнул высокий, бравого вида генерал в полевой форме, с орденами. «Я – Чуйков», – сказал он, кладя передо мною отпечатанное на машинке предписание и протягивая руку».

Когда В. И. Чуйков прибыл в город, вверенная ему 62-я армия полностью отступила в Сталинград. Она была отрезана от остальных советских войск и прижата к Волге с фронта и флангов подковой немецких дивизий. Многие уже не верили, что Сталинград удастся удержать. 13 сентября начальник Сталинградского областного управления НКВД А. И. Воронин отправил в Москву запрос о том, «как действовать, если Красная армия оставит город».

Первый штурм Сталинграда начался 14 сентября 1942 г. Немцам удалось нащупать слабое место в советской обороне. Это была сражавшаяся с июля 112-я стрелковая дивизия, полки которой насчитывали всего лишь от 50 до 130 человек, а артиллерию составляли одна гаубица и одна пушка-«трехдюймовка». Именно через ее позиции немцы прорвались к Мамаеву кургану и вскоре вышли к Волге, намереваясь захватить центральную переправу. Если бы это произошло, судьба Сталинграда решилась бы в этот же день. «Свежая кровь», дивизии из 4-й танковой армии Германа Гота, ворвалась на улицы города. Теперь от заветной цели – реки Волги – их отделяло всего несколько сот метров, развалины домов, мужество бойцов и командиров Красной армии. Каждый подвал, каждый этаж, груда битого кирпича были превращены советскими войсками в огневые точки, поддерживавшие друг друга перекрестным огнем. Те, кто оборонял их, гибли, но не отступали. В. И. Чуйков бросил в бой свои последние резервы: несколько уцелевших танков и две группы, сформированные из работников штаба 62-й армии. Заградительных отрядов уже просто не было – все, кто мог стрелять, были на передовой. Бойцов удерживал не страх, а понимание ситуации, обозначенной Чуйковым: «За Волгой для нас земли нет». В тяжелых уличных боях вермахту удалось занять южную часть города и сталинградский элеватор. 62-я армия Чуйкова была изолирована от своей «сестры» – 64-й армии М. С. Шумилова.

Показанный в голливудском кинофильме «Враг у ворот» эпизод, когда на улицы Сталинграда бросались невооруженные люди, не находит документального подтверждения. Вводившиеся в город части и соединения имели неплохую комплектность по всем видам вооружения, а иногда даже получали дополнительное вооружение, больше приспособленное для городских боев (пистолеты, пулеметы).

На освещенный неверным светом пожарищ восточный берег Волги вышли маршевые колонны 13-й гвардейской стрелковой дивизии А. И. Родимцева. Перед вводом в город В. И. Чуйков приказал перевооружить ее для городских боев. Вместо винтовок многие гвардейцы получили пистолеты-пулеметы, ручные пулеметы и противотанковые ружья. Их число возросло в дивизии в несколько раз. Экипированная для уличных боев дивизия Родимцева переправилась в Сталинград в ночь на 15 сентября, в самый разгар штурма города. Участник переправы Г. С. Потанский вспоминал: «В два часа ночи к берегу подошел катер. Нас предупредили: не разговаривать, не курить, котелками не греметь. Погрузилось примерно сто человек. Когда доплыли до середины Волги, немцы услышали мотор нашего катера и открыли огонь. До берега оставалось метров пятьдесят, когда снаряд попал в наш катер. Мотор заглох, катер стал тонуть. Я быстро снял с себя все, что только возможно снять, кроме гимнастерки и брюк, и с одним автоматом и с двумя гранатами прыгнул в Волгу. С трудом, но все-таки доплыл. Таких счастливчиков набралось не более тридцати человек, а остальные пошли на дно».

Бойцам Родимцева удалось оттеснить немецкие войска от центральной переправы, взять под контроль железнодорожный вокзал, завязать бои за господствовавший над городом Мамаев курган. Распространение немцев по центру Сталинграда было приостановлено. В. И. Чуйков энергично контратаковал, его приказ от 18 сентября звучал следующим образом: «Отрезать и уничтожить противника, проникшего в центральную часть города». К 19 сентября Мамаев курган был отбит, но «отрезать и уничтожить» осталось благим пожеланием. В тот же день советское командование предприняло крупное наступление Сталинградского фронта на соединение с защитниками города. С большим трудом немцам удалось его отразить, но послать подкрепления частям, которые штурмовали сам город, немецкое командование уже не могло.

Бои и бомбежка Сталинграда не прекращались в течение двух недель. 27 сентября Фридрих Паулюс предпринял второй штурм. Задачей В. И. Чуйкова стало удержать город и его промышленные центры. Силы Красной армии таяли, но боевой опыт обогащал войска новыми тактическими приемами. Разрушив Сталинград, немцы сами создали себе проблемы при его штурме. Танки – основная ударная сила вермахта – не могли преодолеть груды битого кирпича и развалины зданий. Из любого угла, подвала, разрушенной балки в «панцеры» летели гранаты или бутылки с зажигательной смесью. Немецким летчикам все труднее было находить в руинах города ориентиры для сбрасывания бомб, поскольку разобрать с воздуха, где среди серых развалин находятся свои войска, где чужие, было трудно. К тому же бомбардировщики «Хейнкель», как правило, сбрасывали свой смертоносный груз на пространстве в несколько сот метров. Поэтому Чуйков приказал своим войскам во время бомбежки подходить как можно ближе к вражеским позициям. Дистанция между советскими и немецкими линиями обороны сокращалась до 10–30 метров, что вынудило Люфтваффе практически прекратить горизонтальные бомбометания: слишком велик был риск попадания по своим позициям.

Немецкие бомбардировщики, ранее успешно прокладывавшие путь пехоте, стали менее эффективными. Теперь для бомбардировки города немцы использовали пикирующие бомбардировщики Ju 87 «Stuka», которые сбрасывали бомбы на крутом пикировании, что значительно повышало его точность. В Сталинграде пилотам «Юнкерсов» приходилось работать буквально на износ, до шести часов в день. Один из немецких летчиков подсчитал, что за три месяца боев здесь он совершил 228 вылетов, столько же, сколько за предыдущие три года Второй мировой войны. Другой участник штурма с немецкой стороны вспоминал: «Ю-87 беспрерывно пикировали на Орловку, артиллерийские снаряды обрушились на вражескую крепость. Однако русские были все еще на месте, держались и к полудню отбили атаку».

По приказу Чуйкова мощная дальнобойная артиллерия 62-й армии оставалась на восточном берегу Волги, где она была более защищена от ударов авиации. Размещение тяжелой артиллерии на восточном берегу не только повышало живучесть батарей и увеличивало свободу маневрирования огнем, но и упрощало подвоз боеприпасов. Однако Чуйкову потребовалось немало усилий, чтобы убедить командование в целесообразности такого шага. На рядовых бойцов этот новаторский ход вначале также произвел удручающее впечатление. Артиллерист И. Щилаев вспоминал: «Когда наши войска увидели, что тяжелая артиллерия переправляется на дальний берег Волги, каждый воспринял это как признак того, что Сталинград скоро будет оставлен». Однако последующие бои подтвердили правильность решения Чуйкова и вернули уверенность бойцам его армии. Артиллеристы с противоположного берега неизменно поддерживали своим огнем батальоны, сражающиеся в Сталинграде. Непосредственно в городе оставались только артиллерийские разведчики и связисты, обеспечивавшие связь между наблюдательным пунктом и огневой позицией. Наблюдательные пункты артразведчиков располагались на верхних этажах зданий. Г. С. Потанский вспоминал: «Моя наблюдательная позиция вначале была в окопе на берегу, а потом, когда Мельницу наши войска захватили, я перебрался туда. Наблюдение вел из окна примерно с четвертого этажа. И то не в бинокль, а через перископ. Очень много снайперов было, и, если бы я поднял голову выше подоконника, снайпер бы сразу меня убил». Заметив скопление врага или огневые точки, они сообщали артиллеристам их координаты. На готовящегося к наступлению противника немедленно обрушивался ураганный залповый огонь с восточного берега Волги.

Штаб В. И. Чуйкова переместился на открытое место у огромных цистерн нефтехранилища. Определив его расположение, немцы начали обстрел штаба. И русские, и немцы были уверены, что нефти в цистернах нет, но, когда те стали взрываться, потоки горящей нефти хлынули к окопам, где располагался штаб, и лишь чудом не залили командный пункт. Телефонные линии сгорели, из-за дыма невозможно было дышать. В течение трех дней Чуйков был заперт в огненной ловушке. Все это время командующий Сталинградским фронтом А. И. Еременко, находившийся на восточном берегу Волги, не знал, жив ли Чуйков и где находится штаб его армии. Наконец, от Чуйкова пришло сообщение: «Мы там, где больше всего дыма и огня». Штабу 62-й армии вновь пришлось менять свое расположение. Немцы все больше усиливали натиск, прижимая части Красной армии к Волге. 4 октября они захватили район вокзала. Спасла положение советских войск переправа в город воздушных десантников 37-й гвардейской стрелковой дивизии генерал-майора В. Г. Жолудева.

14 октября немцы предприняли очередной штурм Сталинграда, который стал самым страшным в эпопее боев за город на Волге. Основной удар наносился теперь в районе тракторного завода. Против десантников из 37-й гвардейской стрелковой дивизии, оборонявших завод, действовали три пехотные и две танковые дивизии противника. Командир дивизии генерал Жолудев с автоматом в руках сражался рядом со своими уцелевшими бойцами. На подходе к переправе находилась свежая 138-я стрелковая дивизия полковника И. И. Людникова, но до ее прихода нужно было еще продержаться. С территории тракторного завода немцы наносили удары по заводу «Баррикады». Только залпы реактивных снарядов «катюш» с восточного берега реки остановили их атаку. Однако солдаты вермахта уже достигли Волги, разделив советскую 62-ю армию на две части. Немецкие танки прорвались на Сталинградский тракторный завод, который был потерян после короткой, но кровопролитной схватки в разрушенных цехах.

Немцы подошли на несколько сот метров к командному пункту В. И. Чуйкова. В этой отчаянной ситуации 15 октября во второй половине дня командующий 62-й армией вызвал своего младшего брата Федора, служившего у него в штабе: «Следующие двадцать четыре часа будут критическими», – начал Чуйков полуофициальным тоном. Он остановился, и несколько секунд они с братом смотрели друг на друга. Затем его голос изменился, и он заговорил по-другому, как брат с братом: «Федор, один из нас должен выбраться отсюда живым. Когда немцы прорвутся, я возьму свой автомат и встану на последнем рубеже у края Волги. Я не собираюсь сдаваться, я умру, сражаясь. Я не оставлю этот город». 16 октября, когда бой шел уже в 320 метрах от штаба Чуйкова, в Сталинграде высадилась дивизия Людникова и вступила в бой в районе завода «Баррикады». Наступление немецких войск вновь было остановлено. Гитлер был в ярости из-за того, что город на Волге до сих пор не взят.

К концу октября красноармейцы, глядя на немецких военнопленных, заметили, что те перестали бриться и мыться. Отчасти, безусловно, сказывался недостаток воды, а ведь до Сталинграда солдат вермахта со вшами был большой редкостью. Бороться с паразитами немцев учили русские перебежчики – «хиви». Одежду закапывали в землю, оставив на поверхности только ее край, вши устремлялись наружу, где их и уничтожали огнем.

Напротив, в Красной армии именно в эти тяжелые дни выглядеть неопрятным стало дурным тоном. Вне зависимости от тяжести боев, раз в неделю каждый боец шел в баню на берегу Волги и получал комплект чистого белья. У реки, среди множества блиндажей, напоминающих ласточкины гнезда, бойцы знали, где можно починить часы и обувь, выменять хороший нож или мундштук. Именно здесь появилась знаменитая фронтовая традиция, когда один красноармеец мог подойти к другому, дотронуться одной рукой до своего кармана, а другой до кармана боевого товарища и предложить: «Махнем не глядя». Отказаться было нельзя. Так окурок обменивался на портсигар, а зажигалка – на пистолет или деньги. В ситуации, когда каждую секунду боец мог потерять жизнь, цена любой вещи сводилась к нулю.

Красноармейцы, даже будучи прижатыми к Волге, старались как-то обустроить свою фронтовую жизнь. А. Г. Мережко вспоминал: «В нескольких сотнях метров от передовой протекала повседневная жизнь армии. Солдаты знали, в какой из землянок на волжской набережной был хороший часовщик или сапожник, где можно было наточить нож и у кого стоял граммофон… Отступая через город, где было полно оставленных жильцами и взломанных квартир, мы все хотели найти какую-нибудь граммофонную пластинку. Пластинки были у нас на вес золота. К тому же у нас было не слишком много музыкальных инструментов. Нам больше всего нравились аккордеоны. Но у немцев их было очень мало, и сложно было захватить у них хотя бы один. Королем Сталинграда был граммофон».

11 ноября началось последнее наступление 6-й армии Фридриха Паулюса в Сталинграде. У завода «Баррикады» немецкие войска достигли Волги и окружили дивизию полковника И. И. Людникова, разделив 62-ю армию на три части. 138-я стрелковая дивизия, или, как ее прозвали, «Остров Людникова», полтора месяца в одиночестве оборонялась в 200 метрах от Волги. Пулеметчик 650-го стрелкового полка М. Х. Розенберг вспоминал: «Я со своим пулеметом занял позиции в полуподвале и провел там весь период блокады, удерживая свой рубеж. От моего пулемета до Волги было чуть больше 50 метров. Все время мы находились вместе: я, мой второй номер татарин Ахмет, и связист-арткорректировщик, и еще человека четыре. Это был наш последний рубеж, и как бы пафосно эта фраза ни прозвучала, но так все и обстояло в действительности. Сзади река… Немцы ломились в атаку, когда пьяные, когда трезвые, подходили на двадцать метров, и когда становилось совсем туго, связист вызывал огонь на себя. Мы были завшивленные, голодные, но в какой-то момент наступило остервенение, я уже не испытывал никакой жалости ни к себе, ни к немцам… Дрались за каждый кусок стены с предельной жестокостью, а по ночам и мы, и немцы выползали вперед или пытались по заводским коммуникациям и туннелям продвинуться – мы, чтобы добыть себе еду и боеприпасы, немцы – с целью сбросить нас в Волгу. Постоянные столкновения малых групп в рукопашной… У меня был плоский немецкий штык, которым мне пришлось многократно убивать в рукопашном бою, и когда после войны невольно стал снова вспоминать и переживать эти моменты, то только тогда я осознал, какими же мы были зверями».

Линия фронта проходила уже по городским кварталам. Переправы, по которым шло снабжение войск, находились под постоянным огнем и днем и ночью. Вскоре Волга начала замерзать, и суда уже не могли доставлять в Сталинград боеприпасы и продукты. Лишь бипланы У-2, навьюченные, как верблюды, сбрасывали мешки с патронами и сухарями. Парашютов не хватало, и груз зачастую просто сбрасывали с малой высоты. Мешки с продуктами и ящики со снарядами ставили на плоскость и привязывали веревкой распускающимся узлом. Бутылки с водкой сбрасывали на парашюте. Советские летчики и штурманы делали по двенадцать вылетов за ночь, однако обеспечить красноармейцев всем необходимым по воздуху было невозможно. Судьба последних защитников Сталинграда, казалось, уже была решена.

Восстановить ситуацию удалось только после переброски в Сталинград подкреплений с фланга. Бои за город на Волге поглощали одну немецкую дивизию за другой. Паулюсу пришлось бросить на улицы Сталинграда элиту вермахта – танковые дивизии из армии Германа Гота. К ноябрю 1942 г. линия фронта полностью проходила по городским кварталам. Артиллерист В. В. Войцехович вспоминал: «Мы сражались за дом на окраине какого-то завода. Захватили первый этаж, выкопали вдоль стен окопы, а на втором были немцы, они кидали нам через дыру в потолке гранаты, но мы выстрелами старались не подпускать их. Пару дней мы, кроме сухарей, ничего не ели, и тут нам доставили термос с горячим питанием. Один солдат, сибиряк, поставил котелок с долгожданным супом на бруствер, но тут немцы бросили очередную гранату, и его котелок взрывом опрокинуло. В ярости он схватил автомат и буквально ринулся на второй этаж. За ним бросились еще два солдата, и наверху начался бой. Те двое, кто побежал за ним, погибли, а он застрелил всех шестерых немцев, которые там находились <…> У немцев на втором этаже был телефон, и кто-то из наших солдат поднял трубку и послал немцев от всей души».

В конце осени Гитлер все больше думал не о захвате Сталинграда, а о наступающей зиме 1942/43 г. В разгар очередного штурма Фридрих Паулюс получил приказ фюрера: «Необходимо срочно построить морозоустойчивые, отапливаемые бункеры для танков». С точки зрения немецкого Верховного командования вермахт в России встречал наступающую зиму в куда лучших условиях, чем в 1941 г. От Балтики до Волги стоял казавшийся неуязвимым фронт обороны, который уже был проверен на прочность летом и в начале осени. Все массированные танковые атаки Красной армии были так или иначе немцами отражены. Обугленные и уже покрытые ржавчиной подбитые советские бронемашины на нейтральной полосе лишь укрепляли веру солдат вермахта и их союзников – венгров, румын, итальянцев – в могущество немецкого оружия. Союзникам немцы доверили даже часть позиций на Дону. Германские стратеги считали, что если советским войскам удастся взломать их оборону, то серьезного кризиса на фронте не возникнет. В немецких штабах господствовало мнение, что русские «едва ли в состоянии начать крупное наступление с далеко идущими целями». Более вероятным считалось наступление Красной армии под Москвой, против группы армий «Центр».

Однако немецкие военачальники явно недооценивали своих противников. Еще в разгар сентябрьских боев лучшие оперативные умы Красной армии думали о возможных альтернативах сложившемуся на советско-германском фронте неустойчивому равновесию. Нужно было нанести немецкой 6-й армии такой удар, после которого Паулюс и думать бы забыл о захвате Сталинграда. Маршал Г. К. Жуков позднее вспоминал: «Мы с Александром Михайловичем (Василевским. – Прим. авт.) отошли подальше от стола в сторону и очень тихо говорили о том, что, видимо, надо искать какое-то иное решение. – А какое «иное решение»? – вдруг, подняв голову, спросил И. В. Сталин. Я никогда не думал, что у И. В. Сталина такой острый слух. Мы подошли к столу. – Вот что, – продолжал он, – поезжайте в Генштаб и подумайте хорошенько, что надо предпринять в районе Сталинграда».

«Иным решением» была смена стратегии: от прорыва к гарнизону осажденной крепости она менялась на безжалостный разгром осаждающей крепость вражеской армии. Идея буквально витала в воздухе. Командующий Сталинградским фронтом А. И. Еременко писал Сталину: «Я уже в течение месяца обдумывал этот вопрос и рассчитывал, что наилучшим направлением удара с Донского фронта является направление с фронта Клетская – Сиротинская на Калач». Это означало наступление в излучине Дона, где в июле начиналась битва за Сталинград. В Ставке Верховного главнокомандования и Генеральном штабе приняли общую идею Еременко, взлом обороны румын у Клетской и бросок на Калач, но дали ей новое содержание – удар должна была наносить танковая армия, которой навстречу из пустынных степей к югу от Сталинграда наносили удар механизированные корпуса.

Советское командование к ноябрю подготовило план действий, который противник ожидал меньше всего – «наступление с далеко идущими целями». Операция получила кодовое наименование «Уран». Ее должны были осуществлять три фронта. Юго-Западный фронт (без 1-й гвардейской армии против итальянцев на Дону) к началу операции насчитывал 190 тысяч человек, Донской фронт – так же 190 тысяч, Сталинградский фронт – 260 тысяч. Противостояли трем советским фронтам 3-я румынская армия численностью 170 тысяч человек, 4-я румынская армия – 75 тысяч и 6-я немецкая армия – 330 тысяч. Численный перевес войск Красной армии, таким образом, был не таким уж значительным. Успех «Урана» в основном зависел от мастерства бойцов и командиров в проведении операции, однако неприятности начались еще до первых залпов артиллерийской подготовки. В ночь на 19 ноября 1942 г., назначенный день наступления, поднялась метель, видимость резко упала. За несколько дней до этого Сталин подчеркивал: «если авиаподготовка операции неудовлетворительная, то операция кончится провалом». Теперь из-за метели приходилось вообще отказываться от поддержки авиации, но отменять и откладывать операцию «Уран» было уже поздно. Механизированные корпуса переправились через Волгу. В открытой степи им негде было спрятаться. Если ждать погоды, то противник в любой момент мог вскрыть подготовку крупного наступления. В 7 часов 30 минут утра загремела артиллерийская подготовка, завершившаяся залпом «катюш», которая велась через метель и утренний туман почти вслепую. По счастью, румыны имели гораздо меньший опыт борьбы с танками, чем немцы. Поэтому их оборона буквально рассыпалась уже под первыми ударами танковой армии. Спасти румын от разгрома могла немецкая 22-я танковая дивизия, но ее контрудар не состоялся. Дивизия длительное время была в резерве, и «панцеры», неделями стоявшие без движения, были выведены из строя неожиданными «союзниками» Красной армии – мышами, которые перегрызли их электропроводку.

На сутки позднее началось наступление к югу от Сталинграда, к операции «Уран» присоединился Сталинградский фронт А. И. Еременко. Погода все еще была плохой. Вопреки предупреждениям Ставки Верховного главнокомандования, авиационной подготовки снова не было. Однако под могучими ударами танков оборона румынской 4-й армии рухнула едва ли не быстрее, чем у ее «сестры» на Дону. Тысячи бойцов двух советских фронтов на танках, броневиках и автомашинах шли навстречу друг другу с севера и с юга. Но их еще разделяло значительное расстояние, а фланги все больше и больше растягивались. Усугублялась ситуация метелью, все еще отсутствующей авиационной поддержкой, в том числе авиаразведкой. Корпуса наступали почти вслепую, не было даже проводников: попадавшиеся по пути селения были давно разрушены войной или просто оставлены жителями. В любой момент из снежных зарядов и тумана могли появиться немецкие резервы.

В мировой истории войн нередки случаи, когда успех больших сражений зависит от мужества и профессионализма горстки бойцов. Так, к мосту через Дон у Калача в сумерках 22 ноября 1942 г. двигался маленький отряд из двух рот мотострелков, пяти танков и одной бронемашины. Командиром отряда был подполковник Г. Н. Филиппов. Немецкая охрана моста не могла поверить, что в таком глубоком тылу могут появиться танки противника. Идущие с зажженными фарами машины были поначалу приняты за своих – учебное подразделение на нескольких трофейных русских Т-34. Малочисленность отряда Филиппова в данном случае играла в его пользу. Когда охрана моста опомнилась, было уже поздно. Ни взорвать переправу, ни остановить идущие к нему «тридцатьчетверки» немцы не успели. С захватом моста у Калача наступающие советские части обеспечили себе быстрое накопление сил на восточном берегу Дона для энергичного броска навстречу танкам А. И. Еременко. На четвертый день операции «Уран» части механизированного корпуса Сталинградского фронта соединились с танковой армией Юго-Западного фронта в районе Калача и Советского. Кольцо окружения вокруг 6-й армии Фридриха Паулюса замкнулось. Однако сам факт окружения не означал немедленного уничтожения или капитуляции немецких войск. Паники в стане врага не возникло. Начальник штаба 6-й армии даже хорохорился и обещал, что его подчиненные смогут «удерживать свои позиции еще до Пасхи».

После окружения армии Паулюса успешный опыт построения «воздушных мостов» в начале 1942 г. под Москвой привел немецкое командование к переоценке собственных возможностей. 22 ноября начальник Генерального штаба Люфтваффе генерал-полковник Ганс Ешонек на совещании в Берлине заявил фюреру, что «воздушный мост» сможет поставлять 6-й армии 350 тонн продовольствия, боеприпасов и топлива в день. В реальности ежедневно в «котел» доставлялось не более 100 тонн грузов. Причиной тому стало активное противодействие советской авиации и зенитной артиллерии. В немецких донесениях отмечалось: «19 ноября запрещено использование «Юнкерсов-52» в дневных условиях из-за противодействия советских истребителей». Активность ВВС Красной армии также исключала использование немцами транспортных планеров, традиционно применявшихся для снабжения войск по воздуху.

На следующий день после окружения Паулюс получил радиограмму от Гитлера, в которой фюрер заверял, что 6-я «армия может быть уверена, что я сделаю все, чтобы обеспечить ее всем необходимым и своевременно снять с нее блокаду». Окруженным предписывалось удерживать Сталинград. В штабе 6-й армии состоялось совещание командиров корпусов, большинство из которых высказалось за прорыв из «котла». Но Паулюс стоял на своем: необходимо повиноваться приказам, а значит, занять круговую оборону и ждать прорыва кольца окружения ударом извне. Адъютант Паулюса полковник Вильгельм Адам вспоминал о поведении своего патрона в те дни: «Сутулясь, он шагал взад и вперед по комнате. Чаще обычного нервно подергивалось его лицо».

Вызволить 6-ю армию Паулюса из мышеловки было поручено одному из лучших оперативных умов вермахта – генерал-фельдмаршалу Эриху фон Манштейну. Для пробивания коридора к Паулюсу были выделены резервы, в том числе только что прибывшая из Франции свежая танковая дивизия. Также немцами были привычно ослаблены войска на Кавказе. Операция получила кодовое наименование «Зимняя гроза» («Wintergewitter»). Накопление сил для нее шло почти три недели. Первый раунд фон Манштейну удалось выиграть. Удар был нанесен не по кратчайшему расстоянию с запада, а с юго-запада, вдоль железной дороги Котельниково – Сталинград. Внешний фронт окружения был прорван, и на пути к Паулюсу оставались лишь разбросанные по степи отдельные части Красной армии. Два дня спустя Верховный главнокомандующий приказал генерал-полковнику А. М. Василевскому: «Все хозяйство Яковлева, в первую очередь мехчасти, форсированным маршем двинуть на юг и расположить в тылу частей, действующих против котельниковской группы противника». «Яковлев» был псевдонимом генерал-лейтенанта Р. Я. Малиновского, командующего присланной из резерва Ставки Верховного главнокомандования 2-й гвардейской армией. Однако выполнение приказа Сталина происходило медленнее, чем хотелось. Донесения армии рисуют апокалипсическую картину: «Обозы отстали. Автотранспорт не работает за отсутствием горючего. Связь с выгрузившимися частями отсутствует».

Отразить удар фон Манштейна могли только механизированные корпуса, блестяще решившие задачу прорыва из приволжских степей к Калачу с юга. Теперь столь же стремительно они вышли навстречу немецкому танковому клину и встали в оборону. Если бы немцы сокрушили их за сутки-двое, то история сражения за Сталинград могла бы стать для немцев менее печальной. Но советские мехкорпуса стояли насмерть. Командир прибывшей из Франции 6-й танковой дивизии генерал-полковник Эрхард Раус вспоминал: «Вражеские позиции оказались настолько хорошо замаскированы в желто-коричневой степной траве, которая по цвету совпадала с одеждой красноармейцев, что обнаружить такую лисью нору можно было, лишь провалившись в нее. Несколько несчастных немецких солдат были убиты прежде, чем сообразили, откуда по ним стреляют». В итоге механизированным корпусам удалось сдержать наступление вермахта до подхода основных сил 2-й гвардейской армии генерал-лейтенанта Малиновского.

Последний гвоздь в крышку гроба армии Паулюса вбил ее же собственный штаб. Когда операция «Зимняя гроза» встретила сопротивление частей под командованием Малиновского, начальник штаба группы армий «Дон» генерал-майор Фридрих Шульц безуспешно попытался уговорить окруженных пробиваться навстречу: «Наступление должно начаться чем раньше, тем лучше. Нельзя ждать». Из «котла» ответили уклончиво: «Мы доложим, когда сможем начать наступление». Паулюсу уже не хватало решимости идти на прорыв, он все больше впадал в апатию. Вскоре войска Манштейна были не только остановлены, но и оттеснены на запад. Последняя надежда немецкой 6-й армии на спасение растаяла как дым. Это прекрасно осознавал Паулюс, который на Рождество радировал фон Манштейну просьбу продолжать наступление, если только «оперативная обстановка не требует пожертвовать армией». Впервые прозвучало слово «пожертвовать». Действительно, немедленная капитуляция означала, что советские войска с периметра окружения обрушатся на группу армий «Дон». Однако солдатам и младшим офицерам лгали, что «ожидается прибытие двух вновь сформированных немецких танковых армий, перебрасываемых из Бельгии и Германии». Всего в конце декабря 1942 г. на довольствии в 6-й армии состояло 250 тысяч человек. В это число входило 13 тысяч румын, 19 тысяч 300 добровольных помощников из советских военнопленных – «хиви» – и 6 тысяч раненых.

Донской фронт К. К. Рокоссовского вокруг 6-й армии Фридриха Паулюса в начале января 1943 г. насчитывал 281 тысячу человек. Большая часть немецких войск, окружавших Сталинград, к тому моменту уже ушла на запад, к Ростову и Харькову, поэтому 280 тысяч бойцов и командиров Красной армии также нужно было как можно скорее высвободить для участия в сражениях на других участках советско-германского фронта. Операция по ликвидации окруженных в Сталинграде немецких войск получила кодовое наименование «Кольцо».

Войска Рокоссовского, не имея большого превосходства над противником в живой силе, значительно превосходили 6-ю армию Паулюса в артиллерии и танках. На направлении же главного удара, в полосе 65-й армии, Красная армия превосходила противника по пехоте в три раза, а по артиллерии в 15 раз. Назначение представителем Ставки Верховного главнокомандования на Донской фронт маршала артиллерии Н. Н. Воронова представляется не случайным. При низкой комплектности стрелковых дивизий предполагалось бить немецкие войска мощным артиллерийским ударом. Кроме того, был предпринят ряд мер по повышению эффективности действий пехоты. Уничтожать огневые точки противника предполагалось штурмовыми группами.

Однако, прежде чем началась операция, Фридрих Паулюс получил ультиматум, предлагающий сдачу его армии. Ультиматум содержал четкую и объективную оценку обстановки на фронте, без лишних фанфар и пропагандистской риторики. Советское командование указывало Паулюсу именно на те вещи, которые не подвергались сомнению даже после войны. Это и потеря аэродромов, и отступление деблокирующей группировки фон Манштейна. Нельзя не отметить знаковое место, где ожидали представителя немецкого командующего – разъезд Конный и станция Котлубань. Не дом в Сталинграде и не населенный пункт на западном фронте окружения, а место «сражения за семафор» – жестоких позиционных боев, гремевших с конца августа по ноябрь 1942 г. Генерал-полковник Фридрих Паулюс отклонил советский ультиматум после переговоров с Верховным командованием сухопутных войск вермахта и приказа Гитлера.

О возможности сдаться советские войска также сообщили простым солдатам 6-й армии. Для этого использовали биплан У-2. На высоте 1200–1300 метров летчик младший лейтенант Ф. В. Лященко прибирал газ, самолет вставал в мелкий вираж, и через громкоговоритель штурман Овсищер зачитывал ультиматум окруженным войскам: «Внимание! Внимание! К окруженным в районе Сталинграда немецким солдатам и офицерам!» («Achtung! Achtung! An deutsche Soldaten und Offiziere, die im Raum Stalingrad eingekesselt sind!») – разносилось в морозном ночном небе. Текст многократно зачитывали в разных точках кольца окружения. Сначала, как правило, было тихо, а затем земля взрывалась трассами автоматических пушек. Штурман пытался успеть дочитать ультиматум: «Сдавайтесь в плен!» («Kapitulieren sie!») После этих слов немцы открывали шквальный огонь, а У-2 со снижением уходил из зоны обстрела на бреющем полете. Через пятнадцать минут на другом участке повторялось то же самое. Кто-то из стрелявших солдат верил в танковые армии, которые должны скоро прибыть из Рейха и Бельгии, кто-то страшился расправы в советском плену, кто-то просто боялся нарушить приказ командования. Несмотря ни на что, в «котле» не переставала работать система поддержания дисциплины: расстреливали за трусость, оставление своей части или позиции, за кражу продовольствия и мародерство. Окруженные солдаты Паулюса все еще оставались армией, а не толпой вооруженных людей.

Операция Красной армии по окончательному разгрому немецкой 6-й армии началась 10 января с оглушительной артиллерийской подготовки. Окруженные контролировали достаточно большую территорию: примерно 60 километров с запада на восток и 40 – с севера на юг. Немцев гнали из западной части «котла» на восток, к Волге и Сталинграду. Отступать еще было куда, однако вскоре немцами были потеряны аэродромы, на которые садились транспортные самолеты. В качестве последней попытки качественно изменить ситуацию со снабжением «крепости Сталинград» 15 января 1943 г. в группу армий «Дон» был направлен заместитель Германа Геринга генеральный инспектор Люфтваффе генерал-фельдмаршал Эрхард Мильх, известный своими организаторскими способностями. Через четыре дня был оставлен главный аэродром – Питомник. Не успел он прибыть в штаб, как «воздушный мост» получил тяжелый удар: в ночь на 16 января был потерян аэродром Питомник. Это означало не просто потерю аэродрома. Питомник был хорошо оборудованной в навигационном отношении авиабазой. Незадолго до захвата советскими частями Питомника барон Вольфрам фон Рихтгоффен приказал оборудовать новую авиабазу в Гумраке. Это был небольшой советский аэродром. Вопрос о его подготовке для приема транспортных самолетов поднимался еще несколькими неделями ранее, но командование 6-й армии не поддержало эту идею. Здесь располагался штаб Паулюса, штабы двух корпусов, госпиталь и склады. Поэтому армейцы не хотели привлекать к Гумраку внимание советских ВВС какими-либо строительными работами. Работы здесь начались лишь из-за угрозы захвата Питомника. Поначалу Гумрак даже не имел радиомаяка. Хотя формально к 16 января он был готов к приему самолетов, к приезду Мильха Ю-52 на нем садиться не могли, только Хе-111. 16 января в Гумраке приземлились 10 «Хейнкелей». «Юнкерсы» на какое-то время перешли на сброс парашютных контейнеров. Мильх был шокирован услышанным 16 января на совещании в штабном поезде 4-го Воздушного флота. Уровень боеготовности транспортных самолетов упал до 20 %. 4-й Воздушный флот располагал на тот момент 140 Ю-52, из которых боеготовыми были всего 42. В свою очередь, из 42 боеготовых «Юнкерсов» 27 машин были в процессе перебазирования в Зверево и не могли немедленно выполнять вылеты в «котел». В итоге «воздушный мост» реализовывался силами всего 15 Ю-52. Бомбардировщиков Хе-111 тоже было 140 машин, из них боеготовый был 41 самолет. Из 29 ФВ-200 «Кондор» боеготовой была всего одна машина. Этот четырехмоторный самолет оказался чересчур чувствительным к суровым условиям русской зимы и чудовищным условиям эксплуатации.

Советская авиация не оставляла в покое немецкие аэродромы, с которых транспортные самолеты совершали рейсы в «котел» и из него. Организованная после потери Тацинской и Сальска база в Зверево 17 января 1943 г. подверглась атаке советских самолетов. 9 Ю-52 запылали, еще 12 были повреждены. В строю осталось только 12 этих крылатых машин. Обычно немецкие авиабазы плотно прикрывались зенитным огнем, и результативность ударов по ним была невысокой. Однако ПВО Зверево обеспечивала всего одна батарея румынских 75-миллиметровых зениток и одна батарея 37-миллиметровых автоматов. Это сделало успех советских летчиков более чем предсказуемым. На перепаханных бомбами аэродромах в «котле» немецкие транспортные самолеты ломали шасси и навсегда оставались засыпанными снегом памятниками неудаче Люфтваффе. С 24 ноября 1942 г. по 31 января 1943 г. Люфтваффе потеряли 488 самолетов (в это число вошли 266 Ю-52, 165 Хе-111, 42 Ю-86, 9 ФВ-200, 5 Хе-177 и 1 Ю-290) и около 1000 человек летного состава. От такого удара они так и не смогли оправиться до самого конца войны.

Утром 19 января для продолжения работы в особом штабе Эрхарда Мильха был вызван командир 14-го танкового корпуса генерал Ганс-Валентин Хубе. 20 января он прибыл на место и сразу же отослал в штаб 6-й армии список дельных и верных присяге офицеров, подлежащих вывозу из Сталинградского «котла». По сути, немецкое командование приняло жесткое, но обоснованное решение, аналогичное попытке вывезти командный состав советской Приморской армии из осажденного Севастополя в июне 1942 г. Сам Хубе еще доставит немало неприятностей Красной армии: за бои зимы 1944 г. на южном участке Восточного фронта он получит одну из высших наград Третьего рейха – Бриллианты к Рыцарскому кресту. Карьеру «однорукого генерала», чудом вырвавшегося из Сталинграда, прервет только авиакатастрофа в апреле 1944-го. Из «котла» было вывезено довольно много высокопоставленных офицеров и генералов. Так, помимо командира 14-го корпуса генерала Хубе из Сталинграда был эвакуирован командир 60-й моторизованной дивизии генерал-майор Коллерман. Из числа командиров соединений 51-го армейского корпуса «котел» покинули: командир 79-й пехотной дивизии генерал-лейтенант граф фон Шверин, командир расформированной 94-й пехотной дивизии генерал-лейтенант Пфайфер и командир 305-й пехотной дивизии генерал-майор Штенмец. Из состава командиров соединений XI армейского корпуса из Сталинграда был вывезен командир 384-й пехотной дивизии генерал-лейтенант фон Габленц. Список вывезенных офицеров IV корпуса открывал его командир генерал инженерных войск Йенеке. Также «котел» покинул «птенец» ведомства Геринга – командир 9-й зенитной дивизии генерал-майор Пикерт. Точнее, он вылетел из «котла», а возвращаться его угораздило в тот день, когда немцами был потерян аэродром Питомник. Туда Пикерт уже не полетел. Процесс вывоза из «котла» ценных кадров затрагивал не только генералов. Не остались в окружении командующие инженерных войск полковники Зелле и Штиотта. Были и менее значительные персоны, например, майор Вилли Лангейт, командовавший танковым полком в 14-й танковой дивизии, будущий командир танково-гренадерской дивизии «Курмарк» (Panzer-Grenadier-Division «Kurmark») в 1945 г. Суровая военная необходимость заставляла немцев беречь командные кадры и пытаться их спасти, вырывая из рядов обреченной на гибель армии.

Последними позициями войск Паулюса стали развалины Сталинграда. 24 января он обратился к Гитлеру с донесением, в конце которого были такие слова: «Чтобы спасти жизни тех, кто еще остался, армия просит разрешения на немедленную капитуляцию». Однако фюрер был непреклонным: «Капитуляцию запрещаю. Армия удерживает свои позиции до последнего солдата и до последнего патрона». Вскоре «котел» был разорван на две части: южную, зажатую в центральной части города, и северную, оказавшуюся окруженной в районе Тракторного завода и завода «Баррикады». Штаб 6-й армии оказался в южной части «котла». 30 января Паулюс получил последнюю радиограмму от Гитлера, которая гласила: «Поздравляю вас с производством в генерал-фельдмаршалы». Однако Паулюс не счел нужным отказываться от плена. Более того, начальник штаба 6-й армии генерал-майор Артур Шмидт в тот же день поручил переводчику выйти с белым флагом на площадь и найти советских командиров, которым можно было бы сдаться. Сначала переговоры велись с начальником оперативного отдела штаба 38-й мотострелковой бригады старшим лейтенантом Ф. М. Ильченко. Утром 31 января в подвал исполкома спустилась делегация штаба 64-й армии во главе с начальником штаба армии генерал-майором И. А. Ласкиным, начальником оперативного отдела армии полковником Лукиным и командиром 38-й мотострелковой бригады полковником Бурмаковым.

30 января фюрер повысил Паулюса до генерал-фельдмаршала – высшего воинского звания в вермахте. В радиограмме, отправленной Гитлером, кроме всего прочего, говорилось, что «еще ни один немецкий фельдмаршал не попадал в плен». Это было завуалированным намеком Паулюсу совершить самоубийство. Однако, выполнив приказ держаться до последнего, новоиспеченный генерал-фельдмаршал не счел нужным отказываться от плена. Утром 31 января Паулюс сдался вместе со своим штабом.

2 февраля были окружены части 11-го пехотного корпуса генерал-полковника Карла Штрекера, оставшиеся на севере города. В. И. Чуйков прибыл на наблюдательный пункт в развалинах заводской конторы завода «Красный Октябрь», чтобы лично увидеть последние орудийные залпы Сталинградской битвы. Впоследствии он вспоминал об этом так: «Наступление началось в 12 часов дня. Артиллерийская подготовка была короткой: стреляли только прямой наводкой и по видимым целям. Мы отчетливо видели, как метались фашисты среди развалин. Тут же началась атака наших стрелковых частей и танков. Оставшиеся в живых гитлеровцы последнюю атаку не приняли. Они подняли руки вверх. На штыках у них были белые тряпки». Так закончилась одна из величайших битв в мировой истории, длившаяся двести дней и ночей.

Всего в ходе операции «Кольцо» советскими войсками в плен была взята 91 тысяча пленных, 6 тысяч орудий, 1,5 тысячи танков, 80 тысяч автомашин и другое имущество. Это было крупное и безусловное поражение немцев в тот период, когда они еще были достаточно сильны. Когда еще союзники не высадились во Франции на побережье Нормандии, когда их авиация еще не подвергала интенсивным бомбардировкам германскую промышленность, заводы синтетического горючего и румынские нефтепромыслы. Однако именно в этот период целая армия вермахта была полностью уничтожена. В восьмом томе официальной немецкой истории Второй мировой войны с любовью нарисованы линии прорыва из окружений в Белоруссии летом 1944 г. во время советской стратегической наступательной операции «Багратион». В Сталинграде таких коридоров немцы не имели. Немногие пережившие катастрофу счастливчики были вывезены из «котла» на самолетах. Полулегендарные истории о прорыве мелких групп скорее навевали ужас на немецких солдат, чем внушали оптимизм. К примеру, в одной из таких групп из окружения вышел только один человек, на следующий день после своего спасения убитый «шальной» миной.

Крупные «котлы» страшны тем, что в них под удар попадают те, кто в обычных условиях никогда бы не оказался лицом к лицу с противником. Военнослужащие тыловых подразделений, связисты, кашевары, ездовые и водители автомобилей – все они перемалываются в окружении или попадают в плен. Именно этим объясняются большие цифры потерь в ходе сражений на окружение. В позиционном сражении, несмотря на всю его кровавость, машина войны исправно работает: раненых вывозят в тыл, кашевары, ездовые и артиллеристы занимаются своим делом, а не с винтовками в руках отбиваются от наседающего со всех сторон противника. Сталинградская битва в этом отношении дает более чем показательную картину.

Безвозвратные потери вермахта на Восточном фронте, по подсчетам известного немецкого военного историка Рюдигера Оверманса, в январе 1943 г. составили 180 310 человек. Это был максимум потерь не только за весь предыдущий период войны, но и за богатый на кровопролитные сражения 1943 г. Даже в страшных для немцев июне и июле 1944 г. рекорд Сталинграда не был достигнут. В эти месяцы безвозвратные потери составили 142 тысячи 79 и 169 тысяч 881 человек соответственно. Только в августе 1944-го кровавый рекорд был побит – потери немецких войск составили 277 тысяч 465 человек.

Бойцы, прошедшие горнило Сталинградской битвы, стали элитой Красной армии. Помимо боевого опыта, у них было то, чего недоставало многим другим красноармейцам, – они успели поверить в свои силы, почувствовать вкус победы и увидеть своими глазами одну из самых больших катастроф в боевой летописи вермахта. В апреле 1943 г. по итогам сражения на Волге участвовавшие в нем армии получили звания гвардейских. 21-я армия И. М. Чистякова стала 6-й гвардейской, 24-я армия И. В. Галанина – 4-й гвардейской, 62-я армия В. И. Чуйкова – 8-й гвардейской, 64-я армия М. С. Шумилова – 7-й гвардейской, 66-я армия А. С. Жадова – 5-й гвардейской армией.

Сталинградская битва является примером сражения, в котором Красная армия и вермахт проявили себя областях, обычно считавшихся сильной стороной их противника. Артиллерия традиционно считалась сильной стороной Красной армии. Однако в ходе Сталинградской битвы армия Паулюса располагала сильной в количественном и качественном отношении артиллерией и, именно опираясь на нее, добивалась успеха в наступлении и обороне летом 1942 г. По улицам Сталинграда немцы прокладывали себе дорогу тяжелой артиллерией. Напротив, маневренные действия были сильной стороной вермахта, а не Красной армии. Тем не менее именно дерзкие маневренные действия механизированных соединений обеспечили советским войскам успех в операции «Уран».

Зима 1942/43 г. стала временем решительного перелома в ходе Великой Отечественной войны. Прорыв блокады Ленинграда и особенно разгром 6-й армии Фридриха Паулюса и двух румынских армий под Сталинградом заставили Третий рейх содрогнуться от ужаса. По всей Германии был объявлен трехдневный траур, который рейхсминистр пропаганды Йозеф Геббельс превратил в своеобразный «Вагнеровский фестиваль» – из каждого репродуктора звучала высокая и трагическая музыка любимого композитора Гитлера. Сталинград стал для немцев катастрофой, постигшей их на вершине могущества. Для вермахта этот разгром означал то же самое, что для Красной армии разгром под Воронежем и Миллерово летом 1942 г. В казавшемся незыблемым советско-германском фронте образовалась гигантская брешь, которая была немедленно использована для широкомасштабного наступления советских войск. Жертвой этого наступления последовательно стали итальянская и венгерская армии на Дону, началось поспешное отступление немцев с Кавказа. К моменту, когда Паулюс капитулировал, Красная армия уже практически вышла на те же позиции, которые потеряла летом 1942 г. Зимнее наступление советских войск остановилось только в марте 43-го, после освобождения Курска.

Захват кавказской нефти всегда был одной из тех целей, которые преследовал Третий рейх в войне с Советским Союзом. Недостаток нефтепродуктов вынуждал немецкое руководство развертывать масштабное производство синтетического горючего и ставил немецкое руководство в зависимость от владеющих нефтью союзников – Венгрии и Румынии. Впервые идея похода на Кавказ за нефтью была озвучена Гитлером еще 31 июля 1940 г., на начальных стадиях планирования «Барбароссы». Прорыв через Кавказ в Иран был одним из вариантов развития операций Германии в случае успешного завершения «Барбароссы». Однако переход от общих замыслов к детальному плану произошел только осенью 1941 г. В октябре оперативный отдел ОКВ подготовил первый план Кавказской операции. План предусматривал шесть этапов, начиная с ноября 1941 г. (захват северных подступов к Кавказу) по сентябрь 1942 г. Последние три фазы (июль – сентябрь 1942 г.) уже предполагали действия в Закавказье, Иране и Ираке. План был в целом одобрен 24 октября 1941 г. Считалось, что прорыв через Кавказ станет простым вариантом решения проблем германской стратегии на Среднем Востоке. В беседе с фельдмаршалом Браухичем 7 ноября 1941 г. Гитлер высказал мысль, что захват нефтяных полей придется отложить на следующий год. Операцию «Блау», основной задачей которой стал выход к бакинской нефти, немецкие войска начали 28 июня 1942 г.

История не сохранила имени неизвестного советского героя, который 27 июля 1942 г. подорвал плотину Веселовского водохранилища на реке Маныч уже после ее захвата вражескими диверсантами из полка «Бранденбург-800». Этот взрыв привел к резкому повышению уровня воды и затруднил переправу немецких войск. Маныч шириной всего сорок метров ниже плотины превратился в настоящее море, разлившись на три-четыре километра. Вместо переезда по плотине танки с ломаными крестами немцы по одному перевозили на паромах. Разлив Веселовского водохранилища также дал время на отход двум армиям советского Северо-Кавказского фронта.

В тот же день, когда на воздух взлетела плотина на Маныче, в Москву отправился доклад командующего Северо-Кавказским фронтом маршала С. М. Буденного, в котором тот предложил Сталину отвести войска на рубеж Главного Кавказского хребта и реки Терек. 28 июля Верховный главнокомандующий подписал приказ № 227, более известный как «Ни шагу назад!», и одновременно утвердил предложение Буденного об отходе. Общая стратегия «Ни шагу назад!» не означала забвения советским руководством военной целесообразности. Обрывистые берега Терека и высокие горы давали надежную опору обороне. Своевременный отход на них обещал сохранение войск и удержание Кавказа. Промедление же могло привести к их окружению и разгрому. Основная масса резервных армий к тому моменту уже была задействована под Сталинградом, и восстанавливать фронт на Кавказе было бы нечем. После получения ответа «добро» на отход началась подготовка рубежа Терека к обороне. Части Красной армии должны были выйти на готовый укрепленный район и дать на нем бой вражеским танкам. Буденный имел все основания просить Сталина об отходе к горам Кавказа. Горы, словно гигантская стена, преграждали немцам дорогу к бакинской нефти. Главный Кавказский хребет протянулся огромной грядой на 1200–1300 километров от Каспийского до Черного моря. Хребет условно делится на три части: Восточный Кавказ – от Апшеронского полуострова до горы Казбек (500 километров), Центральный Кавказ – от Казбека до Эльбруса (около 200 километров) и Западный Кавказ – от Эльбруса до Анапы (500 километров). Выше 3200 метров на Кавказе – круглый год царство снега и льда. Грозненские нефтепромыслы были прикрыты быстрым Тереком.

Первоначально Эвальд фон Клейст планировал вместе с главными силами горно-стрелковых соединений прорываться танками через Орджоникидзе (ныне – Владикавказ) по Военно-Грузинской дороге к Тбилиси. Перевалы Западного Кавказа немецкий генерал-фельдмаршал считал нужным только перекрыть. Такой план означал следование главному правилу стратегии: сосредоточению усилий на главном направлении. Однако германское Верховное командование отклонило план Клейста. Горный корпус у него изымался и направлялся для прорыва через перевалы Западного Кавказа. «Важнейшей задачей» группы армий «А» по директиве Гитлера стало «овладение всем восточным побережьем Черного моря, в результате чего противник лишится черноморских портов и Черноморского флота». И без того ограниченные из-за поворота 4-й танковой армии Германа Гота на Сталинград силы группы армий «А» распылялись на три разных направления.

Тем не менее наличие в составе группы армий «А» 1-й танковой армии Клейста позволяло обогнать танками и отрезать от переправ отходящие советские войска. Напротив, в распоряжении Буденного имелись только небольшие танковые части для поддержки пехоты. Однако он мог противопоставить натиску немецких моторизованных войск авиацию.

Еще одним козырем в руках маршала С. М. Буденного были бронепоезда. Всего в распоряжении командования Северо-Кавказского фронта их находилось около 30. 23 августа бронепоезд № 20 занял позицию у станции Моздок и открыл огонь по занятым немецкими войсками населенным пунктам Русский 1-й и 2-й, а примерно через два часа к железной дороге северо-западнее Моздока подошло до 50 вражеских танков. Капитан С. Н. Бородавко принял решение внезапным налетом отбросить «панцеры» и тем самым дать закрепиться подходящим к Моздоку частям 11-го гвардейского стрелкового корпуса.

Первым вступил в бой бронепоезд № 20, открывший огонь прямой наводкой по немецким танкам, которые начали переходить железную дорогу западнее города. Артиллеристам бронепоезда удалось подбить 7 «панцеров», но к этому времени состав сам получил ряд попаданий – в орудийную башню, топливный бак на тендере и командирскую рубку, в которой погиб командир Моздокской группы бронепоездов капитан С. Н. Бородавко. Загорелась одна из бронеплощадок, и комиссар 20-го бронепоезда политрук Г. Р. Абрамов приказал команде покинуть гибнущий состав. В это время на помощь 20-му подошел 19-й бронепоезд капитана И. П. Кучмы, уничтоживший еще три вражеских танка. Ответным огнем противника были выведены из строя бронепаровоз, вторая бронеплощадка и одно орудие первой площадки, после чего команда покинула состав.

После боя в живых осталось 19 человек из команды 20-го бронепоезда и 23 из состава 19-го. Огнем бронепоездов было подбито и уничтожено 14 немецких «панцеров», наступление противника задержано на несколько часов. В своем приказе от 28 августа 1942 г. командующий Северной группой войск Закавказского фронта генерал-лейтенант И. И. Масленников объявил благодарность всему личному составу 19-го и 20-го бронепоездов и отметил их действия как «пример храбрости и геройства, проявленных в бою личным составом бронепоездов». Многие были награждены орденами и медалями, а командир Моздокской группы бронепоездов капитан Бородавко и политрук Абрамов посмертно удостоены высшей награды Советского Союза – ордена Ленина.

Плацдарм под Моздоком регулярно атаковали и советские танковые части. Войска Закавказского фронта не могли полноценно снабжаться танками с заводов в глубине Советского Союза, однако через Иран пролегал один из маршрутов поставок вооружения и техники по ленд-лизу. В результате в частях Красной армии на Кавказе было немало американской и британской бронетехники.

Ленд-лиз представлял собой государственную программу правительства США, согласно которой американцы передавали своим союзникам боеприпасы, технику, продовольствие и стратегическое сырье, включая нефтепродукты. Американская помощь в ходе Второй мировой войны оказывалась правительствам 42 стран. При этом Великобритания получила поставки на сумму более 31 миллиарда долларов, а Советский Союз – на сумму около 11–12 миллиардов (то есть более 150 миллиардов долларов в пересчете на сегодняшние курсы валют). Важность поставок по ленд-лизу для СССР была огромной. Как впоследствии отмечал председатель Комитета продовольственно-вещевого снабжения Красной армии А. И. Микоян: «Осенью 1941 г. мы все потеряли, и, если бы не ленд-лиз, не оружие, продовольствие, теплые вещи для армии и другое снабжение, еще вопрос, как обернулось бы дело». Естественно, важность ленд-лиза постепенно начала снижаться, когда за Уралом развернулись эвакуированные советские заводы. Но тем не менее каждый шестой советский истребитель и каждый пятый бомбардировщик были получены по программе ленд-лиза.

Радиолокационные и гидроакустические приборы в массовом порядке в СССР практически не производились. Более того, согласно многочисленным свидетельствам советских ветеранов, большая часть фронтовых автотранспортных перевозок осуществлялась на американской технике. Маршал Г. К. Жуков впоследствии отмечал: «Американцы нам гнали столько материалов, без которых мы бы не могли формировать свои резервы и не могли бы продолжать войну <…> Получили 350 тысяч автомашин, да каких машин! <…> Американцы по-настоящему выручили нас с порохом, взрывчаткой <…> А разве мы могли бы быстро наладить производство танков, если бы не американская помощь сталью».

По состоянию на 1 октября 1942 г. из примерно 300 танков Закавказского фронта английские и американские бронемашины составляли почти половину – 42 %. Средних Т-34 было 20 %, а тяжелых КВ – всего 2 %. Оставшиеся 36 % приходились на различные легкие танки советского производства. Наиболее многочисленные из поставленных по ленд-лизу на Кавказ танки «Генерал Стюарт» и «Валентайн» уступали по своим боевым характеристикам как Т-34 и КВ, так и основным танкам вермахта. Тем не менее импортные машины были сравнимы или даже превосходили легкие советские танки БТ, Т-26, Т-60 и Т-70. Первые атаки на немецкий плацдарм на Тереке вели танковые батальоны Красной армии, вооруженные «Стюартами» и «Валентайнами». Обилие на Кавказе техники из США и Великобритании лишний раз напоминало немецким солдатам о том, что против Третьего рейха воюет почти весь мир.

По следам отступающих к перевалам Западного и Центрального Кавказских хребтов частей Красной армии шли специально подготовленные и экипированные для действий в горах немецкие части, которые состояли из уроженцев Тироля и других гористых районов Южной Германии и чувствовали себя в горах как дома. Немецкие горные егеря располагали вьючными животными и особой облегченной горной артиллерией. Помимо натасканных в Альпах егерей на Кавказ направили два «высокогорных» батальона 4-й горно-стрелковой дивизии генерала Эгельзеера, входившей в 49-й горно-стрелковый корпус генерала Конрада, закаленные в боях во Франции и Югославии. Перед этими горными частями была поставлена амбициозная задача «пробиться через Кавказ западнее Эльбруса и в случае успеха выйти к Тбилиси». Для прорыва через горы у немцев было всего несколько недель до закрытия перевалов с наступлением холодов. В любом случае даже их выход к Черному морю через перевалы означал бы окружение и разгром советских войск на побережье.

Командование Закавказского фронта на тот момент считало, что горные вершины и высокогорные перевалы сами по себе непреодолимое препятствие. Маршал А. А. Гречко впоследствии вспоминал: «Большинство командирского состава войск фронта не имело опыта боевых действий в горах, оборона и система ее огня организовывалась, как правило, только непосредственно на перевале, вместо того чтобы выносить огневые средства на ближние и дальние подступы к нему. Ряд направлений, допускавших подход к перевалам не только отдельных групп, но и целых подразделений противника, не был обнаружен и никем не оборонялся». Основные силы назначенных для обороны Кавказского хребта соединений расположились у его подножия, ближе к морю. На перевалы выдвинулись лишь небольшие отряды, которыми оборонялся фактически только сам перевал. Марухский перевал защищала всего одна усиленная стрелковая рота, а Клухорский перевал прикрывался двумя стрелковыми ротами и саперным взводом. Более того, не велась даже разведка на северных склонах перевалов. За эту беспечность вскоре пришлось заплатить высокую цену кровью.

Удар через Клухорский перевал последовал уже 15 августа. Здесь немецкими горными егерями был предпринят замысловатый обходной маневр. В многочасовое восхождение были отправлены два отряда со станковыми пулеметами и минометами. Преодолев скалистые склоны, егеря сумели обойти с фланга советские части на перевале. Красноармейцы неожиданно обнаружили врага у себя в тылу, на господствующих над ним склонах. Угроза с тыла и атака с фронта заставили их оставить седловину перевала и отступать вверх по ущельям. В результате советские бойцы попадали в боковые ущелья, заканчивающиеся отвесными скалами, крутыми снежными склонами и нагромождениями ледников. Такие участки могли преодолеть только опытные альпинисты. Преследуемые врагом красноармейцы гибли в трещинах ледников, от пуль немецких егерей и камнепадов.

В 1930-е гг. едва ли не ежегодно проводились совместные советско-германские экспедиции альпинистов-спортсменов в Кавказские горы. Это позволило немцам хорошо их изучить и дополнить и без того подробные карты. Каждый горный стрелок вермахта проходил основательную подготовку в условиях, приближенных к боевым. СССР встретил войну с частями, которые только назывались горно-стрелковыми. От простой пехоты они отличались лишь наличием горных пушек и мулов для их перевозки. Специальная подготовка в этих частях не проводилась. Не имели они ни специального горного снаряжения, ни обмундирования. Обычным был и их рацион питания. Командир боевого отряда альпинистов А. М. Гусев вспоминал: «Мы, альпинисты, еще до войны не раз обращались с предложением использовать наш опыт для горной подготовки войск. Но нередко слышали в ответ: «Нам на Эльбрусах не воевать!»

На грань катастрофы ситуацию поставило отсутствие у Красной армии надежной связи. О боях на Клухорском перевале советское командование узнало только через двое суток, 17 августа. К перевалу тотчас же отправились резервы, включая курсантов Сухумского училища и отряд НКВД. 20 августа 1942 г. телеграфный аппарат из Ставки Верховного главнокомандования отбил в адрес командования Закавказского фронта грозное предупреждение: «Враг, имея специально подготовленные горные части, будет использовать для проникновения в Закавказье каждую дорогу и тропу через Кавказский хребет <…> Глубоко ошибаются те командиры, которые думают, что Кавказский хребет сам по себе является непроходимой преградой для противника <…> непроходимым является только тот рубеж, который умело подготовлен для обороны и упорно защищается». К сожалению, телеграмма из Ставки стала не предупреждением, а описанием уже свершившегося факта. Подкрепления к Клухорскому перевалу подошли только через неделю после первой атаки – 22 августа. Немецкие горные егеря к тому моменту уже спустились на южные склоны перевала. Дальнейшее их продвижение было остановлено, но отбросить немцев с перевала контратаками не удавалось.

Немецкие горные егеря вышли на южные склоны Эльбруса и 18 августа овладели туристскими базами «Кругозор» и «Приют одиннадцати». Похожий на дирижабль трехэтажный «Приют» – самая высокогорная гостиница в мире – стал опорным пунктом для броска на сам Эльбрус. 21 августа в 11 часов утра специальная группа альпинистов из горных частей водрузила над высочайшей европейской горной вершиной – Эльбрусом – флаг со свастикой и флажки двух горных дивизий. Эта акция не имела абсолютно никого военного значения, однако широко освещалась пропагандой Третьего рейха. В немецкой прессе утверждалось, что подъем флага символизирует «покорение Кавказа и его народов». Сам же Гитлер был в ярости. Один из самых приближенных к фюреру нацистских бонз, рейхсминистр вооружений и военной промышленности Альбер Шпеер, вспоминал: «Даже несколько дней спустя он перед всем и каждым поносил «этих сумасшедших скалолазов», которых «следовало бы отдать под военный трибунал», которые в самый разгар войны играют в свои честолюбивые игрушки, занимают этот идиотский пик, когда он приказал сосредоточить все силы на прорыве к Сухуми».

Потеря перевалов и опорных пунктов на Эльбрусе вызвала серьезное беспокойство в Москве. 23 августа в Сухуми в качестве члена Государственного Комитета Обороны прибыл всесильный нарком внутренних дел Л. П. Берия. По его указанию командующий занимавшей перевалы 46-й армией генерал-майор В. Ф. Сергацков был отстранен от командования. 46-я армия обороняла государственную границу Советского Союза от Черного моря до горы Уч-Тапаляр и побережье Черного моря на участке Сухуми-Поти, а частью сил горные перевалы Главного Кавказского хребта. Для того чтобы освободить Марухский перевал от немецких горных егерей, Сергацков самостоятельно снял часть своей армии с госграницы с Турцией, которая не представляла непосредственной угрозы для Советского Союза. Дальнейшей расправы над Сергацковым не последовало. Его лишь понизили в должности до командира дивизии, и он воевал на Кавказе до 1943 г., а в 51-м даже стал генерал-инспектором Инспекции стрелковых и воздушно-десантных войск.

Среди тех, кто слушал сообщения о водружении нацистского флага над Эльбрусом, был Эвальд фон Клейст. Газета «Panzer, voran!» его 1-й танковой армии, захлебываясь от восторга, повествовала о героическом штурме горной вершины в бушующую снежную бурю. В конце августа 1942 г. соединения армии Клейста вышли к рубежу реки Терек. Обрывистые склоны и быстрое течение представляли серьезное препятствие для форсирования. Под покровом темноты на штурмовых лодках немецкие пехотинцы под огнем пересекли Терек и все же захватили плацдарм на его южном берегу под Моздоком. Этот плацдарм похоронил карьеру командующего фронтом маршала С. М. Буденного. Легендарный герой Гражданской войны был отстранен от командования войсками на Кавказе. Остаток Великой Отечественной он провел в должности командующего кавалерией Красной армии.

Однако расширение немецкого плацдарма на Тереке сразу же столкнулось с непреодолимыми трудностями. Советская артиллерия с господствующих высот без промаха била по переправе и плацдарму. Атакующие подразделения немцев сталкивались со шквалом огня «катюш», противотанковой и гаубичной артиллерии. Атаки врага захлебывались. Выбранная маршалом С. М. Буденным стратегия обороны выгодных рубежей, наконец, принесла свои плоды. Отвлечение главных сил Люфтваффе под Сталинград также позволило свободнее себя чувствовать на Кавказе ВВС Красной армии. Авиация играла важную роль в борьбе за плацдарм. Оплаченный огромной ценой опыт первых месяцев войны выразился в реформе ВВС Красной армии. Еще в марте 1942 г. командующим ВВС Красной армии стал генерал Новиков. Он сразу же предложил объединить воздушные силы, подчиненные наземным фронтам и армиям, в воздушные армии. Это заметно упрощало управление и координацию действий авиации. Существенно изменилась тактика действий советских истребителей. Перенимался и опыт противника. ВВС отказались от использования смешанных авиационных соединений – вместо них создавались однородные истребительные, штурмовые и бомбардировочные дивизии и корпуса. Устаревшие И-153, И-16 и СБ-2 постепенно заменялись на новые «яки», «илы» и «лавочкины».

Самолеты с красными звездами на крыльях и фюзеляжах из армии Вершинина интенсивно бомбили наведенный немцами через Терек понтонный мост, топили понтоны. «Пехотное» прошлое командующего 4-й воздушной армией сыграло положительную роль, поскольку заставляло его уделять особое внимание взаимодействию с наземными войсками. На совещаниях он часто повторял простую и ясную мысль – «мы для них, а не они для нас», то есть авиация должна воевать не сама по себе, а оказывать поддержку наземным войскам. Вершинин напутствовал так своих летчиков: «Надо знать замысел общевойскового командира, разобраться в его задаче. Тогда только поймешь, как наилучшим образом использовать свои силы». В первые дни Битвы за Кавказ К. А. Вершинину пришлось выстраивать отношения с генералом И. И. Масленниковым, командующим северной группой войск фронта. Однако даже у мрачного бериевского протеже Вершинин получил высокую оценку, приказ Масленникова от 23 августа гласил: «Только благодаря эффективным боевым действиям авиачастей 4-й воздушной армии противнику не удалось реализовать план захвата г. Нальчик, а 37-я армия <…> получила возможность привести себя в порядок и перейти к активной обороне».

После быстрого броска частей вермахта от Харькова и Ростова к Тереку немецкое наступление фактически остановилось. Во второй половине сентября 1942 г. войска 1-й танковой армии медленно расширяли плацдарм в направлении так называемых Эльхотовских ворот. Эти «ворота» представляли собой ущелье, пересекающее Сунженский хребет у осетинского села Эльхотово. Через Эльхотовские ворота можно было прорваться танками к Орджоникидзе, на Военно-Грузинскую и Военно-Осетинскую дороги. Однако узкое ущелье плотно перегородили тысячи противотанковых мин, противотанковые рвы, ежи и колючая проволока. Немцам удалось взять само Эльхотово, но все попытки пробиться через Эльхотовские ворота потерпели неудачу. Как опытный военачальник Эвальд фон Клейст отчетливо понимал, что ему остро не хватает войск для расширения плацдарма и прорыва к Орджоникидзе. Горные егеря на Сунженском хребте были бы гораздо полезнее, чем на склонах Эльбруса. Гитлер был крайне недоволен происходившим на Кавказе. Ни одно из начинаний немецкой армии не было доведено до конца. 9 сентября фюрер снял с поста командующего группой армий «А» генерал-фельдмаршала Вильгельма Листа и сам принял командование войсками на Кавказе. Теперь к многочисленным обязанностям лидера Третьего рейха прибавилась еще одна: руководство группой армий на Восточном фронте.

Советские горные части все чаще применяли против немцев глубокие обходы и охваты по горным тропам. Для этого использовались специальные отряды с хорошей альпинистской подготовкой. Их униформа была странной смесью довоенной спортивной одежды, военной формы и трофейных рюкзаков, «кошек» и альпенштоков. Основой действий отрядов стала тщательная разведка. Только скрупулезным наблюдением выявлялись маршруты высокогорных обходов позиций противника. Один из таких боев состоялся в начале сентября на клухорском направлении. Обходным маневром по высокогорью удалось заставить егерей отступить. Советские альпинисты увидели большой караван вьюков и цепочки немецких солдат, направлявшихся к перевалу. Однако расстояние было слишком большим и достать караван стрелковым оружием было невозможно. Бойцы горного отряда с досадой наблюдали за отходом противника. В этот момент в воздухе появилась тройка самолетов с красными звездами на крыльях. Командир отряда военинженер А. Н. Гусев вспоминал: «Наши летчики действовали не только умело, но и со знанием специфики гор. Сначала они ударили по самой колонне, но эффект оказался невелик, так как она была рассредоточена. Тогда последовал бомбовый удар по склонам гор над дорогой, где находились егеря. Взрывами оторвало множество огромных глыб. Увлекая все на своем пути, эта грозная каменная лавина понеслась на колонну гитлеровцев. Склон покрылся густым облаком желтой пыли. А когда облако рассеялось, мы увидели картину полного разгрома колонны. Каменная лавина смела почти всех егерей».

В сентябре 1942 г. обстановка на перевалах перешла в положение неустойчивого равновесия. Немецкие горные егеря не смогли развить своего первоначального успеха, вырваться из горных теснин к морю. Однако и советские горные части не смогли быстро вернуть потерянные позиции, восстановив контроль над перевалами. В конце месяца, 28 сентября 1942 г., состоялся один из самых необычных боев в истории Второй мировой войны. Он проходил на высотах более 4000 метров. Для выбивания немецких горных егерей из базы «Приют одиннадцати» была сформирована специальная группа численностью около 100 человек, вооруженная ручными пулеметами, минометами и снайперскими винтовками. Возглавил группу лейтенант И. Г. Григорьянц. Когда ранним утром немецкий отряд в высокогорной гостинице поднялся по тревоге, егеря поначалу не поверили своим ушам. Пулеметные очереди гремели на высоте 4800 метров. Советские альпинисты обошли вражескую оборону по ледниковому завалу и атаковали сверху. Егеря были даже лишены возможности использовать свои горные пушки – атака последовала вне секторов их обстрела. Бой шел несколько часов. Из отряда Григорьянца к своим вернулись только четыре человека. Сам командир был ранен, но предпочел смерть плену. «Приют одиннадцати» остался в руках немецких егерей. Однако советские альпинисты в очередной раз показали свои возможности вести сражение на «вертикалях». Спустя несколько дней зима в высокогорье начала вступать в свои права. Потери от лавин и обморожений впервые превысили боевые потери немецких егерей и советских горных частей.

Эвальд фон Клейст ждал, что с наступлением осени и с закрытием перевалов горные части, наконец, перейдут в его подчинение. Однако он жестоко ошибся. Из Берлина от нового командующего группой армий «А» Адольфа Гитлера последовал приказ о перегруппировке сводной дивизии горных егерей под Туапсе. Здесь высота Главного Кавказского хребта была существенно ниже, составляя в среднем около тысячи метров. Вновь егерям поставили задачу прорваться к морю через горы. Ранее войска немецкой 17-й армии наступали на Туапсе вдоль дороги и успеха не имели. С прибытием горных егерей появилась возможность обойти оборону Красной армии по заросшим лесом горным склонам. Первый удар внушил немецкому командованию немалую долю оптимизма. Егерям удалось выйти в тыл советским частям, оборонявшим шоссе на Туапсе. В окружение попали два полка 32-й гвардейской стрелковой дивизии. Казалось, что советская оборона вот-вот рухнет, но этого не произошло. Оправившись от шока, защитники Туапсе обрушили на немцев череду контрударов. Продвижение горных егерей замедлилось, а вскоре и вовсе остановилось. Бои под Туапсе продолжались до декабря 1942 г.

Несмотря на успешное сдерживание расширения немецкого плацдарма на Тереке, он серьезно беспокоил советское командование. Было решено ликвидировать его мощным ударом танков и пехоты. Датой перехода в наступление частей Красной армии назначили 3 ноября 1942 г. Все силы Закавказского фронта концентрировались для решающего сражения. Однако столь же напряженная работа по подготовке нового наступления шла по другую сторону фронта. Как сильный и энергичный военачальник Эвальд фон Клейст не мог позволить, чтобы точкой в его походе на Кавказ стали Эльхотовские ворота. Поэтому он решил перенести направление главного удара и прорываться к Орджоникидзе «впритирку» к Главному Кавказскому хребту, через Баксан и Нальчик. 25 октября последовал удар на Нальчик пехотой, а днем позже к ней присоединились танки. Группировка советских войск под Нальчиком была ослаблена во имя решающего наступления, поэтому мощные удары с воздуха и атаки танков привели к быстрому распаду обороны. Нальчик был захвачен немецкими и румынскими войсками после коротких уличных боев.

Прорыв немецких танков через Нальчик заставил советское командование спешно бросить в бой авиацию. Танки Эвальда фон Клейста, казалось, вновь обрели стремительность времен «блицкригов» в Европе. Вскоре после начала наступления «панцеры» вышли на ближние подступы к Орджоникидзе. Однако радость от достигнутого успеха была недолгой, поскольку под Орджоникидзе перегруппировался ударный кулак Закавказского фронта, собранный для сокрушения плацдарма на Тереке. Советское контрнаступление началось 6 ноября и привело к окружению частей двух немецких танковых дивизий под селением Гизель. Бросая вооружение и технику, личному составу этих подразделений пришлось с большими потерями пробиваться к своим. Бои в районе Гизели шли до 12 ноября. Трофеями Красной армии стало больше сотни танков, орудия, минометы и более двух тысяч автомашин. Первый «Сталинград» зимней кампании 1942/43 г. состоялся на Кавказе, у стен Орджоникидзе. Теперь о продолжении немецкого наступления на Тбилиси уже не могло быть и речи.

В феврале 1943 г. отряд альпинистов – участников обороны Главного Кавказского хребта – совершил восхождение на Эльбрус и снял нацистский вымпел с вершины, установив на ней государственный флаг Советского Союза. Командир отряда Гусев вспоминал: «Чувство огромной радости охватило всех нас. Флаг водружен! Победа! Мы ощущали это с огромной силой. И ощущение было удивительно ярким. Такое бывает только раз в жизни!..»

Вряд ли будет преувеличением сказать, что судьба Кавказа была решена в горах. Именно там, на кавказских перевалах, советские горные стрелки сначала не допустили прорыва немецких войск в республики Закавказья, а затем и выбили немцев с гор.

Окружение 6-й армии Фридриха Паулюса под Сталинградом заставило немецкое командование спешно отводить войска с Северного Кавказа. Прорыв советских танков к Ростову-на-Дону мог привести к изоляции и разгрому всех немецких войск на Кавказе. Управление группой армий «А» непосредственно из Берлина становилось не только бессмысленным, но и опасным. В конце ноября 1942 г. Эвальд фон Клейст сменил фюрера на посту ее командующего. Планы отхода с Кавказа уже были проработаны в немецких штабах. 1-я танковая армия успела отойти через Ростов, а 17-й армии повезло меньше – она была оттеснена на Кубанский плацдарм. По иронии судьбы, именно катастрофа армии Паулюса благоприятно повлияла на выживание 17-й армии. В феврале 1943 г. в распоряжении немецкого командования оставалась крупная группировка транспортных самолетов, которые интенсивно использовались для снабжения войск на Кубанском плацдарме. Эти самолеты летали на короткое расстояние из Крыма, что делало условия для «воздушного моста» почти идеальными. За счет снабжения по воздуху немецкой 17-й армии удалось избежать немедленного разгрома.

13 марта 1943 г. в приказе Верховного главнокомандования вермахта группе армий «А» была поставлена боевая задача: «Удерживать во что бы то ни стало Таманский плацдарм и Крым». Спустя три дня штаб фон Клейста докладывал в Ставку Гитлера свои взгляды по поводу перспектив обороны на Тамани: «Преимущества позиции: сковывание большого количества русских войск, ограничение возможностей к активным действиям русского флота, облегчение обороны Крыма, благоприятный политический эффект». Немцы закреплялись на Кубанском плацдарме всерьез и надолго. В то время как на остальных участках советско-германского фронта весной 1943 г. наступило затишье в ожидании сражения на Курской дуге, на Кубанском плацдарме бои продолжались. С 29 апреля по 15 мая 1943 г. войска Северо-Кавказского фронта осуществили наступательную операцию с целью прорвать «Голубую линию» – систему немецких укреплений на Таманском полуострове – и овладеть Таманью. После шести дней жестоких боев 56-й армии удалось овладеть лишь одним узловым пунктом немецкой обороны – станицей Крымская. Дальнейшее наступление Красной армии было остановлено мощными ударами немцев с воздуха – их осуществили 1400 немецких самолетов, действовавших с баз на Керченском полуострове. Советские войска вновь не смогли прорвать глубоко эшелонированную «Голубую линию» и 15 мая прекратили активное наступление.

В начале 1943 г. по приказу Ставки Верховного главнокомандования был разработан план наступления на Краснодар, реализация которого должна была позволить Красной армии перерезать пути снабжения северокавказской группировки противника и лишить немцев возможности отхода. План состоял из двух частей: «Горы» и «Море». Первая часть предусматривала наступление в районе Горячего Ключа, выход к Краснодару, его освобождение и дальнейшее наступление для того, чтобы отрезать пути отхода немецкой группировки, движущейся на Ростов. Часть «Море» предусматривала наступление по суше Черноморской группы генерал-майора И. Е. Петрова, состоявшей из четырех армий, и одновременную высадку морского и воздушного десанта с их последующим совместным наступлением на Новороссийск. 11 января 1943 г. план был утвержден Сталиным. Операция «Горы» началась уже на следующий день. Наступление Красной армии проходило тяжело, но тем не менее уже к 23 января была прорвана оборона вермахта южнее Краснодара и путь эвакуации немецких войск с Северного Кавказа был отрезан. В ходе ожесточенных боев, продолжавшихся до начала февраля, советские войска вышли к Азовскому морю и освободили Майкоп.

Морская фаза операции предусматривала высадку десанта сразу после прорыва фронта под Новороссийском силами 47-й армии Черноморской группы. Основной группе десанта предстояло высадиться с кораблей в районе Южной Озерейки, отвлекающей – в районе Станички у мыса Мысхако. Второй десант должен был дезориентировать противника, создав у немцев впечатление проведения десантной операции на широком фронте. Основная группа десанта под командованием полковника Д. В. Гордеева состояла из двух бригад морской пехоты, стрелковой бригады, отдельного фронтового авиадесантного полка, отдельного пулеметного батальона, танкового батальона и истребительно-противотанкового артиллерийского полка. Вспомогательный десант под командованием майора Ц. Л. Куникова состоял из всего 275 морских пехотинцев, не имевших тяжелого вооружения. Однако это были опытные и хорошо обученные бойцы. Перед высадкой все они прошли усиленную подготовку к морскому десантированию на полигоне в районе Геленджика.

По приказу генерал-майора И. Е. Петрова десантная операция должна была начаться 4 февраля ровно в час ночи. Непосредственным командующим операцией был вице-адмирал Ф. С. Октябрьский. Группой кораблей огневой поддержки командовал вице-адмирал Л. А. Владимирский, группой кораблей-транспортов с десантом и средств десантирования – контр-адмирал Н. Е. Басистый. Десантные группы находились в трех разных портах, что не могло не создать дополнительные сложности с синхронной доставкой их в точки высадки. Накладки начались сразу же: при погрузке первой группы десанта в Геленджике из-за плохой организации погрузки и плохой погоды выход кораблей задержался на один час двадцать минут.

В начале первого часа ночи контр-адмирал Басистый сообщил группе кораблей огневой поддержки об этой задержке и попросил перенести начало огневой подготовки на полтора часа вперед, одновременно обратившись за соответствующим приказом к командующему операцией. Командующий группой огневой поддержки Владимирский, не дожидаясь приказа вице-адмирала Октябрьского, передал распоряжение о переносе времени начала операции на свои корабли. В результате группа огневой поддержки оказалась вынуждена находиться вблизи берега, не открывая огня, но при этом демаскируя точку десантирования. Узнав о задержке, Октябрьский потребовал открытия огня согласно плану, но его приказ добрался до кораблей огневой поддержки только через 45 минут после планового времени открытия огня. Авиация вообще не получила никаких приказов об изменении планов, произведя в расчетные сроки бомбовый удар по немецким позициям и высадку парашютного десанта. Эффективность огня с кораблей оказалась ниже запланированной, и значительная часть огневых средств противника не была подавлена. Это означало, что они неминуемо вступят в бой с советским десантом.

К обеспечению операции были привлечены значительные силы Черноморского флота, в том числе крейсеры «Красный Крым» и «Красный Кавказ», лидер «Харьков», эсминцы и канонерские лодки. Высадку первого штурмового отряда по ставшей уже традиционной схеме должны были обеспечить преимущественно катера-охотники МО-4. 30 легких ленд-лизовских американских танков М3 «Стюарт» отдельного танкового батальона, который должен был усилить первую волну десанта в районе Южной Озерейки, перевозились на трех несамоходных баржах-болиндерах. На каждую из них грузилось по 10 танков и 2 грузовика. Баржи буксировались в район высадки тральщиками, а подводить болиндеры непосредственно к берегу должны были буксиры «Алупка», «Ялта» и «Геленджик».

Основные силы морского десанта добрались в точку высадки лишь тогда, когда огневая подготовка, под прикрытием которой они должны были высаживаться, подошла к концу. На подходе к берегу немецкие прожекторы и ракеты осветили катера и болиндеры. Противник открыл по ним огонь из пушек, минометов и пулеметов. Вместе с удерживавшими побережье бойцами румынской пехотной дивизии советскому десанту противостояла немецкая батарея 88-мм зенитных пушек. Их огонь был смертельно опасен для всех видов десантно-высадочных средств, задействованных под Южной Озерейкой. В результате канонерские лодки, которые должны были поддерживать десант огнем, не могли подойти к берегу. Морской пехотинец И. Г. Фоменко вспоминал: «Мы спрыгивали в ледяную воду Черного моря – кто с трапа, а кто и через борт. Высоким десантникам было по грудь, а тем, кто ростом не вышел, – с головой. Моряки, торопившиеся вывести корабль из зоны обстрела, буквально сталкивали солдат и офицеров десанта. Немцы уже хорошо пристрелялись к берегу. Старший лейтенант-связист погиб сразу, но никто на эту смерть и внимания не обратил, не до того было. От огня крейсера прикрытия фашистов защищали горные склоны».

Потеряв все болиндеры и большую часть танков, моряки все-таки сумели высадить на берег около 10 боеспособных «Стюартов». Вместе с ними высадиться удалось 1500 морских пехотинцев, которые были лишь частью первого эшелона десанта. Морской пехотинец Ф. В. Монастырский вспоминал: «Высаживаясь, десантники сразу попадали под ураганный огонь. Прожекторы освещали фигурки бойцов, мечущиеся, перебегающие среди разрывов в глубь берега. Танки, успевшие сойти на берег, замерли, подбитые вражескими снарядами, некоторые горели. Пылали танки и на палубах болиндеров, накрытых артиллерийским огнем у самых причалов. Пристань была вся запружена, и к ней уже не могли подходить другие суда. Пушки и пулеметы врага били с южных скатов гор, упиравшихся в берег моря». В этой ситуации советское командование решило отказаться от продолжения операции и отозвать корабли, а вместе с ними – и основные силы десанта. Несмотря на это, группе морских пехотинцев удалось выйти во фланг и тыл противника. У командира немецкой батареи 88-миллиметровых зенитных орудий сдали нервы, и он приказал расчетам взорвать зенитки и отходить. Паника среди немцев деморализующим образом подействовала на румынских военнослужащих. Большинство из них попросту разбежалось, а другие начали сдаваться в плен советским морским пехотинцам.

«Черные дьяволы» выиграли бой за высадку, но корабли с основными силами десанта уже шли обратно в порты. Тем не менее морские пехотинцы продолжали теснить противника. При поддержке нескольких уцелевших танков они овладели Южной Озерейкой. После отдыха моряки возобновили наступление, а к вечеру достигли Глебовки и заняли ее южную окраину. Однако немцы тут же стянули в район силы, значительно превосходящие численность советского десанта: горно-стрелковый батальон, танковый батальон, четыре артиллерийские и две противотанковые батареи, зенитные орудия. Румыны в это же время вновь заняли позиции на побережье, отрезав морских пехотинцев от выхода к морю. Осознав бесперспективность дальнейшей борьбы, небольшая группа десантников отступила к побережью в направлении озера Абрау, надеясь на встречу с партизанами. Другая часть оставшихся в живых «черных дьяволов» решила прорываться на Мысхако. Ф. В. Монастырский вспоминал: «Подошли фашистские танки. Мы пустили в ход противотанковые ружья, гранаты. Много тут полегло наших, но и гитлеровские танки вспыхивали или крутились на месте, подбитые. После этого мы осмелели, сделали рывок вперед, заняли рубежи у реки Озерейка. Утро и день держались там. Все посматривали на море, думали – прибудет нам подмога или нет? Потом узнали, что основной десант высаживается на Мысхако и нам нужно самостоятельно пробиваться туда».

Действия вспомогательного десанта оказались гораздо более успешными. Подойдя к берегу в расчетное время, корабли с первым эшелоном десантных войск в кромешной темноте приблизились к берегу и стали разворачиваться для нанесения артиллерийского удара по немецким позициям. Наконец, наступили первые минуты 4 февраля. Со стороны предместья Новороссийска Станички ничего не было видно, но когда гулко ударил первый артиллерийский выстрел с головного корабля обеспечения, а за ним тотчас заухали десятки корабельных орудий, то над морем встало багрово-желтое зарево. Советские катера с десантом развернулись и рванулись к берегу, где их встретил шквальный ружейно-пулеметный огонь противника. Однако краснофлотцы упрямо прыгали с бортов прямо в ледяную воду и устремлялись к берегу. У береговой черты во многих местах завязывались ожесточенные рукопашные схватки. В отсветах гранатных разрывов и орудийных вспышек мелькали приклады. Через десять минут первая линия береговой обороны гитлеровцев была прорвана на всем участке высадки десанта. Немцы отошли за железнодорожную насыпь и продолжали отчаянное сопротивление. Ц. Л. Куников открытым текстом по радио доложил командованию: «Полк высадился успешно. Продвигаемся вперед. Жду пополнения». Открытая радиограмма имела свой, заранее обусловленный смысл. Для советского командования она являлась сигналом к высадке второго эшелона, а противника, который, несомненно, перехватил ее текст, радиограмма вводила в заблуждение относительно истинной численности десанта.

«Морские охотники» отправились за подразделениями второго и третьего эшелонов и через несколько часов доставили их на занятый штурмовой группой плацдарм в Станичке. Всего в ночь на 4 февраля на Мысхако было высажено чуть более 800 человек. Десантники начали расширять плацдарм, очищая от неприятеля дом за домом. При этом они периодически вступали в рукопашный бой с солдатами противника, мастерски орудовали кинжалами и метали гранаты – как свои, так и захваченные у немцев. Вскоре у них появилась своя артиллерия. Замполит отряда десантников Н. В. Старшинов вспоминал: «В ходе боевых действий у нас стала накапливаться трофейная артиллерия <…> Ц. Л. Куников приказал собрать все захваченные орудия и создал своеобразное подразделение, тут же получившее неофициальное наименование «отдельного десантного трофейного дивизиона» <…> Когда немцы убедились, что силы десанта не особенно велики, начались ответные удары по наспех занятой нами линии обороны <…> Вот тут-то и показал себя «трофейный дивизион». Его орудия метко били по вражеским танкам и самоходкам, сметали огневым шквалом цепи атакующих гитлеровцев».

Морские пехотинцы удержали захваченный плацдарм. В сложившихся обстоятельствах командование решило рассматривать его как основной и перенаправить сюда силы, отозванные из-под Южной Озерейки. Плацдарму у Станички было суждено войти в историю под названием Малая Земля. После того как на плацдарм удалось перебросить значительные силы, советскими войсками была предпринята попытка штурма Новороссийска. Однако 47-я армия, которая должна была наступать вдоль восточного побережья Цемесской бухты, оказалась остановленной немецкими войсками, и к марту 1943 г. освободить Новороссийск так и не удалось. За два месяца упорных боев морским пехотинцам удалось расширить плацдарм на Малой Земле, но и теперь его протяженность составляла всего 8 километров с запада на восток и 6 с севера на юг. На этот плацдарм была переправлена часть сил 18-й армии, в том числе части морской пехоты. Помимо пехоты и артиллерии на Малую Землю были доставлены и легкие танки Т-60. Для их переправы были использованы импровизированные мореходные паромы, созданные с помощью попарного соединения борт о борт мотоботов типа ДБ. В результате части Красной армии, сосредоточенные на Малой Земле, создавали постоянную угрозу немецкому гарнизону Новороссийска.

В середине апреля немцы начали операцию «Нептун», целью которой было расколоть надвое советский плацдарм на Малой Земле и сбросить в море оборонявших его бойцов. Для этого в районе плацдарма была создана группа генерала Ветцеля. В нее входило до четырех пехотных дивизий, 27 тысяч солдат, 500 орудий и минометов. С воздуха группу Ветцеля поддерживали части Люфтваффе численностью около тысячи крылатых машин. Выполнение морской части операции было возложено на три подводные лодки и флотилию торпедных катеров, которые должны были прервать морские коммуникации между Малой Землей и портами Кавказа, через которые шло снабжение плацдарма.

На рассвете 17 апреля сильной артиллерийской и авиационной подготовкой немецкие войска начали наступление на советский плацдарм. Несмотря на непрерывные бомбежки и ураганный огонь артиллерии, красноармейцы до последней возможности удерживали свои позиции. Только ценой огромных потерь немцам удалось вклиниться в боевые порядки защитников плацдарма на стыке 8-й и 51-й стрелковых бригад. Теперь противника от берега моря отделяли считаные километры. Немцким войскам оставалось сделать последний рывок, чтобы расколоть надвое Малоземельский плацдарм. Обе стороны тут же стянули свои резервы к месту вмятины в советской линии фронта. Накал боев не спадал несколько суток, а 20 апреля немцы начали мощнейшее наступление на Малую Землю. Однако в тот же день, благодаря переброске на Кубань авиационных резервов Ставки Верховного главнокомандования, в небе над плацдармом наметился перелом в пользу Красной армии. Кроме того, самолеты сковали часть сухопутных сил немцев.

Воодушевленные этим, стрелки и морские пехотинцы сражались по-настоящему отчаянно и не позволили врагу расколоть плацдарм. Бои продолжались до 25 апреля, когда немецкое командование было вынуждено окончательно признать, что операция «Нептун» потерпела крах, и начать отвод войск к исходным позициям. Плацдарм на Малой Земле был удержан советскими войсками, и ему предстояло сыграть значительную роль в грядущем освобождении Новороссийска.

К сентябрю 1943 г. советское командование подготовило новую операцию по освобождению Новороссийска. «Козырной картой» этого плана должна была стать массированная высадка морского десанта непосредственно в Новороссийский порт. Для этих целей было сформировано три десантных отряда и отряд обеспечения высадки, который делился на четыре группы: группу прорыва и уничтожения огневых точек на молах, группу атаки берега, группу атаки порта и группу прикрытия операции с моря. В составе десанта насчитывалось 150 боевых кораблей, катеров и вспомогательных судов Черноморского флота. Общее руководство десантной операцией осуществлял командующий флотом вице-адмирал Л. А. Владимирский. Командовать силами высадки был назначен командир Новороссийской военно-морской базы контр-адмирал Г. Н. Холостяков. В ночь на 10 сентября в Геленджике десантники погрузились на суда. Спустя несколько часов, когда корабли сосредоточились на исходной линии, началась артиллерийская подготовка. Авиация усилила удары, одновременно корабли обеспечения высадки устремились к объектам атаки. 9 торпедных катеров группы прорыва атаковали огневые точки на молах, подошли к бонам, высадили там штурмовые группы, быстро подорвали боносетевые заграждения и дали сигнал, что проход в порт открыт. В это же время еще 13 торпедных катеров атаковали вражеские объекты на берегу. Несколько минут спустя в порт на полном ходу прорвалась третья группа катеров, которая выпустила торпеды по причалам и местам высадки десанта.

Через считаные минуты в порт начали входить катера с десантниками, которым удалось отразить ожесточенные атаки противника. На берег высадилось около четырех тысяч человек. Однако быстрому развитию успеха десантной операции помешало то, что войска 20-го стрелкового корпуса, наносящие удар с Малой Земли, а также 318-я стрелковая и части 55-й гвардейской дивизий, наступающие совместно с частями усиления вдоль восточного берега Цемесской бухты, за первый день боев смогли лишь незначительно продвинуться вперед. В результате части морской пехоты в порту и его окрестностях оказались отрезанными друг от друга и сражались в окружении. Уже на следующий день операции в Новороссийске был высажен второй эшелон десанта. Вслед за тем в бой были введены основные силы 55-й гвардейской стрелковой дивизии и 5-я гвардейская танковая бригада. Завязались упорные бои, но 16 сентября Новороссийск был полностью освобожден. Советским войскам понадобилась для этого целая неделя кровопролитных, тяжелых боев. Однако результат стоил того. Эвакуация немецкой 17-й армии с Кубанского плацдарма в Крым в октябре 1943 г. поставила точку в многомесячных боях на Кавказе. Задуманный фюрером еще в 1941 г. поход за кавказской нефтью закончился полным провалом.

Операция «Скачок» началась 29 января 1943 г. Операция «Звезда» началась несколько позднее «Скачка» из-за того, что Воронежский фронт добивал окруженные в ходе Воронежско-Касторненской операции войска противника. Первым днем операции стало 2 февраля. В первый день наступления стрелковые дивизии и танковая армия П. С. Рыбалко продвинулись почти на 20 километров. 8 февраля 183-я стрелковая дивизия с частью сил танкового отряда полковника Романова овладела западной частью Белгорода и оседлала все дороги к северо-западу, западу и югу от него. К утру 9 февраля советские войска полностью очистили Белгород от немцев. Дорога на Харьков с северо-востока была открыта. В ночь на 10 февраля были взяты штурмом Печенеги и Чугуев. Северский Донец был форсирован, и до Харькова с юго-востока по прямой оставалась всего пара десятков километров.

14 февраля обстановку под Харьковом можно было назвать критической. В 15 часов 30 минут командир дивизии «Дас Райх» Валь отправил Хауссеру донесение, в котором сообщал, что его резервы исчерпаны и удерживать фронт к востоку от города дивизия не в состоянии. После доклада о положении частей дивизии Валь в своем донесении фактически ставил ультиматум. Он утверждал, что, если до наступления ночи дивизии не будет отдан приказ на отход, оборонявшиеся на восточной окраине города части будут потеряны. Хауссер запросил по радио у штаба армейской группы Ланца разрешения отдать приказ на отход в 16 часов 30 минут. Хауссер так же безапелляционно, как его командир, ставил Ланцу ультиматум: если до этого времени не будет получен приказ об отходе из штаба армейской группы, то приказ будет отдан им самим. Ответ был столь же безапелляционным: Хауссеру напоминали о предыдущих директивах на удержание города в любых обстоятельствах, а также указывали, что отход «Дас Райха» приведет к повисанию в воздухе правого фланга элитной дивизии «Великая Германия». О том, что она уже потеряла локтевую связь с соседом слева и сама откатывалась назад, при этом умалчивалось. Реакция Хауссера на эти увещевания была мгновенной. В 16 часов 45 минут он ответил донесением в штаб армейской группы Ланца, в котором сообщал, что приказ на отход «Дас Райху» уже отдан. Сорока минутами спустя Хауссеру приходит ответ, представляющий собой напоминание о приказе фюрера защищать Харьков «до последнего человека».

Ланц не ограничился отправкой в штаб 2-го танкового корпуса СС формальных приказаний. В 18 часов он позвонил Хауссеру и потребовал отмены приказа об отходе из города. Командир эсэсовского корпуса попытался сослаться на сложность выполнения приказа удерживать Харьков уже начавшими отступать войсками. Ланц был непреклонен, и через пятнадцать минут Хауссер по радио передает «Дас Райху» приказ об удержании города «до последнего человека». Однако остановить начавшийся отход было уже почти невозможно. Реакция командования дивизии на приказ об удержании Харькова «до последнего человека» была схожей с реакцией самого Хауссера несколькими часами ранее. В 22 часа из штаба «Дас Райха» поступило донесение о том, что отходящие части дивизии находятся «вне радиоконтакта» и сообщить им об отмене предыдущего приказа не представляется возможным. Несмотря на недвусмысленные приказы от Верховного командования, части корпуса Хауссера уходили из Харькова по заснеженным улицам города в темноте февральской ночи.

Первой ворвалась в город утром 15 февраля 340-я стрелковая дивизия генерал-майора С. С. Мартиросяна. Ее полки овладели Южным вокзалом, проникли в центр города, очистили площади Дзержинского и Тевелева, а также здание, в котором в свое время помещался Центральный исполнительный комитет Украинской Советской Социалистической Республики. Над ним группа автоматчиков 1142-го стрелкового полка водрузила красное знамя. В 11 часов полки 183-й стрелковой дивизии генерала Костицына прорвали оборону частей «Великой Германии» в районе Дергачей и вышли к северной части города.

17 февраля в небе Запорожья появился четырехмоторный «Фокке-Вульф-200» в сопровождении нескольких истребителей: сам фюрер прилетел к генерал-фельдмаршалу Эриху фон Манштейну для ознакомления с обстановкой и обсуждения дальнейших действий. Гитлер прилетел в штаб группы армий «Юг» в Запорожье с многочисленной свитой, начиная с личного повара и заканчивая генерал-полковником Альфредом Йодлем. Если верить записям в дневнике Геббельса, разговор между фон Манштейном и Гитлером предстоял неприятный – фюрер летел в Запорожье с желанием снять его с поста командующего группой армий. Донесения в Берлин рисовали мрачную картину кризиса по всему фронту группы армий «Юг», и Гитлер сомневался в способности фон Манштейна выйти из сложившегося положения.

Первым вопросом, который Гитлер хотел решить в штабе группы армий «Юг», было возвращение Харькова. Фюрер был крайне разозлен тем, что, несмотря на все его приказы, город был сдан. Фон Манштейн, напротив, был убежден в необходимости вначале прекратить наступление к Днепру. В этом конфликте, по существу, сталкивались политика и стратегия. Политика говорила о значении пятого по величине города Советского Союза, удержание которого одной из сторон было вопросом престижа, психологического состояния людей на фронте и в тылу. Стратегия говорила о значении железнодорожных веток, тянувшихся от нескольких железнодорожных мостов на Днепре к тыловым станциям войск в Донбассе и в районе Харькова. Захват коммуникаций, конечно, еще не означал окружения войск. Однако увеличение плеча подвоза автотранспортом, потери времени на перегрузку из автомашин в вагоны и обратно означали ухудшение снабжения войск продовольствием, топливом и боеприпасами. В конечном итоге это могло привести к краху обездвиженных и лишенных патронов и снарядов дивизий из-за невозможности эффективно парировать выпады противника.

Непосредственное знакомство с обстановкой всегда отрезвляюще действует даже на самых экзальтированных политиков. 18 февраля поступило донесение, что советские войска находятся лишь в нескольких километрах от Днепра и всего лишь в 100 километрах от Запорожья. Не только генералы, но и сам Гитлер прекрасно понимал, чего стоит это расстояние в век моторов и гусениц при отсутствии сплошного фронта. Настало время фюреру глотать горькие пилюли. О произошедшей в штабе группы армий «Юг» сцене известный немецкий историк Пауль Карель повествует следующим образом: «Гитлер подозрительно взглянул на полковника Буссе, начальника оперативного отдела группы армий «Юг». Не вводят ли его в заблуждение? «Я хочу знать об этом подробнее», – проворчал он. И, будто он ждал реплики, Буссе быстро начал излагать детали. «Советская 267-я стрелковая дивизия находится здесь, южнее Краснограда», – говорил он, показывая на карте. Затем его палец переместился к Павлограду: «Танковый батальон 35-й гвардейской стрелковой дивизии взял Павлоград. Итальянская дивизия, которая должна была оборонять город, бежала». Гитлер смотрел на карту, стиснув зубы».

«Танковым батальоном» советской стрелковой дивизии был батальон капитана М. П. Закиева из 175-й танковой бригады 25-го танкового корпуса. Закиев вряд ли догадывался, какое впечатление его действия оказали на немецких генералов и самого Гитлера в Запорожье. Наличие советских танков в нескольких переходах от штаба группы армий «Юг» произвело нужное впечатление на фюрера. Мягко подталкиваемый свитой, он утвердил принятое фон Манштейном решение и засобирался обратно в свою Ставку в Виннице. Когда «фюрерский» «Фокке-Вульф-200» в сопровождении истребителей оторвался от взлетной полосы в Запорожье, фон Манштейн облегченно вздохнул и приступил к реализации своего плана – «клещами» срезать ударную группировку наступающей к Днепру 6-й армии.

В 5 часов утра 18 февраля наступление, которое должно было изменить весь ход зимней кампании 1942/43 г., началось. Осью наступления было шоссе, проходившее из Харькова в Днепропетровск через Красноград и Перещепино. Несмотря на контратаки и необходимость преодоления минных полей, которыми 6-я стрелковая дивизия предусмотрительно прикрыла фланг 6-й армии, наступление немцев развивалось успешно. К 11 часам, когда погода улучшилась, в воздухе появились неизменные спутники немецких наступлений – пикирующие бомбардировщики Ю-87. Они поддержали атаку на деревню Бесека. После того как деревня окуталась дымом от сброшенных на нее тяжелых бомб, при поддержке бьющих с прямой наводки 20-миллиметровых зениток и артиллерии немцы пошли в атаку. К конечной цели наступления – Перещепино и мосту через реку Орель – передовой отряд немцев вышел уже после наступления темноты. Нет ничего удивительного в том, что охрана моста приняла уверенно приближающуюся колонну за своих. Не останавливаясь, эсэсовцы из дивизий 2-го танкового корпуса пересекли мост и после этого атаковали оборонявших его красноармейцев. Разрывы гранат и треск пулеметных и автоматных очередей превратили тихую зимнюю ночь в ад.

Грохот боя поднял гарнизон Перещепино на ноги. Захватившие мост гренадеры были немедленно контратакованы, но все атаки немцы отбили. Наступавшие обычно во втором эшелоне подвижных соединений в 1941 г. эсэсовцы в массе своей не успели почувствовать вкус приключений «блицкрига». В 43-м, несмотря на временные неудачи, очередь врываться в спящие города и захватывать мосты у ошарашенной появлением танков в глубоком тылу охраны все увереннее переходила к Красной армии. Под Харьковом практически в последний раз советские войска дали немцам почувствовать вкус «блицкрига».

После окружения передовых стрелковых и танковых соединений 6-й армии генерала М. Ф. Харитонова следующей целью двух эсэсовских дивизий стал Харьков. 24 февраля под давлением обстоятельств Харитонов решил отказаться от наступательных действий и перейти к обороне. Окруженному 25-му танковому корпусу было приказано вырываться из «котла» своими силами. В полдень 24 февраля с самолета был сброшен вымпел с приказом командующего войсками Юго-Западного фронта на отход в направлении на Балаклею и сосредоточение в районе Орельки, Артельная, Краснопавловка. С наступлением темноты корпус, имея в строю 40 танков и 20 бронемашин, начал выдвижение к переправам на реке Волчья. К своим части корпуса вышли только в конце марта. К 25 марта в район сосредоточения вышло 517 человек командно-начальствующего, 674 – младшего командного и 872 – рядового состава корпуса, всего 2063 человека. Корпус имел 10 бронетранспортеров и бронеавтомобилей, 174 автомашины. Его командир П. П. Павлов попал в плен и был освобожден только в 1945 г.

Бои под Харьковом были исключительно тяжелыми для обеих сторон. 26 февраля дивизия «Тотенкопф» лишилась своего командира. Специалист по охране концентрационных лагерей, обергруппенфюрер СС и генерал войск СС Теодор Эйке вылетел на передовую на самолете «Физилер» «Шторх» и стал жертвой огня советских зениток в районе города Орелька, у деревни Артельное. «Шторх» упал в расположении советских войск, и на следующий день эсэсовцам пришлось снаряжать специальную боевую группу для поисков тела Эйке. Группа была собрана из двух самоходно-артиллерийских установок «Штурмгешюц», трех бронетранспортеров «Ганомаг» и двух взводов мотоциклистов. Ее действия прикрывались огнем артиллерии дивизии «Тотенкопф». Разбитый самолет был в конце концов найден вместе с трупами Эйке, его адъютанта и пилота. Место Эйке занял бригадефюрер СС Макс Симон, командовавший ранее танко-гренадерским полком «Тотенкопф». Он был подчиненным Эйке еще до войны и уже несколько раз временно вступал в командование соединением. Во главе полка «Тотенкопф» встал бывший командир 1-го батальона Отто Баум.

С 28 февраля по 3 марта войска Юго-Западного фронта отходили на рубеж реки Северский Донец. Стремительный отход войск заставил командующего вспомнить про приказ № 227: «Командиры и штабы ск слабо организовали службу заграждения в тылу и выполнение приказа НКО № 227, в результате чего большое количество командного и рядового состава, забыв свой долг перед Родиной, покинув поле боя, оказалось в глубоком армейском тылу». Однако отступление дивизий и корпусов было вызвано вполне объективными причинами. К 19 февраля фронт 6-й армии составлял 200 километров при численности войск в 29 тысяч человек. Сокрушение ударных групп фронта привело к образованию бреши, которая могла быть закрыта только отходом и выстраиванием войск по кратчайшей линии, соединяющей фланги сохранивших позиции частей, с опорой на какое-нибудь естественное препятствие.

К двадцатым числам февраля наступление Юго-Западного фронта было остановлено на всех направлениях. Разгром основных сил 6-й армии позволил командованию группы армий «Юг» ударить во фланг советской группировке в районе Харькова. К 3 марта сражение окончательно перешло в фазу наступления немецких войск на всех направлениях и отхода войск 3-й танковой и остатков 6-й армии по всему фронту. Окружение и частичное уничтожение 12-го и 15-го танковых корпусов армии П. С. Рыбалко в Кегичевском «котле» лишало советское командование подвижных резервов для парирования ударов танковых и танко-гренадерских соединений противника. Начиналась вторая часть сражения за Харьков – обещанное Гитлеру фон Манштейном возвращение города под контроль немецких войск. Выбив большую часть вырвавшихся вперед соединений 6-й армии, немцы получили слабо прикрытую брешь во фронте. Советское командование было вынуждено эту брешь прикрывать, бросая под паровой каток танкового корпуса СС резервы и соединения с других участков фронта.

К моменту подготовки к штурму Харькова 2-й танковый корпус СС более месяца не выходил из боев, и его состояние было далеко не блестящим. В наихудшем положении был «Дас Райх», танковый полк которого насчитывал всего 26 танков. Автомашины и тягачи соединения прошли уже около тысячи километров без надлежащего технического обслуживания. Командир дивизии Валь характеризовал состояние техники «Дас Райха» как критическое. Чуть лучше обстояли дела в «Лейбштандарте», насчитывавшем 40 танков, включая 10 Pz.II. Лучше всего выглядел позже всех вступивший в бой «Тотенкопф» с 49 боеготовыми танками (30 Pz.III, 14 Pz.IV и 5 «тигров»). Собственно, 10 марта части «Тотенкопфа» и «Лейбштандарта» потратили на захват города Дергачи. Как и любое сражение, в котором участвовал 6-й гвардейский кавалерийский корпус, оно стало трудным для немцев. В атаке были использованы «тигры» танкового полка дивизии «Тотенкопф». После захвата Дергачей и выхода «Лейбштандарта» к деревне Черкасское к востоку от города все было готово для штурма Харькова с севера. С востока город должен был атаковать полк «Дойчланд» дивизии «Дас Райх». Второй полк дивизии – «Дер Фюрер» – наступал в обход города с юга.

С момента освобождения – 16 февраля 1943 г. – город Харьков готовился к обороне. Оставшаяся в городе в качестве гарнизона 62-я гвардейская стрелковая дивизия и местное население копали рвы, строили надолбы, заборы из колючей проволоки и ежи. Несколькими поясами город прикрывали баррикады. Приказом командующего Воронежским фронтом Ф. И. Голикова 2 марта начальником обороны города был назначен заместитель командующего фронтом, «герой» обороны Крыма в 1942 г. генерал-лейтенант Д. Т. Козлов. Впрочем, средств связи для управления войсками в городе у него не было, и 11 марта, когда отдельные группы эсэсовцев прорвались к центру города, Д. Т. Козлов выехал из города, как было написано в отчете штаба 3-й танковой армии, «в неизвестном направлении». Реальным руководителем обороны города был заместитель командующего 3-й танковой армией генерал-майор Е. Е. Белов. По капризу фортуны назначенная первоначально в гарнизон города 62-я гвардейская стрелковая дивизия была выведена из города и заняла юго-западные подступы к нему. Занимавшие оборону в городе соединения вступали в бой с марша и не имели информации о построенных оборонительных сооружениях, натыкаясь на них чаще всего случайно.

Главным участником уличных боев за Харьков стала дивизия «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер». Утром 11 марта тремя боевыми группами дивизия начала штурм города со стороны Белгородского шоссе. Наименее удачно действовал 2-й танко-гренадерский полк, который был остановлен контратаками 86-й танковой бригады. Второй полк дивизии продвигался быстрее и даже вышел к главной площади города. Однако контратаки 179-й танковой бригады заставили полк отойти назад.

К 12 марта Г. Гот поменял свое решение об использовании эсэсовских дивизий в штурме города. Втягивание II танкового корпуса СС в уличные бои означало возможность для защитников города вести бои до тех пор, пока это было целесообразно, а затем без помех покинуть Харьков. Поэтому командующий 4-й танковой армией приказал Хауссеру вывести из боев за Харьков дивизию «Дас Райх», сменить его «Тотенкопф», бросив последний в обход города с северо-востока. Углубившаяся в город на километр дивизия «Дас Райх» была выведена назад и разорвана на две части. Полк «Дойчланд» был брошен на позиции к северу от города, а «Дер Фюрер» должен был обойти город с юга и атаковать Харьковский паровозостроительный завод. День 12 марта прошел под знаком решения Г. Гота на обход Харькова. С севера в обход города двинулась боевая группа Баума дивизии «Тотенкопф», сосредоточившаяся к вечеру в Байраке. К югу от города изменил вектор своего наступления 48-й танковый корпус. Теперь он должен был атаковать в направлении Чугуева с целью охвата Харькова с юга. Однако наступление 11-й танковой дивизии с плацдарма у Змиева было неудачным, дивизию встретил сильный огонь артиллерии и противотанковых орудий. На помощь XXXXVIII корпусу выдвигалась 106-я пехотная дивизия.

После вывода из города «Дас Райха» дивизия Дитриха продолжила штурм города в одиночку. Уличные бои за крупный город всегда были непростой задачей. Бичом немецких танков и самоходных орудий стали 76,2-миллиметровые пушки, которые оборонявшие город советские войска устанавливали в подвалах и вели огонь вдоль улиц. В результате к ночи на 12 марта в «Лейбштандарте» числилось всего 17 Pz.IV и 6 Pz.III. Все «тигры» были в ремонте разной степени сложности, а два «тигра» были потеряны безвозвратно. Для уличных боев в «Лейбштандарте» были организованы штурмовые группы, каждая из которых поддерживалась танком и 75- и 150-миллиметровыми тяжелыми пехотными орудиями. Гренадеры 1-го полка «Лейбштандарта» продвигались вперед квартал за кварталом, уничтожая огневые точки огнем танковых или пехотных орудий. Вскоре они вышли к центральной площади города. Двигавшийся параллельным маршрутом 2-й танко-гренадерский полк «Лейбштандарта» также постепенно вышел к Красной площади города. Батальон Пайпера вновь должен был выручать окруженных – разведывательный батальон Майера на кладбище. На этот раз он лидировал наступление всего танко-гренадерского полка.

Район Харькова был взят под контроль 48-м танковым корпусом к 18 марта. Это позволило 2-му танковому корпусу СС развернуться на север и направиться к Белгороду. Уже 16 марта, на следующий день после ухода из Харькова войск 3-й танковой армии, 2-й танко-гренадерский полк «Лейбштандарта» начал подготовку к наступлению по шоссе Харьков – Белгород с целью ослабить нажим на «Великую Германию» у Борисовки. К тому моменту в дивизии было всего 29 боеготовых танков (включая всего два «тигра»).

В «Лейбштандарте» для захвата Белгорода был создан передовой отряд – боевая группа вокруг батальона Пайпера. Ему была придана рота танков Pz.IV, оба оставшихся боеготовых «тигра» и вспомогательные подразделения. Кроме того, ему была обещана поддержка с воздуха пикировщиками Ю-87 и двухмоторными истребителями Ме-110. Боевая группа начала движение в 6.45 18 марта, а уже в 10.00 Пайпер доложил о захвате деревни Красное всего в километре к югу от Белгорода. В тот момент разрыв между 40-й и 69-й армиями оставался неприкрытым: 21-я армия находилась на марше в районе Обояни. Город Белгород практически никто не оборонял. В 11.35 Пайпер доложил, что «город Белгород взят внезапной атакой». В 12.10 Пайпер был контратакован танками, но к тому моменту подтянулись оба приданных ему «тигра», и отбить Белгород советским войскам не удалось. Во второй половине дня в Белгород с юга вошел полк «Дойчланд» дивизии «Дас Райх». Последний попал под удар Люфтваффе, поскольку летчики не были проинформированы, что город уже захвачен немецкими войсками, и если батальон Пайпера был уже внутри Белгорода, то полк Хармеля на открытой местности подвергся нескольким атакам и понес потери.

К 19 марта контрнаступление Эриха фон Манштейна выдохлось. Эсэсовские дивизии насчитывали уже менее 35 танков каждая, они понесли большие потери в людях и технике. К тому же наступал период весенней распутицы, на советско-германском фронте традиционно становившийся временем оперативной паузы в операциях обеих противоборствующих сторон. На всем фронте от Ладожского озера до Черного моря наступило затишье. Пришло время задуматься о планах на лето. Утопавшие в грязи поля и дороги должны были рано или поздно высохнуть, а поредевшие соединения – получить людей и технику. Оставалось ответить на вопрос «Что делать нам?» и не менее актуальный: «Что будет делать противник?» Два года советские войска ценой больших потерь учились бить «летнего немца» и теперь должны были показать все, на что способны. Однако появление у немцев новейших тяжелых танков «Тигр» заставляло сомневаться, выдержит ли оборона Красной армии удар противника, не придется ли снова, как в 1941–1942 гг., отступать до Волги, Кавказа или даже Москвы? Еще в конце февраля после захвата под Ленинградом «тигра» и его обстрела из орудий на полигоне главный маршал артиллерии Н. Н. Воронов на экстренном совещании у Сталина признался: «У нас нет пушек, способных бороться с этими танками». Результаты испытаний действительно обескураживали: даже с 200 метров 76-миллиметровая танковая пушка Ф-34, установленная на «тридцатьчетверке», не пробивала бортовую броню «тигра». С диковинным 56-тонным зверем справлялись только неповоротливые тяжелые орудия, но в реальном бою, а не на полигоне, их шансы на успех были призрачными. Спешно проектируемые конструкторами новые танковые и противотанковые пушки к летним боям 43-го уже не успевали.

Несмотря на тяжелые поражения, которые Красная армия нанесла вермахту зимой 1942/43 г., и наметившееся истощение сил, германская армия оставалась сильным и опасным противником. Более того, в сравнении с началом войны и началом летней кампании 1942-го ее общая численность даже возросла. Вызвано это было не только потребностями войск на Восточном фронте, но и необходимостью наращивания немецких военных контингентов в находящейся под угрозой вторжения союзников Европе. Так или иначе, даже без учета войск СС и частей Люфтваффе, на территории Советского Союза находилась армия, насчитывавшая в своих рядах 3 миллиона 115 тысяч человек, то есть практически той же численности, что и 22 июня 1941 г., в начале поход на СССР (3 миллиона 200 тысяч человек). По числу соединений вермахт первой половины 1943 г. даже превосходил вермахт июня 1941-го.

12 апреля Гитлер подписал оперативный приказ № 6, который гласил: «Я решил, как только позволят условия погоды, провести наступление «Цитадель» – первое наступление в этом году. Этому наступлению придается решающее значение. Наступление должно дать в наши руки инициативу на весну и лето текущего года. В связи с этим все подготовительные мероприятия необходимо провести с величайшей тщательностью и энергией. На направлении главных ударов должны быть использованы лучшие соединения, наилучшее оружие, лучшие командиры и большое количество боеприпасов. Каждый командир, каждый рядовой солдат обязан проникнуться сознанием решающего значения этого наступления. Победа под Курском должна стать факелом для всего мира». План операции «Цитадель» был простым и даже примитивным. Его подсказало само начертание линии Восточного фронта. В результате наступления Красной армии зимой 1943-го в Восточной Украине и последующего контрнаступления вермахта в центре советско-германского фронта образовался обращенный в западную сторону выступ глубиной до 150 и шириной до 200 километров, который впоследствии получил название «Курская дуга». Фюрер приказал срезать его двумя ударами по сходящимся направлениям – одним с севера и одним с юга. Северный фас Курской дуги должна была атаковать группа армий «Центр», а южный – группа армий «Юг». В случае успеха немцы получали гигантскую брешь в советской обороне. За операцией «Цитадель» должна была последовать операция «Пантера» – глубокий прорыв через эту брешь в тыл войскам Красной армии, стоящим на пороге Донбасса.

Для стабилизации ситуации после сдачи Харькова под Курск был отправлен сталинский «кризис-менеджер» Г. К. Жуков. 8 апреля он как представитель Ставки Верховного главнокомандования направил Сталину свои соображения относительно планов противника на весну – лето 1943 г. Жуков обоснованно считал, что крупных резервов для операции, подобной походу на Кавказ за нефтью в 1942-м, у немцев нет. Как более реалистичный план действий противника он предполагал, что «на первом этапе противник, собрав максимум своих сил, в том числе до 13–15 танковых дивизий, при поддержке большого количества авиации нанесет удар своей орловско-кромской группировкой в обход Курска с северо-востока и белгородско-харьковской группировкой в обход Курска с юго-востока. Вспомогательный удар с целью разрезания нашего фронта надо ожидать с запада из района Ворожбы, что между реками Сейм и Псел, на Курск с юго-запада». Это описание появилось ровно за неделю до появления директивы Гитлера на проведение операции «Цитадель». Жуков довольно точно угадал общий замысел «Цитадели» – удар по сходящимся направлениям по северному и южному фасам Курской дуги.

В середине апреля советским командованием было принято решение о переходе к обороне. Наступавшие всю зиму войска были вымотаны, коммуникации растянулись. Основная идея краткосрочного планирования укладывалась в два слова: «преднамеренная оборона». Маршал Г. К. Жуков вспоминал: «Верховный, пожалуй, как никогда, внимательно выслушал наши соображения. Он согласился с тем, чтобы главные усилия сосредоточить в районе Курска, но по-прежнему опасался за московское стратегическое направление». Маршал А. М. Василевский был даже откровеннее: «Сталина беспокоило, и он не скрывал этого, выдержат ли наши войска удар крупных масс фашистских танков». Однако расходовать резервы на наступление было еще более рискованно. На третий год войны немецкие войска были насыщены противотанковыми орудиями, способными бороться со всеми типами советских танков. В полной мере стратегической инициативой не владела ни одна из сторон, поэтому любая ошибка в планировании могла привести к трагическим последствиям и разрастающейся как снежный ком катастрофе. Правильность принятого решения была вскоре подтверждена донесениями советской разведки.

В отличие от многих других оборонительных операций, летом 1943 г. у советского Верховного командования были действительно весомые данные разведки относительно планов противника. Они были получены задолго до начала «Цитадели» – весной 1943-го. Важнейшее разведывательное донесение поступило 7 мая. В этот день в Государственный Комитет Обороны направил сообщение своей лондонской резидентуры Народный комиссариат Государственной безопасности СССР. В сообщении приводился текст перехваченной британской разведкой телеграммы генерал-фельдмаршала Максимилиана фон Вейхса от 25 апреля в адрес оперативного отдела штаба Верховного командования. Эта информация была получена через разведывательную сеть в Великобритании – документ передал известному впоследствии советскому разведчику Киму Филби один из членов легендарной «Кембриджской пятерки» Джон Кернкросс, работавший в главной дешифровальной службе туманного Альбиона – Правительственной школе кодов и шифров в Блетчли-Парк. Имя Кернкросса стало известно британским контрразведчикам только в 1990 г.

В перехваченной и дешифрованной англичанами телеграмме Вейхса подробно излагался план операции «Цитадель» и оценка состояния советских войск на этот момент. Через двадцать дней в Генеральный штаб поступило спецсообщение 1-го Управления (разведка за границей) НКГБ СССР, в котором указывались направления ударов германских войск на линии Курск – Белгород – Малоархангельск. Вечером 8 мая последовала директива Ставки, предупреждающая фронты о возможном немецком наступлении: «По некоторым данным, противник может перейти в наступление 10–12 мая на орловско-курском или белгородско-обоянском направлении либо на обоих направлениях вместе. Ставка Верховного главнокомандования приказывает: к утру 10 мая иметь все войска как первой линии обороны, так и резервов в полной боевой готовности встретить возможный удар врага. Особенное внимание уделить готовности нашей авиации с тем, чтобы в случае наступления противника не только отразить удары авиации противника, но и с первого же момента его активных действий – завоевать господство в воздухе».

Неожиданно многие немецкие генералы выступили против проведения операции. Открыто возражал фюреру генерал-фельдмаршал Ханс Гюнтер фон Клюге, командовавший группой армий «Центр». Генерал Вальтер Модель, в свою очередь, предоставил данные воздушной разведки. Именно его войскам предстояло штурмовать Курский выступ с севера. Модель доказывал, что на этих участках фронта советское командование подготовило глубокую тщательно организованную оборону. Модель предлагал отложить «Цитадель» и начать ее воплощение в жизнь только после накопления сил. Возможно, свою роль в этом сыграло то, что опыт Моделя был односторонним – больше года он успешно оборонял Ржевский выступ, и опыта руководства крупным наступлением у него не было. Более того, и солдаты, и командиры его армии не имели опыта взлома укрепленных позиций противника. Модель считался гением обороны. Начальник оперативного отдела группы армий «Центр» Грабен позднее предположил, что Модель добивался даже не отсрочки, а отмены операции «Цитадель». К тому же он считал, что советское командование потеряет терпение и начнет собственное наступление. Тогда Модель окунется в привычную для него стихию обороны. Официально же Модель стоял за то, чтобы отложить «Цитадель» и начать ее воплощение в жизнь только после накопления сил. Свои сомнения в успехе «Цитадели» высказал и генерал-полковник Гейнц Гудериан, который был назначен инспектором танковых войск и, как никто, знал, что немецкие танковые части еще не готовы для такой крупной операции. По его мнению, эта затея была слишком рискованной. Война выкачивала из Германии последние ресурсы. Успех «Цитадели» позволил бы сохранить стратегическую инициативу на Восточном фронте, но ее провал мог привести к невосполнимым потерям. Фюрер согласился перенести начало операции на месяц со словами: «Неудачи быть не должно».

Утешало Гитлера лишь то, что отсрочка начала наступления позволяла ввести в бой больше новейшей техники. Оперативный приказ фюрера от 15 апреля требовал: «На направлении главных ударов должны быть использованы лучшие соединения, наилучшее оружие». Помимо уже известных советским войскам тяжелых танков «Тигр», на Курской дуге намечался дебют средних танков «Пантера», тяжелых самоходно-артиллерийских установок «Фердинанд», «Хуммель» и «Хорниссе». Весной и в начале лета новые бронемашины проходили период устранения «детских болезней». Советские войска получили несколько недель на подготовку обороны. Немецкие танковые соединения в 1943 г. получили бронированную самоходную артиллерию (105-миллиметровые самоходки «Веспе» и 150-миллиметровые «Хуммель»), весьма устойчивую к контрбатарейной борьбе. С появлением у немцев этих самоходно-артиллерийских установок появилась разница не только в весе залпа артиллерии подвижных соединений Красной армии и вермахта, но и в возможностях ведения ими артиллерийских дуэлей.

Всего для операции «Цитадель» немецким командованием привлекалось 777 тысяч человек. Из этого числа 335 тысяч человек, 3630 орудий и минометов, 920 танков находились в составе 9-й армии группы армий «Центр». Еще 110 тысяч человек, 940 орудий и минометов, 31 самоходно-артиллерийская установка входили в состав 2-й армии на западном фасе Курской дуги. Привлеченные к операции войска группы армий «Юг» под командованием генерал-фельдмаршала Эриха фон Манштейна разделялись между 4-й танковой армией и армейской группой «Кемпф». Первая насчитывала 223 тысячи человек, 1089 танков, 1774 орудия и миномета, вторая – 108 тысяч человек, 419 танков и самоходно-артиллерийских установок, 1073 орудия и миномета. Им противостояли Центральный фронт К. К. Рокоссовского и Воронежский фронт Н. Ф. Ватутина. В начале июля под началом Рокоссовского было 712 тысяч человек, 1800 танков и самоходно-артиллерийских установок, 12 тысяч орудий и минометов. Воронежский фронт насчитывал 626 тысяч человек, 1700 танков и 8,7 тысячи орудий и минометов. Изначально войска, подчиненные Рокоссовскому, находились в более выгодном положении. Танкоопасная местность на этом участке фронта представляла из себя 90-километровый коридор в лесах северного фаса Курской дуги. Армии Ватутина, напротив, в основном занимали позиции на степной, открытой местности. Здесь, на южном фасе, у немцев была полная свобода маневра в выборе направления взлома обороны Воронежского фронта.

Дни шли за днями, а немецкое наступление все не начиналось. Еще никогда до этого части Красной армии не имели столько времени для подготовки к грядущим боям, и они не теряли время даром. Только в полосе Воронежского фронта было отрыто 4200 километров траншей, построено 500 километров противотанковых заграждений. В полосе обороны 6-й гвардейской армии было установлено 75 тысяч противопехотных и 90 тысяч противотанковых мин. Количество запасных позиций для танков и противотанковой артиллерии исчислялось тысячами. Минометчик М. Г. Абдулин вспоминал: «Нас каждый день «утюжили» наши Т-34 <…> Учились кидать бутылки с горючим, противотанковые гранаты». Были напечатаны и розданы инструкции по борьбе с новейшими немецкими танками «Тигр» и «Пантера». Однако, как вспоминал самоходчик В. С. Крысов, «когда раздали инструкции по борьбе с вражескими танками, в которых на рисунках красными стрелками были указаны их уязвимые места, мы поняли, что нашими 122-мм гаубицами лобовая броня всех этих «зверей» не пробивается». В артиллерийских подразделениях отбирались бойцы, добившиеся успехов в борьбе с немецкими «панцерами», их назначали командирами взводов в новых подразделениях. Расчеты, потерпевшие поражения в боях с танками, напротив, выводились в тыловые части. В течение двух месяцев велась настоящая «охота» за пушечными снайперами. Лучшие наводчики орудий приглашались в истребительные противотанковые полки. По приказу Ставки Верховного главнокомандования им увеличили денежное содержание и паек. Наводчики, упражняясь в стрельбе по движущимся макетам «тигров», достигали высочайшего мастерства, попадая из пушки по стволу танкового орудия, командирской башенке или в смотровой прибор механика-водителя. В июне 1943 г. Ил-2 получили новое противотанковое оружие – авиабомбы ПТАБ с кумулятивным зарядом. По приказу Сталина наличие этих бомб держалось в строгом секрете до самого начала танковых сражений на Курской дуге.

Нет ничего удивительного, что командующий Воронежским фронтом Н. Ф. Ватутин был не в восторге от идеи «преднамеренной обороны». Его силы были разбросаны на широком фронте, и при неблагоприятном стечении обстоятельств «преднамеренная оборона» могла привести к обвалу фронта и катастрофе. Перейти в наступление, пусть даже с риском получить щелчок по носу, аналогичный весеннему Харькову, казалось Николаю Федоровичу меньшим злом. Тем более, как уже было сказано выше, Воронежскому фронту удалось восстановить силы, и войска были готовы к активным действиям. Расчет Моделя на то, что советское командование потеряет терпение и начнет наступательные операции, был, несомненно, обоснованным. Задержка с переходом немцев в наступление заставила нервничать самого Сталина. Начальник Генерального штаба Красной армии А. М. Василевский вспоминал: «Николай Федорович Ватутин неоднократно ставил передо мной вопрос о необходимости начать самим наступление, чтобы не упустить летнее время… «Александр Михайлович! Проспим мы, упустим момент, – взволнованно убеждал он меня. – Противник не наступает, скоро осень и все наши планы сорвутся. Давайте бросим окапываться и начнем первыми. Сил у нас для этого достаточно». Из ежедневных переговоров с Верховным Главнокомандующим я видел, что неспокоен и он. Один раз он сообщил мне, что ему позвонил Ватутин и настаивает, чтобы не позднее первых чисел июля начать наше наступление; далее Сталин сказал, что считает это предложение заслуживающим самого серьезного внимания; что он приказал Ватутину подготовить и доложить свои соображения по Воронежскому фронту в Ставку».

Ватутин не пил ничего крепче чая, хотя в его казавшемся бесконечным ожидании был момент, способный сломать даже отъявленного трезвенника. В случайно сбитом красноармейцами немецком самолете-разведчике обнаружили карту с точно вычерченными позициями советской обороны. Дислокацию пришлось срочно менять, а затем с биплана У-2 проверять тщательность маскировки.

Даже долгое ожидание не могло быть бесконечным. В два часа ночи 2 июля 1943 г. в адрес командующих войсками Западного, Брянского, Центрального, Воронежского, Юго-Западного и Южного фронтов была отправлена директива Ставки № 30144, начинавшаяся словами: «По имеющимся сведениям, немцы могут перейти в наступление на нашем фронте в период 3–6 июля». Командующим фронтами приказывалось быть в готовности к отражению удара противника и усилить наблюдение за противником. При этом директива была направлена на все фронты Западного и Юго-Западного направлений, то есть советское Верховное командование до последнего не было уверено в действительном направлении немецкого наступления.

Вскоре простой немецкий сапер развеял последние сомнения. Разведчик 222-го гвардейского стрелкового полка 72-й гвардейской стрелковой дивизии Л. С. Маликин вспоминал: «То, что скоро начнется немецкое наступление, явно чувствовалось. В ночь на 3 июля полк был приведен в полную готовность, а нам и дивизионным разведчикам передали приказ командира дивизии генерал-майора Лосева: «Взять «языка» во что бы то ни стало!» Наша группа взяла в плен немецкого унтер-офицера и доставила его в штаб дивизии. Но этот унтер-офицер не знал точного времени начала наступления, только сказал, что в войсках было зачитано обращение фюрера, которое призывало «доблестных солдат рейха выиграть предстоящее решающее последнее сражение». Нас снова послали за «языком». В очередной ночной схватке «языком» оказался немецкий сапер Бруно Формель, снимавший мины на передовой линии. На допросе он предельно откровенно рассказал, что немецкие войска приведены в полную боевую готовность и 5 июля в 2 часа ночи по европейскому времени перейдут в наступление в общем направлении на Курск. Одновременно начнется наступление и на курском направлении из района Белгорода.

До указанного захваченным сапером часа немецкого наступления оставались уже считаные минуты. Для немцев заготовили сюрприз – артиллерийскую контрподготовку. Вместо того чтобы молча ждать удара противника, артиллерия Красной армии по плану должна была ударить по предполагаемым скоплениям изготовившихся к атаке частей вермахта и войск СС. После признаний пленного сапера советское командование приняло решение незамедлительно. В темноте июльской ночи замелькали вспышки орудийных выстрелов. Не везде удалось угадать места сосредоточения немецких войск, но град снарядов неизбежно находил себе цели. В отчете одной из немецких дивизий было записано: «Противник засеял огнем все овраги, могущие быть использованными в качестве путей сближения. О продолжении наведения моста для «тигров» не могло быть и речи». Штурман бомбардировщика Ил-4 8-го гвардейского авиаполка авиации дальнего действия лейтенант В. Ф. Рощенко впоследствии вспоминал: «В ночь на 5 июля наши самолеты возвращались с бомбардировки железнодорожного узла противника. Еще издали мы увидели, что на линии фронта началось что-то невообразимое. С обеих сторон шла интенсивная стрельба, местами полыхали пожары».

Не успели замолчать советские орудия, как воздух наполнился визгом и свистом немецких снарядов. Артиллерийская подготовка противника была небывало мощной, ведь предстояло взламывать оборону, строившуюся Красной армией несколько месяцев. Командир 6-й пехотной дивизии вермахта генерал-майор Хорст Гроссман позднее писал: «Скоро на стороне неприятеля можно было видеть только огонь и дым и слышать вой снарядов и мин реактивных минометов. Под защитой этого огня, штурмовых орудий и тяжелого пехотного оружия мы атакуем вражеские позиции». У Красной армии к лету 1943 г. был обширный отрицательный опыт оборонительных сражений с немцами. Поэтому ставка на оборону была сделана не без опасений. Надежду на успех внушало то, что она учитывала опыт двух лет войны. На каждом фронте было подготовлено три полосы обороны. Основой обороны на Курской дуге, ее опорой были противотанковые опорные пункты (ПТОПы) и противотанковые районы (ПТОРы). Опыт войны показал, что выстраивание позиций противотанковых пушек в нитку вдоль фронта себя не оправдывает. Эффективнее было располагать их компактно, этакими ощетинившимися стволами островками на пути лавины вражеских танков. Каждый опорный пункт имел до полутора десятков противотанковых пушек и нескольких десятков противотанковых ружей. Они были приспособлены к круговой обороне, у каждого орудия было несколько позиций для стрельбы по всем направлениям. Поэтому, если танки пытались пробиться в промежутках между ПТОПами, их били в тонкую бортовую броню. Для этого промежутки между ПТОПами оставлялись не более 600–800 метров. Строительство развитой системы опорных пунктов стоило большого труда. Командир орудия одного из противотанковых полков М. П. Бадигин вспоминал: «Самое трудное на войне – это труд, подчас физически изнуряющий труд, прежде чем тебе придется воевать, идти в атаку <…> Это даже легче подчас, чем вот этот труд. По расчетам, скажем, чтобы 45-мм пушку окопать, надо около тридцати кубов земли вынуть, а 76-мм – уже пятьдесят шесть кубов. Копали столько, сколько десяткам людей, может, не придется за всю жизнь перекопать земли». Зенитные батареи 85-миллиметровых пушек были переданы для прикрытия особо важных направлений от танковых атак. Вести огонь по самолетам им запрещалось. Четыре артиллерийских полка вооружили захваченными под Сталинградом немецкими противотанковыми и зенитными орудиями. Для самоходных артиллерийских установок Су-122 начали поступать новые кумулятивные снаряды, способные пробивать броню до 130 миллиметров. Это дало возможность советским самоходчикам поражать новые немецкие танки.

О начале операции «Цитадель» Л. Маликин вспоминал: «Грохот разрывов сорвал нас с нар в землянке, заставил схватить свои автоматы и броситься на выход к вырытым щелям. Снаряды и мины рвались совсем близко, стенки землянки ходили ходуном, сквозь накат сыпался песок. Выбежав наружу, мы залегли в щели. Между окопами и штабными землянками метались огонь, дым и земля. Кинулись в ход сообщения, отбежали с десяток шагов и упали на дно глубокого окопа. Артподготовка противника продолжалась в полосе обороны полка более часа. Затем канонада начала стихать и стали явственнее слышаться пулеметные и автоматные очереди с переднего края. По всей полосе обороны разгорелся яростный бой, под прикрытием дымовой завесы гитлеровцы пошли на штурм». В наступлении на северном фасе Курской дуги немцами были применены высокие технологии того времени. Для пробивания проходов в минных полях использовались радиоуправляемые танкетки «Боргвард». Однако большое количество султанов разрывов на поле боя помешало «Фердинандам» ясно распознать проделанные танкетками проходы, которые никак не были обозначены. Их след просто терялся на «лунном пейзаже» поля боя. Поэтому «Фердинанды» начали сбиваться с пути и подрываться один за другим. Броню тяжелых немецких самоходок советские орудия пробить не могли, но противотанковые мины рвали гусеницы, обездвиживая гигантские бронемашины. Также советские противотанкисты снайперскими выстрелами разбивали ходовую часть «Фердинандов». Уже к вечеру первого дня наступления половина из них вышла из строя. Командир батареи штурмовых орудий «Веспе» 2-й танковой дивизии Вальтер Хейнлайн вспоминал: «Это был ад. В воздухе были тысячи самолетов, тысячи. Огонь русской артиллерии был убийственным. Наши танки справа и слева от нас были подбиты. Наши самоходки застряли в грязи. Мы стреляли из наших орудий, но из-за дыма и грохота стрельбы мы не могли ни определить цели, ни передать команду. То, что там было, было безумием».

Точно так же на южном фасе Курского выступа «тигры» и «пантеры» были встречены сосредоточенным огнем артиллерии, сильно затруднявшим разминирование. В итоге «тигры» подрывались на неснятых минах и выходили из строя даже при не пробитой броне. Согласно донесению группы армий «Юг», в «Великой Германии» все 20 танков и 5 штурмовых орудий потеряны на минных полях, в 3-й танковой дивизии из семи потерянных за день средних танков PzKpfw IV шесть стали жертвами мин, в 8-й тяжелой роте дивизии «Дас Райх» из двух машин обе пострадали от мин, в дивизии «Тотенкопф» все танки и штурмовые орудия потеряны при попадании на минные поля. Лишился своего «тигра», наскочив на мину 5 июля, и будущий немецкий танковый ас Михаэль Виттманн. Прорвать советскую оборону с ходу немцам не удалось. Прежней легкости «блицкрига» уже не было. Танковые и пехотные дивизии врага буквально увязали в лабиринте полос советских укреплений. Уничтожив один противотанковый артиллерийский пункт, немецкие «панцеры» тут же подвергались обстрелу из другого. Начальник штаба немецкого 48-го танкового корпуса генерал-майор танковых войск Фридрих Вильгельм фон Меллентин отмечал: «Следует подчеркнуть искуснейшую маскировку русских: ни одного минного поля, ни одного противотанкового района не удавалось обнаружить до тех пор, пока не подрывался на мине первый танк или не открывало огонь первое противотанковое русское орудие». Однако боевой опыт немецких войск и их новая техника все же делали свое дело. Немцы стали концентрировать свои силы на узких участках. Их танковые части действовали боевым порядком «клин». Его острие образовывали тяжелые танки «Тигр», которым предстояло уничтожать советскую противотанковую оборону. За ними шли средние и легкие «панцеры». Пробив даже малую брешь в советской обороне, немцы всеми силами ее расширяли. В первый день битвы на Курской дуге группировку фон Манштейна поддерживало почти 400 самолетов. Град авиабомб выводил из строя один противотанковый опорный пункт за другим. С помощью авиации немцы подбивали коридоры и в минных полях. Сброшенные бомбы заставляли мины детонировать, и по расчищенным коридорам устремлялись немецкие танки. Все это требовало огромной массы техники и боеприпасов. Но немцы не жалели ни того, ни другого, справедливо рассчитывая, что дальше минных полей будет меньше. Действительно, первую полосу советской обороны танковый корпус СС прошел за 17 часов. Первой реакцией командующего Воронежским фронтом Н. Ф. Ватутина на начало немецкой операции «Цитадель» стал ввод в бой танковых резервов. До начала сражения они были спрятаны в глубине обороны, в готовности быстро выдвинуться на опасный участок. Самым сильным из этих резервов являлась 1-я танковая армия М. Е. Катукова. По замыслу Ватутина танки должны были решительным контрударом «запечатать» намечающийся прорыв и перехватить инициативу у врага.

Первые столкновения с наступающими новейшими немецкими «панцерами» обескураживали. Уже в первый день сражения новые немецкие «кошки» показали свои острые зубы. Их жертвами стали машины отдельного танкового полка, воевавшего на американских танках. Командир бригады «пантер» Деккер в своем отчете Гудериану писал: «Не зная о наших новейших орудиях, восемь танков «Генерал Ли» приблизились к нам примерно на 2200 метров. Всего несколькими удачными попаданиями мы их уничтожили – они вспыхнули, подобно бенгальским огням на рождественской елке. Один из них был поражен метким выстрелом моего танка». Этот эпизод действительно имел место и подтверждается советскими источниками – 245-й танковый полк потерял в тот момент даже не 8, а 9 танков. Маршал М. Е. Катуков позднее вспоминал доклад командира одной из передовых бригад своей армии: «Бурда стал рассказывать. На их участке противник атаковал непрерывно. По пятьдесят-сто танков шли. Впереди «тигры», «пантеры». – А с ними трудно, товарищ командующий. Бьешь по ним, а снаряды рикошетом отлетают. – Ну и каковы результаты боя? – Потери… Ужасные потери, товарищ командующий… Процентов шестьдесят бригады».

Опыт 49-й бригады гвардии майора А. Ф. Бурды совсем не внушал веры в успех намеченного контрудара. Советским танкам Т-34—76, воевавшим летом 1943 г. под Курском, для того чтобы поразить «тигр», требовалось приблизиться к противнику на дистанцию в 500 метров и ударить по тонкой бортовой броне. В свою очередь, немецкие «тигры» и «пантеры» могли пробить даже лобовую броню «тридцатьчетверки» с расстояния более двух километров. Огромные потери 1-й танковой армии вынудили Катукова высказать Ватутину свои сомнения. Однако ответа от командующего Воронежским фронтом не последовало. Скрепя сердце Катуков продолжал собирать силы для броска вперед, когда в его штабе раздался телефонный звонок из Ставки Верховного главнокомандования: Сталин просил командующего танковой армией высказаться о возможных вариантах действий. Катуков предложил использовать танки для ведения огня с места, из засад, чтобы, подпуская бронемашины врага на расстояние 300–400 метров, уничтожать их прицельным огнем. Верховный главнокомандующий некоторое время молчал. «Хорошо, – сказал он наконец, – вы наносить контрудар не будете». Танки и мотопехота армии Катукова заняли позиции плечом к плечу с отошедшими на вторую полосу обороны гвардейцами 6-й армии генерал-лейтенанта И. М. Чистякова. Им предстояло встретить атакующего вторую полосу обороны противника огнем с места.

Находившийся на соседнем участке 5-й гвардейский танковый корпус генерал-лейтенанта А. Г. Кравченко, носивший почетное наименование «Сталинградский», действовал в точности согласно приказу Н. Ф. Ватутина. Кравченко впоследствии описывал, как его убеждали идти в контратаку: «Ко мне прибыл с полномочиями от командующего армией полковник Никифоров, который угрожал применением оружия, если корпус не пойдет в контратаку». Память о катастрофах 1941 и 1942 гг. была еще слишком сильна. В командовании Красной армии все помнили, что происходило, когда немецкие войска вырывались на оперативный простор. На Курской дуге этого нельзя было допустить ни в коем случае. Однако прямолинейное исполнение приказа привело к трагическим последствиям. Корпус Кравченко был обойден немцами с обоих флангов и окружен. От полного разгрома советских танкистов спасло только то, что кольцо окружения было неплотным. Командир танка старший лейтенант Е. Красноцветов позднее так описывал обстоятельства прорыва: «В два часа ночи в полной темноте танковый корпус начал движение из окружения. На подступах к хутору, слева от передового отряда, вражеский самолет-разведчик «повесил» осветительную авиабомбу. В ее ярком свете танкисты увидели наверху оврага штабной автобус, который вскоре загорелся. Вероятно, наши штабисты сами его подожгли, чтобы не оставлять врагу находившиеся в нем документы. Не останавливаясь, танкисты продолжали движение. Висящий над ними «воздушный фонарь» стал гаснуть. Начало светать, и стали видны спрятанные в кустах близ поселка вражеские противотанковые орудия. Они тут же были подавлены огнем танковых пушек, охранявшая их пехота противника поспешно отошла». За один день корпус А. Г. Кравченко потерял около ста танков, больше половины своих боевых машин.

Позднее в разговоре с командующим 5-й гвардейской танковой армией П. А. Ротмистровым Н. Ф. Ватутин признал свои действия в тот момент поспешными и непродуманными: «Нам, и прежде всего мне, надо было думать не о контрударе, а об отражении удара превосходящих танковых сил противника. Русская пословица говорит: семь раз отмерь, один раз отрежь. Но беда в том, что долго отмерять у нас не было времени. События развивались с головокружительной быстротой. Враг ставил под угрозу вторую полосу нашей обороны и мог с ходу прорвать ее». Над советскими командирами и командующими все еще довлел опыт предыдущих лет войны, когда задержки с вводом в бой резервов вообще приводили к быстрому взлому обороны на всю глубину. Танковые контратаки хотя бы сдерживали развитие успеха противником. Но после появления у немцев тяжелых танков «Тигр» контратаки стали смертельно опасными.

Командующий Центральным фронтом К. К. Рокоссовский также отдал приказ на контрудар уже в первые часы битвы на Курской дуге. Его бронированным кулаком была 2-я танковая армия генерал-лейтенанта А. Г. Родина. Поначалу К. К. Рокоссовский хотел атаковать уже вечером первого дня сражения, но сбор сил затянулся до следующего утра. Более того, полностью готов к бою был лишь один из корпусов армии Родина. Ранним утром он контратаковал вбитый в советскую оборону танковый клин. Немецкий офицер-танкист позднее вспоминал: «Вспышки от множества артиллерийских батарей были видны вдали у горизонта, обрушивая на батальон сильный огонь. В тот же момент несколько волн вражеских танков, с сидящей на них пехотой, атаковали наши позиции». Ожидаемого успеха контрудар не принес, через несколько часов боя советские танкисты отошли на исходные позиции. Ближе к вечеру вышел на позиции и перешел в атаку еще один корпус, но успеха он также не достиг. Несколько десятков «тридцатьчетверок» остались чадить густым черным дымом на раскисшем после летнего дождя поле. Будучи разочарован результатами контрудара, К. К. Рокоссовский тем не менее не считал его бесполезным. Впоследствии он отмечал в своих мемуарах: «Мы выиграли время для того, чтобы сосредоточить необходимые силы и средства на наиболее угрожаемом направлении». Однако по итогам второго дня боев командующий фронтом сменил стратегию. Танковая армия А. Г. Родина перешла к обороне. Теперь танки должны были стать арматурой, скреплявшей оборону советской пехоты.

Новая тактика К. К. Рокоссовского вскоре принесла свои плоды. Его противник, Вальтер Модель, ввел в бой свежую 4-ю танковую дивизию из своего резерва. Изучив обстановку, немецкий командующий нацелил ее на слабую точку советской обороны – село Теплое. Однако генерал танковых войск Иоахим Лемельзен – командир корпуса, которому Модель подчинил дивизию, – предпочел свести все имевшиеся на направлении главного удара танки в одну «бригаду Бурмейстера». Идеей Лемельзена была атака крупной массой техники на узком участке фронта под Ольховаткой. Немецкий офицер-танкист из 4-й танковой дивизии вспоминал: «Русские подготовили оборонительные позиции на всех господствующих и тактически важных участках местности, куда можно было загнать танки и использовать как бронированные пушечные и пулеметные гнезда. Уничтожить вкопанные танки было очень трудно, потому что они были хорошо замаскированы, а их орудия располагались над самой землей. Большая ширина позиций не позволяла обойти их и нанести удар с тыла». Атаки «бригады Бурмейстера» разбились о советскую оборону. Модель был из тех командующих, что предпочитают руководить с передовой. С одной стороны, это позволяло видеть поле боя, однако с другой – командующий оказывался изолирован от стекавшейся в штаб информации. В итоге о самоуправстве Лемельзена Модель узнал только вечером и пришел в ярость, но к тому моменту приказ развернуть удар в сторону Теплого уже запоздал. Советская оборона на этом участке фронта была упрочнена и выдержала все удары.

Еще одной ключевой точкой сражения на северном фасе Курской дуги стала превращенная в руины железнодорожная станция Поныри. Известный советский писатель и поэт Константин Симонов, побывавший там после боев, вспоминал: «Хорошо зрительно помню тогдашний вид Понырей, за которые шел бой: разбитые станционные здания, торчавшую, как палец, уцелевшую водокачку». Для штурма Понырей немцами была собрана «группа Каль» из оставшихся в строю «Фердинандов» и штурмовых самоходок «Брумбар». Внезапным сосредоточенным ударом крупных сил тяжелой бронетехники вермахту удалось прорваться глубоко в тыл оборонявшим Поныри советским частям. Однако здесь немцы попали в «огневой мешок» нескольких истребительно-противотанковых артполков. В этом бою наводчик орудия 2-го дивизиона 159-го гвардейского артполка 19-летний гвардии сержант М. С. Фомин уничтожил два тяжелых танка «Тигр», пять средних немецких «панцеров», противотанковое орудие и более роты солдат противника. Будучи раненным, продолжал вести огонь. За этот подвиг он был посмертно удостоен звания Героя Советского Союза. Маневр немецких тяжелых танков сдерживался минным полем с многочисленными фугасами из авиабомб и тяжелых снарядов. Прорваться в глубину советской обороны на плечах «группы Каль» у немцев не получилось. После нескольких дней ожесточенных боев ни под Ольховаткой, ни под Понырями решительного успеха наступающим добиться не удалось. Уже на пятый день битвы наступление Вальтера Моделя на северном фасе Курской дуги выдохлось. Бои в последующие дни не принесли немцам даже ограниченных тактических успехов.

Когда задача «измотать противника» Центральным фронтом была выполнена, пришло время думать о наступлении. Маршал Г. К. Жуков вспоминал, как на пятый день боев ему позвонил Сталин. Ознакомившись с обстановкой, он сказал: «Не пора ли вводить в дело Брянский фронт и левое крыло Западного фронта, как это было предусмотрено планом?» – «Здесь, на участке Центрального фронта, противник уже не располагает силой, способной прорвать оборону наших войск, – ответил я. – Чтобы не дать ему времени на организацию обороны, к которой он вынужден будет перейти, следует немедленно переходить в наступление всеми силами Брянского фронта и левым крылом Западного фронта, без которых Центральный фронт не сможет успешно провести запланированное контрнаступление». – «Согласен. Выезжайте к Попову и вводите в дело Брянский фронт. Когда можно будет начать наступление Брянского фронта?» – «Двенадцатого». – «Согласен». Так советским Верховным командованием был определен день, в который заканчивалась «преднамеренная оборона» на Курской дуге.

Если Центральный фронт уже на пятый день битвы сумел стабилизировать свою оборону, то на Воронежском фронте ситуация в этот момент была близка к критической. Местность способствовала ведению маневренной войны и постоянному переносу острия удара. В полосе Центрального фронта танкодоступной считались 90 километров фронта, а в полосе Воронежского все 200. Медленно, но верно немцы преодолели две из трех полос обороны, построенной войсками Н. Ф. Ватутина. Расплатой за это стали большие потери танков. Советская противотанковая оборона была гораздо совершеннее, чем в 1941–1942 гг. Противотанковые бригады сзывали свои полки по рации на участок прорыва и окаймляли его огнем, который не выдерживала даже новейшая бронетехника немцев. К тому же танки «Пантера» были хуже бронированы, чем «тигры». В итоге на пятый день боев из двухсот подготовленных для операции «Цитадель» «пантер» в строю осталось всего 16 машин. Однако ошибок вермахт не прощал. В третью оборонительную полосу Красной армии немцы вклинились на плечах отходивших частей. Позднее в оперативной сводке отмечалось: «Условием для прорыва танков противника послужило следующее: при отходе автомашин и танков, которых противник преследовал вплотную, ввиду этого не было возможности перекрыть дорогу, идущую с Тетеревино на Ивановский Выселок, противотанковыми минами». За третьей, тыловой, полосой обороны серьезных позиций уже не было. Пехотинец А. М. Болмосов позднее вспоминал: «В ночь на 11 июля мы вышли к совхозу «Октябрьский» и стали окапываться. Нам сказали: «Завтра будет бой, ройте себе окопы. Они будут для вас могилой или крепостью». Но чтобы предотвратить выход немцев на оперативный простор из лабиринта оборонительных полос, нужны были свежие силы. По решению Ставки Верховного главнокомандования 12 июля Воронежский фронт должен был ввести в бой стратегические резервы – 66-ю общевойсковую армию генерал-лейтенанта А. С. Жадова и 5-ю гвардейскую танковую армию генерал-лейтенанта П. А. Ротмистрова. Обе армии проделали тяжелейший многокилометровый марш под палящим июльским солнцем. Вводом в бой двух армий общей численностью почти 100 тысяч человек советское командование хотело переломить ситуацию в свою пользу. Заряжающий тяжелой самоходно-артиллерийской установки СУ-152 Б. В. Назаров вспоминал: «Ночью мы двинулись к линии фронта. Шли всю ночь и следующий день. Несмотря на то что люки были открыты, жара в самоходке стояла неимоверная. Высовываться из люка командир самоходки Иваныч запрещал, и мы сидели внутри, скинув почти всю одежду».

Командующий Воронежским фронтом Н. Ф. Ватутин с нетерпением ждал прибытия резервов, поскольку с их помощью можно было, наконец, перестать спешно реагировать на очередной выпад противника и навязать свою волю ему. С двумя прибывающими армиями Ватутин связывал надежды на переход в долгожданное наступление. 5-я гвардейская танковая армия П. А. Ротмистрова должна была ударить во фланг наступающим через Обоянь на Курск немецким войскам. Днем больших неприятностей для Красной армии суждено было стать последнему дню перед контрударом. Очередной выпад немецких войск привел к захвату заранее назначенных советским командованием исходных позиций для танков Ротмистрова под Прохоровкой. Только чудом не произошло прорыва третьей полосы обороны фронта. Не останавливаясь, «панцеры» 1-й танковой дивизии СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер» рванулись вперед, но с фланга по эсэсовцам ударила артиллерия с другого берега реки Псел. Под сильным огнем немцам пришлось отойти назад. Вся масса эсэсовской дивизии остановилась. Почти 20 тысячам человек пришлось ждать в обороне, пока другая дивизия СС – «Мертвая голова» – расширит плацдарм на Пселе и ликвидирует угрозу смертоносного огня с фланга. Однако удобный, гладкий участок местности, на котором советское командование могло развернуть сотни танков, остался в руках немцев. Поэтому Н. Ф. Ватутин оказался перед трудным выбором. С одной стороны, контрудар был нужен для разгрома вклинившегося до третьей полосы обороны противника. С другой стороны, танкам 5-й гвардейской армии П. А. Ротмистрова теперь предстояло наступать в узком 4,5-километровом коридоре между рекой Псел и железной дорогой, частично перегороженном непроходимым оврагом. Из-за этого атакующие танковые бригады выстраивались в затылок друг другу, в несколько волн. Однако скрепя сердце контрудар советский командующий отменять не стал.

В ходе марша бригады корпусов 5-й гвардейской танковой армии П. А. Ротмистрова соблюдали строжайший режим радиомолчания, не позволяющий вычислить прибытие танков немецкой радиоразведке. Благодаря этому сосредоточение крупных танковых сил удалось скрыть, и противник не ждал удара. На исходные позиции под Прохоровкой скрытно вышло около 400 танков и самоходно-артиллерийских установок в составе двух танковых корпусов. Впоследствии Ротмистров так писал о начале этого, ставшего легендарным, боя: «Еще не умолк огневой шквал нашей артиллерии, как раздались залпы полков гвардейских минометов. Это начало атаки, которое продублировала моя радиостанция. «Сталь», «Сталь», «Сталь», – передавал в эфир начальник радиостанции младший техник-лейтенант В. Константинов. Тут же последовали сигналы командиров танковых корпусов, бригад, батальонов, рот и взводов». Радиомолчание, которое помогло частям армии Ротмистрова скрыть свое появление от противника, было, наконец, нарушено. Внезапность удара была достигнута, оставалось реализовать это преимущество. Немецкие самолеты-разведчики, поднявшиеся в воздух в первые утренние часы 12 июля, засекли подход крупных масс танков и обозначили их условным сигналом – фиолетовыми ракетами. Командир танкового взвода 9-й танковой дивизии Людвиг Бауэр вспоминал: «В моей жизни был важный для меня цвет – фиолетовый. Цвет ракеты, которую пускали немецкие пехотинцы, когда они видели вражеские танки. Много лет после войны, когда я видел этот цвет, я сразу вспоминал войну, и меня охватывала тревога». Предупреждающие о появлении советских танков фиолетовые ракеты вскоре взвились над позициями боевого охранения немцев. Радиоэфир заполнили десятки голосов. В последующие несколько часов они превратятся в сплошной поток сухих донесений, предупреждений об опасности, криков боли, возгласов триумфа, густо приправленных русским матом.

Однако удар в сгрудившиеся у Прохоровки подразделения эсэсовской дивизии «Лейбштандарт Адольф Гитлер» развивался совсем не так, как планировали. Когда танки идут крупной массой, они прикрывают друг друга. На выстрел противотанковой пушки по одному танку немедленно следует ответ сразу нескольких его боевых товарищей. Атака же небольшой группой такого преимущества не дает. Маневрирование в узостях привело к тому, что в первом эшелоне под Прохоровкой атаковало около сотни танков – всего две танковые бригады из шести имевшихся в двух корпусах, около сотни танков. Когда через час к ним присоединились еще две бригады, первый эшелон уже понес большие потери. Вторая волна атакующих советских танков была встречена шквальным огнем, боевые машины вспыхивали одна за другой. Результаты первых часов контрудара были обескураживающими. За 2–2,5 часа боя три бригады и самоходный артиллерийский полк 29-го танкового корпуса потеряли больше половины своих боевых машин. По схожему сценарию развивались события в 18-м танковом корпусе. Введенная в бой вслед за 181-й танковой бригадой 170-я танковая бригада к 12 часам потеряла 60 % своих танков. Командир танкового взвода 170-й танковой бригады В. П. Брюхов вспоминал: «Горели танки. От взрывов срывались и отлетали в сторону на 15–20 метров пятитонные башни. Иногда срывались верхние броневые листы башни, высоко взмывая ввысь. Хлопая люками, они кувыркались в воздухе и падали, наводя страх и ужас на уцелевших танкистов. Нередко от сильных взрывов разваливался весь танк, в момент превращаясь в груду металла. Большинство танков стояли неподвижно, скорбно опустив пушки, или горели. Жадные языки пламени лизали раскаленную броню, поднимая вверх клубы черного дыма. Вместе с ними горели танкисты, не сумевшие выбраться из танка. Их нечеловеческие вопли и мольбы о помощи потрясали и мутили разум. Счастливчики, выбравшиеся из горящих танков, катались по земле, пытаясь сбить пламя с комбинезонов. Многих из них настигала вражеская пуля или осколок снаряда, отнимая их надежду на жизнь».

Ожесточенное сопротивление противника заставило П. А. Ротмистрова перенести направление удара. Во второй половине дня его танкисты по берегу Псела прорвались к переправам дивизии СС «Мертвая голова», угрожая окружением ее плацдарма. Немцам с большим трудом удалось оттеснить советских танкистов и ликвидировать угрозу плацдарму в излучине Псела. Группа из 15 «тридцатьчетверок» под командованием майора П. С. Иванова, прикрываясь лесопосадкой, прорвалась вдоль железной дороги в совхоз «Комсомолец». Советские танкисты углубились в оборону противника почти на 5 километров. Тогда на выручку своим поспешили тяжелые «тигры». Несколько часов гремели танковые бои. Группа Иванова оказалась блокирована, и тридцатишестилетний комбат погиб, сгорев в танке.

Потери под Прохоровкой были тяжелыми. За 12 июля два корпуса 5-й гвардейской танковой армии потеряли от половины до двух третей своих танков. Нанести противнику сокрушительный удар не удалось, но потери немецких войск в людях и технике также были весьма велики. Позднее эти события были сильно приукрашены. К примеру, П. А. Ротмистров так писал о начале сражения под Прохоровкой: «Навстречу двигались две громадные танковые лавины». В действительности же крупной массы танков в том сражении не было ни у немцев, ни у танковой армии Ротмистрова. Одновременно в бою участвовало примерно две сотни танков с обеих сторон.

Танковый контрудар под Прохоровкой не стал решающим сражением, после которого «Цитадель» рухнула. Немецкие «панцеры» не были уничтожены в «рукопашной» на Прохоровском поле, но, несмотря на неудачу контрудара, Н. Ф. Ватутин сумел отыграться. В то время как начиналась атака танковой армии П. А. Ротмистрова, на другой стороне вбитого немцами в советскую оборону клина в наступление перешли куда меньшие силы, которым удалось прорываться на стыке двух корпусов. Немецкие войска на этом направлении были вынуждены свернуть наступление и обороняться. Донесения командира 48-го танкового корпуса генерала Отто фон Кнобельсдорфа рисуют картину возникшего из-за умело нанесенного советского контрудара хаоса: «Атаки на общий западный и северный фронты корпуса срывают плановое исполнение приказа»; «Из-за принятых решений соединения корпуса перемешиваются, и, чтобы их упорядочить, потребуется еще определенное время». Все большему числу немецких командиров становилось ясно, что операция «Цитадель» выдыхается.

Как и было запланировано советским командованием, 12 июля началось наступление на Западном и Брянском фронтах. Операция получила наименование «Кутузов». Одной из главных задач операции было атаковать в тот момент, когда главные силы немецких войск втянуты в наступление на северном фасе Курской дуги. Удар Красной армии наносился к северу от Орла в тыл немецкой группировки. Риск заключался в том, что выделенные для «Кутузова» армии из резерва Ставки Верховного главнокомандования должны были прибыть через несколько дней после начала операции. Возвестившая о начале советского наступления артиллерийская подготовка была очень мощной. Передовые позиции вермахта были буквально подняты в воздух. Красноармейцы шли за огневым валом в полный рост, почти не встречая противодействия. Сопротивление усилилось лишь при подходе ко второй полосе немецкой обороны. Кроме того, немцами были задействованы крупные силы авиации, которые перебросили с южного фаса Курской дуги за несколько дней до этого. Тогда немецкое командование планировало ускорить наступление Вальтера Моделя. Теперь штурмовики и пикирующие бомбардировщики должны были спасти его от разгрома. Карусель ударов авиации, обрушившаяся на наступавшие советские танковые части, позволила выиграть время для вывода из боя ударных соединений «Цитадели». Потрепанные в наступлении дивизии получили новую задачу: цементировать оборону. Модель принял командование над всеми немецкими войсками, оборонявшимися под Орлом.

Очередной импульс сражению на северном фасе Курской дуги дали обещанные Ставкой Верховного главнокомандования резервы – общевойсковая и танковая армии, которые вступили в бой через неделю после начала операции. Однако к моменту ввода в сражение двух свежих армий немецкая оборона уже приобрела достаточную устойчивость.

До железной дороги Орел – Брянск, основной коммуникации немцев в Орловском выступе, было, казалось, рукой подать. Отдельные отряды даже пробивались к ней и подрывали полотно. Однако перерезать эту важнейшую артерию так и не удалось. В итоге осуществить «Цитадель» наоборот, то есть срезать Орловский выступ ударами с севера и с юга, в ходе операции «Кутузов» не удалось. Вместе с тем постоянная угроза окружения заставила Моделя начать отступление. Если Ржевский выступ «гений обороны» удержал, то Орловскую дугу ему пришлось оставить. Катастрофы, подобной окружению 6-й армии в Сталинградском «котле», не произошло, но по самолюбию немецкого командующего был нанесен серьезный удар. Немецкие войска отходили на линию «Хаген» в основании Орловского выступа. 5 августа Красной армией был освобожден Орел, а в середине августа бои здесь постепенно затихли.

Переход в общее наступление на южном фасе произошел позднее, чем на других участках Курской дуги. Для сохранения устойчивости Воронежского фронта пришлось задействовать резервные армии А. С. Жадова и П. А. Ротмистрова. Поэтому немедленно переходить от обороны к наступлению было невозможно. Фронту потребовались почти три недели для восстановления сил. Только 3 августа началась операция «Полководец Румянцев» – советское наступление под Белгородом и Харьковом, – получившая кодовое наименование в честь русского военачальника XVIII столетия, командовавшего войсками в ходе Семилетней войны с Пруссией (1756–1763) и войн с Турцией.

В окончательном виде план был разработан на основе указаний Ставки Верховного главнокомандования, данных 22 июля 1943 г. Главный удар было решено нанести смежными флангами Воронежского и Степного фронтов в обход Харькова с запада. Этот вариант давал значительный выигрыш во времени, так как не было надобности производить крупные перемещения войск. Сложившаяся в ходе оборонительных боев группировка на левом крыле Воронежского и на правом крыле Степного фронтов в основном соответствовала этому варианту плана наступления. У нового плана также было еще одно неоспоримое преимущество. Намечаемые удары были направлены вдоль рек, что в значительной степени ослабляло их значение как сильных естественных преград. После выхода войск двух фронтов в район к западу от Харькова им навстречу должна была нанести удар 57-я армия Юго-Западного фронта. Таким образом, несмотря на серьезные изменения первоначальных планов, советское командование сохраняло идею «канн» – сражения на окружение. Только теперь они были асимметричными: очень мощная правая «клешня» и сравнительно слабая левая.

Если сформулировать в одном слове главную идею плана советского наступления, то это будет слово «скорость». В план закладывались высокие темпы продвижения танковых армий. Буквально за три-четыре дня они должны были продвинуться на 100–120 километров. 5-я гвардейская танковая армия должна была пройти за три дня 100 километров: 40 в первый день и по 30 в каждый из последующих дней. Такой стремительный бросок обеспечил бы перехват дорог, ведущих из Харькова, до прибытия немецких резервов из Донбасса.

К этому моменту подвижные соединения немцев, составлявшие ударный кулак «Цитадели», были раскиданы по разным участкам фронта. Эсэсовские дивизии «Дас Райх» и «Тотенкопф» находились на сильно укрепленном немцами оборонительном рубеже на реке Миус. Дивизия «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер», сдав технику двум другим оставшимся на Восточном фронте, была возвращена в Рейх. «Великая Германия» отражала советское наступление в районе Карачева в составе группы армий «Центр». Командующий группой армий «Юг» генерал-фельдмаршал Эрих фон Манштейн не ожидал быстрого начала советского наступления после тяжелых потерь в ходе отражения «Цитадели» и вынужден был собирать отовсюду силы для контрудара. В бой с наступающими советскими войсками прибывающие соединения вступали по частям, по мере выгрузки из эшелонов. Фон Манштейн вспоминал: «Противник смог быстрее, чем мы ожидали, восполнить свои потери, понесенные им во время операции «Цитадель».

Из-за того что самые сильные дивизии были растащены на защиту Донбасса и на помощь группе армий «Центр», немецкая оборона была прорвана сравнительно быстро. Танковые армии М. Е. Катукова и П. А. Ротмистрова стремительно продвигались вперед.

К исходу 2 августа войска Воронежского и Степного фронтов закончили подготовительные мероприятия и согласно плану операции заняли исходное положение для наступления. Для немцев оно было в значительной степени неожиданным. Эрих фон Манштейн впоследствии писал: «Мы надеялись в ходе операции «Цитадель» разбить противника настолько, чтобы рассчитывать на этом фронте на определенную передышку. Однако эта надежда оказалась потом роковой для развития обстановки на северном фланге группы, так как противник начал наступление раньше, чем мы ожидали».

Неожиданным наступление стало не только для штаба группы армий «Юг», но и для немецких солдат в передовых окопах. Артиллерийская подготовка открылась мощным пятиминутным налетом всех огневых средств по переднему краю немецкой обороны. Налет продолжался с 5.00 до 5.05 3 августа, т. е. еще до полного рассвета. Поэтому он оказался для немцев неожиданным и застал их врасплох. С 5.05 до 5.35 в ожидании полного рассвета была взята пауза. После этого орудия загрохотали вновь. Артиллерийская подготовка продолжалась три часа.

В финале артиллерийской подготовки немцев ждал еще один сюрприз. С 7.55 до 8.15 все орудия и минометы вели огонь нарастающими до предела темпами по передовым траншеям противника. Одновременно, также в 7.55, советская пехота начала сближение и выход к первым траншеям. По сигналам пехотных подразделений огонь орудий тяжелых калибров постепенно переносился («сползал») с переднего края в глубину немецкой обороны.

Артиллерийская подготовка шла в тесном взаимодействии с авиацией, которая группами по 20–30 самолетов непрерывно бомбила и обстреливала артиллерийско-пулеметным огнем боевые порядки противника, а также места расположения его резервов и артиллерии.

В 8.15 пехота и танки прорыва, следуя за огневым валом, ворвались в передовые траншеи. В 13.00, как только пехота 5-й гвардейской армии Воронежского фронта вклинилась в главную полосу обороны противника примерно на 2 км, были введены в сражение 1-я и 5-я гвардейская танковые армии. Их задачей было завершить прорыв тактической зоны вражеской обороны и основными силами развивать успех в оперативной глубине. Они вводились на узком 5-км фронте.

Командующий 1-й танковой армией Катуков позднее вспоминал: «В памяти моей запечатлелось грандиозное движение советских танков, вошедших в прорыв. Мы шли по правой стороне пятикилометрового коридора двумя корпусными колоннами. Слева таким же порядком двигалась 5-я гвардейская [танковая] армия. Нас прикрывала с воздуха эскадрилья «яков». Между колоннами сохранялась зрительная связь. За всю войну еще никто из нас не видел такого скопления советских танков на столь узком участке фронта».

В первый же день наступления войск Воронежского фронта оборона противника на направлении главного удара была прорвана на всю тактическую глубину. Пехота 5-й и 6-й гвардейских армий продвинулась на 8—12 км. Танковые соединения Воронежского фронта были вынуждены допрорывать вторую полосу обороны противника вместе с пехотой. Ввод в бой, а не в чистый прорыв существенно снизил темп наступления танковых армий относительно плана операции. 1-я танковая армия продвинулась всего на 12 км. Намного лучше в первый день наступления действовала 5-я гвардейская танковая армия. Развивая успех, ее танки прорвались на глубину 20–25 км.

По схожему сценарию развивались события в полосе наступления Степного фронта. Бывший командующий оборонявшимся в районе Белгорода XI корпусом Эрхард Раус вспоминал: «Ко времени, когда вся легкая артиллерия противника и значительная часть тяжелых минометов открыли огонь, действие приобрело вид шабаша ведьм. Сосредоточенный на небольшой площади, этот дьявольский огонь уничтожил все оборонительные сооружения и укрытия на позиции. Вырванные с корнем и разломанные стволы деревьев покрывали землю, делая для выживших немецких солдат любые передвижения невозможными. Они могли лишь, вжавшись в воронки от разрывов, искать спасения от адского огня и ждать неизбежной атаки советской пехоты».

Несмотря на сильный удар артиллерии, войскам Степного фронта под Белгородом не удалось добиться решительного успеха. Тогда было решено использовать мощный авиационный кулак, оказавшийся в руках Конева. Поначалу советские атаки поддерживались практически беспрерывными действиями групп штурмовиков численностью от 12 до 24 машин. В период с 8.30 до 8.45 последовал мощный удар по узлам сопротивления противника. В нем участвовало уже около 100 Пе-2 под прикрытием 80 истребителей. В итоге по участку немецкой обороны площадью 7 кв. километров было сброшено 110 тонн бомб с плотностью 17 тонн на 1 километр. Однако в течение нескольких часов гремели ожесточенные траншейные бои. Последним ударом, сломившим немецкую оборону, стал ввод в бой в 15.00 1-го механизированного корпуса. В итоге войска 53-й армии и правого фланга 69-й армии Степного фронта продвинулись за день на 7–8 км.

Утром 4 августа Ватутин был полон оптимизма и уже думал о маневренном сражении в глубине немецкой обороны. В докладе Сталину он писал, что танковые армии Ротмистрова и три танковых корпуса из состава 27-й армии выйдут в район Богодухова, «составляя компактный танковый кулак, которым можно действовать в любом направлении и который отрежет все пути к Харькову с запада». Также Ватутин наметил ввод 47-й армии «в направлении Боромля, Тростянец… для дальнейшего наступления между р. Псел, р. Ворскла». Ватутин хотел еще раз проэксплуатировать идею наступления параллельно основной ударной группировке. Также он вновь нацеливал свои войска для наступления в промежутке между реками, чтобы избежать их форсирования с боем.

Тем временем в наступлении возникли первые заминки. Командир 6-го танкового корпуса 1-й танковой армии имел приказ Катукова не ввязываться в бой за Томаровку, а блокировать этот укрепленный узел противника, обойти его и двигаться дальше. Однако, несмотря на четко поставленный приказ, генерал Гетман с утра 4 августа начал наступление на сильно укрепленную Томаровку. Катукову пришлось вмешиваться лично, и только во второй половине дня 6-й танковый корпус обошел Томаровку с востока. В качестве заслона против нее была выделена мотострелковая бригада. В результате безуспешных боев за Томаровку 6-й танковый корпус потерял 21 танк и 300 человек убитыми и ранеными. Также в боях за Томаровку принял участие 5 гв. танковый корпус, находившийся в оперативном подчинении 1-й танковой армии. Потеряв 23 танка во фронтальных атаках на Томаровку и не добившись успеха, он получил задачу обойти немецкий опорный пункт с востока. Но дело было не только и не столько в этом. Танковая армия потеряла время, из трех ее корпусов какое-то время наступал только один – 3-й механизированный корпус генерала Кривошеина. 31-й танковый корпус оставался в резерве, его время пока еще не пришло.

5 августа был освобожден Белгород. Вечером того же дня грохот орудий раздался уже в Москве: прозвучали залпы первого салюта Великой Отечественной войны в честь освободителей Орла и Белгорода. Считается, что идея салютовать освободителям городов принадлежала лично Сталину. Приказ о проведении салюта Верховный главнокомандующий подписал в деревне Хорошево под Ржевом, куда он выехал после освобождения города от немцев. Салют 5 августа включил двенадцать залпов из 124 орудий. Их расставили на стадионах и пустырях в разных районах Москвы для того, чтобы салют был отовсюду виден. Позже был разработан целый ритуал, согласно которому количество залпов зависело от размеров и важности освобожденного Красной армией города.

Советские войска шли к Харькову. На четвертый день наступления танкисты М. Е. Катукова ворвались в Богодухов. Катуков вспоминал: «Город занимали тыловые части, не ожидавшие столь внезапного появления советских танков, и потому на нашу долю достались богатые трофеи». Вскоре советские танкисты вышли к железной дороге Полтава – Харьков. Однако в этот момент последовал немецкий контрудар. Манштейн собрал в кулак потрепанные танковые дивизии и бросил их в бой в отчаянной попытке удержать Харьков. Передовые бригады 1-й танковой армии Катукова были окружены и вынуждены были прорываться с боем. Армии пришлось отступить и занять оборону. В какой-то момент показалось, что советское наступление завязнет, как несколько недель назад завязла немецкая операция «Цитадель». Н. Ф. Ватутин даже получил выволочку от Верховного главнокомандующего. Сталин упрекал командующего фронтом: «Стремление к наступлению всюду и к овладению возможно большей территорией без закрепления успеха и прочного обеспечения флангов ударных группировок является наступлением огульного характера. Такое наступление приводит к распылению сил и средств и дает возможность противнику наносить удары во фланг и тыл нашим далеко продвинувшимся вперед и не обеспеченным с флангов группировкам».

Одновременно замедлилось наступление Степного фронта генерал-полковника И. С. Конева. Его войска вышли на внешний обвод обороны Харькова, который был превращен немцами в крепость. Нужен был смелый обходной маневр, лобовой штурм города грозил большими потерями. Командующий 5-й гвардейской танковой армией П. А. Ротмистров вспоминал, что в какой-то момент он получил два взаимоисключающих приказа. Один направлял его на выручку армии М. Е. Катукова, другой – на помощь войскам, штурмующим Харьков. Буквально за два дня до немецкого контрудара его армию отдали в распоряжение Конева. У П. А. Ротмистрова даже возник спор с членом Военного совета П. Г. Гришиным и начальником штаба В. Н. Баскаковым относительно того, какой из приказов выполнять и что нужно делать в сложившихся обстоятельствах: «Павел Алексеевич, вы должны прийти к какому-то решению», – сказал Гришин. «Я, Петр Григорьевич, уже принял решение обороняться до выяснения обстановки». – «Но ведь за несвоевременное выполнение приказов нас могут отдать под суд и расстрелять, – взволнованно говорил Гришин. – Вот когда мы уйдем и немцы овладеют Богодуховом, тогда меня точно будут судить и расстреляют. Вы понимаете, что в этом случае будет поставлен под удар противника тыл войск всего левого крыла Воронежского фронта». Начальник штаба армии, как бы поддерживая члена Военного совета, заметил, что «сверху» виднее». Гришин и Баскаков даже отказались подписывать донесение штаба армии Г. К. Жукову. Однако в итоге принятое П. А. Ротмистровым решение оказалось правильным – его армия поставила точку в немецком контрударе. Прорыва вражеских танков в тыл передовым частям Воронежского фронта удалось избежать. После отражения немецкого контрудара в районе Богодухова 5-я гвардейская танковая армия, наконец, смогла повернуть в сторону Харькова.

После удара танковой армии П. А. Ротмистрова харьковская группировка вермахта оказалась глубоко обойдена с запада. В распоряжении немецких войск остались лишь одна железная и одна шоссейная дороги. Генерал-фельдмаршал Эрих фон Манштейн впоследствии вспоминал, что, «как и всегда, Гитлер потребовал (на этот раз прежде всего из политических соображений) при всех обстоятельствах удержать город». За настойчивые просьбы разрешить отход из Харькова фюрер сместил командующего армейской группой «Кемпф» генерала Вернера Кемпфа. Армейская группа была переименована в 8-ю армию, которую возглавил бывший начальник штаба фон Манштейна генерал Отто Воллер. Однако удержать Харьков было уже невозможно, а попытка сделать это грозила немецким войскам окружением. Рисковать повторением Сталинграда фон Манштейн не стал. 22 августа во второй половине дня советская авиаразведка вскрыла начавшийся отход из Харькова немецких частей. Отступление всегда делает войска уязвимыми, и И. С. Конев не стал медлить – начался ночной штурм города. К полудню 23 августа Харьков был освобожден. Тем же вечером Москва салютовала освободителям второго по величине города Украины.

Тяжелейшая Курская битва завершилась триумфом советского оружия, как в обороне, так и в наступлении. После поражений июля – августа 1943 г. вермахт уже не смог стабилизировать Восточный фронт. Операция «Цитадель» стала последним крупным наступлением немецких войск на советско-германском фронте, последней попыткой перехватить стратегическую инициативу. После Курска немцы только оборонялись, лишь иногда проводя контрнаступления локального значения. Оставшиеся два года войны инициативой полностью владела Красная армия. Начался неудержимый откат войск группы армий «Юг» к Днепру. Немцы уходили, оставляя за собой выжженную в прямом смысле этого слова землю. Русские и украинские деревни и села выжигались дотла. Горел хлеб на полях, угонялся скот, взрывались мосты и железнодорожные станции, население вагонами вывозилось в Германию на принудительные работы. Советские войска шли освобождать Украину.

После проигрыша немецкими войсками сражения на Курской дуге фронт почти безостановочно покатился на запад. 24 августа 1943 г. по всему советско-германскому фронту протяженностью в 1400 километров, от Смоленска до Азовского моря, советские дивизии пришли в движение. В наступлении были задействованы войска нескольких фронтов: Центрального, Воронежского, Степного, Юго-Западного и Южного, в октябре 1943 г. переименованные в 1-й Белорусский, а также 1, 2, 3 и 4-й Украинские фронты. Всего 2 миллиона 650 тысяч человек, 51 тысяча орудий, 2400 танков и 2850 самолетов.

Германское Верховное командование нуждалось в прочном оборонительном рубеже, на котором вермахт мог остановить Красную армию. В качестве такой позиции был выбран Днепр – одна из крупнейших рек в европейской части СССР. 15 сентября 1943 г. Гитлер приказал группе армий «Юг» отступать до оборонительных укреплений на Днепре. Советские войска начали преследование неприятеля. Артиллерист В. А. Ульянов вспоминал: «Марш к Днепру был очень тяжелым. Он начинался вечером, как только немного смеркалось, и продолжался до рассвета, а то и до середины дня. За ночь мы в своих ботинках с обмотками проходили по 40 километров. Мы шли по дороге, разбитой нашими ногами и конными повозками в мельчайшую пыль, оседавшую на одежде, мешавшую дышать. Через несколько дней пошли дожди, превратившие эту пыль в непролазную грязь, каждый шаг по которой давался с огромным трудом».

К концу сентября Красная армия на широком фронте вышла к Днепру. Правый берег реки был крутым и обрывистым, затруднявшим его захват и скрывавшим от наблюдения систему обороны немцев. Днепр стоял на пути советских войск к плодородным полям Украины. В период оккупации из Украины в Третий рейх эшелонами отправлялись скот и продовольствие, зерно, транспортные средства и станки, вывозился даже плодородный чернозем. На Германию шли и вагоны с украинской молодежью, которой предстояло стать остарбайтерами. Условия их существования были сформулированы одним из разработчиков программы принудительной интеграции рабочей силы с оккупированных территорий в немецкую экономику обергруппенфюрером СС Фрицем Заукелем: «Кормить, размещать и обращаться так, чтобы использовать максимально эффективно при минимальных затратах на содержание». Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер выразился проще: «Погибнут или нет от изнурения при рытье противотанкового рва 10 000 русских женщин, интересует меня лишь в том отношении, готов ли для Германии противотанковый ров».

Украина с развитой металлургией была кладезем полезных ископаемых, бесценных для военной промышленности. В Кривом Роге добывали железную руду, на Донбассе – уголь, в Запорожье выплавляли чугун и сталь, в Никополе – марганец, без которого невозможно литье брони. Более того, немцами был восстановлен и давал энергию заводам на левобережье Днепрогэс. Днепр, ширина которого на некоторых участках достигала 4 километров, должен был стать подобием гигантского рва перед неприступной крепостью нового времени. Ускоренными темпами после приказа Гитлера от 11 августа возводились грандиозные по протяженности стратегические оборонительные укрепления, названные «Восточный вал», которые проходили по Керченскому полуострову, реке Молочной, Днепру в его среднем течении, реке Сож до Гомеля, восточнее Орши, Витебска, Невеля, Пскова и севернее Чудского озера по реке Нарве. До этого фюрер запрещал вести какие-либо работы по строительству укреплений, поскольку считал, что сам факт наличия сильной оборонительной линии в тылу заставит его генералов искать любые возможности для отступления на нее.

Чтобы хоть как-то замедлить продвижение советских танковых клиньев к Днепру, командующий группой армий «Юг» Эрих фон Манштейн приказал оставлять за собой «выжженную землю». Немцы угоняли скот, уводили все транспортные средства, вывозили по железной дороге зерно, сельскохозяйственную технику, станки и людей. То, что нельзя было вывезти, уничтожалось: взрывалось, сжигалось, разорялось. Позднее фон Манштейн ответит за это перед британским судом, но осенью 1943 г. разрушенные железные дороги заставляли советские войска за сотни километров гонять грузовики, подвозившие топливо и боеприпасы. На реках Псел, Сула, Удай, Сырая и Гнилая Оржица отступающие немцы не оставили ни одного моста. Из-за этого отставали обозы, тяжелая артиллерия, понтонные парки Красной армии.

Одним из первых достигли Днепра севернее Киева в районе города Лютеж танкисты 5-го гвардейского Сталинградского корпуса генерал-лейтенанта А. Г. Кравченко. Танкистов не смогла задержать даже широкая река Десна. Не дожидаясь наведения переправы, они законопатили свои бронемашины и форсировали водную преграду вброд. Механики-водители вели танки вслепую, вода доходила до середины башен, но переправа заняла всего несколько часов. К сожалению, глубокий и широкий Днепр так форсировать было невозможно. Подошедшая пехота 38-й армии на подручных средствах переправилась и закрепилась на правом берегу реки. Южнее Киева в районе Великий Букрин форсировали Днепр части 40-й и 3-й гвардейской танковой армий. Ширина Днепра под городом Великий Букрин составляла около 600 метров. Для временного моста, способного выдержать танки, нужно было забить почти тысячу свай. Его постройка под огнем артиллерии и ударами авиации врага длилась целых десять дней. Однако, пока возводились мосты для танков и подтягивалась артиллерия, немцы успели выстроить прочную оборону. Для того чтобы освободить столицу Украины, командующий Воронежским фронтом Н. Ф. Ватутин задумал широкий охват Киева с севера и юга наступлением с Лютежского и Букринского плацдармов. На Букринском плацдарме главной ударной силой должна была стать 3-я гвардейская танковая армия генерал-лейтенанта П. А. Рыбалко, на Лютежском – 5-й гвардейский танковый корпус А. Г. Кравченко.

Для помощи в захвате плацдарма в районе Великого Букрина в начале сентября 1943 г. из состава воздушно-десантных войск были выделены 1, 3 и 5-я гвардейские воздушно-десантные бригады. План десантной операции был скрыт от рядовых десантников в целях секретности, но они и так знали, что любая выброска в тыл врага будет стоить жизни многим из них и что смерть не так страшна, как то, что им придется пережить во время боев в окружении. Впрочем, психологическая подготовка десантников была такой, что они были готовы встретить смерть, лишь бы при этом убить как можно больше врагов. Кинорежиссер Г. Н. Чухрай, автор одного из самых пронзительных фильмов о Великой Отечественной – «Баллада о солдате», – прошедший всю войну в частях «крылатой пехоты», вспоминал: «На мне была ручная граната, которую мы носили на ремне под сердцем. От нас никто этого не требовал. Это придумали сами десантники, чтобы в критическую минуту подорвать себя и прихватить с собой несколько противников». Согласно плану операции после приземления в тылу врага они должны были захватить плацдарм протяженностью 30 и глубиной 15–20 километров и удерживать его в течение двух-трех суток до подхода основных сил. Перед операцией десантные бригады сосредоточили на аэродромах в районах Лебедина, Смородино и Богодухова, расположенных в 200 километрах от зоны выброски. Немецкой разведке удалось узнать о готовящейся десантной операции. Когда десантники прибыли на Лебединский аэродром, внезапно раздался сигнал «Воздушная тревога». В небе появился вражеский бомбардировщик, но вместо бомб он сбросил листовки: «Ждем вас! Прилетайте! Мы обещаем вам теплый прием!» Чухрай вспоминал: «Нас эти листовки не смутили. Если бы они и вправду могли устроить нам «теплый прием», рассуждали мы, они бы не стали предупреждать нас».

Днепровская воздушно-десантная операция началась 24 сентября 1943 г. Командиры бригад получили полный план операции только за день до ее начала. Командиры батальонов и рот узнали о своих целях и задачах лишь за полтора часа до посадки десантников в самолеты, а командиры взводов зачастую были вынуждены ставить задачу личному составу уже в полете. Когда десантники грузились в самолеты, из-за спешки творилась страшная неразбериха. Несмотря на значительное количество радиостанций, они были распределены таким образом, что в некоторых самолетах их было по пять-шесть, а в некоторых ни одной. Командир 3-й воздушно-десантной бригады, вылетая на одном самолете со своим начальником штаба, не взял с собой ни одной рации дальнего действия. Радиорасчеты, состоявшие из двух человек, нередко оказывались разделенными по разным самолетам. Опытные десантники понимали, что в этих обстоятельствах слаженное взаимодействие на земле будет затруднено. Однако это было только началом их бед. Большинство летчиков, которые должны были доставить десант, были совершенно не знакомы с районом выброски. Маршал авиации Н. С. Скрипко, в ту пору заместитель командующего авиацией дальнего действия, вспоминал свой разговор с Г. К. Жуковым в период подготовки к операции: «Георгий Константинович приказал при подготовке воздушно-десантной операции соблюдать максимальную скрытность. «Это вам не академия, – сказал он. – Никаких планов не составлять. Разрешаю пролететь через район десантирования только штурманам полков, дав им задание по бомбардировке какого-либо объекта в глубине». К 24 сентября погода ухудшилась, и самолеты не провели запланированную бомбардировку, которая должна была предшествовать выброске десанта.

Самолеты с десантом встретил неожиданно плотный огонь зенитной артиллерии. Под огнем противника многие пилоты начали сброс десанта не там, где это было запланировано. Однако, что гораздо хуже, вместо заранее оговоренной высоты около 500 метров летчики, спасаясь от немецких зениток, выбросили десант с высоты от одной до двух тысяч метров. Очень многие из десантников погибали прямо в воздухе. Впрочем, и те, кому повезло долететь до земли, из-за большой высоты десантирования приземлялись далеко друг от друга. Десантник П. Н. Неживенко вспоминал: «Вся бригада должна быть сдесантирована в радиусе 7—10 километров, а летчики ее разбросали на 100 километров, от Ржищева до Черкасс». Свыше 100 десантников из 5-й воздушно-десантной бригады были вообще десантированы на позиции Красной армии. Но что самое страшное, фронтовая разведка ничего не знала о том, что за сутки до операции в район десантирования начали прибывать крупные резервы войск вермахта: там сосредоточивались две пехотные, одна моторизованная и одна танковая немецкие дивизии.

В ночь на 25 сентября 1943 г. в район Букринского плацдарма было сброшено почти 3 тысячи десантников. Из-за неправильного распределения средств связи и радистов по самолетам никакой связи с выброшенным десантом не было, и дальнейшее десантирование было прекращено. Десантники остались предоставленными самим себе, окруженные немцами и полицаями. Противник искал советских парашютистов с помощью собак и даже с помощью самолетов.

К утру 25 сентября стало очевидно, что Днепровская воздушно-десантная операция потерпела полный крах и десант не сможет достигнуть своей основной цели: захватить рубеж западнее и северо-западнее Великого Букрина, не допустив подхода противника к занятым советскими войсками плацдармам и букринской излучине Днепра. Тем не менее уцелевшим десантникам удалось сделать очень многое. Они с боями уходили от гитлеровцев и постепенно соединялись в крупные отряды, начинали взаимодействовать с партизанами. К партизанам удалось уйти примерно 1200 участникам десанта. Остальные либо погибли, либо попали в плен. Однако, несмотря на большие потери, десантники отвлекли на себя внимание значительного количества немецких механизированных соединений, что облегчило остальным войскам форсирование Днепра. По архивным данным, за время боев в тылу врага десантники совместно с партизанами истребили свыше 3 тысяч гитлеровцев, в 19 местах подорвали железнодорожное полотно, пустили под откос 15 эшелонов, уничтожили 52 танка, 6 самоходно-артиллерийских установок, 18 тягачей, 227 различных машин и много другой техники.

Весь октябрь войска Н. Ф. Ватутина пытались прорываться с Букринского и Лютежского плацдармов, но безуспешно. Против одного танкового корпуса А. Г. Кравченко действовали две немецкие танковые дивизии, пусть и изрядно потрепанные в предыдущих сражениях. Ситуация пришла в состояние неустойчивого равновесия. Немцы не могли ликвидировать советские плацдармы, а Красная армия – прорваться с них вперед на запад. Восточный вал дал трещину, но пока еще оставался серьезным препятствием на пути красноармейцев на запад. Воронежский и Степной фронты в октябре 1943 г. стали 1-м и 2-м Украинскими фронтами. Близилась зима, а линия фронта словно замерла на берегу Днепра. Для того чтобы переломить ситуацию, требовались решительные действия. Ватутин изменил план наступления с целью нанести мощнейший удар с одного плацдарма, задействовав в этой операции все имеющиеся у него танковые соединения. Около 40 тысяч бойцов 3-й танковой армии, посаженные в танки, самоходки, бронетранспортеры и грузовики, были скрытно по ночам переброшены с Букринского на Лютежский плацдарм. Теперь танкисты А. Г. Кравченко и П. С. Рыбалко должны были наступать плечом к плечу. Лучшие танковые соединения фронта были собраны в один кулак.

Утром 5 ноября мощный удар артиллерии и танков расколол немецкую оборону. Передовые части 3-й танковой армии перерезали шоссе Киев – Житомир, лишив оборонявшихся в Киеве немцев хорошего шоссе для быстрого отхода. В тот же день корпус Кравченко подошел к Киеву с севера. В ночь на 6 ноября на улицах столицы Украины было светло, как днем, от орудийных и минометных залпов, осветительных ракет и летевших отовсюду трассирующих пуль. Огнем и гусеницами танкисты Кравченко проложили себе дорогу в центр города. Немцы начали поспешный отход из Киева. Утром 6 ноября город был полностью очищен от оккупантов. Очередная годовщина Октябрьской революции и дата освобождения украинской столицы совпали по чистой случайности. Весь октябрь войскам Ватутина ставили задачу выйти к Киеву, и будь у немцев меньше сил, он был бы освобожден задолго до 7 ноября. В послевоенные годы появилась легенда о «юбилейном наступлении», согласно которой Красная армия любой ценой должна была освободить Киев к главному празднику Страны Советов – дню Октябрьской революции 1917 г. Однако в действительности Ватутин не раздумывая направил танковую армию дальше на запад, а не развернул ее на Киев, чтобы гарантированно успеть освободить город к 7 ноября.

После освобождения столицы Украины 5-й танковый корпус Кравченко к почетному наименованию «Сталинградский» прибавил еще одно – «Киевский». Зимой 1943/44 г. южный сектор советско-германского фронта стал ареной маневренного сражения колоссальных масштабов. Почти все советские танковые армии – элита механизированных войск Красной армии – были сосредоточены на Украине. Здесь же действовала большая часть танковых дивизий вермахта. Открытые пространства Правобережной Украины как нельзя лучше подходили для грандиозных танковых сражений. В январе 1944 г. на Украине была создана 6-я танковая армия, ставшая последней сформированной в Советском Союзе в годы Великой Отечественной войны. Всего до этого было сформировано пять танковых армий, две из которых уже успели стать гвардейскими. 1944-й обещал стать годом танковых армий – именно они были главной ударной силой советских войск. Возглавить 6-ю танковую армию счел бы за честь любой советский танковый командир, но столь высокое доверие Ставки Верховного главнокомандования было оказано освободителю Киева А. Г. Кравченко. За несколько дней до этого генерал-лейтенант стал Героем Советского Союза.

Боевое крещение новой танковой армии состоялось через несколько дней после окончания ее формирования. В результате боев ноября 1943-го – января 1944 г. 1-й и 2-й Украинские фронты прорвались с плацдармов на Днепре далеко вперед – к Житомиру и Кировограду. В руках немецких войск остался выступ в районе Канева, который опирался на Днепр и, по мысли Гитлера, мог стать плацдармом для контрнаступления во фланг и тыл советским войскам под Киевом и Кременчугом. Фюрер еще лелеял надежду повернуть вспять сражение за Украину и восстановить линию Восточного вала. Однако этот выдвинутый далеко на восток выступ словно бы сам просил советское командование срезать его и окружить стоявшие на Днепре немецкие дивизии. Сражение, получившее название Корсунь-Шевченковской операции, началось 24 января. Первым в наступление перешел 2-й Украинский фронт, а два дня спустя к нему присоединился 1-й Украинский фронт. На острие удара наступали танковые армии двух фронтов. 6-я армия Кравченко тогда насчитывала 245 танков и самоходно-артиллерийских установок. Уже на пятый день операции в районе Звенигородки она соединилась с 5-й гвардейской танковой армией П. А. Ротмистрова. Кольцо окружения вокруг войск вермахта замкнулось. В окружение попало почти 60 тысяч человек из состава двух армейских корпусов. В немецких сводках окруженцы получили условное название «Группа Штеммермана» по имени командира одного из двух злополучных корпусов. После окружения врага две советские танковые армии немедленно развернулись фронтом на юг. Теперь их задачей стало отражение попыток немцев извне пробить коридор к окруженным.

Устойчивость немецкой обороны в сражениях на Восточном фронте в немалой степени держалась на вере командиров в то, что их выручат в случае окружения. Поэтому немецкие дивизии и армии часто не отступали, даже оказываясь под угрозой охвата или обхода. Доверие это было серьезно подорвано под Сталинградом, поэтому германское Верховное командование решило любой ценой не допустить повторения под Корсунь-Шевченковским разгрома на Волге. Сам Гитлер пообещал окруженцам: «Можете положиться на меня, как на каменную стену. Вы будете освобождены из «котла», а пока держитесь до последнего патрона». Командующий немецкой 1-й танковой армией генерал-лейтенант Ганс Хубе был краток и радировал в «котел» всего одну фразу: «Я вас выручу. Хубе». Помимо ободряющих радиограмм, войска в «котле» стали получать топливо и боеприпасы по воздуху. Снабжать 60-тысячную группировку было намного проще, чем 300 тысяч человек 6-й армии Фридриха Паулюса в Сталинградском «котле».

Особое значение боям под Корсунь-Шевченковским придавалось не только в Берлине, но и в Москве. Показательно, что о достигнутом на Украине успехе было объявлено не сразу. Только через пять дней после соединения танкистов А. Г. Кравченко и П. А. Ротмистрова в сводке Совинформбюро прозвучали слова: «Несколько дней назад войска 2-го и 1-го Украинского фронтов <…> замкнули кольцо окружения группировки противника, действующей севернее этой линии, в составе девяти пехотных и одной танковой дивизий». Сталин явно опасался того, что добыча может ускользнуть уже в первые дни боев. После объявления на всю страну и на весь мир о достигнутом успехе отступать было уже нельзя. Прорыв врага из окружения стал бы ударом по репутации Красной армии, что было совершенно недопустимо перед запланированной на лето 1944 г. высадкой союзных войск в Европе. Для деблокирующего удара немцами были собраны крупные танковые силы. Количественно и качественно они превосходили группировку, которая в конце 1942 г. пыталась пробиться к окруженной в Сталинграде 6-й армии Фридриха Паулюса.

По иронии судьбы, немецкое наступление на выручку окруженным под Корсунь-Шевченковским началось на следующий день после сообщения Совинформбюро об успехе Красной армии на Украине. В нем участвовали два немецких танковых корпуса, которыми командовали генералы Герман Брейт и Николаус фон Форман. Ударам на внешнем фронте окружения подверглись и 5-я и 6-я гвардейская танковые армии. Танкистов А. Г. Кравченко атаковали сразу четыре немецких танковых дивизии корпуса Брейта, усиленные тяжелым танковым полком «Беке» (Schwere Panzerregiment «Bake»), вооруженным 80 «тиграми» и «пантерами». В феврале 1944 г. основным танком Красной армии продолжал оставаться Т-34 с 76-мм пушкой, серьезно уступавший «тиграм» и «пантерам» в бронировании и вооружении. Позднее на А. Г. Кравченко от Г. К. Жукова посыпались упреки в потере управления армией. Однако сохранить позиции под ударом массы тяжелых танков корпуса Брейта было нереально. 5-я гвардейская танковая армия начала постепенно отступать. Атакующие немецкие войска добились вклинения в спешно построенную советскую оборону, захватили деревню Лысянка, но до соединения с окруженными было еще далеко. На помощь 6-й танковой армии пришла 2-я танковая армия генерал-лейтенанта С. И. Богданова. Бои шли в исключительно трудных условиях. Маневр обеих сторон сдерживала оттепель. Если зимы 1941/42 и 1942/43 гг. были суровыми, то зима 1943/44 г. была на удивление мягкой и теплой. Дороги раскисли, и только танки с большим трудом могли передвигаться в месиве грязи. Под Корсунь-Шевченковским в тот момент билось сердце советско-германского фронта. Именно здесь, под деревней Лисянкой, состоялся дебют нового тяжелого танка ИС – «Иосиф Сталин». Это был советский ответ немецким «тиграм». Прибывший на фронт прямо с завода полк ИСов был оснащен машинами ранней модели, вооруженными 85-миллиметровой пушкой. Вскоре ИСы получат мощное 122-миллиметровое орудие, которое сделает их самым опасным противником немецких «панцеров». Первый бой тяжелого танкового полка «Беке», состоявшего из 503-го тяжелого танкового батальона «тигров» и батальона «пантер» модели D, с советскими ИСами под Лисянкой закончился вничью. Выбить немцев из Лисянки советские танкисты не смогли, но и продвинуться хотя бы на шаг вперед тяжелому танковому полку подполковника Франца Беке также не удалось.

После нескольких дней боев чаша весов битвы, казалось, устойчиво склоняется в пользу Красной армии. Корсунь-Шевченковский плацдарм все чаще стали называть «Сталинградом на Днепре». На «котел» помимо бомб сыпались листовки с предложениями сдаться в плен. К окруженным даже был отправлен парламентер с предложением сдаться ввиду безнадежности положения. Немцы ответили отказом. Через громкоговоритель к солдатам вермахта обращался взятый в плен под Сталинградом генерал артиллерии Вальтер фон Зейдлиц-Курцбах. Однако неприятности последовали с неожиданной стороны – окруженные немецкие дивизии начали сами пробиваться из «котла». Отчаянным рывком им удалось пройти несколько километров и захватить деревню Шандеровка. Теперь до соединения с танками Брейта окруженцам оставалось не более 5 километров. Сталин раздраженно телеграфировал маршалу Г. К. Жукову: «Прорыв корсуньской группировки противника <…> в направлении Шандеровка произошел потому, что слабая по своему составу 27-я армия не была своевременно усилена». Урок Верховного главнокомандующего был учтен, и на внутренний фронт окружения была нацелена 5-я гвардейская танковая армия П. А. Ротмистрова.

Грянувшие в середине февраля морозы сковали землю. «Тигры» и «пантеры» корпуса Германа Брейта форсировали Гнилой Тикич и двинулись от деревни Лисянка к Шандеровке, где развернулись упорные танковые бои. Танковые армии А. Г. Кравченко и С. И. Богданова оборонялись, контратаковали и снова оборонялись. На острие немецкого удара оставалось все меньше «тигров» и «пантер». Ударный танковый кулак Брейта испытывал постоянную нехватку горючего. Несмотря на то что его дивизии не были окружены, топливо и боеприпасы для них приходилось доставлять по воздуху. 200-литровые бочки с бензином для тяжелых «панцеров» сбрасывали транспортные самолеты с бреющего полета. Часть из них разбивалась, однако другая доходила до танков. Командующий группой армий «Юг» Эрих фон Манштейн хорошо помнил опыт Сталинграда. Тогда Паулюс отказался пробиваться навстречу застрявшим на Мышковке танкам. Повторять ошибку фон Манштейн не стал. Группа Штеммермана получила от него приказ «своими силами решительно прорываться на рубеж Журженицы – высота 239 и там соединиться с III танковым корпусом». Решимости идущим на прорыв придало неверное понимание приказа фон Манштейна. Командиры окруженных дивизий сочли, что высота 239 удерживается корпусом Брейта и им нужно дойти только до нее. Вечером 16 февраля немцы начали уничтожение неисправной и оставшейся без горючего техники. Начавшийся с наступлением темноты прорыв из деревни Шандеровка стал для них настоящим адом.

Советские войска заметили скопление вражеских машин в селе, и экипаж биплана По-2 в составе капитана В. А. Заевского и младшего лейтенанта В. П. Лакатоша получил приказ: «Зажечь село, чтобы дать ориентиры артиллерии». Штурман 392-го авиационного полка В. Лакатош вспоминал: «Погода была нелетная – пурга, видимости никакой, только под собой. Высота облаков 80—100 метров. Приходит посыльный, говорит: «Вас вызывают на аэродром». Вышел, нашел командный пункт, и то только потому, что все время стреляли ракетами, чтобы никто не заблудился, такая была пурга. Пришел мой летчик Виктор Заевский: «Володя, есть задание слетать на окруженную группировку, как ты на это смотришь?» – «Ну, раз нужно, давай, полетели». Мы взяли две кассеты с ампулами с горючей смесью, бомбы и САБы (светящиеся авиационные бомбы. – Прим. авт.). Все шесть держателей были задействованы. Стоял мороз, так что грунт был твердый. Полетели. Шли на высоте 80—100 метров. Машину вели попеременно, примерно по десять минут. За то время становишься мокрый от пота как мышь – ее же бросает ветром как щепку. Когда подошли к Шендеровке, я сбросил светящуюся бомбу, увидел скопление машин и танков посередине деревни. На них же сбросил бомбы и кассеты с КС (химическими авиабомбами. – Прим. авт.). Занялись пожары». За этот вылет летчики были представлены к званию Героя Советского Союза. Известный бельгийский нацист Леон Дегрель, в то время командир окруженной 5-й добровольческой штурмовой бригады СС «Валлония» (5. SS-Freiwilligen Sturmbrigade «Wallonien»), вспоминал: «С 22 часов советские батареи накрыли своим огнем центр деревни. Дома горели и, словно днем, освещали отходившие войска. С этого момента работа советских корректировщиков была облегчена. Их снаряды точно ложились в огромную колонну. По всей длине узкой дороги горели машины. Каждую секунду нам приходилось падать в снег, чтобы спастись от снарядов. Между десятками выгоревших повозок в снегу в ужасных конвульсиях дергались раненые лошади». Вскоре от горящей Шандеровки нестройные колонны немецких пехотинцев ушли во тьму, их скрыла метель.

Войскам генерала Вильгельма Штеммермана повезло – наступивший день был облачным и ветреным, авиация действовать не могла. В противном случае бредущие на открытом пространстве колонны были бы быстро разгромлены советскими штурмовиками. Однако у высоты 239 везение солдат вермахта закончилось – она оказалась занята советскими частями и превращена в неприступный опорный пункт. Немцы были вынуждены обойти ее, и почти 20 тысяч человек оказались на берегу Гнилого Тикича. Для соединения с основными силами нужно было всего лишь переправиться через реку. Обычно жарким летом эта речка была не больше ручья, но в феврале 1944 г. после трехнедельной оттепели Гнилой Тикич разлился до ширины в 20–30 метров. Речка превратилась в быструю реку глубиной выше человеческого роста. Для потерявших инженерную технику окруженных немецких частей это было серьезное препятствие, поскольку на всей реке не было ни мостика, ни рыбацкой лодки. Берега Гнилого Тикича стали могилой для многих сотен солдат противника. Вскоре с севера к реке подошли советские танки, выстрелы которых стали пробивать бреши в рядах столпившихся на ее берегах немцев. Отход превратился в беспорядочное бегство. Солдаты вермахта бросались в ледяную воду, пытаясь преодолеть реку вплавь, многие тонули. Из «котла» удалось вырваться примерно половине солдат и офицеров из состава окруженных немецких частей. Вся техника и тяжелое оружие были брошены. Немцы выходили из Корсунь-Шевченковского «котла» в лучшем случае с винтовками и пулеметами. В ночь на 18 февраля во время прорыва был убит командир окруженной группировки генерал Штеммерман. Советскими войсками было взято в плен около 18 тысяч человек.

После сражения обе стороны праздновали победу. Советское командование награждало отличившихся в разгроме двух немецких корпусов, а американские бомбардировщики разбрасывали над Германией листовки со схемой «Сталинграда на Днепре». Фюрер, в свою очередь, принимал в Берлине «спасителей» окруженной под Черкассами группировки. Генерал Герман Брейт получил Мечи к Рыцарскому кресту. Однако это были лишь пропагандистские акции немцев. Уже в ближайшей перспективе сражение под Корсунь-Шевченковским стало прологом дальнейших советских успехов на Украине. Танковые дивизии противника надорвались на деблокирующем ударе, и им пришлось оставить массу техники в коридоре к деревне Лисянка. Ударный потенциал вермахта сильно снизился – эффективно наносить контрудары немецкие войска уже не могли.

В то время как гремело сражение под Корсунь-Шевченковским, 1-й Украинский фронт с боями продвигался на запад, освободив Ровно и Луцк. В этом наступлении не участвовали танковые армии. Напротив, в нем активно использовалась архаичная кавалерия. В результате успешного продвижения Красной армии образовался «балкон», нависающий над позициями главных сил немецкой группы армий «Юг». На отбитый пехотой и кавалерией выступ советским командованием были скрытно выдвинуты 3-я и 4-я гвардейская танковые армии. Ударом на юг они должны были выйти в тыл немецкой 1-й танковой армии Ганса Хубе.

Наступление началось через две недели после окончания битвы под Корсунь-Шевченковским. Немцы не ожидали удара из выступа в районе Ровно и Луцка. Оборона была прорвана, и две советские танковые армии вырвались на оперативный простор. Вскоре за ними последовала еще одна – 1-я танковая армия М. Е. Катукова. Немецкая 1-я танковая армия была глубоко охвачена с флангов, ее прижимали к Днестру, на который уже вышли советские танки армии А. Г. Кравченко. К 25 марта кольцо окружения было полностью замкнуто под Каменец-Подольским. В окружение попало почти 200 тысяч человек. Гитлер приказал отправить в этот район эсэсовский танковый корпус из Франции. Учитывая, что вскоре должна была начаться высадка союзников в Нормандии, это было более чем рискованное решение.

Ввод в бой свежего корпуса с 300 танками и прорыв армии Хубе на запад, навстречу танкам СС, стали неожиданностью для советского командования, которое было уверено, что немецкие войска постараются прорваться на юг. Немцам удалось вырваться из «котла», и полного разгрома 1-й танковой армии не состоялось. Однако при прорыве они были вынуждены бросить тяжелую технику, в том числе танки «тигр» и «пантера». Так, зимой 1944 г. немецкие танковые войска, имевшие техническое превосходство, были побеждены советским командованием благодаря умелому маневру и отличному управлению подразделениями Красной армии.

После успехов зимнего и весеннего наступления советских войск немцы уверенно считали Украину направлением главного удара в летней кампании 1944 г. Группа армий «Северная Украина» была усилена танками и авиацией. Однако в июне удар Красной армии последовал там, где его не ждали, – в Белоруссии. Началась операция «Багратион». Советско-германский фронт рухнул. На помощь группе армий «Центр» одна за другой были отправлены практически все немецкие танковые дивизии. Фронт на Украине ослаб, но, несмотря на изъятие из группы армий «Северная Украина» танковых соединений, немецкие командиры еще были уверены в своих силах. Генерал-майор Фридрих Вильгельм фон Меллентин вспоминал: «Мы были совершенно уверены, что две наши танковые дивизии в случае атаки русских сумеют восстановить положение». Эти две танковые дивизии были выведены в тыл и подчинены 3-му корпусу Брейта, который должен был парировать советские прорывы контрударами из глубины немецкой обороны.

Наступление 1-го Украинского фронта на Львов началось 14 июля. Советские войска быстро прорвали фронт, и в прорыв были введены танковые армии. Согласно немецкому плану обороны, корпус Брейта, стоявший в резерве, должен был контратаковать движущиеся в колоннах русские танки. Однако летом 1944 г. в воздухе господствовала советская авиация. Летчики штурмовых и бомбардировочных соединений были направлены на ликвидацию неожиданно возникшей угрозы. Генерал-майор фон Меллентин писал: «Но командир дивизии, к несчастью, решил уклониться от полученных указаний и для выигрыша времени начал движение по шоссе Золочев – Езерна, хотя генерал Бальк самым строжайшим образом запретил всякое передвижение войск по этой дороге. Результат нарушения приказа не замедлил сказаться. На марше 8-я танковая дивизия, двигавшаяся длинными колоннами, была атакована русской авиацией и понесла огромные потери. Много танков и грузовиков сгорело; все надежды на контратаку рухнули». Контрудар вермахта был фактически сорван. Советские танковые армии устремились в глубину немецкой обороны. Наступление 1-го Украинского фронта привело к окружению под Бродами немецкого 13-го армейского корпуса, который был прижат к труднопроходимому лесисто-болотистому району и отрезан от линий снабжения. В составе окруженного корпуса действовала 14-я добровольческая гренадерская дивизия СС «Галиция» (по-украински – «Галичина»).

Все попытки окруженных под Бродами немецких частей вырваться из «котла» были безуспешными. На них обрушился град ударов с воздуха. К 22 июля сопротивление немцев было сломлено, остатки окруженного корпуса были уничтожены или взяты в плен. Была разгромлена и дивизия «Галиция», которая не оказала никакого влияния на обстановку на фронте. Галицийские добровольцы стали безликим «пушечным мясом» – легкой и податливой целью для советской артиллерии и штурмовиков. Советские танковые армии мимо Бродовского «котла» устремились к Львову. Немцы успели выдвинуть резервы и организовать оборону. Первые атаки на город с востока были неудачными. 3-я танковая армия П. А. Рыбалко начала обход города с севера, 4-я танковая – с юга. Известие о том, что советские танки появились к западу от Львова, привело к панике в стане врага. Уверенность немецких солдат и командиров в том, что в случае окружения кто-то обязательно придет им на помощь, с каждым днем таяла. Уже на седьмой день боев вокруг Львова немцы оставили главный город Западной Украины.

Довоенную границу Советского Союза на Украине части Красной армии пересекли едва ли не в маршевых колоннах, почти не вступая в боевое соприкосновение с немецкими войсками. Советские танковые армии устремились к Висле. В конце июля 1944 г. в Польше был захвачен Сандомирский плацдарм, которому суждено было стать стартовой позицией для броска в сердце Германии – на Одер в январе 45-го.

Примыкавший к Черному морю южный фланг советско-германского фронта мог бы стать второстепенным «медвежьим углом», каким было Заполярье, если бы не экономическое значение этого направления. Румынская нефть питала промышленность и военную машину Третьего рейха. Потеря этой нефти была бы для Гитлера невосполнимой утратой. Не случайно фюрер всегда очень нервно реагировал на любые угрозы румынским нефтепромыслам. После зимних сражений за Украину советско-германский фронт стабилизировался в Бессарабии на Днестре и в Румынии под городом Яссы. На одном из совещаний румынский главнокомандующий Йон Антонеску предложил Гитлеру отойти на линию Галац, Фокшаны, гребень Карпат. Фронт по Карпатам и низовьям Дуная обладал большей устойчивостью, чем позиции на Днестре. Горы и одна из великих рек Европы были мощными естественными препятствиями. Их разделяло узкое 80-километровое «окно» танкодоступной местности в долине реки Серет, которое получило наименование Фокшанские «ворота». Здесь по приказу Антонеску с 1942 г. строилось полторы тысячи бетонных ДОТов. Ценой сдачи территории Румыния могла быть превращена в неприступную крепость. Тем не менее Гитлер отклонил разумное предложение своего союзника об отходе. Впрочем, фюрер дал понять, что допускает такой маневр в случае необходимости.

В конце лета 1944 г. фронт румынских и немецких войск изгибался дугой по Днестру. Оборону здесь держала воссозданная после поражения под Сталинградом 6-я армия. Шестой порядковый номер был определенно несчастливым для немцев, но они упорно назначали его вновь создаваемым армиям. С одной стороны, немецкие военачальники, вероятно, не желали примириться со сталинградской катастрофой, а с другой – пытались реанимировать дух успехов времен «блицкригов». Тогда 6-я армия шагала по полям Франции, захватила Киев и Харьков. Теперь она защищала нефтепромыслы Румынии. По иронии судьбы, на ее флангах, как и под Сталинградом, стояли все те же 3-я и 4-я румынские армии. Это и решило исход сражения. Советским командованием была задумана классическая операция на окружение – 2-й Украинский фронт Р. Я. Малиновского и 3-й Украинский фронт Ф. В. Толбухина должны были ударить по сходящимся направлениям, разгромить и окружить немецкие войска на Днестре. 6-я танковая армия А. Г. Кравченко была подчинена 2-му Украинскому фронту. С весны 44-го она не участвовала в боях, была пополнена и теперь насчитывала более 400 танков и самоходно-артиллерийских установок. Эта единственная танковая армия в южном секторе советско-германского фронта должна была обеспечить прорыв Красной армии к румынской нефти и дальше в Венгрию и Австрию. Другие советские танковые армии были уже нацелены на «логово фашистского зверя» – Германию.

Одной из главных задач стало обеспечение скрытности подготовки операции. Если бы немцы раскрыли замысел советского командования, то они могли бы отойти к Фокшанским «воротам» и превратить сражение в позиционную бойню. Благодаря накопленному Красной армией опыту маскировка грядущего наступления была настолько искусной, что немецкие разведчики интерпретировали движение транспорта как переброску войск в Белоруссию или на Украину. Немцы ожидали на Днестре лишь атаки местного значения. В середине августа командующий 6-й армией генерал Максимилиан Фреттер-Пико докладывал в Берлин: «Ничего особенного, повсюду тишина». За день до начала советского наступления он написал: «Возможно, что-то заварится на нашем правом фланге».

Наступательная операция, которая позднее получила наименование Ясско-Кишиневской, началась 20 августа 1944 г. Немецкий бригадный генерал Вильгельм Виллемер вспоминал: «Дивизионный командный пункт на высоте западнее Карнатени находился под огнем русской тяжелой артиллерии. Картина, открывавшаяся оттуда, была ужасной. Вся долина Днестра <…> была окутана сплошным облаком дыма. Солнце, светившее с ясного голубого летнего неба, казалось, погасло». Сопротивление румынских частей, если таковое и возникало, было быстро подавлено. Однако поначалу советское наступление было недооценено. Немцы все еще считали его атакой местного значения. В одной из пехотных дивизий 6-й армии на второй день битвы даже состоялся запланированный спортивный праздник. Хотя «спортсмены» и слышали отдаленную канонаду, но еще не знали реальных масштабов надвигающейся катастрофы. Только на третий день боев 6-я армия получила приказ на отход. Отступление, начавшееся организованно, быстро превратилось в беспорядочное бегство. Картина была типичной для сражений заключительного периода Великой Отечественной войны. Колонны немецкой пехоты спешно отступали, а с воздуха их постоянно утюжили штурмовики Ил-2.

Дорогу на запад войскам 6-й армии преграждала река Прут. Немцы изо всех сил стремились пробиться к переправам на этой реке. Однако для пехотных частей бег наперегонки с советскими танками был заранее обречен на провал. К узлу дорог Хуши на Пруте отходящие с востока немецкие подразделения вышли одновременно с танками 6-й гвардейской танковой армии А. Г. Кравченко. «Тридцатьчетверки» на полном ходу врезались в обозные колонны, гусеницами вминали в пыльную румынскую землю орудия, повозки, машины. Вслед за танками на Прут подошли пехотные части и заняли оборону фронтом на восток. Немцы лихорадочно искали новые пути отхода, но на следующий день сражающиеся на Пруте солдаты увидели взвившуюся в небо белую ракету. Советские пехотинцы встретили ее дружным «Ура!» – ракета означала, что с юга подошли подвижные части 3-го Украинского фронта Ф. В. Толбухина. Войска двух фронтов Красной армии соединились, и немецкая 6-я армия была окружена. Остатки немецких и румынских частей откатывались за реку Серет. Бойцы Красной армии, воодушевленные победой, ерничали: «Русские на Прут, румыны – на Серят».

На четвертый день сражения на Днестре и Пруте обескураживающие для немцев известия пришли из румынской столицы – Бухареста. Румынский кондуктор (аналог фюрера или дуче) маршал Ион Антонеску был вызван молодым королем Михаем I во дворец. Король потребовал немедленно заключить перемирие с Советским Союзом. Антонеску отказался, призывая сражаться на Серете вместе с немцами. Однако череда военных катастроф, которые пережила румынская армия в союзе с Третьим рейхом, настроила румынское общество против войны. Молодой король проявил неожиданную решительность. Маршал был тотчас же арестован, а в стране было образовано новое правительство. На следующий день оно объявило о выходе Румынии из войны. Советский народный комиссар иностранных дел В. М. Молотов сразу же выступил с заявлением, что СССР не имеет намерения приобрести какую-либо часть румынской территории или ущемить независимость Румынии. Более того, было объявлено, что румынские войска не будут разоружаться Красной армией, если повернут оружие против немецких войск. На третий день после ареста Антонеску румынская армия начала боевые действия против вермахта.

Однако немецкие войска в Румынии еще не потеряли боеспособность. Германское Верховное командование сразу же начало предпринимать срочные меры для захвата власти в Румынии. Для этого на Бухарест были даже развернуты зенитные части, оборонявшие нефтепромыслы в Плоешти. Если бы немцам удалось удержать Фокшанские «ворота» и занять там оборону, они вполне могли восстановить режим Антонеску военной силой. 6-й гвардейской танковой армии А. Г. Кравченко была поставлена задача прорваться к Фокшанским «воротам» и не дать противнику закрепиться на этом рубеже. Стремительным броском танкисты вышли к Фокшанам и быстро пробились через построенные в «воротах» укрепления, которые просто не успели занять достаточными силами. Надежда немцев закрепиться в Румынии рухнула. Однако почивать на лаврах было некогда. Танковая армия Кравченко устремилась дальше в глубь Румынии к нефтяным месторождениям Плоешти. В 60 километрах от них находилась румынская столица. Кравченко поручили деликатную миссию: выйти и к нефтепромыслам, и к Бухаресту. Советская танковая армия могла стать надежной опорой короля Михая I в борьбе с рвущимися к его столице немецкими войсками.

К Плоешти советские танкисты вышли через три дня после прорыва у Фокшан. Западные союзники неоднократно бомбили Плоешти, но точку в работе на Гитлера румынских нефтепромыслов и нефтеперерабатывающих заводов поставили танки генерал-лейтенанта А. Г. Кравченко. С военно-экономической точки зрения это был сильный удар по Германии.

На следующий день после захвата Плоешти 6-я танковая армия вышла к Бухаресту. Планы немцев по свержению нового румынского правительства рухнули. Теперь у них оставался только один выход: отступление через Карпаты в Венгрию. Венгрия оказалась самым верным союзником Третьего рейха, продолжив сражаться до 12 апреля 1945 г.

Когда советские танки уже вошли на улицы Бухареста, окруженная 6-я армия еще продолжала сопротивление. После нескольких безуспешных попыток прорыва в начале сентября 1944 г. она была окончательно разгромлена. Если для разгрома 6-й армии Фридриха Паулюса в Сталинграде потребовалось два месяца, то 6-я армия Фреттер-Пико в Румынии была разбита всего за две недели.

После потери румынской нефти Гитлер судорожно цеплялся за нефтяные месторождения своего последнего союзника – Венгрии. Советские танковые и стрелковые части, несмотря на распутицу, медленно, но верно продвигались к венгерской столице – Будапешту. Для противодействия наступлению Красной армии под Будапешт одна за другой направлялись немецкие танковые дивизии. Здесь же оказался 3-й танковый корпус генерала Германа Брейта, пополненный после поражения под Львовом. В составе 2-го Украинского фронта в Венгрии наступала 6-я гвардейская танковая армия А. Г. Кравченко. Атаковать Будапешт в лоб силами танковой армии было нецелесообразно, да и на узких улицах города возникали сложности с маневрированием, поэтому танковую армию направили в обход – по правому берегу Дуная. Удар армии Кравченко привел к распылению сил немецких танковых войск. Их «панцеры» были сосредоточены к югу от Будапешта, а мотопехота – к северу от венгерской столицы. Брейт был вынужден использовать танки вопреки всем правилам и канонам военного искусства. Танковые «бронегруппы» были полезны в наступлении, однако они ни на что не годились в обороне. Это позволило соседнему 3-му Украинскому фронту форсировать Дунай и обойти Будапешт с юга. Окружение венгерской столицы состоялось на Рождество 1944 г.

Будапешт уверенно вписывался в последовательно отстаивавшуюся Гитлером концепцию «фестунгов» – «крепостей», которые занимали узлы коммуникаций и препятствовали дальнейшему развитию операции на данном театре военных действий. Снабжение гарнизона по воздуху позволяло сохранять его боеспособность довольно долгое время. Бросок 3-го Украинского фронта через Дунай к югу от Будапешта существенно изменил обстановку на подступах к городу. Следующий шаг советского командования был очевиден: выход в тыл защитникам венгерской столицы через линию Маргариты. Немецкая разведка развеивала последние иллюзии командующих. Отдел «Армии Востока» («Fremde Heere Ost») докладывал о готовящемся советском наступлении еще 12 декабря 1944 г. Противостоящую войскам Толбухина оборону никак нельзя была назвать устойчивой. 100-километровая линия Маргариты оборонялась немецкими и венгерскими соединениями общей «боевой численностью» около 7 тысяч 800 человек. Наиболее многочисленными среди них были 271-я и народно-гренадерская дивизии и венгерская 23-я резервная дивизия (3 тысячи человек), немецкая 153-я учебная дивизия. 14 декабря командующий немецкой 6-й армией Фреттер-Пико докладывал, что 36-километровый фронт линии Маргариты, пролегающий между озером Веленце и Будапештом, может быть сокрушен любым сколь-нибудь сильным ударом Красной армии, поскольку его обороняло всего лишь около двух тысяч человек в расчете на «боевую численность».

Будучи верны своей активной стратегии, немцы решили ликвидировать угрозу Будапешту с юга контрударом между озерами Веленце и Балатон. Следуя указаниям Гитлера, германское Верховное командование подготовило операцию с кодовым наименованием «Поздняя жатва» («Spaetlese»). Для ее проведения были собраны немецкие 3, 6 и 8-я танковые дивизии (около 400 единиц бронетехники и 40 тысяч человек). В контрнаступлении также должна была принять участие венгерская парашютная дивизия «Сент Ласло» («Szent Laszlo»). Несколько раз наступление откладывалось из-за плохой погоды, нехватки топлива и боеприпасов. Сначала дата начала контрнаступления сместилась на 20 декабря, затем на 22 декабря.

Неожиданно в немецкие планы вмешались успешные действия 2-го Украинского фронта к северу от Будапешта. Это заставило изъять часть сил из ударной группировки, подготовленной к операции «Поздняя жатва». Причем это было сделано в весьма своеобразной манере. Тогдашний командующий группой армий «Юг» Ганс Фриснер писал в своих мемуарах: «Главное командование сухопутных войск отдало приказ ввести в сражение против 6-й гвардейской танковой армии кроме уже действовавшей там 8-й танковой дивизии также 3-ю и 6-ю танковые дивизии, изъяв у них предварительно все танковые части. Обе эти дивизии следовало перебросить через Комарно в район восточнее реки Грон, и оттуда они должны были вместе с находившейся там 8-й танковой дивизией начать наступление на Ипольсег с задачей закрыть проход в горном дефиле и установить связь с правым флангом 8-й армии. 3-я и 6-я танковые дивизии должны были оставить все свои танки, самоходную артиллерию и бронетранспортеры в качестве ударного резерва в районе Секешфехервара. Пожалуй, впервые в этой войне, столь обильной примерами самого разнообразного использования танковых войск, мотопехота двух танковых дивизий (все протесты на этот счет оказались безуспешными) была преднамеренно оторвана от своих танков. И это было сделано по личному приказу такого знатока танковой войны, как Гудериан! Это мероприятие, противоречащее всем элементарным принципам боевого применения танковых войск, вызвало величайшее удивление во всех инстанциях группы армий, которые должны были участвовать в его осуществлении».

Это решение не ускользнуло от внимания советской разведки, и в текущих донесениях прямо указывается об использовании главных сил 3-й и 6-й танковых дивизий против 2-го Украинского фронта, а танковых частей – против 3-го Украинского фронта. Строго говоря, Фриснер несколько преувеличивает и искажает принятое Верховным командованием решение. Были оставлены не просто танки, а танковые боевые группы трех дивизий (точнее будет даже сказать, «бронегруппы»). В них вошли танковые полки, батальоны мотопехоты на БТРах (по одному из каждой дивизии) и артиллерийские дивизионы на самоходных орудиях из состава артиллерийских полков танковых дивизий. Формирование бронегрупп началось с момента появления в германских танковых войсках САУ в артполках и батальонов мотопехоты на БТРах. Во-первых, такие боевые группы могли свободно передвигаться по пересеченной местности, будучи полностью оснащены гусеничной и полугусеничной техникой. Во-вторых, вся техника такой боевой группы была бронирована. Пехота была укрыта от налетов артиллерии броней БТРов, артиллерия – броней самоходок «Хуммель» и «Веспе». Это делало бронегруппы устойчивей к заградительному огню артиллерии и контрбатарейной борьбе. Главным недостатком бронегрупп была небольшая численность (всего батальон пехоты), лишь в некоторой степени компенсировавшаяся высокими боевыми качествами. Чаще всего бронегруппы выделялись для решения наиболее трудных и глубоких задач в рамках общего наступления танковой дивизии.

В сущности, Гудериан оставил для «Поздней жатвы» элитные боевые группы с повышенными ударными возможностями. Также в состав бронегруппы вошли танковые батальоны на «пантерах», изъятые из состава 26-й танковой дивизии и учебной танковой дивизии. 21 декабря, уже после начала советского наступления, бронегруппы были объединены под командованием генерал-майора Гюнтера фон Папе. Фон Папе командовал танковым корпусом «Фельдхернхалле» («Panzerkorps Feldherrnhalle») в Будапеште, но его штаб был спешно переброшен на западный берег Дуная и принял командование тремя бронегруппами и остатками 271-й пехотной дивизии. Всего группа фон Папе насчитывала около 300–350 танков и немногочисленную пехоту.

Если находившиеся не в лучшем положении немцы готовились к наступлению, то 3-му Украинскому фронту сам бог велел не останавливаться на достигнутом. Ставкой Верховного главнокомандования войскам 3-го Украинского фронта была поставлена задача – прорвать оборону противника юго-западнее Будапешта. Далее следовало нанести удар из района оз. Веленце в направлении Бичке с выходом основных сил фронта к Дунаю на участке от Эстергома до Несмея. Тем самым оборонявшимся в районе Будапешта немецким и венгерским войскам отрезались пути отхода на запад, и город должен был пасть к ногам советских войск как спелый плод.

Наступление началось 20 декабря 1944 г. Первой в 11.15 утра после часовой артподготовки перешла в наступление 4-я гвардейская армия, за ней последовала 46-я армия. Уже в первый час боя была полностью очищена от противника первая траншея. К 14.00 наступающие овладели второй и третьей линиями траншей. К концу дня продвижение составило 4–6 километров. На второй день наступления последовал контрудар по наступающим частям 46-й армии. В результате контратаки немцам удалось создать угрозу тылу пробивающегося вперед 10-го гвардейского стрелкового корпуса. Однако остановить советское наступление им не удалось. Шоссе севернее озера Веленце было перекрыто противотанковой артиллерией, и развить первоначальный успех контратакующим немецким танкам не удалось. Тем не менее наличие в полосе советского наступления достаточно большого количества танков противника (пусть и без пехоты) сдерживало наступление обеих армий. 21 декабря 4-я гвардейская армия начала штурм Секешфехервара. Штурм города шел в целом успешно, но быстрого успеха не обещал. 7-й мехкорпус, который должен был ударить в обход Секешфехервара, не смог оторваться от пехоты и двигался в ее боевых порядках.

22 декабря немецким командованием была предпринята отчаянная попытка остановить продвижение советских войск контрударом массы танков группы фон Папе. Опершись на рубеж озера Веленце как на непреодолимую естественную преграду, немцы нанесли удары во фланг наступающим частям 46-й армии. Однако выпады бронегрупп не смогли остановить продвижение советских войск. Немецкие бронегруппы контратаковали, а их встречал огонь противотанковой артиллерии и танков 18-го танкового корпуса. Разгорелись тяжелые танковые бои. Потери при этом были сравнительно невелики. Пострадавшая в наибольшей степени 170-я танковая бригада 18-го танкового корпуса потеряла 22 декабря 9 Т-34 сгоревшими и 4 подбитыми. Свой первоначальный успех с перехватом проходящего мимо озера Веленце шоссе бронегруппам закрепить не удалось. В отчете, подготовленном по итогам боев штабом 46-й армии, отмечается: «День 22.12.1944 г. являлся решающим днем в боях по прорыву линии Маргариты». В условиях сложной и быстро меняющейся обстановки войска сумели, не прекращая стремительного наступления на главном направлении, частью сил ликвидировать крупную группировку танков противника, прорвавшихся и угрожавших нашим наступающим войскам во фланг и тыл.

После отражения контрудара группы фон Папе попытки немцев сдержать советское наступление в обороне были безуспешными. Фриснер писал: «Вот теперь и сказалось то, что танки 3-й и 6-й танковых дивизий были предумышленно оторваны от своей пехоты, направленной к Ипольсегу. Ее не оказалось в решающий момент, когда нужно было закрепить тактические успехи своих танков и закрыть бреши в линии фронта. Не в пример нам, противник понял, что в плохую погоду и на труднопроходимой местности в озерных дефиле гораздо лучше использовать пехоту. Может быть, он даже заметил отвод наших танковых дивизий на север. Оставшиеся же здесь танковые полки почти ничего не смогли сделать против масс русской пехоты, хотя и причинили ей чувствительные потери. Советская пехота буквально текла мимо наших групп танков, мощными потоками обвиваясь вокруг них. И танки, как правило, оказывались полностью отрезанными от своих основных сил и источников снабжения».

Верно уловив суть происходившего, Фриснер ошибается в принадлежности «мощных потоков». Это была не только и не столько пехота, но и танки с мотопехотой. Важный узел дорог Бичке был взят 24 декабря за счет обхода с запада 170-й танковой бригадой. Не ожидавшие удара с тыла немцы поспешно откатились на север и северо-восток, бросая технику. Было захвачено 108 и уничтожено почти 200 автомашин, взято в плен 646 солдат и офицеров противника.

Далее 18-й танковый корпус продвигался, почти не встречая сопротивления противника и практически без потерь. После пятичасового боя в 13.00 части корпуса заняли Эстергом и тем самым замкнули кольцо окружения вокруг Будапешта.

Вскоре после захвата Эстергома на захваченный 18-м корпусом рубеж вышла пехота. Теперь его задачей стало образование внешнего фронта окружения как можно дальше от Будапешта. Оставив одну бригаду в Эстергоме на случай попытки немецко-венгерских войск прорваться из Будапешта, корпус двинулся вдоль Дуная на запад.

К 27 декабря 1944 г. кольцо окружения вокруг Будапешта окончательно сомкнулось. Были окружены 8-я и 22-я кавалерийские дивизии СС, 13-я танковая дивизия, дивизия СА «Фельдхернхалле», часть 271-й народно-гренадерской дивизии, 10-я венгерская пехотная дивизия, 12-я венгерская резервная дивизия, венгерская танковая дивизия, часть 1-й венгерской гусарской дивизии и ряд отдельных батальонов и дивизионов, в том числе венгерские добровольческие формирования. Относительно численности окруженных войск противника в советских источниках приводились противоречивые данные. Окончательная цифра достигла 180 тысяч человек. Ее можно интерпретировать как численность первоначально окруженных частей противника в 100 тысяч человек вместе с предполагавшейся советским командованием мобилизацией в городе еще 80 тысяч человек. Однако венгерское население относилось к продолжению войны без особого энтузиазма, и массового вступления в ряды защитников Будапешта все же не было. Например, добровольческий батальон «Ваннай» насчитывал всего около 1000 человек, университетские штурмовые батальоны также около 1000 человек каждый. Более того, часть военнослужащих окруженных венгерских частей прямо или косвенно уклонялись от боевых действий.

Точный подсчет защитников Будапешта затрудняется тем, что защитники города представляли собой конгломерат различных частей. Как это часто бывает в ходе окружений, оборонявшие Будапешт соединения были разорваны между городом и внешним кольцом окружения. Так, из четырех танко-гренадерских батальонов дивизии «Фельдхернхалле» один остался вне города. Та же ситуация наблюдалась в 13-й танковой дивизии – один танко-гренадерский батальон, противотанковый дивизион и ряд тыловых частей оказались вне «котла». Особенно печальные последствия имело для обеих немецких дивизий отсутствие санитарных подразделений, оказавшихся вне окружения.

Общая численность венгерских частей и соединений, полиции и добровольческих формирований, окруженных в Будапеште, составляла 55 100 человек. Немецкие части и соединения насчитывали 42 тысячи 600 человек, включая примерно полторы тысячи больных и раненых в будапештских госпиталях.

Окружение Будапешта заставило Гитлера произвести кадровые перестановки. Новым командующим вновь воссозданной 6-й армией стал Герман Бальк, для которого это назначение было понижением, поскольку в последние месяцы 1944 г. он командовал группой армий, воевавших против союзников на Западном фронте. Теперь фюрер поставил перед Бальком задачу деблокировать окруженные в Будапеште войска. Присвоение 6-й армии наименования «армейская группа» лишь несколько сглаживало новому командующему горькую пилюлю отстранения от руководства группой армий. У воевавшего большую часть войны на Восточном фронте Балька карьера на Западном попросту не сложилась. Сам он впоследствии охарактеризовал свои отношения с главнокомандующим германских войск на Западе Гердом фон Рундштедтом как «натянутые». Возвращение на Восточный фронт было для Балька шансом реабилитировать себя как военачальника. Тем более что Герман Брейт постепенно отходил на второй план, ему так и суждено было остаться вечным командиром танкового корпуса. Когда-то Бальк был точно таким же командиром корпуса, однако теперь командовал армейской группой.

Как это часто бывает, за принятым под влиянием минутного порыва решением одних лиц следует долгий и кропотливый труд других. Импульсивное решение Гитлера нанести деблокирующий удар последовало 24 декабря 1944 г., за день до того, как вокруг Будапешта замкнулось кольцо окружения. Уже несколько дней спустя завертелись колесики германской военной машины, вовлекавшие в свой бег тысячи и десятки тысяч людей. В Венгрию были направлены последние резервы Третьего рейха на Восточном фронте. Из-под Варшавы на юг был переброшен 4-й танковый корпус СС. Также под Будапешт отправились 96-я и 711-я пехотные дивизии. Начальник Генерального штаба генерал-полковник Гейнц Гудериан протестовал против этого решения, но фюрер был непреклонен.

В соответствии с неписаными традициями ведения войны, окруженному гарнизону Будапешта, насчитывавшему в общей сложности 188 тысяч человек под командованием оберстгруппенфюрера СС и генерала войск СС Карла Пфеффер-Вильденбруха, было предложено сдаться. Осажденным было сообщено о прибытии парламентеров через звуковещательные установки в ночь на 29 декабря 1944 г. Однако вместо рутинного обмена стандартными фразами последовала кровавая драма.

Группу парламентеров 2-го Украинского фронта возглавлял инструктор политотдела 317-й стрелковой дивизии капитан Миклош (Николай) Штейнмец, венгр по происхождению. Его сопровождали переводчик и шофер. Примерно за час до выезда парламентеров советскими войсками был прекращен огонь, на фронте воцарилась непривычная тишина. В 10 часов 55 минут 29 декабря легковая машина с высоко поднятым белым флагом выехала в направлении немецких позиций. Когда до них оставалось около 100 метров, по машине был открыт огонь из пулеметов и 88-миллиметрового орудия. От прямого попадания автомобиль вспыхнул, шофер сгорел вместе с ним. Выброшенный из машины Штейнмец был добит пулеметной очередью, и только контуженному и раненому переводчику удалось спастись. Прерванная расстрелом парламентеров тишина сменилась ожесточенной перестрелкой. Тело Штейнмеца в ночь на 30 декабря было вынесено разведчиками с поля боя и доставлено в штаб 18-го гвардейского стрелкового корпуса. При вскрытии тела парламентера из него были извлечены немецкие пули.

Второй группе парламентеров повезло больше. Ее возглавлял капитан И. А. Остапенко, и она должна была пересечь фронт в Буде, на западном берегу Дуная, в полосе 3-го Украинского фронта. Парламентеров также поначалу встретили огнем, им пришлось укрыться. Однако в итоге белый флаг произвел впечатление, и они пешком пересекли линию фронта. За гребнем ближайшей высоты их встретила легковая автомашина. Парламентерам завязали глаза и отвезли на командный пункт 8-й кавалерийской дивизии СС. Остапенко предъявил пакет с ультиматумом старшему по званию офицеру на командном пункте. Тот не стал брать его и сразу же связался по телефону с Пфеффер-Вильденбрухом. После довольно долгой беседы офицер вернулся и объявил советским парламентерам, что пакет немцы брать не будут. Возвращение происходило по той же схеме, с завязанными глазами. Но по дороге к нейтральной полосе началась стрельба, и Остапенко был убит. Было это убийство намеренным или случайным – не ясно. Два других члена группы парламентеров, Орлов и Горбатюк, благополучно вернулись к своим.

Последней, третьей, группой парламентеров стали двое пленных немцев по фамилиям Губер и Луиш. О них также было сообщено через громкоговоритель. Немцы с пакетом около 13 часов 20 минут пересекли с белым флагом линию фронта на подступах к Буде. По имеющимся на данный момент сведениям, они были вывезены на самолете в Вену. 31 декабря о произошедшей трагедии было сообщено Совинформбюро: «История современных войн не знает подобных преступлений. С незапамятных времен парламентеры пользовались правом неприкосновенности. Это право освящено традициями. Оно записано и в Гаагской конвенции 1907 г. «О законах и обычаях сухопутной войны». Гитлеровские изверги еще раз показали всему миру, что для них закон не писан. Они нагло попирали все конференции и договоры, подписанные Германией». Сообщение Совинформбюро вызвало определенный резонанс в Германии. По приказу Верховного командования было проведено расследование, не приведшее, впрочем, к каким-либо определенным результатам. Пфеффер-Вильденбрух вообще отрицал прибытие советских парламентеров, сообщив лишь о присланных пленных немцах (почему-то четырех). По существующей ныне немецко-венгерской версии событий автомобиль со Штейнмецем подорвался на мине, а Остапенко погиб в результате стихийно вспыхнувшей перестрелки на переднем крае. Разительное различие между передачей ультиматума в Сталинград и Будапешт вызвано изменениями в составе немецких войск. Армия Паулюса состояла из старых, проверенных соединений. Эсэсовские соединения в Будапеште набирались с бору по сосенке и были практически лишены традиций старой германской армии. Так или иначе, осада окруженного города началась с неприятного инцидента, расширившего пропасть ненависти и недоверия. Последующие сражения за города-крепости в 1945 г. проходили уже без формальностей.

Одной из особенностей боев за Будапешт стало более чем скромное использование в штурме города бронетехники. Если в Берлине танки и самоходно-артиллерийские установки будут едва ли не главной ударной силой наступающих (в город войдут целиком три танковые армии), то венгерскую столицу штурмовали в основном силами пехоты, саперов и артиллерии. Однако танки, несмотря на их ведущую роль во многих сражениях Второй мировой войны, были лишь одним из средств борьбы. Помимо пехоты город штурмовали артиллерия, саперы и «химики». Основной «музыкой» штурма стали не лязг гусениц и отрывистые выстрелы танковых пушек, а взрывы снарядов артиллерии и подрывных зарядов саперных частей. Основной тактикой действий артиллерии была стрельба прямой наводкой. Таким способом использовалось до 80 % участвующих в бою орудий.

Однако первой скрипкой в концерте штурма Будапешта стало шипение вырывающихся из огнеметов струй пламени. При незначительном числе танков штурмующие венгерскую столицу соединения 2-го Украинского фронта располагали весьма внушительным количеством огнеметов. На 6 января 1945 г. 30-й стрелковый корпус поддерживался армейским батальоном ранцевых огнеметов и 173-й отдельной ротой, вооруженной огнеметами РОКС, насчитывавшей в сумме около полутора сотен огнеметов. 18-му гвардейскому стрелковому корпусу был придан 39-й отдельный батальон «роксистов». Интересно, что в одном из боев огнемет был противопоставлен вражескому танку. Курсировавший по одной из улиц Будапешта «панцер» стал жертвой огнеметчика, который через разрушенный дом пробрался на улицу, по которой двигался танк. Там он затаился в засаде и, когда танк проезжал мимо, поджег его длинной струей. Такой случай, конечно же, не был типичным для боев за Будапешт. Куда чаще огнеметчики содействовали штурмовым группам при захвате зданий. Саперы проламывали стены взрывчаткой, к образовавшимся брешам сразу же подбегали огнеметчики и пускали внутрь здания фонтан огня. Такая же тактика применялась для выкуривания противника из подвалов. На полу первого этажа подрывались заряды взрывчатки, а затем через проломы заливали подвал из огнеметов.

Вечером 17 января Пфеффер-Вильденбрух получил разрешение эвакуировать Пешт. Отступление к мостам через Дунай превратилось в настоящее светопреставление. На тот момент оставались неразрушенными два моста: цепной мост и мост Эржбеты (Елизаветы). Они были сильно повреждены артиллерией и бомбами, но пока еще стояли. Один из участников тех событий, квартирмейстер 1-й танковой дивизии подполковник Алайош Вайда, вспоминал: «Повсеместный хаос. Сумятица растет, когда мы проходим по тесной улице мимо горящего дворца. Никто не понимает, где он находится. Толпа людей просто тащит за собой. Никто не видит цели. Все просто двигаются. От горящих домов исходит нестерпимый жар. Между людьми и машинами рушатся обгоревшие обломки домов и оконные рамы. Перед нами немецкая моторизованная жандармерия безуспешно пытается навести порядок. Каждые 10–20 метров оказываюсь в заторе. То тут, то там раздаются разрывы прилетающих мин. Среди этого ужасного грохота слышны автоматные очереди. Никто не знает, кто ведет стрельбу и по кому. Иногда кого-то калечит упавшим куском стены. Раздаются жуткие крики и стоны. Просто чудо, что мы достигаем площади перед цепным мостом. Там начинается форменный фейерверк. Ночью было светло как днем… В мосту зияют огромные дыры, сквозь которые видна вода. В одной из этих дыр застрявший немецкий военный автомобиль, торчащий вверх. Его пассажиры, скорее всего, мертвы. В другом месте стоит развороченный прямым попаданием грузовик, мы вынуждены его объезжать. Повсюду валяются трупы, через некоторые из них уже переехали по нескольку раз».

Штурм Буды был начат войсками 46-й армии 3-го Украинского фронта в конце декабря 1944 г. В старой части города было большое количество каменных и железных оград вокруг зданий. Ограды держались под обстрелом из соседних домов. Их преодоление было возможно только после их подрыва саперами или разрушения артиллерией. Подрыв производился ночью под прикрытием темноты или же днем под прикрытием дымов или же огня соседних подразделений.

Переломным моментом стало 11 февраля, когда советские войска отсекли от основной немецкой группировки ее южную часть. Пфеффер-Вильденбрух решил идти на прорыв. Он сообщил по радио о своих намерениях в штаб группы армий «Юг» только в самый последний момент, в 17 часов 50 минут 11 февраля. После этого связисты уничтожили всю аппаратуру. Пфеффер-Вильденбрух боялся, что ему откажут в отступлении, и хотел, чтобы ничто уже не могло помешать его операции. Для прорыва было собрано не более 10–12 единиц бронетехники. План сохранялся в глубокой тайне. Дивизионные командиры были поставлены в известность в 14.00, полковые – в 16.00, а нижестоящие офицеры – после 18.00. Венгерские командиры были проинформированы в последний момент, поскольку немецкое командование опасалось утечки сведений через них. По словам захваченных позднее Красной армией пленных, в 18 часов всем частям был отдан приказ подготовиться к маршу и взорвать все ненужное для него. Сконцентрировав силы на узком участке в северной части центра города, в 20 часов остатки 9-го горного корпуса СС начали прорыв.

Прорвав фронт 180-й стрелковой дивизии, окруженцы начали уходить в западном и северо-западном направлениях. Алайош Вайда вспоминал: «То, что я там увидел, не умещалось в моей голове. Площадь была освещена бесконечным количеством разрывов и выстрелов, прожекторов и ракет. Казалось, настал день. Трассирующие пули летали со всех сторон. Гранаты взрывались то тут, то там. Не будет преувеличением, если я скажу, что мне пришлось пробираться по горам трупов». Против прорывающихся из Будапешта групп были развернуты 2-й гвардейский механизированный корпус и 5-й гвардейский кавалерийский корпус. К 15 февраля основная масса вырвавшихся из города частей была уничтожена или захвачена в плен. Из примерно 28 тысяч солдат и офицеров, пытавшихся вырваться из окружения, к своим вышло всего около 800 человек. Пфеффер-Вильденбрух, прорывавшийся со своим штабом особым маршрутом по так называемой Чертовой канаве, прорвался из города, но после этого его группа была окружена. Причем противником этой группы штаба корпуса были даже не армейские части, а батальон 134-го погранполка НКВД, несший службу по охране тыла 46-й армии 3-го Украинского фронта. После четырехчасового боя с пограничниками немцы засели в нескольких домах и начались переговоры о сдаче. Через местного жителя, выполнившего миссию парламентера, окруженным было предложено сдаться. Командование группы согласилось на капитуляцию, но ее должен был принимать советский офицер в звании не ниже майора. Поскольку в батальоне НКВД майоров не было, пришлось разыскать офицера в этом звании в соседней саперной части. Вскоре странная просьба группы окруженцев объяснилась – среди них был командир 9-го горного корпуса СС генерал-полковник Пфеффер-Вильденбрух.

Потери штурмовавших Будапешт частей и соединений Красной армии можно оценить как умеренные. Так, с 1 по 10 февраля будапештская группа войск потеряла 1044 человека убитыми, 52 пропавшими без вести, 4 погибшими по небоевым причинам (к примеру, из-за неосторожного обращения с оружием), 3407 ранеными, 276 заболевшими, а всего 4 тысячи 783 человека. 17 февраля будапештская группа войск была расформирована, и вскоре ее соединения были распределены по стоящим фронтом на Запад армиям. Несколько затянувшаяся эпопея штурма столицы Венгрии завершилась.

«Кто хоть раз побывал на озере Балатон, никогда не забудет его. Словно огромная палитра, расцвечено оно всеми цветами радуги. Голубое зеркало воды удивительно четко отражает изумрудную зелень берегов и ажурные строения под оранжевыми черепичными крышами. О Балатоне не случайно поют песни, слагают легенды». Таким поэтичным вступлением начинает свое повествование о боях в Венгрии один из его непосредственных участников. Бойцы Красной армии сражались в Венгрии в не самое подходящее для любования местными красотами время – в январе – марте 1945 г. Однако они смотрели на венгерские пейзажи другими глазами. Это был взгляд победителей. Они месили грязь в двух шагах от столиц вражеских государств, конец войны был уже близок. Поэтому засыпанные грязно-серым снегом виноградники и леса, дома с выбитыми стеклами выглядели для красноармейцев совсем иначе, чем для стороннего наблюдателя. Однако нельзя сказать, что внешне спокойный пейзаж был безопасным даже за линией фронта. Обстановка в Венгрии была скорее недружественной, и цветы на броню не бросали. Венгрия была союзником Германии. Когда военная фортуна на какое-то время отворачивалась от Красной армии, с чердаков «строений под оранжевыми черепичными крышами» по советским солдатам и офицерам стреляли еще вчера кисло улыбавшиеся им венгры.

Несмотря на неудачу деблокирования Будапешта, у Гитлера по-прежнему сохранялся интерес к Венгрии. Более того, именно в Венгрию, а не под Берлин, с Западного фронта была направлена элита танковых войск Третьего рейха – 6-я танковая армия СС Йозефа Дитриха в составе нескольких дивизий. Фюрер планировал нанести поражение частям Красной армии под Будапештом, восстановить линию фронта по Дунаю, а затем вернуть эсэсовцев в центр Восточного фронта для защиты Берлина. Таким образом, перед советскими фронтами в Венгрии стояла задача разгромить и сковать сильнейшее соединение противника, тем самым облегчая своим войскам штурм немецкой столицы.

Операция получила кодовое наименование «Весеннее пробуждение» («Frühlingserwachen»). Как следует из названия, немецкое Верховное командование, и в первую очередь сам Гитлер, рассчитывало вернуть себе былое могущество. Вся Германия в тот момент хотела проснуться и выйти из кошмара дневных и ночных бомбардировок, танковых прорывов и уличных боев в тихих немецких городках. Весной 1945 г. так или иначе должно было наступить пробуждение. Замысел нового немецкого контрнаступления сводился к тому, чтобы нанести три удара по сходящимся направлениям. Главный удар намечалось нанести силами 6-й танковой армии СС и 3-го танкового корпуса 6-й армии между озерами Веленце и Балатон в юго-восточном направлении с целью выйти к Дунаю на участке Дунапентеле, Дунафельдвар, Сексард и тем самым разъединить войска 3-го Украинского фронта на две части. В последующем войска 6-й танковой армии должны были наступать на север и на юг, вдоль западного берега Дуная. Считалось также целесообразным захватить плацдарм на восточном берегу Дуная в районах Дунафельдвар и Дунапентеле. Второй удар должна была нанести 2-я танковая армия из района Надьканижа в направлении на Капошвар. Тем самым советский плацдарм на западном берегу Дуная как бы раскалывался надвое. Наименование «танковая» в отношении этого объединения был почти насмешкой. Это было управление 2-й танковой армии, «осиротевшее» после снятия Гудериана и в итоге сосланное на второстепенное направление. В ее составе не было ни одной танковой дивизии. Ввиду небольших сил, привлеченных к наступлению 2-й танковой армии, ее удар носил характер сковывающего. Он предназначался в большей степени для отвлечения резервов советской 57-й армии, сковывания ее с фронта перед окружением и разгромом. Третий удар предполагалось нанести силами войск из группы армий «Е» с южного берега реки Дравы из района Доний-Михоляц на север, навстречу войскам 6-й танковой армии СС. Здесь оборонялась болгарская армия, боеспособность которой немцами небезосновательно оценивалась невысоко.

Начавшееся в марте 1945 г. у крупнейшего озера Центральной Европы – Балатон – последнее немецкое наступление во Второй мировой войны вскоре завязло под сокрушительным огнем 100-миллиметровых снарядов СУ-100. В войсках 3-го Украинского фронта этих самоходно-артиллерийских установок было 80 единиц. Такого количества этих мощных истребителей танков на тот момент не имел ни один фронт, даже стоявшие на подступах к Берлину войска Г. К. Жукова и И. С. Конева. Решение наступать в Венгрии в начале весны вообще было не лучшей идеей Гитлера. Атакующие танки эсэсовских дивизий попросту тонули в грязи. Командующий 6-й танковой армией СС Зепп Дитрих на послевоенном допросе в советском плену сказал следующее: «Когда танки были введены в бой для развития первоначального успеха, местность оказалась совершенно непроходимой. Земля, считавшаяся промерзшей, и местность, которую генерал Веллер указывал как проходимую, оказалась мокрой и болотистой. Из-за режима секретности мне было запрещено проводить рекогносцировку. В итоге 132 танка увязли в грязи и 15 «Королевских тигров» утонули по башню, соответственно, наступление могло быть продолжено только пехотой». Точку в немецком наступлении поставил удар недавно сформированной 9-я гвардейской армии под командованием генерал-полковника В. В. Глаголева, последовавший в середине марта. Ее дивизии ударили во фланг и тыл прорывающимся к Дунаю немецким танкам и самоходно-артиллерийским установкам. Под угрозой окружения отборные дивизии СС были вынуждены начать отступление на запад, бросая еще недавно грозную бронетехнику.

Однако удар свежей, хорошо укомплектованной армии из резерва Ставки Верховного главнокомандования не дал ожидаемого результата. Немцы спешно выводили из боя эсэсовские дивизии и бросали их навстречу наступлению Красной армии. В первый день наступления советским войскам удалось продвинуться всего на три километра. Тогда было решено усилить 9-я гвардейскую армию 6-й гвардейской танковой армией А. Г. Кравченко. С вводом в бой танковой армии советское наступление начало набирать обороты.

Войска 2-го и 3-го Украинских фронтов упорно гнали перед собой элитные эсэсовские дивизии, заставляя их отходить дальше на запад, в Австрию. Тем самым 6-я гвардейская танковая армия облегчала задачу своим «сестрам» – четырем танковым армиям, сосредоточенным на берлинском направлении. В начале апреля советские танкисты и пехотинцы вышли на подступы к Вене. Армия Кравченко была использована для традиционного маневра с обходом и охватом австрийской столицы, заставившей гарнизон города отбивать атаки с тыла. Вена пала за три дня до начала Битвы за Берлин. Но столице Австрии не суждено было стать местом последнего боя 6-й гвардейской танковой армии Кравченко. Когда над Рейхстагом уже развевалось алое полотнище Знамя Победы, в Чехии группа армий «Центр» генерал-фельдмаршала Фердинанда Шернера еще продолжала сопротивление. Здесь была сосредоточена почти миллионная группировка немецких войск, имевшая 9 тысяч 700 орудий и минометов, почти две тысячи танков и самоходно-артиллерийских установок и около тысячи боевых самолетов.

Немцам противостояли части 2-го Украинского фронта маршала Р. Я. Малиновского, которые 4 апреля 1945 г. в ходе Братиславско-Брновской наступательной операции взяли Братиславу, завершив освобождение Словакии, и 4-го Украинского фронта генерала Еременко, только что освободившие район Моравии. Тем временем войска правого крыла 1-го Украинского фронта преодолели сопротивление противника на перевалах через Рудные горы. На рассвете 9 мая, совершив 80-километровый бросок, передовые части 3-й и 4-й гвардейских танковых армий ворвались в Прагу. Первой в чешскую столицу влетела «тридцатьчетверка» гвардии лейтенанта И. Г. Гончаренко. Днем с востока в город вступили передовые части 60-й и 38-й армий 4-го Украинского фронта. В течение нескольких часов Прага была очищена от остатков немецких войск. Основные силы группы армий «Центр» были окружены, их командующий, Шернер, казнивший тысячи своих солдат за оставление позиций, бросив войска, на самолете улетел в Баварию.

К лету 1944 г. Третий рейх ушел в глухую оборону. Во Франции немцами с тревогой ожидалась высадка англо-американских войск. На фоне провалов группы армий «Север» под Ленинградом и группы армий «Юг» на Украине и в Крыму положение на центральном участке советско-германского фронта казалось стабильным. Группа армий «Центр» сохраняла здесь относительную устойчивость своего положения, а ее 4-я армия даже продолжала удерживать обширный плацдарм на восточном берегу Днепра. В конце мая в Берлине прошло награждение офицеров, отличившихся в зимних боях. Среди них был несостоявшийся покоритель Москвы в 1941 г., командующий 3-й танковой армией генерал-полковник Георг-Ганс Рейнгардт. К лету 1944-го он уже многие месяцы командовал позиционными боями в глухих лесах Белоруссии. Более того, в его носившей наименование «танковой» армии не было ни одного танкового соединения, и она целиком состояла из пехоты.

Позиции немецкой группы армий «Центр» к лету 1944 г. выдавались далеко вперед, образовав огромный «Белорусский балкон». На севере он изгибался к границе Прибалтики у Витебска, сам город был полуокружен. На юге «балкон» нависал над освобожденными советскими войсками областями Украины. Выезжавший на Западный фронт в качестве представителя Ставки Верховного главнокомандования генерал-полковник С. М. Штеменко вспоминал: «Неоднократные попытки <…> наступать в районе Витебска и Орши были малорезультативными, а оплачивались они очень дорогой ценой. «Белорусский балкон» оборонялся прочно». Неудачи стали даже предметом разбирательства специальной комиссии Государственного Комитета Обороны. По итогам ее работы Западный фронт был разделен надвое, на 2-й и 3-й Белорусские фронты. Тем самым повышалась управляемость войсками, штабы приближались к тому участку, за который они отвечали. Новыми командующими фронтами стали энергичные командармы, отличившиеся в зимней кампании, – Г. Ф. Захаров и И. Д. Черняховский. Первый был протеже Г. К. Жукова и одним из освободителей Крыма и Севастополя, второй – героем форсирования Днепра, самым молодым командующим фронтом и генералом армии в РККА. Черняховскому было всего тридцать восемь лет. Помимо заслуживших доверие Ставки Верховного главнокомандования и лично Сталина командиров в Белоруссию были направлены проверенные в боях войска-«южане»: танковая армия П. А. Ротмистрова, конно-механизированная группа И. А. Плиева, 28-я армия А. А. Лучинского и другие.

Весной 1944 г. перед советским Верховным командованием стояла дилемма – проводить наступление на Украине либо нанести главный удар в Белоруссии. Наступление на Украине представлялось наиболее заманчивым, поскольку в случае успеха сразу открывало Красной армии путь для продвижения в Польшу и Румынию. Однако в этом случае наступающие советские войска оказывались перед реальной угрозой получить удар во фланг с «Белорусского балкона», где располагалась глубоко эшелонированная оборона немецкой группы армий «Центр». В результате Ставка Верховного главнокомандования решила начать наступление в Белоруссии, надеясь ликвидировать Белорусский выступ и разгромить группу армий «Центр». В случае успеха перед советскими войсками открывалась дорога на запад, и одновременно они развязывали себе руки для наступательных операций на Украине. Между тем в преддверии советского наступления командование вермахта оказалось в той же ситуации, что и советская Ставка три года назад. Одной из главных причин катастроф Красной армии в 1941 г. была неопределенность планов противника. Советское командование раз за разом ошибалось в угадывании направлений главных ударов немцев. Однако, когда противники поменялись местами и Красная армия завладела стратегической инициативой, немцы стали допускать точно такие же ошибки.

Успехи советских войск зимой 1943/44 г. и весной 44-го на Украине и неудачи в Белоруссии привели немецкое командование к выводу, что главный удар в предстоящей летней кампании будет также нанесен на Украине. Само начертание фронта, как считал Гитлер и многие его генералы, подсказывало удар Красной армии в направлении Балтийского моря. Этим ударом можно было отрезать от Германии сразу две группы армий – «Центр» и «Север». Имели место также экономические соображения. Так, бывший начальник оперативного отдела штаба Верховного главнокомандования вермахта генерал-полковник Альфред Йодль на Нюрнбергском процессе в 1946 г. сообщил: «Мы предполагали, что удар русских последует на южном участке, а именно в направлении румынской нефти, поэтому основное количество танковых дивизий было сосредоточено нами в районе южных групп армий». Немецкие военачальники после войны часто стремились свалить всю вину за поражения на упрямство фюрера, однако в начале лета 1944 г. они сами были уверены в том, что советское наступление последует на Украине. Поэтому группу армий «Северная Украина» возглавлял «гений обороны» генерал-фельдмаршал Вальтер Модель, который был известен своими успехами в удержании Ржевского выступа в 1942 г. и восстановлении фронта группы армий «Север» в начале 1944 г., а группой армий «Центр» командовал генерал-фельдмаршал Эрнст Буш, сменивший попавшего осенью 1943 г. в автокатастрофу Гюнтера фон Клюге. Гитлер ценил Буша за его безусловную лояльность и исполнительность, но в целом это назначение соответствовало вспомогательному направлению, поскольку в «гениях» Буш у немцев не числился.

Всего в составе группы армий «Центр» к июню 1944 г. было четыре армии (3-я танковая, 4, 9 и 2-я полевые армии), которые занимали фронт протяженностью в 1100 километров. 2-я армия занимала позиции в Припятских болотах, остальные выстроились по семисоткилометровой дуге от Витебска до Бобруйска. Общая численность группы армий вместе с тыловыми частями составляла около 900 тысяч человек.

Исходя из предположений о планах противника, немецкое командование распределяло элитные соединения вооруженных сил – танки и авиацию. В группе армий «Северная Украина» в начале июня 1944 г. было семь танковых, две танко-гренадерских дивизии и четыре батальона тяжелых танков «тигр». В группе армий «Центр» осталась всего одна танковая, две танко-гренадерские дивизии и один батальон тяжелых «тигров». В составе группы армий «Центр» не было ни одного танка «Пантера», несмотря на то что эта бронемашина выпускалась уже больше года. Всего во всех немецких группах армий на Восточном фронте было более 300 «пантер». Из почти 5 тысяч танков и самоходно-артиллерийских установок, имевшихся у немцев на Восточном фронте к началу лета 1944 г., в составе группы армий «Центр» было меньше 600 единиц, или примерно одна десятая часть.

Успехи в зимней кампании на Украине не привели к «головокружению от успехов» в руководстве Красной армии. Напротив, оценка перспектив наступления на Украине была достаточно осторожной. Представитель Ставки Верховного главнокомандования штабист С. М. Штеменко вспоминал существовавшие тогда оценки обстановки: «На львовском, ясском и кишиневском участках фронта столкнулись мощные и почти равные по силам группировки войск. Все шесть наших танковых армий были втянуты здесь в борьбу против основной массы немецких танков». Было решено попытать счастья в Белоруссии, но на этот раз тщательнее подготовиться. Операция получила кодовое наименование «Багратион». Разработанный в Ставке план предусматривал цепочку ударов по сходящимся направлениям силами четырех фронтов: 1-го Прибалтийского, 1, 2 и 3-го Белорусских. Сначала должны были быть окружены группировки на флангах немецкой группы армий «Центр» под Витебском и Бобруйском. Пробив бреши на флангах, можно было наступать на белорусскую столицу – Минск, отрезая пути отхода стоящей фронтом на восток немецкой 4-й армии. Всего к операции в составе войск четырех фронтов привлекалось 1 миллион 200 тысяч человек, 4070 танков и самоходно-артиллерийских установок и 5321 самолет. Амбициозная задача требовала отказа от шаблонных решений. Командующий 1-м Белорусским фронтом К. К. Рокоссовский вспоминал: «Изучение местности и состояния вражеской обороны убедило в том, что на правом крыле фронта целесообразно нанести два удара с разных участков: один – силами 3-й и 48-й армий из района Рогачева на Бобруйск, Осиповичи, другой – силами 65-й и 28-й армий из района нижнее течение Березины, Озаричи в общем направлении на Слуцк. Причем оба удара должны быть главными. Это шло вразрез с установившимся взглядом, согласно которому при наступлении наносится один главный удар».

Если быть точными, то к стремлению наносить один мощный удар советская военная мысль пришла по опыту предыдущих, не всегда удачных операций, когда распыление сил между главным и вспомогательным участками фронта приводило к невыполнению поставленных задач. 22 и 23 мая К. К. Рокоссовскому пришлось отстаивать свое решение на совещаниях в Ставке Верховного главнокомандования. О том, насколько драматично развивались эти совещания, Рокоссовский позднее описал в своих мемуарах: «Решение о двух ударах на правом крыле подверглось критике. Дважды мне предлагали выйти в соседнюю комнату, чтобы продумать предложение Ставки. После каждого такого «продумывания» приходилось с новой силой отстаивать свое решение. Убедившись, что я твердо настаиваю на нашей точке зрения, Сталин утвердил план операции в том виде, как мы его представили. «Настойчивость командующего фронтом, – сказал он, – доказывает, что организация наступления тщательно продумана. А это надежная гарантия успеха».

Нестандартные решения в той или иной степени способствовали планированию советских наступлений. К началу операции «Багратион» Витебск уже был полуокружен, глубокие вклинения в немецкую оборону были и к северу, и к югу от города. Однако фронт вклинений оборонялся немцами особенно прочно. Было решено наносить удар в стороне от них, увеличив масштаб окружения города. Теперь двум «клешням» советского наступления предстояло дольше идти навстречу друг другу, но теперь вначале надо было прорывать более слабую оборону. Также к операции по окружению Витебска не привлекалось ни одного танкового или механизированного корпуса. Для оборонявшего Витебск танкиста Рейнгардта их появление стало бы тревожным сигналом. Отсутствие подвижных соединений, напротив, говорило о стремлении советских войск обороняться.

Основой успеха любой крупной наступательной операции является скрытность ее подготовки. К «Багратиону» эта истина относилась в наибольшей степени. Если бы подготовка к крупному наступлению была вскрыта немецкой разведкой, то в Белоруссию хлынули бы танковые дивизии и авиация из Украины. В лесисто-болотистой местности, и без того неблагоприятной для наступления, они могли сыграть роковую для Красной армии роль. Скрытность советским командованием обеспечивалась прежде всего перемещением войск исключительно по ночам, с соблюдением жестких мер безопасности. Езда ночью допускалась только с потушенными фарами. Для ориентировки вдоль дорог были выставлены белые указатели, а задние борта и капоты грузовиков красили белой краской. Эти знаки были достаточно хорошо видны ночью, при движении в колонне. Обгоны были строжайше запрещены. Ночные перемещения происходили только с десяти вечера до четырех утра. Любое движение отставших частей вне этого промежутка строжайше запрещалось. С первыми лучами солнца колонны должны были останавливаться и прятаться. Днем могли ездить только автомашины со специальными пропусками. Таких насчитывалось всего около сотни на каждую армию. Контролировали соблюдение маскировки днем и на ночных маршах бипланы По-2, постоянно облетавшие районы сосредоточения войск. Если летчики замечали что-то с воздуха, то сбрасывали незадачливой части вымпел.

Какой участок советско-германского фронта был назначен советским Верховным командованием для нанесения главного удара летней кампании 1944 г., не сообщалось даже высшим руководителям союзников. 6 июня, в день начала операции «Оверлорд» – высадки союзников в Нормандии, Сталин написал британскому премьер-министру сэру Уинстону Черчиллю: «Летнее наступление советских войск, организованное согласно уговору на Тегеранской конференции, начнется к середине июня на одном из важных участков фронта. Общее наступление советских войск будет развертываться этапами путем последовательного ввода армий в наступательные операции. В конце июня и в течение июля наступательные операции превратятся в общее наступление советских войск».

Драконовские меры секретности пронизывали всю советскую «военную машину» снизу доверху. Планы операций фронтов разрабатывались группами из двух-трех штабистов, писались обычно от руки и докладывались в Ставке Верховного главнокомандования, как правило, лично командующими. Фронтовые, армейские и дивизионные газеты публиковали материалы только по оборонительной тематике. Работа мощных радиостанций временно прекратилась. Немецкий историк Рольф Хинце позднее с досадой отмечал, что «русские, вопреки своим привычкам, соблюдали на этот раз полное радиомолчание». Разумеется, советские приготовления в Белоруссии не могли остаться вовсе незамеченными немецкой разведкой. Однако масштаб вскрытых ею перемещений советских войск был невелик и поэтому недооценен. В немецком бюллетене с оценкой положения противника на Восточном фронте от 13 июня 1944 г. указывалось, что готовящиеся наступательные действия Красной армии «против группы армий «Центр» имеют цель завести в заблуждение германское командование относительно направления главного удара и оттянуть резервы из района между Карпатами и Ковелем». Успокоенный генерал-фельдмаршал Эрнст Буш за три дня до советского наступления отправился в отпуск.

Последним подготовительным мероприятием перед началом «Багратиона» стало разминирование. Оно проводилось в последние две ночи перед наступлением. Чтобы не вызвать подозрений у противника, мины не снимались, а обезвреживались. Из них просто выкручивались взрыватели. Тяжелее всего было обезвреживать установленные еще весной натяжные мины. Выросшая трава перепуталась с проволокой, надежно ее замаскировав. За две короткие летние ночи были сняты тысячи своих и немецких мин. Опыт войны, причем как собственный, так и противника, привел к необычному решению: сплошному разминированию. Если раньше перед наступлением в собственных минных полях делались отдельные проходы, то летом 1944 г. на направлениях ударов Красная армия предпочитала снимать их вовсе. В дыму поля боя обозначения проходов были плохо видны танкистам, и неизбежно происходили подрывы. Теперь проблема решалась радикально. На пути наступающих частей остались только минные поля непосредственно перед немецкими позициями и в глубине обороны. Они остались на долю танков-«тральщиков» и приданных наступающим частям саперов.

По планам Ставки Верховного главнокомандования начало «Багратиона» никак не привязывалось к годовщине начала Великой Отечественной войны. Однако задержка с накоплением боеприпасов и сосредоточением войск сдвинула дату начала операции на 22 июня 1944 г. В этот день под Витебском состоялась разведка боем, которую начали 1-й Прибалтийский и 3-й Белорусский фронты. Задачей силового прощупывания немецкой обороны был захват контрольных пленных, подтверждение данных разведки о положении противника. Ведь в последние дни или даже часы перед советским наступлением немцы могли принять контрмеры и усилить свои позиции, что неизбежно потребовало бы корректировки планов. Но разведка боем подтвердила уже собранные ранее данные. Схватки передовых частей Красной армии с немецкой пехотой в первых траншеях продолжались до ночи следующего дня. Фактически разведка боем плавно перешла в наступление, артиллерийская и авиационная подготовка которого началась утром 23 июня. Уже через несколько часов оборона немецкой 3-й танковой армии под Витебском стала стремительно рассыпаться.

Первыми перешли в наступление 1-й Прибалтийский и 3-й Белорусский фронты на витебском направлении. Строго говоря, они начали операцию уже 22 июня 1944 г., ровно три года спустя после начала войны. С утра 22 июня началась разведка боем так называемыми передовыми батальонами, прощупывавшими оборону противника. Поддержанные танками и артиллерией, они продвинулись на 0,5–1,5 км и местами овладели первой позицией обороны противника. На следующий день в бой вступили главные силы ударных группировок двух фронтов. С помощью САУ «Штурмгешюц» немцы могли пытаться удержать советские ударные группировки только в тактической зоне обороны. Если наступающие ее преодолевали, нужны были танковые и моторизованные дивизии для контрударов. А их у фельдмаршала Буша было мало. Летом 1944 г. «Штурмгешюцы» уже не были «крепким орешком»: в «Багратионе» уже массово использовались танки Т-34—85. Своим 85-мм орудием они были способны уверенно поражать большинство немецких танков и САУ, включая «тигры».

Во второй половине войны Гитлером была придумана концепция «крепостей», когда крупные узлы коммуникаций должны были обороняться специально выделенными войсками даже в условиях полного окружения. В такой стратегии был свой резон: удержание немецкими войсками узла дорог мешало Красной армии нормально снабжать горючим и боеприпасами вырвавшиеся вперед части. Однако для гарнизона «крепости» эта тактика была самоубийственной. Рано или поздно он сдавался или уничтожался. Лишь немногие немецкие гарнизоны были деблокированы ударом извне. Такой «крепостью» фюрером был объявлен Витебск. Несмотря на угрозу окружения, отход из города 53-го корпуса генерал-полковника Гельмута Гольвитцера был запрещен. Рейнгардт уже вечером первого дня боев оценил обстановку и предложил отвод войск из витебской мышеловки. Зимой он удержал позиции, теперь пришло время их оставить. Спешно вернувшийся из отпуска генерал-фельдмаршал Эрнст Буш лишь транслировал ему приказы Верховного главнокомандования вермахта, а фактически Гитлера: «держаться любой ценой».

На третий день сражения войска двух советских фронтов встретились на берегу Западной Двины. Витебская группировка немецких войск была окружена. К вечеру того же дня фюрер поддался на уговоры своих генералов и разрешил отвод основной массы войск из Витебска. Однако одну дивизию он приказал оставить обороняться в «крепости». Гитлер также потребовал, чтобы в город был высажен с парашютом офицер Генерального штаба с соответствующим приказом. Рейнгардт в ответ заявил, что такой важный приказ фюрера он должен доставить лично. Гитлер опешил, но после этого вопрос об отправке окруженному гарнизону письменного приказа с парашютистом больше не обсуждался. В окруженный город из Ставки Гитлера «Волчье логово» была отправлена радиограмма: «Одна дивизия остается в Витебске и продолжает оборону. Доложите имя командира». Командиром оставленной в «крепости» 206-й пехотной дивизии был генерал-лейтенант Альфонс Хиттер.

Однако отчаянная попытка частей вермахта пробиться из окружения успеха не имела. Вырвавшиеся из Витебска немецкие войска сумели пробиться только до лесного массива к юго-западу от города, где были взяты в плотное кольцо. Под ударами авиации и артиллерийским обстрелом они продержались меньше суток. Взятый в плен командир 197-й пехотной дивизии полковник Прой показал на допросе: «Полки таяли буквально на глазах. Солдаты бросали оружие, транспортные средства, боеприпасы, военное имущество, личное оружие и, как безумные, разбегались». Уже утром пятого дня боев за Витебск они капитулировали. В плен сдалось около 17 тысяч человек, в том числе сам генерал-полковник Гольвитцер и его начальник штаба. Оставленная по приказу фюрера в Витебске немецкая дивизия не преуспела в его обороне. Советские части быстро ворвались в город и захватили неповрежденным мост через Западную Двину. Остатки гарнизона во главе с генерал-лейтенантом Хиттером пошли на прорыв вечером, буквально через несколько часов после ухода основной массы корпуса. Но далеко им уйти не удалось – вскоре генерал и оставшиеся в живых солдаты и офицеры его дивизии пополнили ряды военнопленных.

Главным последствием разгрома вермахта под Витебском стала 150-километровая брешь в построении немецких войск в Белоруссии. При этом сам город быстро оказался в руках наступающей Красной армии. Можно сказать, что немецкие генералы фактически саботировали реализацию идеи «крепостей», предложенной Гитлером. Однако попытки прорывов приводили лишь к быстрому разгрому немецких частей в лесах или даже в открытом поле. В итоге идея «крепостей» получила свое продолжение уже в боях за саму Германию.

Наступление 1-го Белорусского фронта началось позднее других, 24 июня 1944 г. Г. К. Жуков как представитель Ставки Верховного главнокомандования отправился под Рогачев на наблюдательный пункт 3-й армии генерал-лейтенанта А. В. Горбатова. Маршал К. К. Рокоссовский вспоминал: «Уезжая, Георгий Константинович шутя сказал мне, что они с Горбатовым подадут нам руку через Березину и помогут вытащить войска из болот к Бобруйску». Жуков имел все основания так утверждать, поскольку наступление под Рогачевом должны были поддерживать 1400 самолетов. Туда же, на плацдарм армии Горбатова, нацеливались тяжелые бомбардировщики советской Дальней авиации. Для поддержки наступления под Паричами были выделены существенно меньшие силы – 900 самолетов. Однако сам Рокоссовский остался в войсках южной ударной группировки фронта, где под Паричами предстояло наступать по лесам и болотам. Красноармейцы перед наступлением специально готовились к преодолению болотистой местности: учились плавать, ходить по болоту, спускаться по реке на подручных средствах, ориентироваться в лесу. Было изготовлено большое количество мокроступов – специальных болотных лыж, которые позволяли не вязнуть в топких лесах Белоруссии. Для пулеметов, минометов и легкой артиллерии с той же целью смастерили волокуши, плоты, лодки. Для прохода танков заготовили бревна и связанные охапки хвороста, из которых саперы и танкисты должны были настилать гати – дороги в болотах для танков.

В целом расчет К. К. Рокоссовского на два удара под Бобруйском полностью оправдался. Так получилось, что руку помощи Г. К. Жукову протягивал он. Единственная танковая дивизия группы армий «Центр» вначале была выдвинута для отражения советского наступления к востоку от Бобруйска под Рогачевом. Однако успешное наступление второй советской ударной группировки заставило немцев изменить свои планы. 20-я танковая дивизия (20. Panzer-Division) была немедленно развернута для парирования новой угрозы. Пока она была в пути, прорыв под Паричами был расширен. Закрыть его одной дивизией уже было нереально. Кроме того, немцы потеряли немало техники в поспешном марше. Оставшаяся без танкового резерва оборона вермахта под Рогачевом также вскоре рассыпалась. Уже утром четвертого дня наступления два советских танковых корпуса встретились севернее Бобруйска, замкнув кольцо окружения вокруг немецкой 9-й армии. Через два дня окруженная группировка была ликвидирована. В плен войсками Рокоссовского было взято более 23,5 тысячи человек, трофеями стали тысячи автомашин, повозок, орудий.

Успех под Витебском и Бобруйском позволил Красной армии сделать следующий шаг. 28 июня Ставка Верховного главнокомандования поставила задачу фронтам на окружение противника сходящимися ударами на Минск. Решающую роль в этом наступлении должна была сыграть 5-я гвардейская танковая армия П. А. Ротмистрова. Первоначальный план Ставки предусматривал бросок армии вдоль шоссе Смоленск – Минск. Удар вдоль шоссе и захват крупного узла дорог в тылу группы армий «Центр» неизбежно ускорили бы ее разгром. Однако взломать оборону немцев на Минском шоссе под Оршей не удалось. Командующий 3-м Белорусским фронтом И. Д. Черняховский не растерялся – было решено использовать брешь, пробитую его войсками под Витебском. Сюда, в междуречье между Двиной и Днепром, вошло более 500 танков и самоходок армии Ротмистрова. Не встречая в первые два дня серьезного сопротивления, армия стремительно наступала на Борисов, в тыл группы армий «Центр». Тем временем в стане противника произошли кадровые перестановки. Для восстановления стремительно разваливающегося советско-германского фронта опять требовался «гений обороны», поэтому в тот же день, когда Сталин поставил задачу на наступление на Минск, Эрнст Буш был снят Гитлером с должности командующего группой армий «Центр», а на его место назначен Вальтер Модель.

В ходе Белорусской стратегической наступательной операции достаточно эффективными оказались действия кавалерии. Если танковые армии были мечом Красной армии, то кавалерия – острой и длинной шпагой, тонким инструментом для решения особо важных задач в наступательных операциях. Конно-механизированная группа, в состав которой входил 3-й гвардейский кавалерийский корпус, за пять дней после ввода в прорыв продвинулась вперед на 150–200 километров. Тем самым она обеспечила высокий темп наступления 11-й гвардейской и 5-й армиям 3-го Белорусского фронта. При этом конно-механизированная группа все время вела за собой пехоту, находясь от нее на расстоянии 25–30 километров. Пехота догнала группу лишь на реке Березине, двигаясь преимущественно в маршевых порядках, добивая обойденные кавалерией очаги сопротивления. Танкисты и кавалеристы мешали отступающим немецким войскам восстанавливать фронт.

Подвижные соединения трех советских фронтов уверенно сходились с разных сторон в одну точку – к столице Белоруссии Минску. Немецкая 4-я полевая армия начала отход на рубеж реки Березины, стремясь вырваться из намечающегося «мешка». Этот отход стал для немцев настоящей «дорогой смерти». Многие переправы через реку уже были захвачены наступающими частями Красной армии. Под контролем немцев оставался только мост под Березино, на шоссе Могилев – Минск. К нему стекались тысячи автомашин, повозок, пешие колонны пехоты. Советские штурмовики безраздельно господствовали в воздухе, осыпая отходящие колонны вермахта бомбами и реактивными снарядами. Один из участников событий с немецкой стороны вспоминал: «Недалеко от моста, где давка была сильнее всего, разыгрывались невиданные до сих пор сцены. Подводы и машины выталкивали друг друга с проезжей части, каждый пытался первым въехать на мост. Происходили ругань и драки. Полевая жандармерия была бессильна».

Происходившее летом 1944 г. в Белоруссии все больше напоминало лето 1941-го, но теперь в роли окружаемых, теснящихся у переправ были немцы. Точно так же их безжалостно громили с воздуха, точно так же дивизии и корпуса распадались, теряя управление. Отступающие пешим маршем через Березино крупные массы немецкой пехоты пытались обогнать прорывающиеся к ним в тыл советские танки. Без помощи извне результат этого соревнования был предопределен еще до его начала. Первыми в бой были брошены бомбардировщики. Они были собраны в выдвинутом на восток «Белорусском балконе» для ударов по стратегическим объектам в советском тылу. Теперь их использовали, чтобы задержать наступающие советские танковые колонны. Дневные атаки тяжелых бомбардировщиков, в том числе огромных «Хейнкель-177», в условиях господства в воздухе советской авиации были почти самоубийственными, приводили к большим потерям, а самое главное – не давали ощутимых результатов.

Однако к концу первой недели боев в Белоруссию стали прибывать немецкие танковые дивизии, до этого сосредоточенные на Украине. «Гений обороны» Вальтер Модель знал, куда их поставить. Одна из таких дивизий, хорошо укомплектованная 5-я, усиленная полнокровным батальоном «тигров», встала на пути 5-й гвардейской танковой армии маршала П. А. Ротмистрова. Столкновение с двумя сотнями немецких танков, большей частью «тиграми» и «пантерами», привело к замедлению продвижения советских танкистов на Минск и вызвало неудовольствие командования. Маршал А. М. Василевский вспоминал: «5-я гвардейская танковая армия, всегда блестяще проявлявшая себя, в данном случае действовала хуже, чем прежде». Это было отмечено в Москве, Сталин писал: «Ставка недовольна медленными и нерешительными действиями 5 гв. ТА (гвардейской танковой армии. – Прим. авт.) и относит это к медленному и нерешительному руководству ею». Для выяснения обстоятельств неудач на место событий была направлена специальная комиссия. Участник расследования, командующий 39-й армией генерал-полковник И. И. Людников, сделал следующий вывод: «Немцы на некоторых участках применили против нас нашу тактику, в свое время успешно использованную Катуковым, тогда еще полковником, в боях против танков Гудериана на дальних подступах к Москве: бить из засад». Впрочем, немецкой 5-й танковой дивизии эти бои также стоили больших потерь. Из 159 «панцеров» к моменту их прибытия в Белоруссию через две недели в строю осталось всего 18, кроме того, были потеряны все тяжелые танки «Тигр». При этом под Минском у П. А. Ротмистрова не было ни одного танка Т-34 с 85-миллиметровой пушкой, только те же Т-34—76, какие были в его распоряжении год назад в сражении под Прохоровкой. Новые Т-34—85 5-я гвардейская танковая армия начала получать только в августе.

Столица Советской Белоруссии Минск был важным узлом шоссейных и железных дорог, удержанию которого немецкое командование придавало первостепенное значение. Город был поспешно назван «крепостью», но для его обороны у немцев было всего лишь около двух тысяч человек. Грозные «тигры» и «пантеры» остановили советскую 5-ю гвардейскую танковую армию, но не могли создать сплошного фронта обороны. На рассвете 3 июля танки Красной армии ворвались в Минск с северо-востока. По плану войти в город должны были танки армии маршала П. А. Ротмистрова, но в реальности это были бронемашины 2-го гвардейского танкового корпуса генерала А. С. Бурдейного. В середине дня с юго-востока в город ворвались танки 1-го гвардейского танкового корпуса. Это означало, что к городу вышли войска К. К. Рокоссовского. К концу дня Минск был полностью очищен от гитлеровских захватчиков.

Соединение в Минске войск 1-го и 3-го Белорусских фронтов означало, что кольцо окружения вокруг сгрудившихся к востоку от города остатков войск трех немецких армий замкнулось. Войска 2-го Белорусского фронта гнали перед собой немецкую пехоту, сжимая кольцо с востока. К 11 июля окруженные под Минском немецкие части были разбиты, их личный состав взят в плен или уничтожен. В числе 35 тысяч пленных оказалось 12 генералов, из них три командира корпуса и 9 командиров дивизий. Всего за две недели боев Красной армией было уничтожено 7 армейских корпусов противника из 9 и 28 дивизий из 34, составлявших группу армий «Центр». Людские потери немцев в Белоруссии оцениваются в 350 тысяч человек, из которых около 150 тысяч попало в плен.

Переброшенные немецким командованием в Белоруссию танковые дивизии были серьезным противником, поскольку могли сыграть решающую роль в начальной фазе битвы, когда только начался взлом обороны вермахта. Однако после того, как основная масса немецкой пехоты была уничтожена и фронт рухнул, танки могли лишь замедлять наступление Красной армии. Советским командованием реализовывалась простая, но эффективная тактика. Наступление велось по двум параллельным маршрутам. Если на одном из них наступающие встречали упорное сопротивление противника, то войска перегруппировывались на соседний маршрут и вскоре выходили в тыл поставленному перед ними заслону. Именно так развивались события под Барановичами. Это был крупный узел дорог, который немецкое командование стремилось удержать любой ценой. Первая попытка овладеть Барановичами ударом с востока успеха не имела; враг, опираясь на заранее подготовленный оборонительный рубеж, оказал упорное сопротивление. Однако уязвимая точка была быстро нащупана к югу от города, где оборонялись менее устойчивые венгерские части. Одновременно в обход города с севера ударила конно-механизированная группа. Под угрозой окружения Барановичи были оставлены. Этот сценарий повторялся раз за разом, на различных направлениях.

Последовательно разгромив три немецкие армии, советские войска продолжили свое движение на Запад. В сражение были введены резервы – 2-я гвардейская и 51-я армии, которые освободились после разгрома немцев в Крыму и теперь были переброшены в Белоруссию. Также к наступлению присоединились левофланговые армии 1-го Белорусского фронта, стартовавшие с позиций в районе Ковеля. С 28 июля по 2 августа 1944 г. войска 1-го Белорусского фронта вышли к Висле и захватили плацдармы к северу и югу от Варшавы, в районе Пулав и Магнушева.

На фоне полного разгрома немецких 4-й и 9-й армий остатки войск генерал-полковника Георга-Ганса Рейнгардта выглядели еще неплохо, что привело к его назначению командующим группой армий «Центр». Вальтер Модель 16 августа сдал дела и отправился в Нормандию восстанавливать разваливающийся после высадки союзных войск Западный фронт. Рейнгардт оставался на посту командующего группой армий всего полгода, до тех пор, пока Восточный фронт вновь не рухнул, на этот раз уже под ударами Красной армии в Висло-Одерской операции. Последовала очередная вспышка гнева Гитлера, и генерал отправился в «резерв фюрера», а после окончания войны – в американский плен.

На огромных пространствах, освобожденных Красной армией в ходе операции «Багратион», оставались не только мужчины призывного возраста, которых не коснулась мобилизация, но и бывшие подростки, достигшие восемнадцати лет, партизаны, а также бойцы и командиры Красной армии, оказавшиеся в окружении летом 1941 г. и прижившиеся в «примаках». Вся эта разнородная человеческая масса тут же ставилась под ружье и направлялась в пехоту. Подобные пополнения очень часто называли «чернорубашечниками». Артиллерист В. М. Зимаков вспоминал: «Нам пополнение небольшое дали из местного населения – 1926—27 год. Всех под гребенку – и на фронт. Мы их называли «чернорубашечники», потому что одеты они были во все темное да в серых шинельках – обмундирования на них не выдавали». Это название отражало и негативное отношение бойцов, прошедших нелегкий военный путь, к своим товарищам, которые дезертировали во время отступления и поселялись на оккупированной территории в семьях у женщин, оставшихся без мужей. Пехотинец Г. С. Генкин вспоминал: «Больше половины из «черной пехоты» были бывшие бойцы Красной армии сорок первого года <…> Почему относились к ним со злобой? <…> А какие чувства должен испытывать солдат, весь израненный и вымученный передовой, когда в конце сорок третьего он заходит в освобожденное село и видит среди «примаков» парочку своих бывших сослуживцев по началу войны?» Впрочем, если эти бойцы воевали, как все, и не проявляли трусости, то отношение к ним со стороны других красноармейцев очень быстро становилось ровным.

Успехи Красной армии в Белоруссии были настолько впечатляющими, что на Западе сразу же усомнились в них. Руководство Советского Союза в ответ на недоверие союзников решило продемонстрировать свой успех весьма необычным способом. НКВД была спланирована операция под кодовым названием «Большой вальс», по имени популярной тогда американской музыкальной киноленты, посвященной жизни и творчеству знаменитого австрийского композитора и дирижера Иоганна Штрауса. В режиме строгой секретности в Москву из Белоруссии начали прибывать эшелоны с пленными. Были оцеплены и взяты под охрану московский ипподром и стадион «Динамо». Наконец, в газете «Правда», вышедшей утром 17 июля, появилось сообщение о том, что по Москве будут проведены немецкие военнопленные. Также об этом было объявлено по радио.

Высыпавшие на улицу москвичи увидели нестройные колонны по 20 человек в ряд. Впереди шли 19 генералов вермахта. Только они из всех участников «парада» были чисто выбриты. За генералами шествовали две группы из более чем тысячи офицеров. За ними шли небритые солдаты в разнокалиберной униформе. Некоторые вместо сапог носили импровизированные сандалии из автомобильных покрышек. Пленные шли по Ленинградскому шоссе и улице Горького до площади Маяковского. Здесь они разделились на две группы. Первая повернула налево и прошла по Садовому кольцу до Курского вокзала. Военнопленный Йозеф Виммер вспоминал: «Офицеры шли спереди, мы сзади. Мы никуда не смотрели, просто промаршировали, отстраненно, без всяких мыслей, как мертвые. Для нас все закончилось. Мы шли в плен без мыслей и без чувств. Мы пришли на Курский вокзал, 1200 человек погрузили в поезд и уехали». Вторая группа военнопленных повернула направо и прошла по Садовому кольцу через Крымский мост до станции окружной железной дороги «Канатчиково». Конвоировали пленных всадники с шашками из кавалерийского полка дивизии имени Дзержинского. Замыкали шествие поливальные машины, смывавшие пыль и грязь за оккупантами с мостовых советской столицы.

Всего по улицам Москвы провели более 57 тысяч пленных немецких солдат и офицеров. Официально это считалось переброской их транзитом через столицу в лагеря военнопленных, расположенные в восточной части Советского Союза. Однако необычный «парад» побежденных имел огромный политический эффект. Шествие произвело неизгладимое впечатление как на советских граждан, так и на иностранных наблюдателей.

Летом 1944 г. в Белоруссии Красной армией была проведена операция колоссальных масштабов. Четыре советских фронта наступали на более чем 1000-километровом фронте и с 23 июня по 29 августа продвинулись по прямой на 550–600 километров. При этом были разгромлены основные силы немецкой группы армий «Центр». По разным оценкам, было полностью уничтожено от 17 до 30 дивизий противника. Людские потери немцев в Белоруссии оцениваются в 350 тысяч человек, из которых около 150 тысяч попали в плен. По существу, Красная армия рассчиталась за поражение в июне 1941 г. Разгром группы армий «Центр» позволил 1-му Украинскому фронту также перейти в наступление и выйти к Висле, образовав крупный Сандомирский плацдарм. Именно вислинские плацдармы несколько месяцев спустя станут стартовыми позициями для удара советских войск на Одер – в сердце Германии.

Разгром группы армий «Центр» открывал перед Красной армией широкие возможности. Можно было наступать на Вислу, Восточную Пруссию, Прибалтику. Все эти возможности были так или иначе использованы. 1-й Прибалтийский фронт И. Х. Баграмяна был усилен победителями Крыма – 2-й гвардейской и 51-й армиями. Вместе с ним на запад, в Прибалтику, наступал 3-й Белорусский фронт Черняховского. Назначенный очередной «крепостью», Вильнюс оборонялся гарнизоном из 15 тысяч человек. На окраинах отрыли траншеи, некоторые здания подготовили к обороне. Рейнгардт по этому поводу телеграфировал в штаб группы армий: «Попытка удержать Вильнюс приведет к образованию еще одной бреши и серьезным оперативным последствиям. Я оставляю за собой право решать самостоятельно. Постоянно действовать вопреки тому, что я думаю, я просто не могу». 8 июля войска 3-го Белорусского фронта ворвались на окраину Вильнюса. На следующий день город был окружен. Борьба за эту «крепость» приняла ожесточенный характер. Бои за Вильнюс продолжались пять дней.

Усиленный покорителями Крыма 1-й Прибалтийский фронт возобновил наступление 20 июля. Советские танковые войска уже уверенно владели техникой быстрых прорывов в глубину. 3-й гвардейский механизированный корпус вырвался вперед, обогнал пехоту и, преодолев за день 60–70 километров, вышел к литовскому городу Шауляй. Штурмовать его должна была пехота, а танки устремились дальше, к Рижскому заливу. Утром 31 июля командир 8-й механизированной бригады по радио сообщил в штаб корпуса: «Мы на берегу Рижского залива». Прорыв танкистов 8-й мехбригады к Рижскому заливу имел важное военное и политические значение: прибалтийская группировка противника была отрезана от остальных сил немцев. Командир корпуса доложил в штаб фронта о выходе к Рижскому заливу. Донесение оказалось неожиданным, и комкор вынужден был доложить о положении соединений еще раз, а командование бригады получило следующее распоряжение: «Набрать в море три бутылки морской воды. Бутылки опечатать, а командиру лично расписаться на них, что вода действительно взята из Балтийского моря. Бутылки с водой направить в штаб корпуса». Приказ был выполнен. Морская вода на самолете была отправлена в штаб фронта, а оттуда в Москву – в Ставку Верховного главнокомандования. На ближайшем заседании бутыли стояли на столе как вещественное доказательство выхода советских войск к Балтийскому морю.

Успешное продвижение Красной армии на запад в ходе операции «Багратион» радикально изменило обстановку в Прибалтике. Весной 1944 г. наступательные операции под Ленинградом остановились на так называемой линии «Пантера» под Нарвой. Это был заранее подготовленный и укрепленный рубеж, перекрывавший межозерные дефиле. Штурм Нарвского рубежа «в лоб» грозил большими потерями. Однако разгром группы армий «Центр» обнажил южный фланг линии «Пантера». Теперь появилась возможность ее попросту обойти. Этой возможностью незамедлительно воспользовались. Наступление Ленинградского фронта началось 17 сентября 1944 г. Ударом из района Тарту на север нарвская группировка немцев была охвачена с тыла и поспешно отступила. Вскоре наступающие войска вышли на подступы к Таллину. Честь освободить столицу Эстонии была отдана подразделениям 8-го эстонского стрелкового корпуса генерал-лейтенанта Л. А. Пэрна. 21 сентября им была создана подвижная группа, которая за сутки прошла около 100 километров и ворвалась в Таллин. Уже 22 сентября город был освобожден от немецких войск. За освобождение столицы Советской Эстонии 8-й эстонский стрелковый корпус получил почетное наименование «Таллинский».

В современной Эстонии период нахождения страны в составе СССР принято называть «советской оккупацией». Однако как в действительности выглядела оккупация, ясно из сообщения Чрезвычайной Государственной Комиссии о злодеяниях фашистов и их пособников в Эстонской ССР от 29 ноября 1944 г.: «За три года оккупации в Эстонии было разрушено 63 тысячи строений, в том числе 2699 промышленных зданий, 21 000 жилых домов, 76 больниц и поликлиник, 400 школ, 86 клубов и кинотеатров, 6 театров. У крестьян забрали 322 тысячи голов крупного рогатого скота, 107 тысяч лошадей. Общий экономический ущерб превысил 16 миллиардов полновесных тогда рублей. Цветущую Эстонию гитлеровцы превратили в рассадник инфекционных заболеваний. Среди населения в небывалых размерах распространялись сыпной тиф, дизентерия, дифтерит и другие заболевания. По немецким официальным данным, за шесть месяцев 1943 г. и 1944 г. было зарегистрировано 3476 случаев сыпного тифа, 7950 случаев дифтерита. Самые тяжелые и невосполнимые потери – в концлагерях и тюрьмах замучено, убито 125 307 человек».

Последней группировкой немецких войск в Прибалтике была группа армий «Север», блокированная на Курляндском полуострове. 25 января 1945 г. ее переименовали в группу армий «Курляндия» (Heeresgruppe Kurland), основную задачу которой Гитлер видел в блокировании прибалтийских портов и обеспечении безопасности немецкого судоходства на Балтийском море. Несмотря на неоднократные просьбы командующих и начальника Генерального штаба Гейнца Гудериана, фюрер отказывался дать разрешение на эвакуацию войск из Курляндии. Красноармейцы даже иронически прозвали ее «лагерем вооруженных военнопленных».

Оперативная пауза в центральном секторе советско-германского фронта была настолько долгой, что ее можно было назвать затянувшейся. Плацдармы на Висле были захвачены еще летом 1944 г., однако широкомасштабное наступление с них все не начиналось. 16 октября границу Восточной Пруссии первыми пересекли бойцы 184-й стрелковой дивизии 3-го Белорусского фронта генерал-майора Б. Б. Городовикова. Советские войска впервые ступили на немецкую территорию. На границе появились самодельные деревянные арки, поверху которых крупно белой краской было написано: «Вот она – проклятая Германия!» Неделя за неделей в немецких штабах тянулось время томительного ожидания удара Красной армии. Резервы из Польши растаскивались для проведения контрнаступления в Арденнах. На католическое Рождество 1944 г. по приказу Гитлера из-под Варшавы был снят и отправлен в Венгрию танковый корпус СС. Оборона самого важного для немецких войск – берлинского – направления оказалась ослаблена.

Если обратиться к записям в журнале боевых действий штаба оперативного руководства вермахта, то в начале января 1945 г. общий замысел советских наступательных планов оценивался немцами следующим образом: «Вырисовываются ударные группировки в районах Баранова, Пулавы, Магнушева и в Восточной Пруссии, то есть те, которые уже давно были нами установлены». Длительная пауза в проведении наступательных операций также нашла свое объяснение у немецких штабистов: «Тот факт, что противник в районе между Карпатами и Восточной Пруссией уже в течение около двух месяцев находится в состоянии боевой готовности и не переходит в наступление, частично объясняется плохой погодой, так как ему нужны мороз и хорошая видимость, чтобы иметь возможность полностью использовать свою авиацию».

Затишье на передовой на стратегически важных направлениях чаще всего сопровождается напряженной работой штабов и бурями в верхних эшелонах военной иерархии. Разработка планов операций штабами двух фронтов заняла чуть меньше месяца. 23 декабря направил на утверждение в Ставку план операции по разгрому кельце-радомской группировки противника Военный совет 1-го Украинского фронта, а 25 декабря – план разгрома варшавско-радомской группировки противника Военный совет 1-го Белорусского фронта. Оба плана были утверждены Ставкой в один и тот же день – 29 декабря 1944 г.

Войска четырех фронтов были готовы к наступлению уже к 8—10 января 1945 г., но из-за погодных условий и густых туманов оно было отложено. Одним из распространенных заблуждений относительно Висло-Одерской операции является привязка ее начала к неким «просьбам» союзников. Якобы она была начата на несколько дней раньше в связи с тяжелым положением англо-американских войск в Арденнах. Однако к концу декабря 1944 г. кризис миновал, и 3 января 1945 г. началось общее наступление союзников с севера и с юга в общем направлении на Уффализ. Англо-американские войска медленно, но верно вытесняли немцев из вбитого в их оборону клина. То, что принято называть «мольбами о помощи» со стороны Черчилля, в действительности было простым запросом о планах Красной армии на январь 45-го. Набирая политические очки, Сталин пообещал начать наступление раньше, хотя в действительности операция начиналась позже запланированного срока. Утверждения И. С. Конева о том, что первоначально операция была назначена на 20 января, но затем была перенесена на 12 января, звучит нелогично на фоне сосредоточения войск на Сандомирском плацдарме. На плацдарме к 9 января было собрано пять общевойсковых, две танковых армии и три отдельных танковых корпуса. Держать такую массу войск на ограниченном пространстве в течение двух недель – с 5 по 20 января – не было никакой необходимости. То же самое мы наблюдаем в полосе 1-го Белорусского фронта: 61-я армия закончила сосредоточение на плацдарме 5 января, а 5-я ударная и 33-я армии – 8 января. Помимо вскрытия сосредоточения войск немецкой разведкой набитый пехотой и танками плацдарм мог стать объектом артиллерийского обстрела и ударов с воздуха, когда почти каждый снаряд или бомба находили бы себе жертву.

Нехватку сил командование немецкой группы армий «А» в Польше предполагало компенсировать новой тактикой. На основе опыта боев на Восточном фронте немцы разработали эффективную тактику ухода из-под первого сокрушительного удара советской артиллерии. Ранее огонь сотен орудий и реактивных минометов не оставлял почти ничего живого в первой траншее обороны вермахта. Поэтому было решено в последний момент перед советской артиллерийской подготовкой отводить пехоту во вторую траншею, удаленную от первой на два-три километра. Для этого через каждые 300–500 метров первая и вторая траншеи соединялись ходами сообщения. Тогда мощная артподготовка Красной армии пришлась бы по пустым позициям, а подготовленные советскими войсками для разгрома немецкой обороны боеприпасы оказались бы израсходованы впустую. В свою очередь, отступившие во вторую траншею и сохранившие боеспособность части вермахта встретили бы советских пехотинцев шквалом огня из автоматов и пулеметов. Кроме того, между первой и второй траншеями концентрировалась основная масса инженерных заграждений, мин и колючей проволоки. Также обороне немецкой группы армий «А» благоприятствовала ее опора на наиболее важную и протяженную польскую реку – Вислу. Немцам нужно было держать не сплошной фронт от Варшавы до Карпат, а прежде всего периметр нескольких плацдармов: Магнушевского (45 километров по фронту и 18 в глубину), Пулавского (30 километров по фронту и 10 в глубину) и Сандомирского (70 километров по фронту и 50 в глубину). Каждый из этих плацдармов немцы плотно опоясали войсками и разнообразными заграждениями.

Томительное ожидание советского наступления пронизывало все звенья немецкой армии – от Верховного командования до младших командиров и солдат. Данные воздушной разведки, шум моторов, усиление разведывательной деятельности Красной армии убедительно свидетельствовали о скором начале крупной наступательной операции. Несмотря на все более частые сбои немецкой военной машины, разведкой противника было, в частности, обнаружено сосредоточение 5-й ударной армии на Магнушевском плацдарме. Поиски советских разведгрупп заставили обороняющихся усилить боевое охранение на передовых позициях. Также не обошлось без перебежчиков, сообщивших немцам о времени перехода Красной армии в наступление. Трудно сказать, что двигало этими людьми, добровольно пересекавшими линию фронта и сдававшимися врагу в январе 1945 г. Получив данные от перебежчиков о скором наступлении, немецкие части в передовых окопах на вислинских плацдармах усилили бдительность, готовясь в любой момент по приказу бросить все и отходить назад. В тылу немецкой обороны к бою готовились танки, в том числе новейшие тяжелые «Королевские тигры», вооруженные мощной 88-мм пушкой. Если численность войск вермахта на передовой советские разведчики вычислили довольно точно, то состояние немецких резервов серьезно недооценивали. Немцы собирались дать решительный бой за Германию, обескровить своих противников и заставить их сесть за стол переговоров о мире на выгодных для Третьего рейха условиях.

Шум моторов в последних перегруппировках войск в ночь на 12 января на фронте Сандомирского плацдарма маскировали громкой музыкой через репродукторы. После очередного марша на позициях Красной армии поставили новую пластинку, и над изрытой воронками заснеженной равниной из громкоговорителей понеслись слова: «Союз нерушимый республик свободных/Сплотила навеки Великая Русь./Да здравствует созданный волей народов/Единый, могучий Советский Союз!» Новый Гимн СССР (слова С. В. Михалкова и Г. А. Эль-Регистана, музыка А. В. Александрова), пришедший на смену «Интернационалу» всего год назад, впервые исполнялся в столь необычных условиях. Застывшие в тревожном ожидании или, наоборот, поглощенные суетой последних приготовлений люди по обе стороны фронта слушали величественную мелодию из потрескивающих громкоговорителей: «Мы в битвах решаем судьбу поколений…» После того как в морозной ночи под литавры прозвучали последние строки гимна «Знамя советское, знамя народное, пусть от победы к победе ведет!», наступила секундная пауза, за которой загрохотали сотни орудий, сливаясь в один оглушительный рев. Все пространство немецкой обороны оказалось под ударом советской артиллерии. Немцы ожидали длительной артиллерийской подготовки и готовились отойти из первой траншеи во вторую, но вместо длительного обстрела первой траншеи на нее был обрушен короткий, всего около получаса, огневой налет советской артиллерии. После того как передовые батальоны подошли ко второй траншее немецкой обороны и встретили на ней сопротивление врага, неизрасходованные боеприпасы обрушились на нее. Настоящая артподготовка взламывала реальные и занятые врагом позиции. Надежды немцев тактикой «отскока» удержать «запечатанными» плацдармы на Висле рухнули. Верховное главнокомандование вермахта высоко оценило технику прорыва Красной армии: «Противнику удалось в первый день вклиниться в нашу оборону на глубину до 25 км. Он совершил обход наших опорных пунктов и оказался очень гибким в руководстве».

Командующий группой армий «Центр» генерал-полковник Георг-Ганс Рейнгардт еще рассчитывал остановить наступление Красной армии, бросив в контратаку танки. Однако оставшийся у него в резерве танковый корпус пришлось перебросить на Вислу, где также началось советское наступление. Рейнгардт успел использовать из резервного корпуса лишь одну танковую дивизию, «Великая Германия». К. К. Рокоссовский в ответ ввел в бой 500 танков из резервов фронта. Под польским городом Кельце против них в бой пошел батальон тяжелых танков, сразу более 70 «тигров» и новейших «Королевских тигров». К началу 1945 г. танковые войска почти полностью были перевооружены на новые средние танки Т-34—85 с длинноствольной 85-миллиметровой пушкой. Это позволяло советским танкистам уверенно вступать в бой с «тиграми» и «пантерами». Столкновение «тигров» и 61-й гвардейской Свердловско-Львовской танковой бригады произошло у деревни Лисув. В ходе ожесточенного боя немецкий 424-й тяжелый танковый батальон оказался разгромлен, его командир майор Сэмиш погиб. Однако тяжелые потери понесла и советская танковая бригада. В бою погиб ее командир полковник Н. Г. Жуков. Назначенный командиром бригады вместо Жукова полковник В. И. Зайцев вспоминал: «В деревне Лисув перед нами предстало печальное зрелище. На месте бывших домов и надворных построек дымились пожарища. Повсюду виднелись обгоревшие остовы танков. Единственный уцелевший дом служил и медицинским, и командным пунктом бригады». Интересно, что советские танкисты даже несколько недооценили противостоявшего им противника и считали, что их атакуют «тигры» и «пантеры». Видимо, за «пантеру» они принимали схожий с ней по форме корпуса «Королевский тигр». Всего под Кельце немцы бросили в бой почти 450 танков и самоходно-артиллерийских установок. Однако остановить наступление двух советских танковых армий они не смогли, немецкие танковые части оказались окружены и разгромлены.

После разгрома немецких танковых резервов К. К. Рокоссовский выдвинул вперед 5-ю гвардейскую танковую армию. Этот удар вызвал настоящий переполох в стане противника. Рейнгардт обратился к Гитлеру: «Мой Фюрер, захваченная карта противника показывает: русская танковая армия идет на Данциг. Если она прорвется, мы будем атакованы в тыл, где вообще нет войск». Командующий группой армий «Центр» просил разрешения отступить. Лишь через девять дней с начала сражения Гитлер разрешил отход. Но остановить войска Рокоссовского Рейнгардт уже не смог. Советские танки вышли к заливу Фришес-Хафф, и Восточная Пруссия оказалась изолированной от Рейха.

Столь же неудачным оказались действия немецких танковых резервов перед Пулавским и Магнушевским плацдармами. Быстрое наступление советских танковых армий 1-го Белорусского фронта К. К. Рокоссовского создало угрозу окружения немецкой группировки в районе Варшавы. 17 января 1945 г. многострадальная польская столица была наконец-то освобождена. Вместо сплошного фронта на берлинском направлении зияла огромная брешь. Карой Гитлера за крушение фронта на Висле и сдачу Варшавы стало смещение командующих. 17 января Йозеф Гарпе был сменен на генерал-полковника Фердинанда Шернера, а группа армий «А» была переименована в группу армий «Центр». Спустя два дня также был смещен командующий 9-й армией Смило фон Лютвиц, вместо которого был назначен Теодор Бюссе.

Смена немецких командующих не могла мгновенно привести к изменению обстановки на фронте. Советские танковые армии продвигались так быстро, что иногда неожиданно врывались на аэродромы, где немцы готовили самолеты к вылету. Так, 19 января в районе Любень танкисты захватили сразу 60 самолетов Люфтваффе. Однако не везде новый тактический прием с оставлением первой траншеи оказывался для немцев бесполезен. Наступление 3-го Белорусского фронта в Восточной Пруссии, начавшееся 13 января 1945 г., оказалось куда менее успешным, чем прорыв с плацдармов на Висле. Относительно неудачный старт наступления в Восточной Пруссии привел к медленному оттеснению противника в район Кенигсберга. Теперь группа армий «Центр» была рассечена на три части: на Земландском полуострове, в районе Кенигсберга и южнее него. Плохая погода в Восточной Пруссии не позволяла в полной мере использовать авиацию для разгрома колонн уходящего противника, поэтому в Кенигсберге и на побережье скопилась крупная и все еще боеспособная группировка немецких войск. Советским командованием на этом участке фронта была взята пауза на несколько недель.

Успешное наступление 1-го Украинского фронта в конце января 1945 г. привело к охвату и угрозе окружения немецкой группировки в Силезском промышленном районе. Однако захлопывать мышеловку советское командование не спешило. Командующий фронтом И. С. Конев позднее признавался, что в этом вопросе на него повлиял опыт взятия Будапешта. Маршал отмечал, что «бои с противником <…> засевшим в каменных постройках и бетоне, как правило, носят длительный и упорный характер». Силезский промышленный район представлял собой сплошной огромный город заводов и промышленных предприятий, занимающий площадь 40 на 60 километров. Борьба с зацепившимися за заводские цеха и потухшие печи частями противника неизбежно затянулась бы на длительное время и привела к большим потерям в рядах штурмующих, когда все красноармейцы уже строили планы на послевоенную мирную жизнь. Кроме того, разрушать важный в экономическом отношении район было неразумно. В связи с этим И. С. Конев по согласованию со Ставкой Верховного главнокомандования принял решение не препятствовать противнику в выходе из Силезии. На юге немцам намеренно были оставлены «ворота» шириной от четырех до шести километров, а Красная армия не замыкала «котел», лишь показывая готовность это сделать. Через «ворота» немецкие части поспешно покинули Силезский промышленный район. К 29 января он полностью перешел под контроль советских войск.

«Война проиграна» – такими словами начал рейхсминистр вооружений и военной промышленности Альберт Шпеер свой меморандум Гитлеру о значении потери Силезии, направленный в рейхсканцелярию 30 января, в день двенадцатилетия прихода фюрера к власти. В меморандуме бесстрастно объяснялось почему. После массированных бомбежек Рура силезские шахты начали поставлять 60 % немецкого угля. Для железных дорог, электростанций и заводов остался двухнедельный запас угля. Таким образом, сейчас, после потери Силезии, можно, по словам Шпеера, рассчитывать лишь на одну четвертую часть угля и одну шестую часть стали от того объема, который она производила в 1944 г. Подводя итог сказанному, Шпеер делал вывод: «После потери Верхней Силезии немецкая оборонная промышленность более не будет в состоянии хотя бы в какой-то степени <…> покрыть потребности фронта в боеприпасах, оружии и танках. В этом случае станет также невозможным компенсировать превосходство противника в технике за счет личной храбрости наших солдат». Это автоматически означало катастрофу для Третьего рейха в 1945 г. Однако эта информация осталась достоянием узкого круга лиц в высшем германском руководстве. Вермахт по-прежнему продолжал получать приказы от фюрера, которые требовали от войск упорной обороны и самопожертвования. Даже окруженному и почти лишенному снабжения гарнизону Познани под руководством фанатичного командира предстояло сражаться месяц. После потери Силезии вся Германия стала «фестунгом». Ускорить капитуляцию «фестунга Третий рейх» мог захват Берлина.

Для восстановления рухнувшего Восточного фронта Гитлер обратился к своему давнему соратнику – рейхсфюреру СС Генриху Гиммлеру, создателю системы «фабрик смерти» – концлагерей, в том числе печального известного Освенцима. Гиммлер был назначен командующим вновь созданной группой армий «Висла». После покушения 20 июля 1944 г. фюрер все меньше доверял профессиональным военным. Такой выбор командующего объединением на ключевом направлении вызвал резкие разногласия в высшем руководстве германских вооруженных сил. Вместе с тем другие немецкие военачальники отмечали положительные качества рейхсфюрера СС. К примеру, один из захваченных в плен командиров дивизий группы армий «Висла», генерал-лейтенант Зигмунд фон Шпайниц, был менее категоричен: «Гиммлер, вне всякого сомнения, человек большой энергии, исключительной работоспособности и ясного взгляда, но не военный и военного образования не имеет».

Смирившись с назначением Гиммлера, Гудериан командировал ему на помощь генерала Вальтера Венка, опытного штабиста, воевавшего на Восточном фронте. Гиммлер не имел военного образования, но за годы на вершинах власти он научился разбираться в людях. Одним из первых его решений было назначение нового коменданта города Познань (немецкое название – Позен). Вместо генерала Маттерна новым командующим «крепостью Позен» стал фанатичный полковник Эрнст Гонелл, командир офицерской школы, спешно произведенный в генерал-майоры. За свой краткий звездный час Гонелл успел получить Немецкий крест в золоте и Рыцарский крест.

Советские танкисты и мотострелки с удивлением ходили между ровными рядами запорошенных снегом самолетов. Многие десятки двухмоторных «Хейнкелей-111» выстроились на аэродроме Познани. Захваты самолетов на аэродромах уже не удивляли советских танкистов, но здесь впечатляло количество крылатых машин – впервые встретилось сразу несколько сотен. Всех их приковало к земле отсутствие в Германии горючего. Начинало казаться, что дни «Тысячелетнего рейха» сочтены. Тем временем гарнизон самого города Познань не торопился капитулировать. Поначалу нежелание немцев вывесить белый флаг вызвало лишь легкую досаду. Командующий 1-й танковой армией М. Е. Катуков вспоминал: «Познань была типичной танковой «душегубкой». На ее узких, хорошо подготовленных к обороне улицах немцы выбили бы у нас все машины. Я приказал А. X. Бабаджаняну и И. Ф. Дремову обойти Познань с севера и юга, замкнув кольцо, перерезать все коммуникации и не дать уйти на запад гитлеровскому гарнизону. 25 января бригады обоих корпусов в третий раз форсировали Варту и окружили Познань. Вокруг города танкисты И. Ф. Дремова захватили несколько аэродромов, на которых стояло огромное количество самолетов». Катуковцами было заявлено о 700 самолетах, однако позднее на допросе генерал Маттерн называл цифру в 200 самолетов на аэродроме в Познани, которые бездействовали из-за отсутствия горючего. После выхода советских танков к городу самолеты были взорваны. В своем докладе командующему фронтом Г. К. Жукову Катуков обосновал нецелесообразность штурма Познани танками и получил разрешение двигаться дальше, оставив против города заслон мотопехоты до подхода войск 8-й гвардейской и 69-й армий. Танкисты рвались вперед – к Берлину. Штурмовать Познань поручалось ветеранам битвы за Сталинград, пехоте 8-й гвардейской армии В. И. Чуйкова. Сменяя мотострелков на позициях в Познани, пехотинцы завидовали им, но уверенно напутствовали: «Мы скоро вас догоним!»

Сама целесообразность штурма города советским командованием под сомнение не ставилась, поскольку Познань являлась важнейшим узлом железных и грунтовых шоссейных дорог. Гвардейцы В. И. Чуйкова начали атаки на укрепления Познани 26 января. Штурмовать каждый дом не входило в планы атакующих. Командующий 8-й гвардейской армией позднее писал в мемуарах: «С запада мы атак не вели. Мы сознательно оставили здесь выход, надеясь, что противник воспользуется им и двинется из крепости». Однако, вопреки ожиданиям, прорываться из окружения немецкий гарнизон даже не пытался. Первые попытки Красной армии овладеть Познанью показали, что это «крепкий орешек». Город Познань достался Пруссии после третьего раздела Речи Посполитой в конце XVIII в. Вскоре пруссаки начали здесь строительство крепости, которая приобрела завершенный вид в конце XIX столетия. Крепость состояла из цитадели, окруженной вынесенными вперед фортами. Несмотря на преклонный возраст, в 1945 г. укрепления Познани еще сохраняли свое значение как фортификационные сооружения. Их перекрытия достигали трех метров в толщину и легко выдерживали огонь советской полевой артиллерии. В. И. Чуйков позднее вспоминал: «До Познани, сколь мощными ни были укрепления противника, они не могли называться крепостями. В Познани наша армия впервые встретилась с крепостными фортами». Также командующий 8-й гвардейской армией отмечал, что «для штурма фортов калибр орудий 152 мм явно недостаточен». Всего в Познани оказалось блокировано около 60 тысяч солдат и офицеров вермахта. Это были остатки выбитых с вислинских плацдармов частей, поспешно брошенных в бой резервов, а также крепостные части.

Еще в 1943 г. Гитлер предложил стратегию «крепостей» («фестунгов»), которая предусматривала удержание крупных узлов дорог сильными гарнизонами даже в полной изоляции. Если в Белоруссии и на Украине в 1944 г. эта стратегия не получила поддержки со стороны военных, то с началом сражения за Германию ситуация радикально изменяется. Все чаще вместо попыток прорыва гарнизоны окруженных городов и отошедшие в них разбитые части придерживаются стратегии «крепостей». Даже после обхода и окружения такой «крепости» войсками противника шоссе и железные дороги оставались блокированными. Ни поезда с боеприпасами и горючим, ни колонны грузовиков не могли проехать через занятый противником город. Приходилось искать пути объезда. Это существенно ухудшало условия снабжения вырвавшихся вперед частей Красной армии. Также осада «крепостей» сковывала части и соединения Красной армии, наступающие группировки постепенно теряли свою ударную мощь. В итоге наступление замедлялось. Требовался штурм «крепости». Он усложнялся тем, что в городах Германии было много прочных каменных промышленных и административных зданий. Они сами по себе оказались способны заменить форты.

Второй штурм Познани состоялся 28 января. Германское Верховное командование в этот день без всякого оптимизма оценивало перспективы удержания города: «По имеющимся сведениям, боеспособность гарнизона очень низка, так что, по-видимому, его сопротивление продлится лишь до сегодняшнего дня». Перед штурмом командующий 8-й гвардейской армией обратился к гарнизону с ультиматумом: «Я, генерал Чуйков, предлагаю вам немедленно сложить оружие и сдаться в плен. Я гарантирую вам жизнь и возвращение на родину после войны. В противном случае вы будете уничтожены». Однако белых флагов в назначенный час штурмующие не увидели. Не случайно В. И. Чуйков в своих мемуарах без экивоков назвал коменданта крепости генерал-майора Эрнста Гоннела «матерым нацистом». Под его руководством забившиеся в подвалы и казематы немцы продолжали сопротивляться с отчаянием обреченных еще почти месяц.

В первой половине февраля войска 8-й гвардейской армии В. И. Чуйкова очищали от немцев жилые кварталы Познани. После этого наступило время решительного штурма фортов крепости. Ударной силой советских частей стала 2-я штурмовая инженерно-саперная бригада. Ее бойцы использовали специальные бронированные нагрудники, все ее бойцы вооружались автоматическим оружием. В бою штурмовые бригады широко использовали огнеметы. Каждый форт окружал непреодолимый для танков ров двенадцатиметровой ширины, который полностью простреливался из бойниц капониров – выдвинутых в ров сооружений. Артиллерийская подготовка могла подавить огонь орудий и пулеметов в верхних сооружениях форта. Однако амбразуры, простреливавшие ров, находились заметно ниже уровня земли и оказывались практически неуязвимыми. Ров легко мог стать могилой для сотен, если не тысяч человек. Форты французского Вердена на Западном фронте в Первую мировую войну показали, в какую кровавую «мясорубку» может превратиться их штурм.

Советские саперы разработали и реализовали простой, но эффективный способ преодоления рва. На одном из складов в Познани нашлись большие 250-литровые бочки для горючего. Они заполнялись взрывчаткой и под прикрытием дымовой завесы и огня из всех видов оружия подкатывались ко рву. В назначенный момент поджигалась запальная трубка и бочка сталкивалась в ров. Мощный взрыв уничтожал и ослеплял немецких солдат у амбразур внутри рва. Это позволяло штурмовой группе спускаться в ров и захватывать его укрепления. Подобный смелый ход просто шокировал защитников. Так прорыва через ров оказалось достаточно для капитуляции гарнизона познанского форта № 5. Однако в Познани еще оставалась так называемая «Цитаделла» – центральное укрепление крепости. Здесь оставался гарнизон численностью около шести тысяч человек во главе с Гонеллом.

Решительный штурм последовал 18 февраля. Вплотную к «Цитаделле» подтянули тяжелые орудия. Выстрел за выстрелом они пробили проломы в стенах форта. В прочной кладке зияли бреши, в которые свободно, не нагибаясь, мог пройти самый высокий человек. После этого пришел черед сброса в ров бочек с взрывчаткой. Чудовищной силы взрывы оглушили стрелков гарнизона, державших ров под прицелом. Сначала по мосткам от вала к проломам в стене перебрались штурмовые отряды и завязали бой внутри «Цитаделлы». Затем саперы построили мост через ров для танков и самоходок. Для прохода танков через пролом в стене форта он был расширен взрывчаткой. Закопченные саперы обмеряли мощную самоходку «Зверобой» портновскими метрами: «Пройдет!» Вмешательство в бой во дворе цитадели бронетехники поставило точку в сопротивлении гарнизона. Штурм Познани завершился только к 23 февраля, почти через месяц после выхода к нему советских войск. Генерал Маттерн сам добровольно сдался в плен. Назначенец Гиммлера генерал-майор Эрнст Гонелл покончил жизнь самоубийством. Именно такие фанатики стали последней опорой нацистов. Бессмысленное сопротивление германской армии продолжалось.

После обхода Познани танкисты М. Е. Катукова неслись на всех парах к столице Третьего рейха. С каждым часом они были все ближе к Берлину. На старой границе Германии и Польши их встретили укрепления, строившиеся в 1930-х гг. под названием «Пояс Варты-Одера» и более известные как Восточный вал. Они никогда не были приоритетным направлением немецкого оборонительного строительства. В сущности, это был такой же «бумажный тигр», как и советская линия Сталина. После вторжения в Польшу в сентябре 1939 г. строительство и совершенствование «Пояса Варты-Одера» забросили, а часть вооружения перебросили на Западный вал, проходивший вдоль границы с Францией, Люксембургом, Бельгией и частично Голландией. В частности, на «Поясе Варты-Одера» даже не планировалась постройка крупных укреплений типа «А» (с толщиной стен 3,5 метра бетона, способных выдерживать 520-миллиметровые снаряды и 1000-килограммовые бомбы), сравнимых с «овражами» линии Мажино. Здесь предполагалась только постройка сооружений типа «Б» (2,5 метра бетона, способных выдержать 220-миллиметровые снаряды и 500-килограммовые авиабомбы), а также легких укреплений типа «Ц» и «Д» (с противоосколочной защитой). В большей степени «Пояс Варты-Одера» был полигоном для испытания новинок техники фортификации, например, ДОТов с 50-миллиметровыми автоматическими гранатометами и огнеметами. Только осенью 1944 г. сооружения Восточного вала начали приводиться в порядок.

Немецкое командование располагало достаточно мощной линией укреплений, но оборонять ее оказалось некем. Резервы запаздывали, и на укрепления спешно выдвигали разрозненные части. Танкисты одной из бригад 1-й гвардейской танковой армии М. Е. Катукова успели проскочить незанятые укрепления в маршевых колоннах. Однако буквально через несколько часов на безлюдных ДОТах «Пояса Варты-Одера» появились люди в германской униформе, которые уже не теряли ни минуты. В полотне пересекавшей укрепрайон дороги были заранее проделаны специальные отверстия. В них немедленно вставили лежавшие рядом куски рельсов. Дорога стала непреодолимой для танков и взята под прицел пулеметов. Следующая, немного отставшая от передового отряда бригада танкистов Катукова встретила ожесточенное сопротивление. Вырвавшиеся вперед танкисты оказались отрезаны от своих в глубине немецкой обороны. Все попытки пробиться к бригаде потерпели неудачу. Бронированные колпаки немецких ДОТов легко выдерживали обстрел орудий советских танков и самоходно-артиллерийских установок. Даже для тяжелых ИСов бронированные колпаки «Панцерверке» были крепким орешком, сравнимым по бронезащите с тяжелой самоходкой «Элефант». Тяжелая артиллерия осталась вместе с пехотой общевойсковых армий далеко позади. Танкисты могли лишь с тревогой смотреть на взлетающие вверх ракеты и слушать шум боя в расположении окруженной бригады. В случае подхода немецких резервов ей грозило полное уничтожение.

Однако не везде укрепления «Пояса Варты-Одера» оказывались заняты хорошо подготовленными и обладающими высоким боевым духом немецкими частями. Будучи уже в статусе командующего группой армий «Висла», Генрих Гиммлер для обороны довоенной границы Третьего рейха приказал выдвинуть в район Мезерица управление 5-го горного корпуса СС, в подчинении которого находились 433-я и 463-я резервные пехотные дивизии. Из показаний попавшего в плен командира первой дивизии Фольрата фон Люббе нам достаточно точно известен ее состав. 433-я резервная пехотная дивизия была учебным и запасным соединением двухполкового состава с тремя батареями артиллерии. 18 января она получила приказ выступить из места постоянной дислокации и занять оборону на фронте 60 километров на германо-польской границе 1939 г. Артиллерия дивизии была представлена тремя батареями: одна из трех трофейных советских 152-миллиметровых гаубиц, вторая – трех 105-миллиметровых leFH, третья – трех 75-миллиметровых пушек. Противотанковый дивизион составляли шесть 88-миллиметровых противотанковых пушек и ручные гранатометы «Офенроры». Минометов и пулеметов не хватало, зато в избытке было «Офенроров» и фаустпатронов. Численность соединения составляла около 4 тысяч человек. Соединению остро недоставало автотранспорта. Большинство солдат состояло из ограниченно годных людей старшего возраста. По показаниям, данным в плену командиром батальона дивизии капитаном Дайнером Ахелом, в его батальоне было 600 человек в возрасте от 17 до 48 лет, большинство было старше 35 лет. Батальон капитана Ахела оборонялся на фронте в восемь километров.

Командование пообещало фон Люббе ополченцев из «Фольксштурма», но они так и не прибыли. Главным препятствием на пути планов по использованию в боях фольксштурмистов была нехватка вооружения и боеприпасов. На оснащение батальонов «Фольксштурма» направили иностранные и устаревшие винтовки с минимальным запасом патронов. Однако даже такие винтовки получали не все фольксштурмисты. Программа производства специальных упрощенных винтовок – «фольксгевер» – запоздала и не дала ожидавшихся результатов. Штатная униформа у фольксштурмистов отсутствовала, и большинство батальонов пошли в бой в гражданской одежде, в плащах и пальто, в разномастных кепках и шляпах. О принадлежности этих людей к вооруженным силам Третьего рейха свидетельствовала только нарукавная повязка. В итоге боеспособность батальонов «Фольксштурма» оказывалась крайне низкой. Под городом Швибус (ныне – Свебодзин) закаленная в боях советская 1-я гвардейская танковая армия М. Е. Катукова смогла пробиться через укрепления Восточного вала, занятые фольксштурмистами. Окруженная танковая бригада катуковцев была деблокирована и продолжила наступление в направлении Одера.

Провал под Швибусом стал не единственным поражением «Фольксштурма». По схожему сценарию развивались события севернее Мезерица. Шестидесятилетний обер-лейтенант Герман Штеп, командир роты в 128-м батальоне «Фольксштурма», в советском плену подробно описал «оборону» вверенных под его начало укреплений. Он был захвачен в плен 31 января в районе Блезена, к северу от Мезерица. Состояние укреплений Штеп описал так: «ДОТ, в котором мы находились, был построен в 1936 г. и представлял собой двухэтажное цементное сооружение. В нем свободно размещалась рота (численностью 50 человек. – Прим. авт.) со всеми пулеметами. Однако ДОТ имел существенные недостатки: вентиляция была не в порядке, и атмосфера поэтому была плохая. Кроме того, в ДОТе господствовала сырость: со стен стекала вода. Состояние ДОТа сильно расстраивало солдат и офицеров роты». Из тяжелого оружия в роте Штепа было только 8 пулеметов, минометы отсутствовали. Отсутствие полноценного противотанкового оружия стало причиной краха обороны роты. Престарелый обер-лейтенант вспоминал: «31 января днем к нашему ДОТу подошли русские танки. Они были на расстоянии 100–150 метров. Их было 6 штук. Кроме того, было много самоходных и противотанковых пушек. Что мог я сделать против них своим оружием? <…> Увидев в бинокль танки, я сказал, что если мы не станем стрелять, то и русские так же поступят. Так оно и получилось. В роте был один, который немного знал русский язык. Мы выставили белый флаг, а затем вышли наружу. Переводчик крикнул русским, что мы хотим сдаться в плен». Так, почти без единого выстрела 31 января «Фольксштурм» сдал участок обороны Восточного вала.

Победителем в гонке за новую линию фронта мог оказаться не самый быстрый и сильный, а просто тот, кому повезло оказаться в нужное время в нужном месте. Именно так произошло в финальной фазе Висло-Одерской операции, когда первым вышел на рубеж реки Одер передовой отряд пехоты 5-й ударной армии, а несколькими часами позже – бригада 2-й гвардейской танковой армии. Это был армейский передовой отряд под командованием заместителя командира 89-й гвардейской стрелковой дивизии полковника X. Есипенко. 30 января он получил от командующего 5-й ударной армией задачу двигаться по маршруту Байерсдорф, Нойдамм, Фюрстенфельде, Кинитц, упредить противника в выходе к Одеру и захватить плацдарм в районе Кинитц. Отряд Есипенко насчитывал 90 танков, в том числе 21 тяжелый ИС, 12 самоходно-артиллерийских установок, 42 орудия и миномета, 12 «катюш». В 16 часов 26 января подразделения отряда с ходу переправились через реку Нетце в районе Чарникау. Здесь проходила линия обороны, состоящая из ДОТов и длинных рядов колючей проволоки. Именно здесь отряду несказанно повезло. Ни отходящие немецкие части, ни резервы из глубины не успели занять укрепления. Это позволило общевойсковой армии обогнать две танковые армии в выходе на рубеж Одера.

Мимо безмолвных ДОТов отряд вошел на территорию Германии и, не останавливаясь, понесся дальше мимо островерхих фольварков и аккуратно расчерченных полей. Отряд Есипенко двигался по «Рейхсштрассе № 1». Грузовики позволяли отряду продвигаться темпом в 30–40 километров в сутки. В 15 километрах от Одера в передовом отряде стал ощущаться недостаток горючего. Командир отряда сформировал подвижную группу в составе двух стрелковых батальонов на автомашинах, трех рот «тридцатьчетверок», дивизиона «катюш» и одного истребительно-противотанкового полка. Дозаправив автотранспорт и танки группы за счет автотранспорта остальных частей передового отряда и временно бросив часть техники, полковник Есипенко продолжил движение вперед. В 8 часов 31 января подвижная группа переправилась по льду через Одер и захватила плацдарм на его левом берегу в районе небольшого городка Кинитц. Впоследствии этот эпизод стал обрастать яркими и сочными деталями («когда отряд ворвался в город Кинитц, на его улицах спокойно разгуливали немецкие солдаты, в ресторане было полно офицеров»), но в реальности в маленьком немецком городке не было частей вермахта, кроме поезда с шестью зенитными пушками. Зенитчики и местный персонал Имперской службы труда (Reicharbeitsdienst) были захвачены врасплох и сдались в плен. Всего было захвачено 13 офицеров и 63 юнкера зенитного училища. Также были освобождены 57 советских военнопленных, задействованных в качестве сельскохозяйственных рабочих.

Когда на следующий день после захвата плацдарма противники пришли в себя и осмотрелись, и передовые части 1-го Белорусского фронта, и немецкие части в районе Кюстрина могли констатировать сложность своего положения и неясные перспективы дальнейшего хода событий. Немецкое командование вместо запланированного маневренного сражения на правом берегу Одера вынуждено было таранить оборону захваченных плацдармов. Строившаяся на западном берегу Одера оборонительная линия «Позиции Нибелунгов» («Nibelungen-Stellung») в одночасье утратила свое значение. Однако положение советской 5-й ударной армии также было не безоблачным. С одной стороны, ее дивизии стояли в нескольких десятках километров от немецкой столицы. С другой стороны, они фактически висели в воздухе, зацепившись за Одер. Отставание артиллерии и проблемы со снабжением боеприпасами существенно снижали как обороноспособность войск, так и их возможности по расширению захваченных плацдармов. Расширение шло трудно и продолжалось два месяца.

Близость линии фронта к столице сделала командные пункты немецких войск на Одере местом паломничества для высшего руководства Третьего рейха. Один за другим их посетили гросс-адмирал Дениц, рейхсмаршал Геринг, рейхсфюрер Гиммлер и командующие другими группами армий. 3 марта 1945 г., к всеобщему удивлению, на Одерский фронт прибыл Гитлер. Это был его второй и последний выезд на фронт. Сначала Гитлер приказал отвезти себя на командный пункт CI армейского корпуса в Харнекоп. Здесь, в старом замке Хезелер, он выслушал доклад генерала Берлина об обстановке, затем посетил командные пункты 309-й и 303-й пехотных дивизий. Для войск сам факт визита фюрера на фронт был моральной поддержкой в безвыходной ситуации, но на видевших его вблизи сгорбленная фигура и постоянно трясущаяся рука произвели тягостное впечатление. Один из офицеров, видевших его в тот период, вспоминал: «Его голова слегка тряслась, и это поразило меня больше всего. Левая рука безжизненно висела вдоль туловища, и левая ладонь дрожала мелкой дрожью. Двигался он как очень больной и дряхлый старик. Лицо говорило о крайнем утомлении и полном изнеможении, лишь глаза горели внутренним нестерпимым огнем, который моментально настораживал и казался почти неестественным; взгляд был пронизывающим».

Одной из причин, по которой советское командование отказалось от наступления на Берлин уже в феврале 1945 г., была необходимость осады немецких «крепостей» в тылу двух фронтов. Помимо Познани, в роли «крепостей» выступили города Шнейдемюль, Арнсвальде, Бреслау, Глогау, Торн и ряд других. В журнале боевых действий Верховного главнокомандования вермахта от 16 февраля 1945 г. отмечалось: «В результате сопротивления <…> в Позене и других городах-крепостях заметно замедлилось продвижение противника». Однако и без финального броска на немецкую столицу результаты Висло-Одерской операции впечатляли. Примерно за три недели советские войска прошли 600 километров, продвигаясь по 20–40 километров в день. Эта операция вошла в военную историю Великой Отечественной войны как самое стремительное наступление. В результате было полностью разгромлено 35 дивизий противника, еще 25 потеряли более половины личного состава, было взято в плен около 150 тысяч человек. Красная армия выровняла фронт и вышла на дальние подступы к Берлину. Значительные силы противника оказались в «котлах» в Познани и Бреслау. Стала очевидна неспособность немцев эффективно вести боевые действия на два фронта и неизбежность грядущей победы союзников.

В течение трех лет бойцов Красной армии учили ненавидеть врага, потому что иначе воевать было бы просто невозможно – убийство человека запрещено общепринятыми нормами человеческой морали, религиозной этики и здоровой психики. Для этого немцы в советской пропаганде наделялись свойствами, «противными человеческой натуре», подчеркивалась агрессивность противника, его жестокость и коварство. Командир артиллерийского взвода И. Я. Кобылянский вспоминал: «В годы войны немцев я ненавидел огульно, как нечто единое целое, олицетворявшее страшные злодеяния гитлеровцев и в собственной стране, и в завоеванных государствах Европы, и особенно на оккупированных территориях СССР». Опасаясь волны мести со стороны красноармейцев, немецкое население бежало из Восточной Пруссии. Разительный контраст в уровне жизни в СССР и Германии вызывал у советских военнослужащих закономерный вопрос: «Зачем они, живя в такой роскоши, полезли на нашу землю?» Не находя ответа, бойцы скатывались к вандализму. Пехотинец Е. И. Бессонов вспоминал: «Входишь в какой-то городок, а там все дома двухэтажные, с крышами под нарядной черепицей. Сначала мы эти дома жгли: перед глазами, в памяти, стояли наши деревеньки, сожженные немцами дотла, только печные трубы торчали на пепелищах».

Агрессия первых дней на территории противника прошла у красноармейцев достаточно быстро. Разумеется, были случаи, когда у кого-то из бойцов за время войны погибла вся семья и он сводил личные счеты с немцами. Но зачастую ко времени вступления на территорию Германии эта боль уже успевала перегореть и притупиться. Командир артиллерийской батареи Л. Р. Ценц вспоминал: «В сорок пятом пленных уже не трогали, но в 1944 г. случаи самосуда были нередкими. Я этому старался воспрепятствовать. Один раз незнакомый старшина вывел пятерых пленных немцев и стал расстреливать их по одному, из нагана. Я успел вмешаться, подошел, забрал у него оружие и сказал: «Ты бы их в бою убивал».

Много было на территории Германии и трофеев. Прежде всего красноармейцы брали съестные припасы, невиданные тогда домашние консервы – закатанные банки с компотами, вареньем, тушеным мясом. Тот же артиллерист Ценц вспоминал: «В Пруссии питались «на подножном корму», едой из немецких складов и подвалов, уж там любого съестного добра и деликатесов было навалом». Помимо продуктов в немецких домах были и вещи, которых так не хватало в разоренном войной Советском Союзе: одежда, отрезы ткани, обувь или кожа для ее пошива. Со вступлением в Пруссию красноармейцы получили возможность отправлять все это домой в посылках. Солдатам разрешили посылать пять килограммов в месяц, а офицерам – десять. Однако на пути к Кенигсбергу у красноармейцев практически не было времени и возможности для сбора трофеев. Лишь немногим из них удавалось отправить домой одну-две посылки.

Отношения бойцов и командиров Красной армии с местным населением складывались по-разному. Связист Ю. И. Корякин вспоминал: «Перед переходом границы с Германией политрук роты пришел на собрание и сообщил следующее: «Мы вступаем на территорию Германии. Мы знаем, что немцы принесли неисчислимые беды на нашу землю, поэтому мы вступаем на их территорию, чтобы наказать немцев. Я вас прошу не вступать в контакты с местным населением, чтобы у вас не было неприятностей, и не ходить по одному. Всякое беспричинное нанесение ущерба немцам и немкам недопустимы и будут наказываться».

Еще в январе 1945 г., со вступлением советских войск на территорию Восточной Пруссии, Верховным главнокомандующим был подписан приказ о недопущении грубого отношения к местному населению, который был доведен до всех военнослужащих. Соответствующие приказы по подчиненным частям и соединениям были отданы военными советами фронтов, командующими армиями, командирами дивизий и так далее. К примеру, приказом Военного совета 2-го Белорусского фронта К. К. Рокоссовского предписывалось мародеров и насильников расстреливать на месте преступления. Впрочем, чаще использовались более традиционные трибуналы и отправка в штрафбат. И если в действительности на мародерство в большинстве случаев смотрели сквозь пальцы, то с изнасилованиями зачастую было совершенно иначе. Всего в первые месяцы 45-го года за совершенные бесчинства по отношению к местному населению было осуждено военными трибуналами более четырех тысяч офицеров и большое число рядовых. Несколько показательных судебных процессов завершилось вынесением смертных приговоров.

Успехи Красной армии в ходе январских наступлений 1945 г. дали Советскому Союзу хорошие стартовые позиции на Ялтинской конференции, проходившей в Крыму с 4 по 11 февраля. Это была встреча, на которой «Большая тройка» в лице Черчилля, Рузвельта и Сталина решала судьбы послевоенного мира и согласовывала границы между государствами. Граница между Советским Союзом и Польшей устанавливалась примерно по так называемой линии Керзона 1920 г. СССР сохранял полученный в 1939 г. Львов, но отдавал Польше Белосток. В качестве компенсации Польское государство получало германские земли к востоку от Одера и часть Восточной Пруссии. Черчилль настоял на свободных выборах в Польше, в свою очередь Сталин добился участия в решении судьбы этой страны не только правительства в изгнании, находившегося в Лондоне, но и политических сил в самой Польше. Также на Ялтинской конференции лидерами трех ведущих государств антигитлеровской коалиции было принято окончательное решение о демилитаризации и денацификации Германии. В коммюнике конференции заявлялось: «Нашей непреклонной целью является уничтожение германского милитаризма и нацизма и создание гарантий в том, что Германия больше никогда не будет в состоянии нарушить мир всего мира». Территория Германии разделялась на четыре оккупационные зоны (помимо СССР, США и Великобритании свою оккупационную зону получала Франция).

Одной из ошибок Сталина историки называют отказ от ввода в число победителей во Второй мировой войне Польши, что позволило бы получить еще одну оккупационную зону – польскую. Столица Германии попадала в Восточную (Советскую) зону оккупации, при этом сам Берлин разделялся на четыре оккупационные зоны. Позднее это привело к появлению на карте мира Западного Берлина, ставшего одним из символов «холодной войны». Помимо решения судьбы стран и границ была определена форма получения репараций со стороны Германии. Стороны согласились с тем, что изъятие богатств и оборудования с ее территории должно быть нацелено на ликвидацию военного потенциала немецкого государства. СССР получал репарации в основном в натуральной форме, как принудительный труд германских военнопленных по восстановлению разрушенной войной страны. Одновременно по решениям Ялтинской конференции граждане СССР и Югославии подлежали безусловной репатриации на родину. Это касалось не только военнопленных и насильно угнанных на работу в Третий рейх людей, но и коллаборационистов, сотрудничавших с немцами в той или иной форме.

В то время как на Ялтинской конференции лидеры «Большой тройки» решали судьбу послевоенного устройства Германии, Генрих Гиммлер судорожно пытался переломить в свою пользу ситуацию на подступах к Берлину. Его штаб спланировал операцию в Померании под кодовым наименованием «Солнцестояние» («Unternehmen Sonnenwende») с привлечением большого количества дивизий СС. Руководство контрнаступлением возлагалось на опытного командира-эсэсовца Феликса Штайнера. Предполагалось фланговым ударом разгромить советские войска к северу от реки Варта и нанести тяжелое поражение 1-му Белорусскому фронту маршала Г. К. Жукова.

Немецкое наступление началось 16 февраля 1945 г. Несмотря на определенный успех внезапной атаки, войска 61-й армии П. А. Белова и 2-й танковой армии М. А. Богданова отразили удар эсэсовцев. Надежды Гиммлера добиться крупной победы силами своего детища – войск СС – провалились. Однако этот энергичный выпад заставил советское командование серьезно задуматься о перспективах наступления на Берлин в ближайшие недели. Ответный удар маршала Г. К. Жукова последовал незамедлительно. Командующий развернул в Померанию обе танковые армии 1-го Белорусского фронта. 1 марта они начали наступление, которое стало полной неожиданностью для немецкого командования. Мощные удары быстро рассекли германскую оборону на части.

Помимо традиционных средств борьбы немцами было использовано против плацдармов новейшее вооружение. 1 марта 1945 г. Гитлер лично приказал полковнику Баумбаху, занимавшему в то время должность генерал-инспектора бомбардировочной авиации, нанести удары по переправам через Одер и Нейсе. Баумбах ранее командовал 200-й «секретной» бомбардировочной эскадрой. 6 марта переправы были атакованы самолетами «Дорнье-217» из 200-й эскадры с помощью управляемых ракет «Хеншель-293». По донесениям летчиков, им удалось поразить мост у Геритца на плацдарме 8-й гвардейской армии. Ранее ракеты «Хеншель-293» применялись преимущественно против кораблей союзников. Одна из ракет, упавшая в воду, вызвала живейший интерес со стороны руководства советских ВВС. Последовала настойчивая просьба в адрес саперов 8-й гвардейской армии извлечь ракету и организовать ее доставку в Москву.

Вскоре танковые армии М. Е. Катукова и М. А. Богданова вышли к Балтийскому морю. Остатки эсэсовской армии эвакуировались из Восточной Померании на западный берег Одера. Угроза флангу нацеленных на Берлин советских войск была ликвидирована. 20 марта, после катастрофы в Померании, Гитлер отстранил Гиммлера от командования группой армий «Висла». Кипучая энергия политика и беспринципность палача оказались плохими помощниками в делах, требующих военного профессионализма.

В 1945 г. Восточная Пруссия стала для Германии гигантской «крепостью». Еще в конце января, с выходом советских войск к заливу Фриш-Гаф (ныне – Калининградский залив), немецкая группировка в Восточной Пруссии оказалась изолирована. Сообщение с главными силами вермахта осуществлялось только по морю. Однако попытка сокрушения блокированных войск противника с ходу успеха не принесла. Маршал М. А. Василевский вспоминал: «Сталин порекомендовал мне выехать в Восточную Пруссию, подчеркнув, что быстрейшая ликвидация врага в Восточной Пруссии позволила бы нам усилить основное, берлинское, направление». Ознакомившись с обстановкой на месте, Василевский сразу же отказался от штурма вражеской цитадели «кавалерийским наскоком». Потребовалась почти трехнедельная пауза для подготовки решающего штурма осажденной «крепости». Командир саперного взвода В. В. Чубров вспоминал: «В течение февраля – марта все виды войск, получив свой участок действий при предстоящем штурме, изучали местность, привыкая к обстановке. Весна 45-го года в Германии была теплой, снег растаял в феврале, и «привыкание» было малоприятным занятием». Первый удар Красной армии последовал по прижатой к морю группе немецких войск к юго-западу от Кенигсберга, которая была ликвидирована к концу марта. К апрелю пришел час самого Кенигсберга.

Основную часть своей многовековой истории Восточная Пруссия являлась ареной крупных сражений. В V–VI вв. здесь появились первые поселения пруссов, возникшие на побережье современного Калининградского залива. В XIII в. эта территория была захвачена Тевтонским орденом. Город Кенигсберг – нынешний российский Калининград – был основан как замок рыцарями ордена в 1255 г. Последующее столетие стало веком расцвета ордена, когда его казна считалась самой богатой в мире. В это время Тевтонский орден осваивал малозаселенную территорию Пруссии немцами, строя здесь деревни и возводя города. В середине XVII в. благодаря политике великого курфюрста Фридриха Вильгельма Кенигсберг и Восточная Пруссия юридически освободились от польской зависимости. Было создано Бранденбургско-Прусское государство, столицей которого стал расположенный в пойме реки Шпрее город Берлин. Впоследствии его стали именовать Королевством Пруссия. В конце XVIII столетия территория Пруссии расширилась за счет разделов Речи Посполитой. После 1871 г., когда произошло объединение Германии и образование Германской империи, Кенигсберг по-прежнему оставался столицей провинции Восточная Пруссия. Городская крепость развивалась в соответствии с современными ей изменениями в искусстве фортификации. С 1872 г. вокруг Кенигсберга началось строительство фортов, которые лишь незначительно отличались друг от друга. Форт как таковой представляет собой земляное сооружение в виде кольцевого вала высотой около восьми метров и по форме является пятиугольником. Сторона вала, обращенная к противнику, имеет вид тупой стрелы. Форт со всех сторон окружен рвом, который не был предназначен для заполнения его водой. Стенка рва, обращенная в сторону противника, вертикальная, обычно одетая камнем. Часть грунта для насыпки валов бралась из внутренней части пятиугольника, поэтому внутренний дворик форта ниже уровня окружающей местности.

Всего в Кенигсберге было построено двенадцать больших и пять малых фортов, которые находились на расстоянии от двух до четырех километров друг от друга, что обеспечивало зрительную и огневую связь между ними. Всем большим фортам были даны имена в честь прославленных германских королей и полководцев. Диаметр оборонительного кольца составлял около тринадцати километров, а его протяженность – более сорока. Уже к концу XIX века стены фортов были значительно усилены дополнительными слоями бетона, песка и земли. К примеру, на их напольных валах поверх кирпичного свода помещался слой песка толщиной в один метр, а выше него бетонный слой толщиной до полутора метров. Попутно сменилась и основная концепция фортов. Если строились они как укрепленные позиции для тяжелой артиллерии, то теперь в них планировалось размещать только пехоту и легкие орудия, в то время как крупнокалиберные пушки должны были находиться на флангах, вне территории фортов. Таким образом, форты из цитаделей превратились в опорные пункты ближнего боя.

С началом Первой мировой войны Восточная Пруссия стала ареной военных действий. Российская Императорская армия пересекла ее границу и в течение короткого времени заняла значительную часть территории, однако не сумела дойти до Кенигсберга. Бои в Восточной Пруссии в ту пору закончились разгромом русской армии. В преддверии войны с СССР нацистским руководством именно этому региону отводилась ключевая позиция в рамках будущего территориального порядка в Восточной Европе. Гитлер планировал сделать Восточную Пруссию центром экономического пространства от Балтийского до Черного моря за счет присоединения к ней территорий Советского Союза. Здесь же располагалась и главная Ставка фюрера – «Волчье логово», из которой он руководил кампанией на Восточном фронте.

Кенигсберг защищало два кольца обороны. Внешней оборонительный пояс имел протяженность пятьдесят километров и состоял из опорных пунктов и узлов сопротивления. В его полосе находилось двенадцать основных и три добавочных форта с системой долговременных сооружений, противотанковыми рвами, двумя-тремя линиями траншей, проволочными заграждениями и минными полями. Сами форты предназначались для использования в качестве командно-наблюдательных пунктов, мест размещения пехотных резервов, полевых узлов связи, передовых пунктов боепитания, передовых пунктов сбора раненых. Кроме того, форты представляли собой достаточно мощные пехотные опорные пункты. Нацистская пропаганда называла кольцо фортов «ночной рубашкой Кенигсберга», за которой горожане могут спать спокойно.

Внутренний пояс обороны был протяженностью десять километров и состоял из 24 земляных фортов с подготовленными стрелковыми позициями и убежищами для личного состава. Непосредственно внутри города на всю его глубину немцами были созданы опорные пункты, состоящие из отдельных приспособленных к обороне каменных зданий и целых кварталов. В каждом опорном пункте была подготовлена двухъярусная оборона: в нижних этажах для ведения огня вдоль улиц, а в верхних этажах и на чердаках – для ведения огня сверху по улицам, дворам и соседним зданиям. Подступы к опорным пунктам и промежуткам между ними были закрыты системой завалов, надолбами, баррикадами. Многие участки улиц и строения были заминированы. Всего в обороне Кенигсберга и подступов к нему немцы применили более 150 тысяч противотанковых и противопехотных мин. Система обороны Кенигсберга была непрерывной по фронту и на всю глубину, непроницаемой с фронта и с флангов. Неприступность города усиливалась особенностями местности – водными преградами с крутыми берегами и широкими болотистыми поймами, а также весенней распутицей.

При подготовке к штурму столицы Восточной Пруссии одна из важнейших задач была возложена на штурмовые инженерно-саперные бригады. Нейтральная полоса и передний край обороны противника на Кенигсбергском обводе изобиловали большим количеством бункеров, железобетонных и кирпичных убежищ, наличие которых могло оказаться серьезной помехой при штурме. Немецкие подразделения могли укрыться в них в период артподготовки и встретить неожиданным огнем атакующих. Поэтому за несколько дней до штурма специально созданные команды, в основном состоящие из саперов-штурмовиков, взорвали все укрытия в межтраншейном пространстве и частично на переднем крае обороны противника.

На фронте в первые дни апреля 1945 г. еще царило затишье. Огонь по Кенигсбергу вела только артиллерия, целью которой были форты города-крепости, которые требовалось разбить заранее, до начала общего штурма. На авиацию у советского командования надежды не было, поскольку из-за плохой погоды самолеты почти не летали и успех штурмовки с воздуха не был гарантирован. Оставался только расстрел укреплений противника из тяжелых орудий. Практически все советские пушки и гаубицы относились к новейшим типам, разработанным незадолго до войны. Исключение составляли самые тяжелые орудия особой мощности – 305-миллиметровые гаубицы образца 1915 г. Эти орудия били по укреплениям противника, известным как форты № 8 и № 10. Помимо номера они имели названия: «Король Фридрих I» и «Канитц».

Для штурма столицы Восточной Пруссии собралась группировка советских войск численностью 137 тысяч человек, более 5 тысяч орудий, 500 танков и самоходно-артиллерийских установок. Кенигсберг и подступы к нему были тщательно отсняты с воздуха. По оценке советской разведки, гарнизон города составлял около 60 тысяч человек, но, как вскоре выяснилось, силы защитников были существенно недооценены. План командования Красной армии предусматривал удар по Кенигсбергу с юга, поскольку наибольшее внимание немцы уделяли северному фронту обороны города. Здесь пролегала жизненно важная для крепости трасса к порту Пиллау на Земландском полуострове, через который противник получал боеприпасы, горючее и другие предметы снабжения. Забота о сохранении этой связки с Пиллау перевешивала для немецкого командования опасности оголения южного фронта обороны Кенигсберга.

В ночь на 6 апреля, за считаные часы перед началом штурма Кенигсберга, саперы напряженно проделывали проходы в минных полях и заграждениях противника, расчищая подступы к фортам. Штурм Кенигсберга начался утром 6 апреля. Тяжелая артиллерия сосредоточила огонь на фортах, находившихся на направлении главных ударов. После трехчасовой артподготовки в боевых порядках пехоты к фортам выдвинулись тяжелые самоходные орудия ИСУ-152 в готовности подавлять огневые средства фортов, но форты молчали. Советские танки и пехота, прорвав оборону немцев в промежутках между фортами, стали продвигаться к городу. Ключом к успеху операции стало глубокое эшелонирование инженерно-саперных частей, которые действовали тремя эшелонами. Первый эшелон состоял из войсковых саперов и саперов-штурмовиков. Они продвигались в боевых порядках наступающих войск и выполняли задачи инженерной разведки, участвовали в штурмовых действиях, обеспечивали войска проходами в заграждениях противника и пропускали артиллерию, другую боевую технику через заграждения и водные преграды. Кроме этого, инженерно-саперные части обеспечивали боевые действия танков, закрепляли захваченные объекты и прикрывали внешние фланги инженерными средствами.

Корпусные, а также приданные армейские и фронтовые инженерные части второго эшелона следовали непосредственно за боевыми порядками и занимались разминированием маршрутов, расчисткой проездов в препятствиях, производили необходимые дорожно-мостовые работы. Армейские и приданные армиям инженерные части усиления третьего эшелона осуществляли контрольную проверку маршрутов на минирование, строительство мостов грузоподъемностью до шестидесяти тонн, разминирование города и выполняли специальные задачи. Дорогу наступающим войскам прокладывали штурмовые группы. В каждую из них входили стрелковая рота, взвод станковых пулеметов, взвод 82-миллиметровых минометов, два-три орудия, один-два танка или самоходки, противотанковое ружье, отделение огнеметчиков и два-три химика. Бойцы штурмовых групп вооружались автоматами и ручными пулеметами. У них имелись ножницы для разрезания колючей проволоки, штурмовые лесенки, настилы и лопаты для преодоления рвов перед фортами. В каждой стрелковой дивизии было организовано по 10–12 штурмовых групп.

По сигналу атаки штурмовая подгруппа под прикрытием артиллерийско-минометного огня огневой подгруппы выдвигалась на возможно близкую дистанцию к объекту штурма. Саперы-штурмовики подтягивали к сооружению штурма взрывчатые вещества, кумулятивные и сосредоточенные заряды, земленосные мешки. А в это время огневая подгруппа мощным огнем подавляла атакуемое огневое сооружение и соседние огневые точки. Ставилась дымовая завеса, ослеплялись амбразуры, на флангах штурмовой группы создавались отсечные дымовые завесы. В этот момент команда разграждения прокладывала проходы в заграждениях, прикрывающих атакуемые объекты, расчищала путь для действий подгруппы штурма. Танки по проходам подходили вплотную к объекту и своим огнем подавляли огневую точку или своим корпусом закрывали ее амбразуры. Личный состав подгруппы штурма броском выдвигался к объекту атаки, забрасывал гранатами и обстреливал из автоматов гарнизон объекта через пролазы, амбразуры, проемы в стенах и врывался в опорный пункт. Однако ворваться внутрь объекта штурма было, как правило, крайне трудно. Поэтому саперы-штурмовики, подрывая стены кумулятивными или сосредоточенными зарядами, устраивали проходы для подгруппы штурма и очень часто при этом уничтожали взрывами зарядов и гарнизон объекта. Огнеметчики, в свою очередь, создавали очаги пожара, выкуривая вражеский гарнизон и обеспечивая штурмовой группе возможность проникнуть внутрь атакуемого объекта.

Чрезвычайно важной задачей штурмовых групп, и в первую очередь саперов-штурмовиков, явилось закрепление захваченных объектов. При этом закрепление в основном производилось не после полного очищения объекта от личного состава противника, а в динамике боя. Противник пытался отбить потерянные здания и восстановить положение, используя для этого гарнизоны ближайших объектов. Иногда это ему удавалось. Поэтому саперы-штурмовики старались как можно быстрее приступить к приведению зданий в оборонительное состояние и прикрыть подступы к нему имеющимися у штурмовой группы минами.

В ходе штурма Кенигсберга особенно отличился 51-й отдельный гвардейский саперный батальон 13-го гвардейского стрелкового корпуса. Взвод саперов этого батальона под командованием гвардии старшины Н. И. Галибина под сильным огнем противника 6 апреля проделал проходы во вражеских заграждениях, открыв путь наступающим войскам. Однако продвижению вперед и атаке форта мешала долговременная огневая точка гитлеровцев. Галибин с тремя саперами под ураганным огнем врага вышел к огневой точке и взрывом уничтожил ее гарнизон. Командир другого взвода того же саперного батальона младший лейтенант А. М. Родителев 7 апреля в составе штурмовой группы вместе с восемью саперами, участвуя в атаке, достиг огневых позиций зенитных батарей врага. Внезапным налетом саперы захватили 15 зенитных орудий, в рукопашном бою уничтожили 6 гитлеровцев и 5 вражеских солдат взяли в плен. Спустя несколько минут немцы предприняли попытку вернуть оставленные орудия. Саперы отбили три контратаки и удержали артиллерийские позиции до подхода основных сил.

Частично разрушенные форты № 8 и № 10 уже не оказали серьезного сопротивления, но на подходе к городским кварталам советское наступление замедлилось. Сказывались недооценка численности гарнизона и отсутствие поддержки с воздуха. Из-за плохой погоды авиация вновь почти бездействовала. Успех штурма Кенигсберга повис на волоске. Теперь немцы могли перебросить с севера на юг свои резервы и восстановить целостную оборону города. Наконец 7 апреля погода улучшилась, и свое веское слово смогла сказать советская авиация. Вскоре после полудня небо над Кенигсбергом будто бы потемнело от 500 бомбардировщиков Дальней авиации. Обычно они действовали под прикрытием ночной темноты, поскольку тихоходные «бомберы» Ил-4 и Б-25 «Митчел» были легкой жертвой для немецких истребителей. Только в тяжелых условиях 1941 г. Дальнюю авиацию бросали в бой днем, невзирая на потери. Теперь, наоборот, никакого противодействия вражеских истребителей даже не предполагалось, а при свете дня точность бомбометания многократно возрастала. На столицу Восточной Пруссии обрушилось почти четыре тысячи бомб. Командир экипажа Ил-4 В. А. Пшенко вспоминал: «Когда на Кенигсберг летали днем, то там столько самолетов было, что сначала было страшновато. Все думал, как бы не столкнуться. Между нами ходят наши же истребители. Ко мне подошел один. Открывает фонарь рукой, показывает: «Здорово!» Бомбы пошли. Он юрк вниз, посмотрел, куда упали бомбы. Догоняет и показывает большим пальцем вверх: «Во!» – Значит, попал».

Главной целью летчиков советской бомбардировочной авиации были немецкие резервы, которые следовало уничтожить до того, как солдаты и офицеры вермахта займут позиции в окопах и превращенных в цитадели зданиях Кенигсберга. После бомбардировки в городе царил хаос, связь штаба гарнизона с войсками была нарушена. К 8 апреля остатки гарнизона были оттеснены в центральную и восточную части Кенигсберга. Сообщение остатков германских войск в городе с портом Пиллау было прервано. Дальнейшее сопротивление без запасов и снабжения извне становилось бессмысленным. К утру 9 апреля оно приобрело уже очаговый характер, а вечером комендант крепости Кенигсберг генерал Отто фон Ляш прислал парламентеров на командный пункт одного из советских стрелковых полков. В ночь на 10 апреля немецкий генерал прибыл на командный пункт 11-й гвардейской дивизии, где подписал свой последний приказ – о капитуляции. К 9 часам утра солдаты вермахта подняли белый флаг над своим последним очагом сопротивления – башней «Дона» у озера Обер-Тайх. Гитлер, узнав о сдаче столицы Восточной Пруссии, в ярости заочно приговорил фон Ляша к смертной казни. По мнению фюрера, комендант Кенигсберга, оказавшись в безвыходной ситуации, должен был либо погибнуть в бою, либо застрелиться, как в аналогичной ситуации это предпочел сделать генерал-майор Гонелл в Познани.

В сводке Совинформбюро от 10 апреля 1945 г. прозвучала цифра в 42 тысячи убитых и 92 тысячи пленных из состава гарнизона Кенигсберга. Однако это были первые, непроверенные данные, которые включали в себя и задержанных жителей города. Современные подсчеты по документам 3-го Белорусского фронта дают цифру в 70 тысяч немецких военнослужащих, захваченных и сдавшихся в плен в Кенигсберге. Борьба за Восточную Пруссию практически завершилась. Основным инструментом сокрушения противника стала техника, в первую очередь артиллерия. Маршал А. М. Василевский особо отметил это в своих воспоминаниях: «Восточно-Прусская операция по расходу боеприпасов вообще не имела себе равных среди всех операций в истории войн».

31 января 1945 г. танкисты 1-го Белорусского фронта вышли к Одеру в районе Кюстрина и Франкфурта-на-Одере. Не дожидаясь подхода пехоты, отставшей на 30–50 километров, они форсировали реку и захватили плацдармы. Позади осталось 400 километров польской территории, 35 разбитых немецких дивизий, более 150 тысяч пленных. Впереди всего в 100 километрах находилось «логово фашистского зверя» – Берлин. Казалось, еще один решительный рывок, и война будет окончена. Однако в начале февраля Ставка Верховного главнокомандования приняла решение остановить наступление на столицу Третьего рейха. Требовалось подтянуть тылы, пополнить наступающие части и обеспечить несокрушимость их флангов. В феврале – марте 2-й Белорусский фронт очистил от немецких войск Померанию, а 1-й Украинский – Силезию. Теперь войска Красной армии могли продолжать наступление на столицу Третьего рейха, не боясь самим попасть в окружение.

Вспышка ярости фюрера последовала неожиданно и потому была особенно устрашающей. 28 марта 1945 г. в тесном бункере рейхсканцелярии шло очередное совещание высшего военного руководства Третьего рейха. В условиях череды поражений на всех фронтах неудача контрнаступления под Кюстрином, в ходе которого не удалось ликвидировать русский плацдарм, не была чем-то из ряда вон выходящим. Разница была лишь в том, что этот город находился менее чем в 100 километрах от Берлина. Очевидец этого совещания вспоминал, что Гитлер «заходился в крике, его глаза вылезали из орбит, а жилы на висках наливались кровью». Фюрер в ярости обвинял в неудаче командующего 9-й армией Теодора Бюссе и других генералов. Когда начальник Генерального штаба Гейнц Гудериан попытался вступиться за них, то на него обрушилась вся мощь гнева фюрера. Формально Гудериан был отправлен в отпуск, однако в действительности это было равносильно отставке. Преемником «Быстрого Гейнца» и последним начальником гитлеровского Генерального штаба стал сорокасемилетний генерал-лейтенант Ганс Кребс.

Немецкое командование предвидело наступление советских войск на столицу Третьего рейха и тщательно готовилось к его отражению. От Одера до Берлина была построена глубоко эшелонированная оборона. Дивизии первой линии пополнялись личным составом и техникой, в оперативной глубине создавались сильные резервы. В Берлине и близ него формировалось огромное количество ополченческих формирований – батальонов «Фольксштурма». Стремясь повысить стойкость своих войск в обороне, немецкое руководство ужесточало репрессивные меры. 15 апреля в своем обращении к солдатам Восточного фронта Гитлер требовал расстрела на месте всех, кто отдаст приказ на отход или будет отходить без приказа.

В тот же день, когда в бункере под рейхсканцелярией клокотала ярость фюрера, командующий 1-м Белорусским фронтом Г. К. Жуков готовился лететь в Москву. Маршал отправлялся к Сталину в приподнятом настроении. Наконец-то после нескольких недель боев на вспомогательных направлениях целью фронта становился Берлин. Для московского совещания Жуков подготовил два плана наступления на немецкую столицу. Вариант «А» предусматривал удар с Кюстринского плацдарма. Вариант «Б» предполагал удар с Франкфуртского плацдарма. Два вероятных направления удара рассеяли бы внимание обороны и облегчили задачу штурма Берлина. Однако в Кремле Жукова ждали плохие новости. Он вспоминал: «Поздно вечером того же дня Сталин вызвал меня к себе в кремлевский кабинет: «Немецкий фронт на Западе окончательно рухнул, и, видимо, гитлеровцы не хотят принимать мер, чтобы остановить продвижение союзных войск».

В марте 1945 г. англо-американские войска форсировали Рейн, в Руре ими была окружена крупная немецкая группировка. Американские и английские танки устремились на восток, к Берлину. Хотя в феврале в Ялте союзники договорились о передаче Берлина в советскую зону оккупации, однако успехи кружили голову. Премьер-министр Великобритании Черчилль писал президенту США Рузвельту: «Русские армии на юге, судя по всему, наверняка войдут в Вену <…> Если мы преднамеренно оставим им и Берлин, хотя он и будет в пределах нашей досягаемости, то эти два события могут усилить их убежденность в том, что все сделали они. Поэтому мое мнение таково: захватить Берлин, если он окажется в зоне досягаемости». Жуков понял, что выбора плана операции уже нет. В кратчайшие сроки мог быть реализован только один план наступления – с Кюстринского плацдарма.

События в Москве развивались стремительно. 1 апреля в Ставку Верховного главнокомандования был вызван командующий 1-м Украинским фронтом И. С. Конев. Позднее маршал вспоминал: «Начальник Генерального штаба прочел вслух телеграмму, существо которой вкратце сводилось к следующему: англо-американское командование готовит операцию по захвату Берлина <…> Сталин обратился к Жукову и ко мне: «Так кто же будет брать Берлин, мы или союзники?» Так вышло, первому на этот вопрос пришлось отвечать мне, и я ответил: «Берлин будем брать мы, и возьмем его раньше союзников».

Последующие дни прошли в напряженной работе в Генеральном штабе над планом операции двух фронтов. Один из пунктов директивы 1-му Белорусскому фронту гласил: «Танковые армии ввести на направлении главного удара после прорыва обороны для развития успеха в обход Берлина с севера и северо-востока». Этим маневром предотвращался выход союзников к германской столице с запада. С другой стороны, сильнейший танковый кулак исключался из Битвы за Берлин. Маршал Г. К. Жуков был крайне недоволен, но большая политика диктовала военные решения. Открытое выступление против решения самого Сталина грозило отстранением от командования фронтом. Поэтому при внешнем согласии с волей вождя оба командующих решили действовать по-своему.

Маршал Г. К. Жуков еще в Москве принял решение придерживаться своих мартовских разработок. Основной удар наносился через Зееловские высоты, оборонявшиеся немецким танковым корпусом генерала Гельмута Вейдлинга. После прорыва немецкой обороны танковые армии должны были вырваться вперед и образовать заслоны на окраинах Берлина, предотвратив усиление гарнизона города за счет резервов и отхода войск с Одерского фронта. Штурмовать столицу Третьего рейха предстояло общевойсковым армиям.

Маршал И. С. Конев также был недоволен, поскольку войска его фронта исключались из борьбы за Берлин – все назначенные Ставкой Верховного главнокомандования и лично Сталиным цели лежали к югу и западу от «логова фашистского зверя». Не имея возможности открыто выступить против Верховного главнокомандующего, маршал приказал штабу фронта подготовить одновременно два плана. Один соответствовал директиве Ставки, второй предусматривал возможный рывок на Берлин. Для этого нашлась формальная зацепка в подготовленных в Москве документах. В своих мемуарах маршал рассказал об этом так: «Обрыв разграничительной линии (фронтов. – Прим. авт.) у Люббена как бы намекал, наталкивал на инициативный характер действий вблизи Берлина». Так появилась идея «особого отряда» 3-й гвардейской танковой армии П. С. Рыбалко. В случае успешного прорыва обороны танкисты должны были стремительным броском выйти к Берлину и опередить соседний фронт в захвате вражеской столицы. Для того чтобы танки Рыбалко не сожгли на улицах, их предполагалось усилить стрелковыми частями на грузовиках.

В то время как генерал-полковник Гейнц Гудериан паковал свои вещи перед отъездом на курорт, под Кюстрином свои танковые части к новым боям готовил генерал-лейтенант С. М. Кривошеин. Гудериан и Кривошеин знали и хорошо помнили друг друга – в сентябре 1939 г. при передаче Бреста Советскому Союзу они стояли рядом на трибуне во время торжественного прохождения войск. Тогда Кривошеин командовал танковой бригадой, а теперь его 1-й механизированный корпус разместился в лесу на восточном берегу Одера. По ночам красноармейцы переходили на западный берег реки, рыли окопы, орудийные площадки, капониры для танков, а к утру возвращались в расположение своих частей. Только в ночь на 15 апреля танки Кривошеина, в том числе ленд-лизовские «Шерманы», переправились через Одер и заняли подготовленные позиции.

Советское командование отчетливо осознавало, насколько сложно будет взять главную цитадель Третьего рейха. Маршал Г. К. Жуков впоследствии вспоминал: «Готовя наступление, мы полностью отдавали себе отчет в том, что немцы ожидают наш удар на Берлин». В преддверии начала операции советские разведывательные самолеты сделали 15 тысяч аэрофотоснимков Берлина, всех подступов к нему и оборонительных полос. По результатам этих съемок, а также трофейным документам и опросам пленных составлялись подробные схемы, планы, карты, которыми снабжались все командно-штабные инстанции. Военно-топографическая служба 1-го Белорусского фронта изготовила точный макет столицы Третьего рейха с пригородами, который был использован при изучении вопросов, связанных с организацией наступления, общего штурма города и боев в его центре.

За те два месяца, пока фронт стабилизировался на Одере, в 70 километрах от Берлина, его жители успели смириться с мыслью о стоящем на пороге противнике. Берлинцев даже перестала тревожить глухая канонада на востоке. Город жил обычной жизнью, насколько это можно было сказать об осыпаемой бомбами столице гибнущего государства. 12 тысяч полицейских все еще несли службу. Почтальоны разносили почту. Ежедневно выходили газеты, не прерывалась телефонная и телеграфная связь. Вывозился мусор. Были открыты кинотеатры, театры и даже неразрушенная часть знаменитого Берлинского зоопарка. Работали метро и надземка, немногие не пострадавшие от бомбежки бары и рестораны были переполнены посетителями. Это был поистине «пир во время чумы».

В 1945 г. Берлин был одним из крупнейших городов мира и по своей площади уступал только Большому Лондону, состоявшему из 32 районов и Лондонского Сити. Однако его огромная территория была застроена только на 15 %, а остальную часть столицы Третьего рейха занимали сады и парки. Город был подготовлен к круговой обороне, которая состояла из трех обводов с девятью секторами. Внешний обвод опоясывал Берлин по линии автострады в 15–18 километрах от центра города. Он состоял из системы опорных пунктов, расположенных в шахматном порядке и имевших между собою огневую связь, а также естественных препятствий – озер, рек, прудов и густых перелесков, которыми изобиловали окрестности Берлина. Между внешним и средним обводами обороны немецкой столицы все ее пригороды и дачные поселки были превращены в опорные пункты, изобилующие противотанковыми препятствиями из камня и металлических балок, связанными между собою стрелковыми ячейками. Средний обвод проходил с востока по реке Шпрее, с юго-востока и юга – по Тельтов-каналу, опираясь на эти естественные препятствия. Он представлял собою систему опорных пунктов, расположенных в каменных зданиях и развалинах по набережным, большинство мостов через реку и канал были подорваны. Так, например, были взорваны все мосты через канал Берлин-Шпандауэр-Шиффартс в северной части города. Войскам 3-й ударной армии и 2-й гвардейской танковой армии пришлось наводить переправы.

Внутренний обвод проходил вокруг правительственных учреждений в центре города и представлял собой систему мощных ДОТов, имевших между собою огневую связь. Все здания внутри этого обвода были превращены в опорные пункты и подготовлены к обороне с учетом кругового обстрела. Окна полуподвальных помещений и первых этажей заложены мешками с песком, с оставлением в них бойниц для стрельбы и наблюдения. В помещениях верхних этажей располагались пулеметы, автоматчики и группы, вооруженные фаустпатронами. За углами домов сооружены окопы для противотанковых орудий и минометов, а улицы были забаррикадированы металлическими балками, кирпичом и средствами городского транспорта. В опорные пункты были превращены и многие здания, находившиеся в других районах города. А восемь секторов обороны, обозначавшихся латинскими буквами от А до Н, расходились как куски пирога через все три оборонительных обвода. Девятый сектор – Z – находился в центре города. Он имел собственный защитный гарнизон, состоявший из частей СС охраны Гитлера.

Одна из загадок Битвы за Берлин – сохранение в целости и сохранности многих мостов через Шпрее и Ландвер-канал в центральной части города. Учитывая, что берега Шпрее в центре немецкой столицы одеты камнем, форсирование реки вне мостов стало бы непростой задачей для Красной армии. Разгадку дали показания генерала Вейдлинга в советском плену. Он вспоминал: «Ни один из мостов не был подготовлен к взрыву. Геббельс поручил это организации «Шпур», в связи с тем, что при взрывах мостов воинскими частями причинялся хозяйственный ущерб окружающим владениям. Оказалось, что все материалы для подготовки мостов к взрыву, а также заготовленные для этого боеприпасы были вывезены из Берлина при эвакуации учреждений «Шпур».

Немаловажное значение в системе обороны Берлина имели подземные сооружения, в том числе и метро, которые широко использовались немцами для скрытого маневра войск, а также для укрытия их от артиллерийских и бомбовых ударов.

Вокруг города была развернута сеть радиолокационных постов наблюдения. Берлин располагал сильной противовоздушной обороной, которую обеспечивала 1-я зенитная дивизия. Ее основные силы располагались на трех гигантских башнях противовоздушной обороны – флактурмах. Это были бетонные сооружения высотой около 40 метров, на крыше которых оборудовались установки зенитных орудий до 128-миллиметрового калибра. Также башни оснащались 20- и 37-миллиметровыми автоматическими зенитными пушками. В Берлине было построено три подобных сооружения – в районе Зоопарка, во Фридрихсхайне (на востоке города) и в Гумбольтхайне (на севере города).

Подготовка Берлина к обороне в основном заключалась в строительстве баррикад и укреплении зданий. Баррикады в городе сооружались на промышленном уровне. Они имели 2–2,5 метра в высоту и 2–2,2 метра в толщину. Сооружали их из дерева, камня, иногда из рельсов и фасонного железа. Часть улиц была полностью перегорожена баррикадами, не было оставлено даже проезда. Подходы к баррикадам минировались. Одной из «находок» в обороне столицы Рейха стала танковая рота «Берлин», состоявшая из неспособных к самостоятельному передвижению танков. Потерявшие ход боевые машины были вкопаны на перекрестках улиц и использовались как неподвижные огневые точки. Людей в военной форме в Берлине было не так много. Большинство вооруженных защитников города носили гражданскую одежду с повязкой на рукаве. Это были берлинские фольксштурмисты. Вооружение их было совершенно недостаточным. Чаще всего у них были итальянские, датские винтовки с небольшим запасом патронов. Зато фаустпатронов было в избытке.

Однако если в Берлине войск было мало, то на пути войск Г. К. Жукова к столице Третьего рейха стояла двухсоттысячная 9-я армия генерала Бюссе. В ее составе было почти 500 танков и самоходно-артиллерийских установок. В оценке перспектив обороны командующий был предельно циничен: «Мы будем считать свою задачу выполненной, если нам в спину ударят американские танки». Как военные профессионалы, германские генералы считали, что судьба Берлина будет решена на Одерском фронте. Если в сражениях с Красной армией его удастся удержать, то столица Рейха будет спасена. Если же нет, то любые усилия по обороне города будут тщетными. Именно поэтому берлинский гарнизон был изначально слаб и плохо вооружен: все силы немцы бросили на Одерский фронт.

Если советское командование могло использовать успешно завершившие бои в Восточной Пруссии армии в новых боях, то для вермахта державшие там оборону дивизии и корпуса были потеряны навсегда – либо уничтожены, либо взяты в плен. Исключением иногда становились штабы разбитых частей. Их командиры прибыли под Берлин с единственным багажом – боевым опытом. Гитлер старался собрать на подступах к своей столице «звезд» успешных оборонительных сражений. По крайней мере, тех из командиров, кто пока еще сохранял его доверие. В воскресенье 15 апреля в ротах дивизий на Одерском фронте зачитали обращение фюрера: «Солдаты Восточного фронта! Последний раз со смертельной ненавистью большевизм начал наступление. Он пытается разрушить Германию и наш народ истребить <…> Берлин был немецким и будет немецким, а Европа не станет никогда русской. Создайте тесное сотрудничество всех не для защиты глубины страны, а ваших детей и жен и тем самым своей судьбы. В эти часы на вас смотрит весь народ».

Фраза фюрера «Берлин останется немецким!» сразу же стала пропагандистским штампом и даже воплотилась в многочисленных граффити, которые мальчишки из «Гитлерюгенда» и Союза германской молодежи писали белой краской на стенах домов и заборах осажденной столицы Третьего рейха.

По другую сторону фронта красноармейцам зачитали обращение Военного совета 1-го Белорусского фронта: «Войска нашего фронта прошли за время Великой Отечественной войны тяжелый, но славный путь. Боевые знамена наших частей и соединений овеяны славой побед, одержанных над врагом под Сталинградом и Курском, на Днепре и в Белоруссии, под Варшавой и в Померании, в Бранденбурге и на Одере <…> Славой наших побед, потом и своей кровью завоевали мы право штурмовать Берлин и первыми войти в него, первыми произнести грозные слова сурового приговора нашего народа немецким захватчикам. Вперед, на Берлин!»

Однако добиться этого было очень непросто, поскольку немецкие 9-ю и 4-ю танковую армии от Берлина отделяли считаные километры. Маршалу Жукову требовалось как можно быстрее пробиться на соединение с войсками 1-го Украинского фронта Конева и силами танковых и общевойсковых армий образовать заслон на пути отхода немецкой группировки. В этой ситуации командующий 1-м Белорусским фронтом был вынужден направить главный удар через Зееловские высоты. Это был кратчайший маршрут, позволявший не допустить отхода немецких войск в Берлин. Кроме того, наступая на этом направлении, Жуков избегал опасности получить удар во фланг в полосе 2-го Белорусского фронта, который включался в операцию на четверо суток позже. Как выяснилось впоследствии, именно такими и были планы немецкой стороны. Начальник оперативного отдела Верховного главнокомандования Вооруженными силами Германии генерал Йодль свидетельствовал: «Для Генерального штаба было понятно, что битва за Берлин будет решаться на Одере, поэтому основная масса войск 9-й армии, оборонявшая Берлин, была введена на передний край. Срочно формировавшиеся резервы предполагалось сосредоточить севернее Берлина, чтобы впоследствии нанести контрудар во фланг войскам маршала Жукова».

Зееловские высоты представляли собой гряду холмов, находившихся примерно в 17 километрах от Одера. С них прекрасно просматривалась передовая у реки Одер по обеим сторонам Кюстрина. Немцы разместили здесь вторую линию обороны своей столицы, осознавая, что этот опорный пункт является ключом к Берлину. Взяв Зееловские высоты, советские войска выходили в тыл 4-й танковой и 9-й армий, отсекая их от города. Начальник оперативного отдела штаба 56-го танкового корпуса вермахта Зигфрид Кнаппе впоследствии вспоминал: «Мы знали, что это решающее сражение перед Берлином».

Немцы предвидели, что советское наступление начнется со дня на день, и в конце каждой ночи отводили свои войска в глубину обороны для того, чтобы избежать высоких потерь от артиллерийской подготовки противника, которую Красная армия обычно начинала в предрассветные часы. Г. К. Жуков учел этот прием противника и решил начать артподготовку в 3 часа ночи по берлинскому времени. Кроме того, так маршал выигрывал драгоценное время дневного боя для захвата второй полосы обороны противника. В ночь на 16 апреля в предрассветной мгле вертикально вверх взметнулся белый луч прожектора. Хорошо видимая на многие километры вокруг воткнутая в «небесную твердь» ослепительная игла была сигналом для начала артиллерийской подготовки.

Артподготовка была короткая – всего около 20 минут, – но очень мощная. Главную ударную группировку фронта поддержали 6,5 тысячи орудий калибром от 76,2 миллиметра и выше и 1100 установок реактивной артиллерии. В Берлине этот артиллерийский огонь казался приглушенными раскатами далекого грома. Мало кто в столице Третьего рейха обратил на него внимание. Однако чем ближе к передовой, тем страшнее звучала канонада. В пяти километрах от переднего края со стен падали картины, разбивались вдребезги оконные стекла и зеркала. Со шпиля церкви в городке Мюнхеберг на Зееловских высотах слетел крест. Грохот выстрелов и взрывов на передовой был просто оглушительным. В артподготовке принимал участие 34-й отдельный артиллерийский дивизион особой мощности, на вооружении которого состояло шесть мортир калибром 280 миллиметров.

Как только огненный шторм артиллерийской подготовки перестал бушевать, на Кюстринском плацдарме зажглось почти полторы сотни зенитных прожекторов. Это была знаменитая идея Г. К. Жукова: наступать при свете прожекторов. Атаки с подсветкой не были изобретением советского полководца. Немцы применяли атаки в темноте при свете прожекторов еще с 1941 г. К примеру, так был захвачен плацдарм на Днепре у Кременчуга, с которого позднее окружали Киев. В декабре 44-го с подсветки прожекторами началось немецкое наступление на Западном фронте в Арденнах. Этот случай ближе всего к атаке при свете прожекторов с Кюстринского плацдарма. Главной задачей данного приема было удлинить первый, самый ответственный день операции. Вместе с тем лучам прожекторов мешала поднятая пыль и дым от разрывов, ослепить немцев несколькими прожекторами на километр было нереально. Маршал Чуйков вспоминал: «Когда мы любовались силой и эффективностью действия прожекторов на полигоне, никто из нас не мог точно предугадать, как это будет выглядеть в боевой обстановке <…> я увидел, как мощные пучки света прожекторов уперлись в клубящуюся завесу гари, дыма и пыли, поднятую над позициями противника <…> прожекторы не могли пробить эту завесу, и нам было трудно наблюдать за полем боя». Однако главная задача была решена: наступление 16 апреля удалось начать раньше, чем позволяло время года. Кроме того, немцы отвели основные силы из-под первого удара советской артиллерии назад, на вторую линию обороны. Для преодоления полупустых позиций прожекторы, безусловно, оказались полезными. Пехотинцы Красной армии смогли, не встречая серьезного сопротивления, продвинуться вперед на полтора-два километра. Тем временем взошло солнце и тускло осветило затянутое дымом поле сражения. Раскаленные прожекторы были выключены.

Несмотря на первоначальные успехи, к середине дня стало ясно, что прорвать оборону противника с ходу не получилось. Войска увязли в густой сети ирригационных каналов. Мосты через эти каналы были взорваны немцами, а подходы к переправам густо заминированы. Маршал Чуйков вспоминал: «Особенно упорное сопротивление противник оказал на канале Хаупт <…> Вешние воды сделали его глубоким, непроходимым для наших танков и самоходных орудий». Темп наступления снизился. Ситуацию мог переломить воздушный «молот». Не случайно Жуков попросил у Ставки Верховного главнокомандования целый авиакорпус новейших бомбардировщиков Ту-2. Однако погодные условия, которые свели на нет эффект от использования прожекторов, осложнили и действия авиации. До полудня район целей был закрыт туманом и дымкой. Запланированные массированные удары штурмовиков и бомбардировщиков были советским командованием отложены. Поэтому Жуков решил ввести в бой свой главный козырь – танковые армии. Маршал мотивировал свое решение следующим образом: «К 13 часам я отчетливо понял, что огневая система обороны противника здесь в основном уцелела <…> Для того чтобы усилить удар атакующих войск и наверняка прорвать оборону, мы решили <…> ввести в дело дополнительно обе танковые армии». Однако ввод танковых армий на тесном плацдарме не переломил ситуацию. Впоследствии Чуйков с досадой отмечал: «Танки <…> буквально уперлись в наши тягачи, перетаскивавшие артиллерию, в результате чего маневр вторых эшелонов дивизий и корпусов оказался скованным». Прорыв обороны немцев в первый день не состоялся. Возможно, свою роль в неудаче советского наступления сыграло то, что оборону держал корпус под командованием опытного ветерана оборонительных боев за Ржев – генерала Гельмута Вейдлинга. Немцы подтягивали к Зееловским высотам свои лучшие части, в том числе и снятые с обороны Берлина. Пехотинец Н. И. Сафонов вспоминал: «Мы штурмовали Зееловские высоты – это было что-то страшное! От 120 человек в нашей роте осталось человек двадцать <…> Давно воевавшие солдаты говорили, что там было еще страшнее, чем в Сталинграде».

Ввод танковых армий против Зееловских высот, а не севернее, как того требовала Ставка Верховного главнокомандования, раскрыл план Г. К. Жукова. В случае успеха ему бы все простили, но своеволие вместе с неудачным началом вызвало ярость вождя. Маршал Г. К. Жуков вспоминал: «На этот раз И. В. Сталин говорил со мной не так спокойно, как днем. «Вы напрасно ввели в дело 1-ю гвардейскую танковую армию не там, где требовала Ставка, – сказал он резко и добавил: – Есть ли у вас уверенность, что завтра возьмете Зееловский рубеж?» Стараясь быть спокойным, я ответил: «Завтра <…> оборона на Зееловском рубеже будет прорвана». Командующий фронтом рассчитывал, что удар танковых армий вместе с воздушным «молотом» позволит прорывать немецкую оборону, но и на следующий день погода не улучшилась. Большая часть авиации маршала Г. К. Жукова оставалась прикована к аэродромам. Продвижение вперед составляло всего несколько километров. Тяжелее всего было армиям В. И. Чуйкова и М. Е. Катукова, наступавшим на Зееловские высоты. Впрочем, их соседи, 5-я ударная армия Н. Э. Берзарина и 2-я танковая армия С. И. Богданова, с трудом пробивались через систему рек и каналов. Взамен разбитых немецких частей подходили резервы группы армий «Висла». Тень неудачного наступления на Ржев в 1942 г. легла на Кюстринский плацдарм. В этот момент наступил час резервов и вторых эшелонов. 1-й механизированный корпус С. М. Кривошеина направился на передовую, где ему пришлось пересекать плотный поток автомашин и артиллерийских частей, меняющих свои позиции.

16 апреля перешли в наступление и войска 1-го Украинского фронта. Лесистые районы на берегах реки Нейсе к юго-востоку от Берлина благоприятствовали накоплению крупных масс войск. Немцы ожидали здесь удара на Дрезден, который рассек бы Германию пополам. Советское наступление на берлинском направлении для немецкого командования оказалось неожиданным. Поэтому прорыв обороны противника войсками маршала И. С. Конева произошел гораздо быстрее, чем на Кюстринском плацдарме. Немецкие резервы из-за нехватки топлива не подошли к участку прорыва или же подошли слишком поздно. Вечером второго дня наступления состоялся телефонный разговор между Коневым и Сталиным. В своих мемуарах маршал описал его следующим образом: «Сталин вдруг прервал меня и сказал: «А дела у Жукова идут пока трудно. До сих пор прорывает оборону». Сказав это, Сталин замолчал <…> я доложил свое мнение: «События у нас развиваются благоприятно, сил достаточно, и мы в состоянии повернуть обе наши танковые армии на Берлин». После короткой паузы Сталин ответил: «Очень хорошо. Я согласен. Поверните танковые армии на Берлин».

Получив разрешение Верховного главнокомандующего, Конев незамедлительно разослал приказы в войска. Однако нельзя сказать, что дела у маршала шли блестяще. Темпы наступления войск 1-го Украинского фронта были ниже плановых. Однако помогал опыт. Пробившийся дальше всех танковый корпус армии Рыбалко оказался на берегу реки с взорванной переправой. Глубина брода была всего около метра, и поэтому было принято простое и оригинальное решение: танки форсировали реку методом слепого вождения, при закрытых и герметизированных подручными средствами люках механика-водителя. Через это «игольное ушко» вскоре прошли вперед на Берлин все три корпуса танковой армии Рыбалко.

Сталин, казалось, уже поставил крест на маршале Жукове как покорителе Берлина. Для прорыва к столице Третьего рейха Ставкой Верховного главнокомандования привлекался соседний 2-й Белорусский фронт Рокоссовского, который изначально получил вспомогательную задачу – разгромить немецкую армию к северу от Берлина. На второй день боев Рокоссовскому было приказано: «После форсирования р. Одер не позднее 22 апреля главными силами развивать наступление на юго-запад, нанося удар в обход Берлина с севера». Однако войска 2-го Белорусского фронта не имели заранее захваченных плацдармов. Им нужно было форсировать и новое, и старое русло Одера. Форсирование шло трудно, и войска Рокоссовского были исключены из участия в Битве за Берлин. Единственным, кто имел в глазах Сталина реальные шансы на покорение немецкой столицы, оставался маршал И. С. Конев. На третий день сражения танковые армии его 1-го Украинского фронта вырвались на оперативный простор. Без труда ломая сопротивление остатков разбитых частей вермахта и разрозненных отрядов «Фольксштурма», они мчались к Берлину.

Чехарда кадровых перестановок всегда была спутником неудач в боевых действиях. В тот же день, когда маршал Конев перенацеливал своих танкистов на Берлин, Вейдлинг отстранил командира 9-й парашютно-десантной дивизии генерала Бруно Бройера. Этот шаг Вейдлинга мог бы остаться незамеченным, если бы на участке дивизии Бройера оборона Одерского фронта не была бы проломлена на всю глубину – ввод в бой механизированного корпуса Кривошеина оказался той самой соломинкой, переломившей хребет верблюда. На второй день боев передовая бригада корпуса захватила мост через Альте-Одер у города Платков. Переправа была заминирована, но быстрый прорыв советской мотопехоты не позволил немцам ее взорвать. Дальнейшее продвижение частей мехкорпуса было почти безостановочным. Танкисты словно проткнули немецкую оборону тонкой «спицей», далеко вырвавшись вперед на узком фронте.

К 1945 г. Красная армия в совершенстве освоила технику развития успеха. «Прокол спицей» был немедленно использован советским командованием. Вслед за мехкорпусом Кривошеина в пробитую брешь в немецкой обороне устремились остальные соединения танковой армии С. И. Богданова. Успех Кривошеина также повлиял на его соседа. Маршал М. Е. Катуков впоследствии вспоминал: «У меня под Зееловом обход обозначился на правом фланге, и я принял на себя тяжелую ответственность: снял (танки. – Прим. авт.), прикрылся истребительной артиллерией, оставил две бригады у тов [арища] Чуйкова, а ему сказал: «Я пошел, если удачно – за мной». 1-я гвардейская танковая армия двинулась в обход Зееловских высот». Вейдлинг вспоминал: «20 апреля <…> части, понесшие огромные потери в предыдущих боях, измотанные и усталые до крайности, не могли больше выдержать огромный натиск превосходящих русских войск». Корпус Вейдлинга был к тому моменту обойден с обоих флангов и потерял связь с соседями.

Вечером этого дня Г. К. Жуков потребовал от С. М. Богданова как можно быстрее выйти к немецкой столице: «2-й гвардейской танковой армии поручается историческая задача: первой ворваться в Берлин и водрузить Знамя Победы. Лично Вам поручаю организовать исполнение». Два дня спустя танкисты С. М. Кривошеина прорвались в пригород Берлина Вайсензее и стали первыми советскими частями, вступившими на улицы немецкой столицы. Тем временем главные силы 1-го Белорусского фронта бурным потоком обходили с флангов разбитый корпус Вейдлинга. Армия за армией они выходили на северо-восточные и юго-восточные окраины Берлина.

Планам маршала Конева, касавшимся быстрого выхода на улицы германской столицы, не суждено было сбыться, поскольку он недооценил недавно построенное кольцо обороны вокруг Берлина. В лесисто-озерной полосе между Барутом и Цоссеном темп наступления был потерян. Танки армии П. С. Рыбалко встретились с многочисленными заграждениями – завалами, рвами, минными полями, ДОТами. На них обрушились удары новейших немецких реактивных самолетов. Поворот войск И. С. Конева на Берлин, хотя и не принес маршалу славы покорителя немецкой столицы, сыграл положительную роль в боях за город. Глубокий обходной маневр позволил сомкнуть смежные фланги двух фронтов за спиной у немецкого Одерского фронта. Для вермахта это была катастрофа, сравнимая с Уманским «котлом» Красной армии августа 1941 г. Очевидец этих боев в окружении Эбергард Баумгарт из 32-й дивизии СС вспоминал: «Я редко видел на войне такую массу мертвых на небольшом пространстве, и тогда это были русские, теперь это были немцы». В то время как по улицам разрушенного Берлина советские штурмовые группы пробивались к Рейхстагу, у маленькой деревушки Хальбе к юго-востоку от столицы Третьего рейха разыгрывалась драма гибели целой армии. Хальбе находилась на стыке 3-й армии 1-го Белорусского фронта и 28-й армии 1-го Украинского фронта. Через «игольное ушко» улиц Хальбе на запад пытались прорваться несколько десятков тысяч человек, густо усеивая своими телами дороги и поля в ее окрестностях. Имена многих из них так и остались неизвестными.

В окружение юго-восточнее Берлина попали 11-й танковый корпус СС, 5-й горный корпус СС, гарнизон крепости Франкфурт, 5-й армейский корпус. В «котле» у Шпреевальда оказались остатки одной танко-гренадерской и 13 пехотных дивизий, а также множества отдельных частей и подразделений. Оценки численности окруженных колеблются в пределах от 150 до 200 тысяч человек. Точная цифра вряд ли когда-нибудь станет известна. Согласно данным командующего тыловым районом 9-й армии генерал-лейтенанта Фридриха-Густава Бернхарта, в окружение попали 50 тысяч солдат и офицеров, 10 тысяч фольксштурмистов, всего с учетом тыловых частей – около 150 тысяч человек. На 24 апреля в составе окруженных немецких соединений насчитывалось примерно 150–200 танков, в том числе «Королевские тигры» 502-го тяжелого танкового батальона СС. Именно последние оставшиеся в строю 14 «Королевских тигров» 502-го батальона СС стали тараном, с помощью которого остатки 9-й армии пытались пробиться через Хальбе на запад.

Большую роль в уничтожении окруженной немецкой группировки сыграла артиллерия, в особенности в период прорыва остатков 9-й армии генерала Теодора Бюссе на запад. Артиллерийские части выделялись в заслоны, располагавшиеся на путях движения отдельных групп немцев, а также для парирования попыток врага расширить образовавшиеся при прорывах горловины. Ведя огонь прямой наводкой и с закрытых позиций по прорывавшимся немецким колоннам, советский «бог войны» безжалостно выкашивал людей и технику. Это была своего рода месть за «котлы» 1941–1942 гг. Солдат 12-й танковой дивизии СС «Гитлерюгенд» (12. SS-Panzer-Division «Hitlerjugend») Гюнтер Куне вспоминал: «Это был забой скота. Я не могу этого описать, я не знаю, какие там были потери у русских, но у нас они были чудовищные. В этом лесу под Хальбе лежали штабеля трупов, один метр в высоту». Усиление за счет этих войск гарнизона Берлина не состоялось. Штурм Зееловских высот стоил Красной армии около двадцати тысяч человек: пять тысяч из них погибло, остальные получили ранения различной степени тяжести. Но разгром главных сил 9-й армии вермахта спас советские войска от во много раз более высоких потерь при штурме Берлина.

В то время как войска 1-го Белорусского фронта, наступая с севера и востока, сжимали кольцо окружения и теснили противника на запад, войска 1-го Украинского фронта выполняли роль своего рода «наковальни», о которую разбивались немецкие дивизии. В период с 25 по 27 апреля войска маршала Конева создали три полосы обороны общей глубиной до пятнадцати-двадцати километров. Немцев гнали под удары авиации, артиллерии и свежеустановленные минные поля. Отряды заграждения 1-го Украинского фронта с 26 по 30 апреля на путях прорыва неприятельской группировки установили 18 тысяч мин и устроили 12 тысяч 500 погонных метров минированных завалов.

В ходе операции по ликвидации группировки немцев под Хальбе, согласно советским данным, войсками 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов было взято в плен 120 тысяч человек. Безвозвратные потери противника оценивались в 60 тысяч. В числе пленных было семь генералов. Командующему 9-й армией Бюссе удалось пробиться вместе с остатками своих войск к армии Венка, и генерал был арестован военными властями союзной администрации уже после капитуляции Германии, в июле 1945 г. Кроме того, войска двух фронтов в ходе ликвидации «котла» юго-восточнее Берлина захватили в качестве трофеев 304 танка и штурмовых орудия, более 1500 полевых орудий, 17 тысяч 600 автомашин и много другого военного имущества. Удар по Кюстринскому плацдарму через Зееловские высоты и сопутствующие ему потери были оправданны. Судьба Берлина решилась на Одере.

Перед Адольфом Гитлером стояла дилемма – оставаться в своей столице или бежать в «Альпийскую крепость», построенную в горах на юге Германии систему бункеров. 20 апреля, в свой пятьдесят шестой день рождения, фюрер начал колебаться, он все еще думал, что ситуацию можно исправить. Надеждой лидера Третьего рейха оставалась горстка солдат к северу от столицы под командованием обергруппенфюрера СС Феликса Штайнера, пафосно именуемая «армейской группой». На следующий день Гитлер телеграфировал эсэсовскому генералу: «Первоочередной задачей армейской группы Штайнера является наступление с севера <…> От успешного выполнения вашей задачи зависит судьба столицы германского рейха». Через два дня, когда он выяснил, что его приказ еще не выполнен, последовала очередная вспышка гнева фюрера. Гитлер проклинал армию, обвинял ее командиров в коррупции, слабости и лжи. Он заявил, что останется в Берлине и встретит смерть на ступенях рейхсканцелярии. «Все кончено, – кричал фюрер «Тысячелетнего рейха», – остается одна только смерть». Гитлер принял окончательное решение остаться в Берлине.

Еще одним резервом для спасения столицы Третьего рейха стала 12-я армия генерала Венка, стоявшая на Эльбе фронтом против наступающих армий союзников. Она была спешно сформирована в начале апреля из 15—17-летних юношей и частей Имперской трудовой службы. Первый боевой опыт эти солдаты получили в боях с американцами. Генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель прибыл на командный пункт Венка около двух часов ночи 23 апреля. Поприветствовав уставившихся на него офицеров прикосновением маршальского жезла к фуражке, он сразу же указал на карту. В своих воспоминаниях Кейтель писал так: «Я выехал в расположение 12-й армии Венка прямо из рейхсканцелярии на служебном автомобиле <…> С глазу на глаз я кратко обрисовал Венку сложившуюся под Берлином ситуацию и добавил только, что вижу единственный путь спасения фюрера в прорыве его армии к столице». 23 апреля Венк начал спешно разворачивать свои войска на Берлин. Однако в его в распоряжении была только пехота, на вывод которой на исходные позиции ушло несколько дней. Наступление как «армейской группы» Штайнера, так и Венка имело сугубо локальное значение и на судьбу Берлина уже никак не влияло.

Единственной надеждой Гитлера оставался корпус Гельмута Вейдлинга. Фюрер настойчиво требовал его отхода в Берлин. Начальник артиллерии корпуса полковник Веллерман вспоминал о совещании, проходившем в штабе корпуса 22 апреля: «Генерал Вейдлинг сообщил им о создавшемся положении. С одной стороны, командующий 9-й армией угрожает ему расстрелом, если он немедленно не присоединится к 9-й армии. С другой стороны, Гитлер грозит ему тем же, если он со своим корпусом немедленно не войдет в Берлин. Но всем без исключения было ясно, что втянуть танковый корпус в развалины Берлина <…> означало бы бессмысленную и неминуемую смерть». Вейдлинг подчинился приказу Гитлера и отступил с Одерского фронта в столицу. Численность его солдат не превышала 13–15 тысяч человек, и они лишь смогли усилить военными профессионалами берлинский гарнизон, состоявший из фольксштурмистов, полиции, частей ПВО и других разношерстных подразделений. Общая численность защитников Берлина к началу советского штурма оценивается в 100–120 тысяч человек. Этих сил было явно недостаточно для того, чтобы оборонять такой огромный город, каким была столица Третьего рейха. Поэтому немцы обороняли группы кварталов, а внутри них отдельные здания и объекты, имевшие ключевое значение.

К апрелю 1945 г. из 3331 боеготового самолета Люфтваффе в целом без малого половина, 1524 машины, была собрана в 6-м Воздушном флоте Грейма на берлинском направлении. Видя возросшую активность врага в воздухе, Жуков просил Сталина довести боевой состав авиации 1-го Белорусского фронта c 2 тысяч самолетов примерно до 3 тысяч. Его просьба была удовлетворена. Воздушная Битва за Берлин обещала быть жаркой.

Главной задачей советских истребителей в начале Берлинской операции стала защита переправ через Одер. Если бы они были разрушены, то наступающие на немецкую столицу войска остались бы без снарядов и горючего. С этой задачей летчики-истребители справились: была повреждена только одна переправа. Активность немецких истребителей в первый день сражения была достаточно высокой. Ошибок немцы не прощали. Группа из 21 Ту-2, не встретившись с истребителями прикрытия, получила команду идти на цель без прикрытия. Она была атакована шестью истребителями, и два Ту-2 были сбиты. Однако последнее воздушное сражение у ворот вражеской столицы ВВС Красной армии удалось выиграть. Немало советских летчиков стали асами в последние дни войны. Так, старший лейтенант В. А. Громаковский за время Берлинской операции сбил 5 самолетов противника, а лейтенант В. И. Александрюк – 7. Эти и многие другие советские летчики летали на истребителе Ла-7, ставшем вершиной развития истребителей конструкторского бюро С. А. Лавочкина в период Великой Отечественной войны.

24 апреля 1945 г. Гитлер приказал командующему 6-м Воздушным флотом Роберту Риттеру фон Грейму, находившемуся в Мюнхене, прибыть в рейхсканцелярию. Прорваться в Берлин, окруженный советскими войсками, было весьма сложно, но тем не менее Риттер фон Грейм и его любовница, известная летчица-испытатель Ханна Райч, смогли проскочить над охваченным огнем Берлином. Во время полета их самолет был поврежден огнем с земли, а Риттер фон Грейм ранен в ногу. Райч удалось посадить машину на импровизированной полосе рядом с Бранденбургскими воротами. Фюрер произвел Риттера фон Грейма в генерал-фельдмаршалы и назначил командующим Люфтваффе вместо смещенного им со всех постов по подозрению в измене «нациста номер два» Германа Геринга. 28 апреля связной самолет взлетел с полосы в центре Берлина у парка Тиргартен. Бойцы советской 3-й ударной армии решили, что это сам Гитлер пытается покинуть свою поверженную столицу. Однако в кабине сидели Роберт Риттер фон Грейм и Ханна Райч – фюрер приказал им лететь в Фленсбург в ставку командующего Кригсмарине гросс-адмирала Карла Деница, для того чтобы арестовать Гиммлера, которого он так же, как и Геринга, обвинил в измене. В Фленсбурге посланцы Гитлера сдались в плен американцам, а через месяц Риттер фон Грейм принял яд. По легенде, его последними словами были: «Я командующий Люфтваффе, но у меня нет Люфтваффе!»

Силы штурмовавшей Берлин Красной армии составляли более 400 тысяч человек. В столицу Третьего рейха вошла не просто многочисленная армия. У советских войск уже был опыт штурма немецких городов, накопленный в январе – марте 1945 г. Механизированный корпус С. М. Кривошеина после прорыва на берлинские улицы был переброшен на северо-западные окраины Берлина, где форсировал Шпрее и через несколько дней соединился с наступавшими с юга частями танковой армии П. С. Рыбалко. Берлин был окончательно окружен.

В штурме столицы Третьего рейха принимали участие не только сухопутные войска, но и моряки. Фланг одного из секторов обороны города был прикрыт рекой Шпрее, ее русло в этом месте было шириной около 100–200 метров. Немцы понимали, что обычными армейскими средствами форсирования рек быстро построить здесь переправу не удастся, поэтому на берегу находился лишь слабый заслон. Однако для форсирования реки на участке 5-й ударной армии ей были приданы 10 катеров Днепровской флотилии. Это были легкие связные полуглиссеры, вооруженные одним пулеметом «максим», которые подвезли на грузовиках и спустили на воду. Под покровом темноты и тумана десант на лодках беззвучно пересек реку. Неожиданная высадка в сравнительно глухом месте стала неожиданностью для немцев, советский десант успешно закрепился. После этого зарокотали моторы катеров Днепровской флотилии. Накопление сил на плацдарме пошло быстрыми темпами. За лодками и глиссерами последовали паромы с артиллерией. Так смелым маневром была дезорганизована защита целого сектора обороны Берлина. Захваченный немецкий пленный позднее показал: «Большинство сил располагалось на главной линии обороны <…> на левом фланге по р. Шпрее имелось только боевое охранение, так как мы не думали, что русские будут форсировать озера. Однако русские ударили нам во фланг, тем самым нарушили всю систему обороны». Под угрозой окружения немцы поспешно отступили, оставив сразу несколько кварталов практически без боя. Вейдлинг без колебаний отстранил командира эсэсовской дивизии, оборонявшей этот сектор.

Наступая по улицам Берлина, советские корпуса и дивизии нацеливались на массивное здание в его центре – Рейхстаг, которое было сооружено в конце XIX столетия для немецкого парламента. После Первой мировой войны Рейхстаг стал политическим центром Веймарской республики. Когда в 1933 г. его подожгли неизвестные, нацисты обвинили в поджоге коммунистов, и вскоре последовали ограничения прав и свобод граждан Германии. Фактически же после поджога Рейхстага немецкий парламент как таковой перестал существовать. В 1945 г. его значение как правительственного сооружения было мизерным. «Мозговой центр» Третьего рейха находился в другом месте – в расположенном неподалеку бункере Гитлера под новой рейхсканцелярией на улице Вильгельмштрассе, 77. Положение бункера фюрера было неизвестно штурмующим. В ночь на 30 апреля танки били прямой наводкой по Имперской канцелярии. Командир корпуса в танковой армии М. Е. Катукова генерал А. Х. Бабаджанян вспоминал: «В ночь на 30 апреля танки 44-й и 45-й гвардейских танковых бригад били из своих пушек прямой наводкой по Имперской канцелярии. Никто из нас не знал тогда, что именно здесь, в бронированных подземельях, прячутся Гитлер, Геббельс, Борман и другие главари фашистской Германии и что именно тут разыграется финальная сцена трагедии, кончившейся как бессмысленный фарс». Приказы штурмующим немецкую столицу войскам Красной армии игнорировали комплекс правительственных зданий и собственно рейхсканцелярию. На страже рейхсканцелярии стоял самый крупный из когда-либо созданных танков – «Маус». На фронт он не попал из-за своих размеров и веса, а при подходе советских войск был взорван своим экипажем, не сделав ни единого выстрела по противнику.

Имея превосходство в людях и технике, советские войска не могли полностью использовать свое преимущество в кварталах огромного города, превращенного противником в неприступную крепость. В первую очередь это касалось авиации, но и продвижение танков также серьезно сковывалось отсутствием возможности для маневра на узких берлинских улицах и наличием у немцев большого количества фаустпатронов. Командующий 1-й гвардейской танковой армией М. Е. Катуков вспоминал: «Саперы и автоматчики прокладывали путь танкам, предварительно выкурив из щелей фаустников <…> Но автоматчиков в бригаде было мало, и танкистам часто самим приходилось расчищать себе дорогу. По узким улицам одновременно могли продвигаться только две машины. Первые танки вели огонь, а следующие стояли на очереди. Если одна из машин выходила из строя, на ее место становилась другая».

В этой ситуации в уличных боях был использован проверенный еще в развалинах Сталинграда опыт боевого применения штурмовых групп: стрелковой роте придавались 2–3 танка, самоходное орудие, саперное подразделение, связисты и артиллерия. Впрочем, при штурме Берлина нередко возникали случаи, когда пехотинцам приходилось рассчитывать только на собственные силы. Командир штурмовой группы пехотинец М. Бондарь вспоминал: «Мы начали продвигаться по правой стороне Биркенштрассе <…> Вскоре попали под огонь просочившейся в наш тыл диверсионно-разведывательной группы противника, которая обстреляла нас из дома, превратив его в узел сопротивления. Группа залегла среди развалин. В разведку был послан Казанцев, который знал немецкий. Через полчаса он доложил, что до двадцати гитлеровцев с двумя пулеметами и фаустпатронами засели там и держат под огнем всю улицу, но к дому есть скрытый подход слева. Под прикрытием огня сковывающей группы мы выскочили на тротуар, ползком преодолели улицу и вышли в переулок. Из него скрытно подошли к дому, забросали гитлеровцев гранатами и с криком «ура» атаковали их. Короткая схватка закончилась нашей победой, засевшие в доме фашисты были уничтожены».

Одной из типовых технологий штурма зданий была следующая. После артиллерийской подготовки, поднимавшей кирпичную пыль и дым, штурмовая группа прорывалась в здание и закреплялась в нем. Обосновавшись в штурмуемом доме, передовая группа проводила задымление улицы и прорыв под прикрытием дымовой завесы основных сил подразделения. Накопление в штурмуемом объекте крупных сил позволяло очистить его от противника. В некоторых случаях баррикады разбивались огнем артиллерии, но достаточно часто приходилось их подрывать.

Продвигаясь вперед, пехота штурмовых групп использовала подвалы, проходные дворы и проломы в стенах. Баррикады, завалы и другие препятствия просто обходились. После прохода пехоты расчистку производили саперы. Берлинское метро и канализация для продвижения частей Красной армии почти не использовались, поскольку у советских бойцов не было точного плана этих сооружений. Кроме того, большинство из наружных выходов метро было завалено обломками зданий, а все тоннели заполнены скрывающимися от обстрела берлинцами и частично залиты водой. Продвижению штурмовых групп мешала многоярусность немецкой обороны: защитники столицы Третьего рейха рассредоточивались по разным этажам зданий. Однако иной раз советским пехотинцам удавалось использовать особенности берлинской обороны против самих же немцев. П. Винник вспоминал: «Надо было освободить центральную улицу <…> Немцы дали населению команды – не закрывать квартиры. Мы этим воспользовались. Вдвоем с бойцом мы прошли в указанный командиром дом. Во дворе стояли походные кухни, лежали ящики с минами, – и немцы там сидели. Буквально через 40–50 минут я остался один, а напарник вернулся и привел туда всю роту. Мы спустились на третий этаж, открыли окна и забросали немцев гранатами. От них месиво осталось, и улица была открыта».

При продвижении пехоты в городских кварталах часто применялся и такой метод: особо выделенные батареи и дивизионы выходили вперед на полтора-два километра, быстро разворачивались на перекрестках улиц и открывали огонь во все стороны по окнам, подъездам и подвалам домов. Батареи двигались перекатами – одна стреляет, другая передвигается. Такой образ действий давал возможность пехоте быстро продвигаться за артиллерией, обескураживал и деморализовывал противника, нарушал его систему огня, наблюдения и связи. Командир огневого взвода Герой Советского Союза И. Ф. Клочков вспоминал: «Перетащив под мостом на другую сторону орудия, мы увидели широкую улицу с высокими многоэтажными домами и, к великому удивлению, заметили на ней немецких солдат и офицеров, довольно беспечно проезжавших на машинах и велосипедах <…> Мы немедля укрылись в засаде <…> Группу гитлеровцев удалось захватить врасплох, не открывая огня. Старшине Погорелову посчастливилось взять в плен трех офицеров во главе с полковником, ехавших на машине <…> Как и следовало ожидать, через некоторое время немцы нас обнаружили и открыли огонь по засаде из ближайших домов. Мы ответили дружным орудийным и пулеметным огнем <…> Противник начал поспешно отступать».

Управление уличным боем в полку и батальоне осуществлялось как по радио, так и с помощью телефонного кабеля и через связных. По мере продвижения штурмовых групп связистам почти без сна и отдыха приходилось протягивать кабель по насквозь простреливаемым улицам, цепляя провод за стены домов, вывески, оконные рамы. Немцы, в свою очередь, старались лишить штурмовые группы возможности действовать согласованно с остальными войсками и пытались уничтожать связистов. Полный кавалер ордена Славы связист Б. Заманский вспоминал: «Я устранял порыв, а из дома на противоположной стороне улицы по мне открыли огонь. Увидел, откуда стреляют, и успел заскочить в подъезд. Открыл ответный огонь из автомата. Началась перестрелка, продлившаяся минут двадцать. У меня было с собой два запасных диска к автомату и несколько гранат. Так получилось, что удалось немцев заблокировать в доме. Забросал их гранатами. Еще нескольких положил из автомата. Минут через 15–20 ко мне подошла подмога. Немцы стали по одному выходить из дома с поднятыми руками. Больше двадцати немцев вышло».

Главный приз зачастую достается не тому, кто из кожи вон лезет ради его достижения, а тому, кто упорно делает свое дело, не надеясь на награду. Ни по начальному плану Берлинской операции, ни по промежуточным директивам маршала Г. К. Жукова 3-я ударная армия не числилась среди потенциальных покорителей Рейхстага. Командовал армией генерал В. И. Кузнецов – тот самый, который 22 июня 1941 г. встретил под Гродно, а затем выводил из окружения свою 3-ю армию. Казалось, что война для него закончится в Прибалтике, где он был заместителем командующего фронтом. Неожиданно в конце марта 1945-го у Жукова возник конфликт с командующим 3-й ударной армией генерал-лейтенантом Н. П. Симоняком. До начала Берлинской операции оставалось всего две недели, и опытный Кузнецов оказался подходящей заменой. Энергично наступая при прорыве Одерского фронта, ему удалось сохранить резервы. Через неделю после выхода на окраины Берлина части армии Кузнецова вышли к мосту Мольтке через Шпрее – последнему серьезному препятствию на пути к Рейхстагу, до которого оставалось всего 800 метров. На следующий день, 29 апреля, состоялся первый штурм Рейхстага. Атакующим удалось пробиться вплотную к нему, но в спину им стреляли из массивного здания Кролль-оперы, находившейся на площади Кенигсплац перед Рейхстагом. От штурма пришлось отказаться и отойти назад. На следующий день штурм повторился. На этот раз Кролль-опера тоже была атакована и очищена от засевших в ней немцев. Это открыло бойцам Красной армии дорогу к Рейхстагу.

Попытка взять Рейхстаг с ходу оказалась неудачной. Здание защищал пятитысячный гарнизон. Кроме того, на Королевской площади не оказалось артиллерии крупного калибра, способной сделать бреши в его мощных стенах. Несмотря на большие потери, все, способные атаковать, были собраны в сводные батальоны на первой линии для последнего решающего броска. В. Устюгов вспоминал: «У нас к этому времени в полках первого эшелона осталось по одному батальону. Был командир батальона у нас, и у него было два солдата. И он пошел в атаку». И вот через пролом в северо-западной стене Рейхстага, сделанной саперами 171-й дивизии, группа советских бойцов ворвалась в здание. Почти одновременно с центрального входа при поддержке артиллерии его штурмовали солдаты 150-й стрелковой дивизии. М. Бондарь вспоминал: «Устремляемся к Рейхстагу. Рядом бегут воины полков Зинченко и Плеходанова. Огнем и гранатами прокладывают себе путь шаталинцы. Здесь все смешалось, нет четко выраженных боевых порядков. Гитлеровцы обрушивают на нас ураган огня. Но наш натиск не ослабевает. Вся масса воинов на широком фронте устремляется вперед. Вот осталось 50… 30… 20… метров, и, наконец, мы достигаем широкой лестницы, ведущей к главному входу в Рейхстаг. Невероятное движение людей, возгласы, команды. Раненые зовут санитаров, сраженные пулей падают навзничь. Лядов первым из нас подбегает к колонне и крепит на ней свой флаг. У дверей образовалась толкучка – они оказались заколоченными. Натиск большого количества людей, решивших поднажать плечами, к успеху не приводит. Солдаты приносят бревна. Лес рук подхватывает их и с разгону бьет по двери. Это сержант Бобров из группы Макова первым проявил инициативу, и она нашла всеобщую поддержку. Несколько мощных ударов – и дверь с треском распахивается. «Ура-а-а-а!» – загремело под сводами здания».

30 апреля в 11 часов 30 минут после сильной артиллерийской подготовки советские пехотинцы перешли в наступление. Через два часа началась мощная артиллерийская подготовка штурма самого Рейхстага. В 14 часов 20 минут 1-й батальон 380-го стрелкового полка и 1-й батальон 525-го стрелкового полка 171-й стрелковой дивизии первыми ворвались в Рейхстаг и водрузили в окне первого этажа красный флаг. В тот же день верхние этажи Рейхстага были захвачены войсками Красной армии, но гитлеровцы укрылись в подвале и продолжали сопротивление. Они рассчитывали вырваться из окружения, отрезав находившихся в здании красноармейцев от основных сил. Однако уже ранним утром 1 мая над Рейхстагом было поднято Знамя Победы. Для его водружения было отобрано двое бойцов-разведчиков – сержант М. А. Егоров и младший сержант М. В. Кантария. Во время боев за Рейхстаг они упорно продвигались к верхним этажам вместе с остальными пехотинцами. Через плечо Егорова был перекинут продолговатый холщовый мешок с торчащим из него древком – штурмовой флаг 756-го стрелкового полка 150-й стрелковой дивизии. Снизу разведчиков прикрывал огнем командир группы лейтенант А. П. Берест.

Позади у Егорова было два года партизанской войны, прорыв через кольцо немецких войск, уничтоживших партизанскую зону, призыв в армию, тяжелое ранение в плечо в первом же бою и разведпоиски в Польше и Германии.

Впереди было несколько шагов до купола Рейхстага. Внезапно каменная лестница оборвалась – целый марш оказался разбитым. Замешательство красноармейцев было недолгим. «Я сейчас!» – крикнул Кантария и метнулся куда-то вниз. Вскоре он появился с деревянной стремянкой. И снова бойцы упрямо полезли вверх. На крыше они прошли к громадному всаднику, под ними лежали укутанные в дымные сумерки дома. Кругом метались вспышки, по кровле постукивали осколки. Ведущая на купол лестница была перебита в нескольких местах и шаталась. Тогда разведчики полезли по редким ребрам каркаса, обнажившегося из-под разбитого стекла. Карабкались медленно, друг за другом, мертвой хваткой цепляясь за железо. Наконец достигли верхней площадки. Прикрутили ремнем к металлической перекладине штурмовой флаг – и тем же путем вниз. Командир 150-й стрелковой дивизии генерал-майор В. М. Шатилов вспоминал: «Когда Егоров и Кантария предстали перед Неустроевым, на часах было без десяти одиннадцать вечера. А пять минут спустя Зинченко торжественно доложил мне по телефону: «Товарищ генерал, Знамя Военного совета укреплено на куполе Рейхстага в двадцать один час пятьдесят минут по московскому времени!»

Однако бой за Рейхстаг продолжался еще весь следующий день, и только в ночь на 2 мая его гарнизон капитулировал. В приказе Военного совета фронта значилось: «Войска 3-й ударной армии генерал-полковника Кузнецова, продолжая наступление, сломили сопротивление врага, заняли главное здание Рейхстага и сегодня, 30 апреля <…> подняли на нем наш Советский флаг. В боях за район и главное здание Рейхстага отличился 79-й стрелковый корпус генерал-майора Переверткина и его 171-я стрелковая дивизия полковника Негоды и 150-я стрелковая дивизия генерал-майора Шатилова».

В полдень 29 апреля Гитлер обратился к генерал-майору Вильгельму Монке, командовавшему центральным сектором обороны Берлина: «Как долго вы еще сможете продержаться?» – «Максимум 20–24 часа». Поздним вечером фюрер отправил радиограмму с запросом о положении армии Венка. Неутешительный ответ последовал в час ночи 30 апреля. Днем Гитлер застрелился. Его жена Ева Браун также совершила самоубийство вместе с ним, приняв цианистый калий. В тот же день, в соответствии с инструкцией Гитлера, их останки вынесли по лестнице через запасной выход бункера в сад рейхсканцелярии, облили бензином и подожгли в воронке от 280-миллиметровых снарядов, оставленных батареей советского 34-го отдельного артиллерийского дивизиона особой мощности. Смерть Гитлера ускорила развязку боев за столицу Третьего рейха. К войскам Красной армии в секторе 8-й гвардейской армии В. И. Чуйкова немецким командованием был направлен парламентер. Из бункера фюрера в штаб армии направилась делегация во главе с Гансом Кребсом. Чуйков вспоминал: «В комнату вошел немецкий генерал с орденом Железного креста на шее и фашистской свастикой на рукаве. Присматриваюсь к нему. Среднего роста, плотный, с бритой головой, на лице шрамы. Правой рукой делает жест приветствия по-своему, по-фашистски».

Кребс сообщил Чуйкову о смерти Гитлера и образовании нового германского правительства во главе с гросс-адмиралом Карлом Деницем. Однако от переговоров с новым правительством советское командование отказалось. Встречное предложение было лаконичным: «Немедленная и безоговорочная капитуляция берлинского гарнизона». Оно было отклонено, и военные действия возобновились. Механизированный корпус С. М. Кривошеева штурмовал с запада парк Тиргартен. Стена парка была подорвана саперами, и штурмовые группы проникли внутрь. Яркую картину боя того дня нарисовал в своих воспоминаниях маршал М. Е. Катуков: «Под прикрытием сильного артиллерийского огня и дымовой завесы саперы подобрались к кирпичной стене зоосада, подложили под нее взрывчатку и проделали в нескольких местах бреши. Пехота, танки, артиллерия, укрываясь за развалинами и завалами, накапливались у зоосада. Огонь открыт из всех орудий. Зоосад заволокло пылью и гарью. В этой страшной какофонии даже не слышен рев моторов наших бомбардировщиков, хотя проносились они совсем низко и, развернувшись над зоосадом, обрушивали на него бомбовый удар».

Над Рейхстагом уже развевалось Знамя Победы, но в Берлине еще гремели выстрелы и взрывы. Генерал-лейтенант Ганс Кребс застрелился 1 мая 1945 г. после возвращения с переговоров в штабе Чуйкова. Из-за неудачи его миссии бои за город продолжились. Однако жирную точку в них поставил последний комендант Берлина генерал Гельмут Вейдлинг, который с самого начала был настроен пессимистически относительно перспектив защиты столицы имеющимися силами. На допросе в советском плену он рассказал: «1 мая в 21.30 я собрал работников с целью решить – пробиваться или сдаваться русским. Я заявил, что дальнейшее сопротивление бесполезно, что прорываться означает при успехе попасть из «котла» в «котел». Меня все работники штаба поддержали».

Обращение немцев к советскому командованию последовало прямым текстом по радио на русском языке: «Алло! Алло! Говорит 56-й танковый корпус. Просим прекратить огонь. К 12.50 по берлинскому времени высылаем парламентеров на Потсдамский мост. Опознавательный знак – белый флаг на фоне красного цвета. Ждем ответа». Немецкие парламентеры были встречены в два ночи 2 мая на мосту в районе Клукк-штрассе. Возглавлял парламентеров начальник штаба Вейдлинга полковник фон Дуфвинг. На кратких переговорах было согласовано время капитуляции немецкого гарнизона – раннее утро 2 мая. Штаб гарнизона перешел линию фронта и сдался примерно в шесть утра.

Уже будучи в плену, Вейдлинг отдал свой последний приказ, в котором говорилось: «30.04.45 фюрер покончил с собой, предоставив нас, давшим ему присягу, самим себе <…> общее положение делает дальнейшую борьбу бессмысленной. Каждый час вашей борьбы увеличивает ужасные страдания гражданского населения Берлина и наших раненых <…> я призываю вас немедленно прекратить сопротивление». Этот приказ был объявлен через громкоговорители, и к исходу 2 мая организованное сопротивление военнослужащих берлинского гарнизона прекратилось.

В самом крупном сражении в мировой истории – Битве за Берлин – с обеих сторон участвовало 3,5 миллиона человек. Главную роль в сражении за немецкую столицу сыграла советская пехота – рядовые красноармейцы и младшие командиры, прошедшие всю войну фронтовики и молодые бойцы, только попавшие на передовую. В ходе Берлинской стратегической наступательной операции Красная армия потеряла 350 тысяч человек убитыми и ранеными, из них безвозвратно – около 80 тысяч. Потери немецких войск составили 400 тысяч человек убитыми и 380 тысяч взятыми в плен. До Дня Победы – подписания Германией капитуляции – оставалось чуть меньше недели. Однако бои последующих дней фактически были уже агонией побежденного Третьего рейха.

Советские войска разгромили берлинскую группировку и взяли штурмом немецкую столицу. Развивая дальнейшее наступление, они вышли к Эльбе, где соединились с американскими и английскими войсками. Берлинская операция продемонстрировала союзникам высокую боеспособность Красной армии, и в частности ее основных сил – пехоты. Это явилось одной из причин отмены плана полномасштабной войны США и Великобритании против СССР. С падением Берлина и утратой жизненно важных районов Германия окончательно потеряла возможность продолжать организованное сопротивление. Советские войска освободили сотни тысяч узников концлагерей, среди которых более 200 тысяч граждан иностранных государств. Среди них – бывший премьер-министр Франции Эдуар Эррио, командующий норвежской армией генерал Отто Руге, все высшее военное руководство Бельгии.

7 мая во французском городе Реймс, где на протяжении более десяти столетий короновались короли Франции, был подписан Акт о безоговорочной капитуляции Германии. Протокол подписал генерал-полковник Альфред Йодль в присутствии в качестве свидетелей генерала Уолтера Смита, генерал-майора И. А. Суслопарова и генерала французской армии Франсуа Севеза. Однако из-за того, что Суслопаров не располагал необходимыми полномочиями, Советский Союз настаивал на подписании другого акта. 8 мая в 22 часа 43 минуты по центральноевропейскому времени – в 0 часов 43 минуты 9 мая по московскому – генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель, генерал-полковник Ганс-Юрген Штумпф и генерал-адмирал Ганс-Георг фон Фридебург подписали еще один Акт о капитуляции Германии, который вступал в силу с ноля часов по московскому времени.

9 мая Красная армия освободила Прагу, 10 мая советские войска заняли плацдарм на Хельской косе и город Хель. 11 мая в Прибалтике капитулировала немецкая группа войск «Курляндия». 14 мая – Белград и Югославия. С 9 по 14 мая на всех фронтах советскими войсками было взято в плен более 1 миллиона 230 тысяч немецких солдат и офицеров, а также 101 генерал вермахта. 15 мая Совинформбюро объявило об окончании приема пленных на всех фронтах.

24 июня 1945 г. на Красной площади столицы Советского Союза в ознаменование победы над гитлеровской Германией состоялся Парад Победы. Командовал парадом маршал К. К. Рокоссовский, принимал – маршал Г. К. Жуков. Марш сводных полков завершал строй красноармейцев, несших 200 опущенных знамен и штандартов разгромленных немецких войск. Затем под мрачную дробь барабанов флаги поверженного Третьего рейха были брошены на специальный помост. Первым был брошен личный штандарт Гитлера. Теперь у Красной армии на континенте Евразия оставался последний противник – японская Квантунская армия в Маньчжурии.

Шел апрель 1945 г. Красная армия добивала врага в его логове – в Восточной Пруссии. В штабе 3-го Белорусского фронта маршал А. М. Василевский удовлетворенно отслеживал по карте уверенную боевую работу вверенных под его начало частей. Маршал не скупился на похвалы своим подчиненным, но мало кто из командиров и командующих догадывался о том, что мысленно он уже отбирает достойных для новой важной миссии. Впоследствии Василевский вспоминал: «То, что мне придется ехать на Дальний Восток, я впервые узнал летом 1944 г. После окончания Белорусской операции И. В. Сталин в беседе со мной сказал, что мне будет поручено командование войсками Дальнего Востока в войне с милитаристской Японией. А о возможности такой войны я был уже осведомлен в конце 1943 г., когда возвратилась советская делегация во главе с И. В. Сталиным с Тегеранской конференции». Иногда советскую Дальневосточную кампанию против Японии объясняют имперскими амбициями Сталина. В действительности инициаторами участия СССР в войне с Японией стали союзники. Общая договоренность об этом была достигнута на Тегеранской конференции.

5 апреля 1945 г., когда на улицах Кенигсберга еще продолжались упорные бои, советское правительство денонсировало пакт о нейтралитете, заключенный с Японией весной 1941 г. Несмотря на его подписание, доверия между двумя государствами не было, и с 1941 по 1945 г. СССР был вынужден держать на Дальнем Востоке группировку, состоявшую примерно из 40 дивизий. Денонсация пакта фактически была предупреждением японцам о возможном вступлении Советского Союза в войну против Страны восходящего солнца. Однако для активных действий войска Красной армии на Дальнем Востоке требовалось существенно усилить. Именно поэтому маршал А. М. Василевский присматривался к соединениям подчиненного ему 3-го Белорусского фронта. Высвободившиеся после падения Восточной Пруссии 5-я и 39-я армии перебрасывались на Дальний Восток и в Забайкалье. Позднее в Забайкалье из освобожденной Чехословакии были отправлены 53-я армия и 6-я гвардейская танковая армия. Обе армии имели востребованный в условиях Дальневосточного театра военных действий опыт наступательных операций в гористых районах Румынии, Венгрии и Австрии.

Поражение Третьего рейха во Второй мировой войне было убедительной демонстрацией силы антигитлеровской коалиции. С высоты этого успеха союзники громогласно предложили Японии сложить оружие. 26 июля 1945 г. на Потсдамской конференции от имени США, Великобритании и Китая было опубликовано обращение, в котором японскому правительству недвусмысленно предлагалось капитулировать. В противном случае союзники обещали нанести «окончательные удары». Реакция японского правительства на декларацию была нелогичной, но предсказуемой. Премьер-министр Страны восходящего солнца Кантаро Судзуки заявил: «Мы игнорируем ее. Мы будем неотступно продолжать движение вперед для успешного завершения войны». Возможно, японский премьер был бы куда сговорчивее, если бы знал, какие именно «окончательные удары» ожидают его страну.

В июле 1945 г. на Потсдамской конференции американский президент Гарри Трумэн, по предварительной договоренности с британским премьер-министром Уинстоном Черчиллем, как бы невзначай сообщил Сталину о создании союзниками атомной бомбы. Реакция советского лидера его удивила. Черчилль вспоминал: «Я подошел к Трумэну. «Ну, как сошло?» – спросил я. «Он не задал мне ни одного вопроса», – ответил президент». Руководители Великобритании и Соединенных Штатов решили, что Сталин не понял, о чем идет речь. Однако они ошибались, поскольку еще с 1942 г. советская разведка начала планомерный сбор информации по созданию союзниками атомного оружия. По этому направлению работало более десяти агентов по линии военной разведки и госбезопасности. Благодаря их усилиям СССР уже в 1949 г. провел испытание своей атомной бомбы, добившись ядерного паритета с США. Мир был спасен от американского шантажа и диктата.

16 июля 1945 г., за несколько дней до объявления декларации, в Нью-Мексико в режиме строжайшей секретности американцы испытали первую в мире атомную бомбу. 26 июля крейсер «Индианаполис» доставил на американскую базу на острове Тиниан атомную бомбу «Малыш». 28 июля начальник Объединенного комитета начальников штабов Джордж Маршалл подписал приказ на боевое применение ядерного оружия. Основной целью американской ядерной бомбардировки был японский город Хиросима, запасными – города Кокура и Нагасаки. Однако ядерные удары не вынудили Японию к капитуляции. Кроме жителей Хиросимы и Нагасаки, никто из японского населения не знал о разрушительных последствиях бомбардировок. Тогда еще ничего не было известно и о воздействии проникающей радиации на человека. Японское правительство никак не прореагировало на применение ядерного оружия вплоть до окончания войны. А вот о другом ударе руководство Японии уже догадывалось. Разведка сообщала об интенсивном движении советских эшелонов по Транссибирской магистрали. Советский Союз явно готовился к войне.

За несколько дней до объявления декларации 6 августа 1945 г. в 8.15 по местному времени американский бомбардировщик B-29, находясь на высоте свыше 9 км, произвел сброс атомной бомбы на центр города Хиросима. Взрыватель был установлен на высоту 600 метров над землей. Взрыв эквивалентом от 13 до 18 тысяч тонн тротила произошел через 45 секунд после сброса. В результате взрыва мгновенно погибло до 80 тысяч человек. К концу 45-го г. в связи с действием радиоактивного заражения общее количество погибших составило от 90 до 166 тысяч. По истечении пяти лет общее количество погибших от заболеваний, связанных со взрывом, оценивается в 200 тысяч и более. Через три дня, 9 августа, американская атомная бомба мощностью, эквивалентной 21 тысяче тонн тротила, была сброшена на другой японский город – Нагасаки. Согласно отчету префектуры Нагасаки, на расстоянии до одного километра от эпицентра люди и животные погибли почти мгновенно. Почти все дома в радиусе двух километров были разрушены, а возгорающиеся материалы воспламенялись на расстоянии до трех километров от эпицентра. Количество погибших к концу года дошло до 80 тысяч человек. По истечении пяти лет общее количество погибших с учетом умерших от рака и других воздействий взрыва могло превысить 140 тысяч.

В 1945 г. поражение Японии во Второй мировой войне для всех в мире было уже совершенно очевидно. Однако нельзя было сказать, что союзникам оставалось сделать лишь один шаг до Токио, поэтому японцы могли надеяться на сносные условия капитуляции. В апреле 45-го американцы вели бои на Окинаве, в тысяче километров от Соединенных Штатов. Они показали, что высадка на Японских островах будет трудной и кровавой. Возможность такой высадки войск Красной армии советские стратеги рассматривали, но этот вариант был ими быстро отброшен. Еще одним вариантом являлся удар по оккупированному японцами Китаю, но он не обещал быстрого успеха, поскольку бить нужно было по действительно значимому для врага району. Именно такой точкой была расположенная на северо-востоке Китая Маньчжурия, наряду с Кореей имевшая для императорской Японии большое военно-экономическое значение.

В Маньчжурии добывались уголь, железная руда, цветные металлы. Более того, из простого сырьевого придатка Страны восходящего солнца этот район постепенно превращался в промышленный регион, производящий в значительных объемах чугун, сталь, электроэнергию. Японцы даже эвакуировали в Маньчжурию и Корею военные заводы из метрополии для того, чтобы приблизить их к источникам стратегического сырья и электроэнергии. В Маньчжурии было сосредоточено более половины всего японского производства синтетического горючего. Также Маньчжурия и Корея могли стать прибежищем императорской семьи в случае высадки американцев на Японских островах. Отобрав у японцев Маньчжурию, союзники могли вынудить их капитулировать.

Даже при беглом взгляде на карту театра военных действий его размеры поражают: только Маньчжурия по площади была равна Германии и Италии, вместе взятым. Более того, центральная равнинная часть этого региона была подобна крепости, окруженной естественным «валом» из горных хребтов. Однако задействовать против японцев те же силы, что сокрушали Третий рейх, было невозможно. Дальневосточный регион Советского Союза был связан с остальной страной небольшим количеством дорог ограниченной пропускной способности. Снабжать крупную военную группировку по этим дорогам было невозможно. Также бедной и слабой была дорожная сеть самой Маньчжурии.

Вооруженные силы Японии были представлены в Маньчжурии так называемой Квантунской армией. По своим размерам это формирование соответствовало советскому фронту или даже группе фронтов. К августу 1945 г. Квантунская армия насчитывала около 700 тысяч человек. Помимо этого, у японцев были союзники в лице армии марионеточного государства Маньчжоу-Го и Внутренней Монголии численностью 200 тысяч человек. В Южной Корее, на Южном Сахалине и Курильских островах находилось еще около 280 тысяч японских войск. Командовал Квантунской армией 64-летний генерал Отодзо Ямада, в лице которого маршал А. М. Василевский получил энергичного и неглупого противника. Ямада сразу сообщил своему Верховному командованию, что сплошная оборона границы с Советским Союзом и Монголией бессмысленна из-за ее большой протяженности. Поэтому непосредственно в пограничной зоне японцы оставили только войска прикрытия, которые должны были в укрепленных районах и горной местности изматывать наступающие войска противника и задерживать их продвижение в глубь Маньчжурии. Главные силы Квантунской армии были сосредоточены в районе основных узлов дорог в Центральной Маньчжурии, где они готовились к развертыванию на любом направлении с целью дать генеральное сражение на равнине.

Опираясь на опыт войны с Германией, советское командование спланировало операцию на окружение и наступление по сходящимся направлениям. Этому способствовала конфигурация советско-маньчжурской границы. Было решено нанести два основных встречных удара: с восточного выступа территории Монголии и со стороны Советского Приморья. С запада удар наносил Забайкальский фронт маршала Р. Я. Малиновского, с востока – 1-й Дальневосточный фронт маршала К. А. Мерецкова. Расстояние между двумя ударными группировками по линии границы было около 3000 километров, а до встречи друг с другом фронты должны были пройти примерно 1500 километров.

Удобнее всего было бы наступать вдоль КВЖД – Китайско-Восточной железной дороги, – соединявшей Читу и Приморье. Здесь же горный массив Большой Хинган пересекало единственное щебеночное шоссе, не раскисавшее в плохую погоду. Однако этот маршрут был плотно перегорожен японскими укрепрайонами. Усугублялась ситуация невозможностью полноценной воздушной разведки вражеских позиций – СССР и Япония не находились в состоянии войны. Любой перелет границы был бы серьезным нарушением. Таким образом, укрепрайоны предстояло атаковать почти вслепую, полагаясь лишь на умение войск быстро ориентироваться в обстановке. В Приморье простора для маневра не было, единственным выходом был силовой взлом укреплений на КВЖД. На западе Маньчжурии было решено наносить мощный удар танками через бездорожье, в обход опасных укрепрайонов.

Командующие фронтами были подобраны исходя из задач, которые предстояло решить. Маршал Р. Я. Малиновский наступал в гористых районах Южной Европы, а также обладал опытом маневренной войны. Именно его фронту была передана 6-я гвардейская танковая армия. Маршал К. А. Мерецков еще со времен советско-финской войны 1939–1940 гг. был признанным специалистом по взлому укрепленных полос обороны противника. В Забайкалье и Приморье также отправили опытных командармов, ветеранов сражений за Восточную Пруссию и Курляндию – А. П. Белобородова, И. М. Чистякова и А. А. Лучинского. У маршала А. М. Василевского была сильная и опытная команда. Всего на Дальнем Востоке к началу августа 1945 г. была сосредоточена советская группировка с учетом тыловых частей в 1 миллион 600 тысяч человек, 3 тысячи 700 танков, 1 тысячу 900 самоходно-артиллерийских установок, 3 тысячи 900 самолетов.

Несмотря на общую неблагоприятную для Японии обстановку, командование Квантунской армии с оптимизмом смотрело в будущее. Японцы рассчитывали окружить и разгромить Красную армию под Мукденом. Именно здесь в 1905 г. они заставили отступить войска Русской Императорской армии. Тем более что главнокомандующий Квантунской армии генерал Ямада достаточно точно предсказал направления главных ударов Красной армии. Однако японский военачальник значительно ошибся в оценке противостоящих ему сил маршала А. М. Василевского. На пути наступления 6-й гвардейской танковой армии А. Г. Кравченко лежал горный хребет Большой Хинган. Он отделял Забайкалье и Монголию от Маньчжурской равнины. Если бы японским войскам удалось занять оборону на этом естественном рубеже, то советский план мог провалиться, не успев начаться. В плане наступления армии Кравченко было записано: «не позднее пятого дня с начала операции преодолеть Большой Хинган». Отставание от этого жестко заданного срока могло привести к срыву всей кампании.

На Ялтинской конференции в феврале 1945 г. Сталин пообещал, что Советский Союз вступит в войну с Японией ровно через три месяца после окончания войны в Европе. Однако Верховный главнокомандующий, вероятно, не мог представить, что его обещание будет выполнено буквально. В ночь на 9 мая была подписана капитуляция Германии, а ровно три месяца спустя советские войска в Приморье вступали в войну против Японии. Однако такая скрупулезная пунктуальность была вызвана простым стечением обстоятельств. Август в Маньчжурии является периодом дождей, и с 8 августа с неба хлынули непрерывные ливни. Уровень воды в реках поднялся на два-четыре метра, долины многих рек были затоплены. Горные реки и ручьи, легко проходимые в сухое время вброд, в период дождей превратились в бурные потоки. Поэтому от традиционной артиллерийской подготовки наступления советским командованием было решено отказаться, поскольку она бы только предупредила противника о начале боевых действий. Продиравшиеся через размытые дождями сопки красноармейцы были бы встречены огнем из бетонных ДОТов. Верное решение подсказал опыт войны с Германией. В дивизиях были сформированы сильные штурмовые отряды, поддержанные тяжелыми самоходно-артиллерийскими установками ИСУ-152. Ошеломляющим ночным ударом они должны были блокировать вражеские ДОТы или даже не допустить занятия противником укреплений. Ночная атака требовала тщательной подготовки и тренировки. Бойцы штурмовых отрядов вооружались автоматами, ножами, брали с собой по 6–8 гранат. Для опознания своих в темноте к пилоткам и гимнастеркам бойцов пришивали куски белой материи. На окрики «Кто?!» все бойцы должны были отвечать одно и то же: «Петров!»

В час ночи 9 августа, под прикрытием темноты и грозового ливня, сильные передовые отряды войск 1-го Дальневосточного фронта бесшумно перешли в наступление. Впереди двигались хорошо знающие местность разведчики. За собой они тянули телефонный кабель, служивший ориентиром для штурмовых отрядов. Для офицеров на командных пунктах и оставшихся на позициях красноармейцев потянулись долгие два часа ожидания. Именно столько требовалось на выход к первым укреплениям японцев. Если бы ночная атака захлебнулась, то пришлось бы вернуться к первоначальному плану и провести четырехчасовую артподготовку. Однако расчет на внезапность полностью оправдался. В первый час наступления лишь на отдельных участках через шум дождя раздавались пулеметные очереди и взрывы гранат. Изредка глухо ухали тяжелые орудия самоходок ИСУ-152. Передовым отрядам удалось незаметно обойти с флангов и тыла опорные пункты и военные городки противника. Часть японских гарнизонов были захвачены спящими в казармах и не успели занять свои места на позициях в укрепленных районах. Некоторым японским подразделениям удалось занять свои огневые точки, но они были блокированы и позднее уничтожены подрывом или выжжены огнеметами.

Просачиваясь в стыки между узлами сопротивления, передовые отряды Красной армии за несколько часов продвинулись в глубь территории противника на 15–20 километров. Уже при свете дня в 8.00 начали операцию главные силы 1-го Дальневосточного фронта. Бывший начальник штаба 3-й японской армии позднее признавал: «Вступление советских войск было настолько неожиданным, что штаб армии <…> до полудня 9 августа не знал и не мог добиться никаких сведений о том, что творится на границе». Японское командование ожидало наступления Красной армии не ранее осени 1945 г. Командующий Квантунской армией генерал Ямада 9 августа находился в поездке в город Дайрен (бывший русский порт Дальний), а не в своей Ставке в Чаньчуне.

Наступление Забайкальского фронта началось вполне традиционно – на рассвете. Уникальным же это наступление делала масса техники, собранная в одном месте. Танковая армия А. Г. Кравченко насчитывала 75 тысяч человек, 6 тысяч автомашин, почти 800 танков и 200 самоходок. Среди них были как новейшие средние Т-34—85 и американские М4 А2 «Шерман», так и легкие БТ-5 и Т-26 из бригад, всю войну с Германией простоявших на Дальнем Востоке. Эти танки, вынесшие тяжесть первых боев с вермахтом, теперь должны были принять свой последний бой. Ранним утром 9 августа вся эта масса людей и техники пришла в движение. Сбивая слабое сопротивление мелких отрядов, армия Кравченко за день прошла 110–120 километров. Одновременно последовал вспомогательный удар вдоль КВЖД, поскольку упускать шанс пробиться к маньчжурской столице Харбину по хорошей дороге маршал А. М. Василевский не собирался.

Первые известия о начавшемся советском наступлении не вызвали смены курса японского руководства. Император, являвшийся главой Вооруженных сил Страны восходящего солнца, 9 августа отдал Квантунской армии приказ: «Вести упорную оборону в районах, фактически занимаемых японскими войсками, и готовить военные операции большого масштаба, которые будут проведены по плану Ставки». Однако плохие новости следовали одна за другой. Через два дня после американской атомной бомбардировки Хиросимы стертый от взрыва с лица земли город осматривала правительственная комиссия. Обещанные союзниками «окончательные удары» произвели шокирующее на руководителей Японии впечатление. На заседании Высшего военного совета премьер-министр Судзуки заявил: «Мы получили огромное потрясение от атомной бомбы, сброшенной на Хиросиму. Вступление сегодня утром в войну Советского Союза ставит нас окончательно в безвыходное положение и делает невозможным дальнейшее продолжение войны. Не следует ли нам немедленно принять условия Потсдамской декларации?» Вечером совещание продолжилось в присутствии императора. Оно шло всю ночь и закончилось только в 10 часов утра 10 августа. Японское правительство решило принять условия Потсдамской декларации в том случае, если «союзники согласятся не включать в нее пункта о лишении императора суверенных прав». Через нейтральную Швейцарию это предложение было передано союзникам, но было ими отклонено. От Японии и ее монарха требовали безоговорочной капитуляции. В итоге 12 августа токийское радио передало сообщение: «Императорская армия и флот, выполняя высочайший приказ <…> повсеместно перешли к активным боевым действиям».

Наступавшая вдоль КВЖД 36-я армия Забайкальского фронта встретила упорное сопротивление японских войск, занявших позиции в сооружениях Хайларского укрепленного района. На блокирование и уничтожение засевшего в этом укрепрайоне противника ушло несколько дней. Для подавления сопротивления опорных пунктов приходилось применять даже Дальнюю авиацию. Летчик Н. Белоусов вспоминал: «Цель представляла собой укрепленный район размером 800 на 800 метров, со всех сторон окруженный нашими войсками. Мне, ведущему, нужно было обозначить центр цели. Для этого мне подвесили 1000-килограммовую бомбу. За мной шла вся дивизия – 81 самолет! Это 120 тонн бомб! Мы тщательно проработали задачу. Справились. Сбросили точно, а остальные хорошо отбомбились – ни одной бомбы не вышло за границу этого укрепленного района. Через два часа японцы выбросили белые флаги».

К 1945 г. техника штурма ДОТов советскими войсками была уже отработана до мелочей. В направлении амбразуры бросались бутылки с зажигательной смесью и пара противотанковых гранат. Ослепленный дымом и пламенем ДОТ окружался. Небольшим зарядом подрывалась тяжелая бронированная дверь. Гарнизон обычно уходил на нижние этажи, и тогда внутрь ДОТа закладывали несколько тонн взрывчатки, превращавшей бетонную махину в груду развалин и надгробье для самураев. Подрыв ДОТов стал обязательной процедурой после того, как их защитники, словно ниндзя, несколько раз оживали после штурмов. Спрятавшиеся в закоулках подземелий японцы снова занимали места у амбразур и обстреливали советские тыловые колонны. Помимо штурмовых групп пехотинцев сооружения Хайларского укрепрайона расстреливались артиллерией с прямой наводки. Опытные саперы, воевавшие в Германии, отмечали отсутствие у японцев развитых минных полей. Мины разбрасывались перед ДОТами бессистемно и не создавали серьезных препятствий для танков и пехоты Красной армии. Блокировка и штурм ДОТов в разных формах повторялись на основных направлениях наступления советских войск на Дальнем Востоке. 11 августа 16-я армия начала штурм Котонского укрепленного района, разделявшего северную и южную части острова Сахалин. Некоторые укрепленные узлы передовые части Красной армии просто обходили и окружали. Штурмовать их должны были вторые эшелоны. К 14 августа 1-й Дальневосточный фронт продвинулся с боями на 120–150 километров. Надежды японского командования задержать наступление и нанести советским войскам большие потери в приграничных укрепрайонах не оправдались.

Танковая армия А. Г. Кравченко, несмотря на потерю из-за поломок практически всего парка БТ и Т-26, вышла на подступы к Большому Хингану уже 10 августа. Советские танкисты должны были пробиться через хребет с преобладающей высотой 800—1200 метров по старым караванным путям. Там, где дороги превращались в узкие тропы, проезжую часть красноармейцы расширяли взрывчаткой. Герой Советского Союза Д. Лоза вспоминал: «На перевале стояли два сцепленных друг с другом танковых тягача. Головной с лебедкой – рабочий, второй выполнял роль «якоря», удерживая «связку» из двух танков на месте. Когда танк достигал вершины перевала, к его корме цеплялся конец стального троса лебедки. Танк на первой передаче начинал движение вниз, за ним медленно разматывался натянутый прочный «поводок». При такой надежной подстраховке исключался срыв машины на спуске».

К исходу 12 августа горный хребет Большой Хинган был преодолен. Задача, на которую по плану операции отводилось пять дней, была решена танкистами А. Г. Кравченко на сутки раньше срока. Один из оставшихся танков БТ, по указанию командира 7-го механизированного корпуса генерала Ф. Г. Каткова, был установлен на перевале Цаган-Дабо. На его башне бойцы автогеном сделали надпись: «Здесь прошли советские танки в 1945 году». С выходом танковой армии А. Г. Кравченко на равнину в воздухе над ней появились японские самолеты, которые атаковали колонны, а иногда даже пикировали на танки, пытаясь уничтожить их тараном. За двое суток только на 5-й гвардейский танковый корпус было совершено 12 авианалетов. Девять камикадзе спикировали на советские танки. Все летчики-смертники разбились, не причинив вреда советским бронемашинам. Однако наступление по размытым дождями плохим дорогам привело к быстрому израсходованию горючего. Танкисты генерала Кравченко упредили противника в выходе к горному хребту, но теперь стояли без топлива. Для доставки им топлива были задействованы две военно-транспортные дивизии 12-й воздушной армии, которыми ежедневно совершалось 160–170 самолето-вылетов. В период с 10 по 22 августа транспортными самолетами доставлено 940 тонн горюче-смазочных материалов, но потребности армии Кравченко были удовлетворены лишь частично.

14 августа в Японии было принято решение капитулировать. В этот день японское правительство сообщило правительствам Соединенных Штатов, Советского Союза, Великобритании и Китая, что император Хирохито издал рескрипт о принятии Японией условий Потсдамской декларации. По Японии прокатилась волна самоубийств высших военных и гражданских чиновников. 15 августа покончил жизнь самоубийством военный министр Анами, его примеру последовал бывший премьер-министр Коноэ, министры кабинета Судзуки – Кондзуми и Хасида. Однако никаких указаний о капитуляции Квантунская армия не получила. Вечером 14 августа по телеграфу Ямада получил лишь приказ Генерального штаба: «Знамена, портреты императора, императорские указы и важные секретные документы немедленно сжечь». Бои в Маньчжурии продолжались с прежним ожесточением.

Среди обилия трофейных мин советским саперам Забайкальского фронта в глаза бросались новенькие деревянные ящики кубической формы с двумя ручками по бокам и двумя отверстиями для взрывателей терочного действия. Заряд взрывчатого вещества в них составлял от 6 до 10 килограммов. Назначение необычных зарядов вскоре прояснилось – они должны были стать оружием отрядов смертников. Шнур от взрывателя смертник прикреплял к ремню или пуговице и при приближении танка резко дергал мину от себя, активируя взрыватель. После этого смертнику оставалось только прыгнуть под танк. Однако ни одного случая применения таких мин зафиксировано не было. Некоторое количество мин в снаряженном состоянии саперы нашли в окопах и в кюветах дорог. Японские смертники, вместо того чтобы бросаться под танки, предпочитали бросать мины и сдаваться в плен. Прямо противоположной была ситуация на западе Маньчжурии, где наступал 1-й Дальневосточный фронт. Здесь смертники стали постоянной опасностью для советских войск. Под Муданьцзяном действовал специальный отряд смертников под командованием прапорщика Кобаяси, состоявший из 1700 человек. Он был брошен в бой в тщетной надежде выиграть время на подтягивание резервов. Генерал П. А. Белобородов вспоминал: «Из замаскированных «лисьих нор» выбирались солдаты в зеленоватых френчах и <…> бежали к танкам. Десантники били по ним в упор из автоматов, бросали гранаты. Смертников косили очереди танковых пулеметов <…> но из нор и узких щелей, из-за бугров появлялись все новые <…> и кидались под танки». За несколько дней боев от отряда Кобаяси осталось менее 100 человек.

К исходу 15 августа на ближние подступы к Муданьцзяну вышли войска советской 5-й армии, что сразу изменило соотношение сил в бою за город. Подразделениями армии 16 августа были захвачены неповрежденные переправы в нескольких километрах к югу от Муданьцзяна. Японцы рассчитывали использовать их для подтягивания свежих сил и поэтому оставили мосты невзорванными. Переправа советских войск через реку Муданьцзянь решила судьбу японского гарнизона. 16 августа советский Генеральный штаб опубликовал разъяснение о том, что «сделанное японским императором 14 августа сообщение о капитуляции Японии является только общей декларацией о безоговорочной капитуляции. Приказ вооруженным силам о прекращении боевых действий еще не отдан, и японские вооруженные силы по-прежнему продолжают сопротивление. Следовательно, действительной капитуляции вооруженных сил Японии еще нет».

19 августа японский самолет на территории, занятой войсками К. А. Мерецкова, сбросил вымпел, в котором было обращение штаба 1-го фронта Квантунской армии о прекращении военных действий. Известие о сброшенном в войска вымпеле не стало новостью для маршала А. М. Василевского, поскольку несколькими часами ранее генерал Отодзо Ямада обратился по радио к советскому командованию с коротким сообщением. В радиограмме он сообщал, что отдал японским войскам приказ немедленно прекратить военные действия и сдать оружие частям Красной армии. Действительно, 18 августа некоторые японские подразделения и соединения начали сдаваться. Среди прочих капитулировал гарнизон запиравшего КВЖД Хайларского укрепленного района. Однако на ряде направлений бои все еще продолжались. Маршал А. М. Василевский ответил командующему Квантунской армией: «Предлагаю <…> с 12 часов 20 августа прекратить всякие боевые действия против советских войск на всем фронте, сложить оружие и сдаться в плен».

Из-за размытых дождями дорог единственным маршрутом для наступления 6-й гвардейской танковой армии стала железная дорога. Двухдневный марш по шпалам превратился в тяжелейшее испытания для техники и людей – любая поломка приводила к остановке всей колонны. В этой ситуации вставшие танки просто сталкивали с насыпи, чтобы не мешали движению. Из девяти танков роты Героя Советского Союза А. М. Фадина было потеряно пять. Не лучше обстояли дела и в других подразделениях. Армия А. Г. Кравченко по-прежнему испытывала нехватку горючего. Из 200 танков 5-го гвардейского танкового корпуса было заправлено и двигалось всего около 70. Маршал А. М. Василевский приказал: «В связи с тем, что сопротивление японцев сломлено, а тяжелое состояние дорог сильно препятствует быстрому продвижению главных сил наших войск <…> для немедленного захвата городов Чанчунь, Мукден, Гирин и Харбин перейти к действиям специально сформированных, быстроподвижных и хорошо оснащенных отрядов».

Советским командованием было принято необычное решение – высадить в ключевых пунктах десанты с самолетов с целью захвата важных промышленных и военных объектов и приема капитуляции гарнизонов. Первый такой отряд вылетел в Харбин. В полдень 19 августа семь Ли-2 со 175 красноармейцами под командованием подполковника Д. А. Крутских вылетели в город Гирин. Десант прикрывали четыре истребителя и три бомбардировщика Пе-2. Японское командование было официально предупреждено об этой высадке. Тем не менее, когда на посадку шел второй самолет, по находящимся у приземлившегося Ли-2 десантникам был открыт огонь. Впоследствии Д. А. Крутских вспоминал: «Я стоял у самолета у колеса и осколками разорвавшейся мины был легко ранен в лицо. Было ранено и еще 4 человека. Как потом выяснилось, за сопкой находилась рота японцев. Они нарушили условия и открыли огонь! Я повел десантников в атаку. Захватили 8 пулеметов «Гочкис», 80 пленных солдат и двух офицеров. Ну и нарубили там… Честно говоря, пленных старались не брать. Злые были до предела! Ведь договорились, а они стреляют!»

На Забайкальском фронте импровизированные десантные отряды были набраны из мотострелков бригад танковой армии А. Г. Кравченко. В Мукден и Чаньчунь 19 августа было направлено по 200 человек. Сопровождавшие самолеты истребители блокировали японские аэродромы, а транспортные «Дугласы» садились на него и высаживали десантные партии. На следующий день после высадки в Мукден вошел передовой отряд танков. 19 августа началась обвальная капитуляция Квантунской армии. Основным видом действий советских войск теперь стали десанты и броски передовых отрядов. 20 августа был высажен десант стрелковой бригады и батальона морской пехоты в порту Маока на юге Сахалина. К 25 августа боевые действия на острове закончились, в плен было взято 18 тысяч японских солдат и офицеров. Для ускорения капитуляции Квантунской армии и предотвращения разрушения японцами важных объектов 22 августа части танковой армии Кравченко были погружены на железнодорожные эшелоны и отправились в направлении Порт-Артура и Дальнего. В тот же день в этих пунктах были высажены воздушные десанты. Некоторые узлы укрепленных районов заставляли капитулировать только специальные делегации из штаба Квантунской армии в сопровождении советских офицеров. Всего в плен войскам трех дальневосточных фронтов сдались 594 тысячи офицеров и солдат, в том числе 148 японских генералов. Только 6-я гвардейская танковая армия взяла в плен и разоружила 125 тысяч человек, в том числе 27 генералов. При этом армия А. Г. Кравченко потеряла всего 20 человек убитыми.

Согласно договоренностям с союзниками, Советский Союз соглашался вступить в войну с Японией на условиях получения взамен островов Курильской гряды, Южного Сахалина, а также на оккупацию острова Хоккайдо. Однако уже 14 августа, в день объявлением императором Хирохито капитуляции Японии, стало известно, что планы изменились. Командующий американскими войсками на Тихом океане генерал Дуглас Макартур получил приказ о недопущении повторения германского сценария с зонами оккупации. Красной армии нужно было отстоять свое право на острова с оружием в руках. В этих условиях дорог был каждый час, и решение советским командованием было принято незамедлительно. В ночь на 15 августа А. М. Василевский отдал распоряжение провести операцию по овладению Курильскими островами. Ранним утром командующий Камчатским оборонительным районом получил приказ из штаба 2-го Дальневосточного фронта по подготовке десанта на острова Шумшу, Парамушир и Онекотан. Первоначально корабли с десантом должны были выйти в море уже в шесть вечера того же дня. Однако несколько часов на все подготовительные мероприятия было слишком мало. Выход в море сдвинули на сутки.

Ядром десантных сил стали подразделения 101-й стрелковой дивизии под командованием генерал-майора П. И. Дьякова. Начиная с зимы 1945 г. части дивизии, и в особенности 138-й стрелковый полк, постоянно проводили учения, в ходе которых отрабатывалась высадка на берег и штурм линий обороны, включая захват и уничтожение вражеских ДОТов. Помимо 101-й дивизии, в состав десанта вошли пограничники и отряд морской пехоты. Общая численность выделенных для операции на островах сил составила почти 10 тысяч человек. Десант был полностью собран и погружен на корабли всего за 32 часа, благодаря такой оперативности японцы вплоть до начала высадки о нем ничего не знали. Основной целью десанта стал Шумшу, ближайший к Камчатке остров Северной Курильской гряды. Из-за того, что остров большую часть времени был закрыт густыми облаками, полноценных разведданных о противнике у советского командования не имелось. Между тем на острове имелась мощная линия обороны, в которую входили сеть ДОТов и ДЗОТов, несколько десятков километров окопов и множество подземных сооружений. Наиболее мощные береговые сооружения были возведены на южных и северо-восточных оконечностях Шумшу. Они защищали военно-морскую базу Катаока (ныне – Байково) с оборудованными пирсами. Северо-восточную оконечность острова обороняло несколько ДОТов, а также зенитная батарея, расположенная на севшем в 1943 г. на мель советском танкере «Мариуполь». Гарнизон Шумшу, возглавляемый генерал-майором Цуцуми Фусаки, составлял 8,5 тысячи человек. На острове в ожидании боевого приказа находились немалые, по японским меркам, танковые силы – 64 единицы бронетехники.

В качестве места высадки советским командованием был выбран пляж южнее мыса Кокутан-Саки (ныне – Курбатово) на северо-востоке Шумшу. Считалось, что взять штурмом сильно укрепленную военно-морскую базу Катаока не удастся. К базе предполагалось выйти по суше. Хотя риск был велик, поскольку в случае опасности на Шумшу с соседнего острова Парамушир через Катаоку могли быть переброшены дополнительные армейские и флотские подразделения, а также 16 танков-амфибий Тип 2 «Ка-Ми». В этом случае японская группировка возрастала до 23 тысяч человек. Советский десант вдвое меньшей численности мог быть попросту сброшен противником в море или уничтожен.

Корабли Курильского десанта вышли из Петропавловска-Камчатского в 4 часа утра 17 августа и сразу же погрузились в густой туман. Путь до Шумшу занимал почти сутки. Всего в состав сил десанта входило 42 корабля. Радиопереговоры были строжайше запрещены, суда обменивались приказами и донесениями только узконаправленными прожекторами и флажным семафором. К месту сосредоточения возле мыса Лопатки десант пришел в 2 часа ночи 18 августа. Корабли подошли к берегу во время отлива, что сильно осложнило высадку. Высаживаться пришлось на расстоянии 150–200 метров от берега, глубина в этом месте составляла полтора-два метра, температура воды была всего плюс 4 градуса и имелось сильное боковое течение. Передовой отряд советского десанта начал высадку в 4 часа 30 минут утра, а уже через полчаса началось его продвижение в глубь острова. Бдительность японцев была снижена регулярными обстрелами острова батареей с мыса Лопатки, и высадку передового отряда они буквально проспали. Десант обнаружили лишь через час после начала высадки, к тому времени передовой отряд прошел в глубь острова на 2,5 километра. Береговые батареи открыли шквальный огонь, но было уже слишком поздно. Командир огневого артиллерийского взвода В. Лакунин вспоминал: «Мы прыгали в воду с противотанковыми ружьями под огнем противника. Не помню, как и когда обсохли: сразу стало жарко. Японцы всеми силами старались сбросить десант в океан, но в результате нашей меткой стрельбы у них не осталось ни одного танка». Советской корабельной артиллерии удалось поджечь маяк, и густой дым стал прекрасным ориентиром для остальных кораблей отряда.

Вторая волна десанта высаживалась прямо в море и добиралась до берега вплавь. В составе флотилии имелись полученные по ленд-лизу американские десантные баржи ДС-9, однако десантные средства подошли с опозданием. Несколько сотен человек, одетых в шинели, унесло сильным течением в Охотское море. Тем не менее главным силам советского десанта удалось достичь берега. Этот этап высадки завершился к 9 часам утра. Большая часть Шумшу была затянута облаками, поэтому поддержка авиации имела ограниченный характер и десанту оставалось надеяться только на себя. Столь ценная в таких условиях артиллерия еще оставалась на кораблях. Противотанковые ружья стали самым ценным оружием советского десанта на Шумшу, когда он был атакован японскими танками. Они массово выпускались в СССР и нашли широкое применение на советско-германском фронте. Однако во второй половине войны их эффективность в борьбе с новой немецкой бронетехникой была уже достаточно низкой. Однако против легких японских танков летом 1945 г. ружья оказались поразительно эффективными. Семь танков удалось уничтожить противотанковыми гранатами, особо отличился старшина 2-й статьи П. Бабич, уничтоживший две вражеские бронемашины. Во время атаки японские танки развернули боевые порядки, сами подставив свои борта под огонь противотанковых ружей. За считаные минуты метким огнем они были уничтожены, лишь одной машине удалось выйти из боя. После отражения танковой контратаки японцев начался методичный штурм ДОТов.

Чаша весов сражения стала клониться на сторону советского десанта. К 11 часам утра 19 августа в боевые порядки войск была подтянута выгруженная с кораблей артиллерия. К этому времени к переднему краю обороны уже прибыли японские парламентеры, которые начали переговоры о прекращении огня. На следующее утро корабли Курильского десанта, вошедшие во Второй Курильский пролив, были обстреляны береговыми батареями, ответным огнем нападавшие были подавлены. После этого советские самолеты совершили налет на военно-морскую базу Катаока, а части 101-й стрелковой дивизии с боями продвинулись в глубь острова на 3 километра и начали подготовку к штурму южной части Шумшу. Это подействовало на японцев отрезвляюще, и на следующий день генерал-майор Фусаки объявил о прекращении боевых действий. С утра 22 августа гарнизон Шумшу начал складывать оружие. Сражение за этот остров стало единственным боевым столкновением Курильской десантной операции. Окончание боев за Шумшу совпало с принятием Японией акта о безоговорочной капитуляции.

24 августа занявший Шумшу десант направил свои отряды для овладения остальными островами Курильской гряды. 25 августа сдался гарнизон острова Онекотан, на следующий день был занят остров Мацува (ныне – Матуа). На Мацуве находились военно-морская база и аэродром, остров прикрывала самая мощная на Курилах система укреплений, но все эти объекты к моменту высадки советских войск были законсервированы. Общая численность гарнизона Уруппо (ныне – остров Уруп), занятого 29 августа, составляла 5600 человек. Еще один крупный гарнизон был захвачен 1 сентября на острове Эторофу. Операция по захвату Курильских островов продолжалась и после подписания японцами акта о капитуляции: последние гарнизоны были разоружены 7 сентября. Планировалась советским командованием и, оговоренная Ялтинским соглашением, высадка на второй по величине остров Страны восходящего солнца – Хоккайдо, – однако она была отменена Сталиным. Захват острова перестал быть средством принуждения Японии к капитуляции, но мог привести к тяжелым потерям среди советских военнослужащих.

Благодаря решительным действиям десанта, высаженного на Шумшу, за считаные недели удалось полностью захватить острова Курильской гряды. Противнику вплоть до капитуляции не была известна реальная численность советского десанта. Когда командующий японскими войсками на Северных Курилах генерал-лейтенант Цуцуми Фусаки на допросе узнал, что 25-тысячный гарнизон Шумшу и Парамушира был взят менее чем 9 тысячами советских бойцов, у него началась истерика. Однако и потери этой скоротечной, по меркам войны в Европе, кампании были высокими. Погибло 674 человека, пропало без вести – 397. В последнее время нередко можно услышать мнение о том, что эти жертвы были напрасными, а число погибших советских солдат вопреки исторической правде раздувается до 5 тысяч человек. Тем историкам и политикам, которые отстаивают подобную точку зрения, стоило бы задуматься о том, что без десантной операции Курильские острова оказались бы полностью оккупированы американскими войсками.

Хотя между союзниками по антигитлеровской коалиции уже проскользнул первый лед недоверия, мало кто догадывался, что вскоре недавних братьев по оружию разделит на два лагеря «холодная война», а всего через пять лет советские и американские летчики встретятся в небе Кореи уже как противники. 2 сентября 1945 г. на борту американского линкора «Миссури» в Токийском заливе состоялось подписание Акта о безоговорочной капитуляции Японии. С советской стороны по поручению Верховного главнокомандующего И. В. Сталина его подписывал генерал-лейтенант К. Н. Деревянко. Советский Союз словом и делом доказал свое право на участие в этой церемонии. Поражение миллионной Квантунской группировки в Маньчжурии сделало сопротивление Страны восходящего солнца бессмысленным.

В сентябре 1945 г. завершилась Вторая мировая война – величайшая из войн в истории человечества, в которой приняли участие 62 из 73 существовавших на тот момент суверенных государств. Боевые действия велись на территории трех континентов, в водах четырех океанов и стоили жизней более 70 миллионов человек. Советский Союз вышел из горнила этой войны сверхдержавой. Если в 1920–1930 гг. страна, занимавшая большую часть территории бывшей Российской империи, находилась на периферии мировой политики, то советские танки на улицах поверженного Берлина и стремительный бросок в Маньчжурию летом 1945 г. сделали СССР одним из ведущих государств мира.

Иосиф Виссарионович Сталин в российской истории был и остается прежде всего политической личностью, оказавшей огромное влияние на все развитие нашей страны в XX столетии. Одновременно период его правления вызывает ожесточенные споры, поскольку как «черных», так и «белых» страниц в истории Советского Союза 1920–1940 гг. и мира в целом было предостаточно. Традиционной точкой зрения на Сталина-полководца является мнение, в той или иной форме озвученное в мемуарах советских военачальников. Согласно ему, в начале Великой Отечественной войны вождь слабо разбирался в военных вопросах, но к 1943–1944 гг. постепенно освоился с ролью Верховного главнокомандующего и стал более компетентным. Однако при ближайшем рассмотрении эта «эволюционная» версия представляется недостаточно обоснованной. Во-первых, во второй половине войны стратегическая обстановка и соотношение сил на советско-германском фронте изменились в пользу Красной армии, и многие успехи объяснялись именно этим. Перелом же в военном противостоянии с Третьим рейхом состоялся в период гипотетической «некомпетентности» Сталина. Во-вторых, советский лидер имел отношение к принятию стратегических решений в военной области еще в ходе активной фазы Гражданской войны в России в 1918–1920 гг. В то время будущие маршалы Великой Отечественной воевали в тактическом звене и набирались боевого опыта с шашкой в руках, в лучшем случае воодушевляли бойцов горячим комиссарским словом. Сталин, в свою очередь, был если не автором, то одним из авторов идеи контрнаступления Красной армии в 1919 г., которое привело к крушению похода на Москву А. И. Деникина. То есть со стратегией и управлением крупными массами войск вождь познакомился гораздо раньше своих командующих фронтами.

Во время Великой Отечественной войны сферой деятельности Сталина была стратегия, накопление и использование резервов. На этом поприще он проявил достаточную компетентность и предусмотрительность: именно накопление резервов позволило Красной армии выстоять в 1941–1942 гг., когда раз за разом подготовленные в тылу резервные армии спасали положение и восстанавливали рухнувший советско-германский фронт. При этом Сталин, вопреки распространенному мнению, отнюдь не находился в плену тактики и стратегии Гражданской войны. Он уделял большое внимание новейшим родам войск, созданию механизированных соединений и авиации.

Также важнейшим качеством Сталина как военного руководителя была способность не впадать в прострацию в случае неудач и упорно искать пути выхода из кризиса. Вопреки легендам, родившимся в период руководства Н. С. Хрущева после «разоблачения культа личности», никакого бегства Сталина на Ближнюю дачу в первые дни после немецкого вторжения в действительности не было. В том же ряду – сталинское упорство в удержании Москвы, которое Верховный главнокомандующий распространял и на самого себя, оставаясь в столице, от которой линия фронта проходила в нескольких десятках километров. В рассекреченных ныне текстах переговоров Сталина с командующими фронтами прослеживается владение как текущей обстановкой, так и понимание общевоенных вопросов. Так, он вполне последовательно отстаивал целесообразность крупного контрудара вместо серии мелких выпадов, грамотно устраивая выволочки командующему фронтом Н. Ф. Ватутину за стремление наступать повсюду и везде. Решительности и полководческого чутья требовало решение после череды неудач и сомнительных успехов на Западном направлении зимой 1943/44 г. начинать наступление летом 1944 г. в Белоруссии.

Вместе с тем Сталина как Верховного главнокомандующего не следует и идеализировать. Зачастую как политик он приносил в жертву политическим интересам военную целесообразность. Здесь можно вспомнить вопрос об удержании Киева в сентябре 1941 г., его стремление использовать танковые армии для выстраивания линии соприкосновения с союзниками в ходе планирования Берлинской операции. Некоторые советы Сталина генералам вообще могут вызвать лишь удивление. К примеру, 23 августа 1942 г. в кризисный момент Сталинградской битвы, когда немцы прорвались к Волге, Верховный главнокомандующий предлагал защитникам города: «Мобилизуйте бронепоезда и пустите их по круговой железной дороге Сталинграда. Пользуйтесь дымами в изобилии, чтобы запутать врага». Бронепоезда и дымы были слабым средством против прорывов танковых соединений вермахта. Иногда Сталин не был свободен от «головокружения от успехов», когда после первых побед в контрнаступлении под Москвой новый, 1942 г. был объявлен годом изгнания немецких захватчиков с территории Советского Союза. В числе скоропалительных сталинских решений можно назвать и запрет на использование крупных кораблей на Черном море после потери осенью 1943 г. лидера эскадренных миноносцев «Харьков» и двух эсминцев. Однако в целом следует признать, что Сталин с самого начала Великой Отечественной войны демонстрировал вполне достаточный для лидера государства и Верховного главнокомандующего уровень компетентности в военных вопросах.

Самоубийство сталинского оппонента – лидера Третьего рейха Адольфа Гитлера в бункере под рейхсканцелярией 30 апреля 1945 г. стало бесценным подарком для германских военачальников. Мертвый фюрер стал идеальной фигурой, на которую можно было возложить ответственность за неудачи на Западном и Восточном фронтах. С другой стороны, в наследство от министра пропаганды доктора Йозефа Геббельса осталась масса легенд об интуиции Гитлера, его «гениальности», принятых им смелых решениях, которые обеспечили победы германского оружия в период «блицкригов» в Европе. Однако иногда приписываемый Гитлеру план наступления на Францию в 1940 г. на деле является плодом труда грамотных штабистов, прежде всего генерал-фельдмаршала Эриха фон Манштейна. То же можно сказать о приказах фюрера зимой 1941/42 г. держаться любой ценой: угроза повторить судьбу «Великой армии» Наполеона заставляла германских военачальников стремиться к удержанию занятых на Восточном фронте позиций, несмотря на все сложности. В этом они поддерживали и проводили в жизнь безусловно правильный на тот момент приказ фюрера не допускать отхода.

Анализ принятых германским Верховным командованием решений приводит к простому выводу: Гитлер был не единственным в ряду тех, кто их вырабатывал. Чаще всего можно найти ряд представителей высшего генералитета, которые искренне поддерживали выбранную лидером Третьего рейха стратегию. Так, например, заблуждение о направлении главного удара Красной армии летом 1944 г. разделяли с фюрером представители германского Верховного командования. Точно так же «стоп-приказ» Гитлера во время боев за Дюнкерк в 1940 г., по существу, повторял решение, предложенное штабом фон Рундштедта. В планировании войны с СССР главная ошибка в оценке мобилизационного потенциала была сделана не Гитлером, а разработчиком плана «Барбаросса» Фридрихом Паулюсом. То есть сплошь и рядом имело место закрепление директивами фюрера уже выработанных «снизу» решений. Генерал-фельдмаршалы и генералы разделяли с фюрером успехи и неудачи.

Традиционный упрек в адрес Гитлера относительно жестких запретов отступать на самом деле являлся не столько плодом его упрямства, сколько трезвой оценки возможностей войск. Во Второй мировой войне основную массу германской армии составляла пехота, которая не могла быстро отходить и «спрямлять» линию фронта. Более того, некоторые решения фюрера, поначалу казавшиеся абсурдом, позднее осознанно принимались к исполнению его военачальниками. Так, например, предложенная Гитлером в 1943–1944 гг. стратегия «крепостей» – удержания важных узлов дорог изолированными гарнизонами – поначалу не была принята германским генералитетом. Однако позднее, уже в 45-м, «крепости» стали важной частью стратегии вермахта и оказали существенное влияние на ход операций последних месяцев войны.

Одновременно история войны дает нам примеры крайне спорных решений Гитлера, которых он придерживался с маниакальным упорством. К числу таковых, несомненно, относится ситуация с Венгрией осенью 1944-го и в начале 1945 г., когда на ее защиту были брошены силы, явно непропорциональные экономической и политической значимости этого региона. То же можно сказать и об идее наступления в Арденнах в конце 1944 г. Тогда был выбран амбициозный, но нежизнеспособный план вместо более реалистичных предложений генерал-фельдмаршала Вальтера Моделя. Еще одним примером надуманного и нежизнеспособного решения является попытка организации многомиллионной армии фольксштурма из стариков и подростков осенью 1944 г. Оно не было обеспечено вооружением, а создание «Фольксштурма» под эгидой нацистской партии затрудняло его взаимодействие с армией. Формирование советских ополченческих соединений в сравнении с «Фольксштурмом» было куда более сбалансированным и продуманным.

В целом напрашивается вывод о том, что полярные мнения – «гениальность» и «вопиющая некомпетентность» Гитлера в военных вопросах – не более чем расхожие заблуждения. Обладая определенным способностями, он вместе с тем опирался на мнение профессионалов в военном деле. Однако нараставшее с годами недоверие фюрера к генеральскому корпусу постепенно лишило его этой опоры и в итоге во многом привело к военному и политическому краху Третьего рейха.

Легендарный Маршал Победы Георгий Константинович Жуков (1896–1974) безусловно, является лучшим советским полководцем периода Великой Отечественной войны. Еще Наполеон сравнивал личностные качества хорошего полководца с квадратом: основание – воля, высота – ум. У Жукова мы видим гармоничный «квадрат» – умение умом оценивать и понимать обстановку, с одной стороны, и решительность в проведении своей линии в этой обстановке – с другой. В сражении на Баин-Цагане на Халхин-Голе, в Приграничном сражении на Юго-Западном фронте, в Смоленском сражении – везде он оценивал опасность и стремился решительными действиями предотвратить реализацию замыслов противника. Ум позволял ему видеть источник опасности и слабые стороны противника, а воля – использовать имеющиеся под рукой силы для изменения ситуации в свою пользу, вне зависимости от сложностей с выдвижением, маршами и нехваткой времени на подготовительные действия.

Именно Г. К. Жукову поручались наиболее сложные и ответственные операции, его ставили на те участки, где соотношение сил сторон оказывалось хуже, нежели на других направлениях. Характерным примером здесь является московское направление, где стабильно находилась многочисленная и хорошо оснащенная группа армий «Центр». Нанести ей не просто поражение, а хотя бы чувствительный удар было непростым делом.

Легенда о «кровавости» Жукова не имеет под собой сколь-нибудь осмысленных оснований. Если обратиться к статистике, то можно увидеть, что в относительных цифрах Жуков терял меньше людей, чем его коллеги. Безвозвратные потери Западного фронта под его командованием в ходе контрнаступления под Москвой составляют 13,5 % от общей численности войск, а соседнего Калининского фронта под командованием И. С. Конева – 14,2 %. В Ржево-Вяземской операции у Жукова наблюдается 20,9 % потерь, а у Конева – 35,6 %. Та же картина наблюдается в заключительный период войны: в Висло-Одерской операции потери 1-го Белорусского фронта 1,7 %, а 1-го Украинского – 2,4 %; в Берлинской операции, где наиболее крупная и сильная группировка противника противостояла 1-му Белорусскому фронту, потери 1-го Белорусского фронта – 4,1 %, а 1-го Украинского фронта – 5 %. Потери 2-го Украинского фронта Р. Я. Малиновского в Будапештской операции в полтора-два раза больше, чем в Берлинской операции, ставшей вершиной мастерства Красной армии, проведенной Жуковым.

В условиях позиционных сражений на центральном участке советско-германского фронта и на других направлениях (на Волховском фронте под Ленинградом) Жуков выступал последовательным пропагандистом тактики штурмовых действий пехоты Красной армии. Это позволяло максимально использовать эффект артиллерийской подготовки, просачиваясь в глубину обороны противника и сокрушая его неподавленные огневые точки. Именно навыки штурмовых групп, отработанные в боях 1942–1943 гг., позволили советским войскам взламывать оборону противника в 1944–1945 гг. В ряду других военачальников Красной армии Г. К. Жуков выделялся глубокими познаниями о боевой технике. Он хорошо знал ее технические характеристики, номенклатуру боеприпасов, реальные возможности. Это способствовало трезвой оценке потребностей в вооружении и технике для проведения той или иной операции. Так, для Берлинской операции Жуков вполне осмысленно просил у Сталина лучшие в советских ВВС бомбардировщики Ту-2 и тяжелые авиабомбы для них.

Еще одной чертой Жукова, которая роднит его с другими великими полководцами, является стремление к непосредственному наблюдению за полем боя. Так же как Модель, Гудериан и Роммель, Жуков выбирал наблюдательный пункт, близкий к передовой, и настаивал, чтобы командиры подчиненных ему объединений и соединений находились возможно ближе к передовой и управляли сражением, своими глазами наблюдая его развитие.

Все это делало Г. К. Жукова великим полководцем, заслужившим лавры победителя в крупнейших и важнейших сражениях Великой Отечественной войны.

Война без потерь невозможна. В 1918 г. британский премьер-министр Ллойд Джордж поручил одному из своих военачальников узнать у главы правительства Франции Жоржа Клемансо, правда ли, что какой-то французский генерал открыл способ вести наступление без потерь. Генерал дисциплинированно отправился к Клемансо за справкой. «Скажите, пожалуйста, Ллойд Джорджу, что он дурак!» – в сердцах ответил французский премьер. Помимо неизбежных даже при идеальном планировании и проведении операции потерь малейшие ошибки в организации и неучтенные факторы могут привести к дополнительным жертвам. Все это является основой для спекуляций на тему о кровожадности военачальников и обвинений в напрасной гибели людей. Однако большую часть войны приходится вести упорную борьбу, принимать решения в условиях недостатка времени и информации. Нередко даже самые безупречно спланированные операции превращались в «мясорубки», продвижение войск вперед в которых исчислялось лишь сотнями метров. Через горнило таких кровопролитных битв пришлось пройти многим полководцам Франции, Великобритании, Германии, России во время Первой мировой войны 1914–1918 гг. и СССР в ходе Великой Отечественной войны в 1942–1943 гг.

Война с гитлеровской Германией, самой промышленно развитой державой Европы, стала проверкой дееспособности Советского Союза как государства: промышленного потенциала страны, эффективности системы управления, относительного политического единства населения. В этих условиях, несмотря на тяжелые поражения лета 1941 г., Красная армия не только сохранила боеспособность, но и добилась того, что Восточный фронт стал главным для сухопутных войск Третьего рейха. Более того, он оставался таковым на протяжении всего периода своего существования с 1941 по 1945 г., и три четверти людских потерь немецких вооруженных сил приходятся на войну с СССР. Это вызывало необходимость не просто выставить на фронт нужное количество «штыков» – их еще было нужно вооружить и экипировать на соответствующем уровне, что также требовало адекватного уровня военной мысли, как в отношении способности военных теоретиков разработать соответствующую требованиям времени теорию применения танковых войск, так и в отношении наличия в войсках личностей, способных водить в бой крупные массы танков. Все это в Советском Союзе нашлось, и большинство крупных поражений германская армия потерпела именно на Восточном фронте. Крупные поражения были нанесены также войскам союзников Германии – Венгрии и Румынии. При этом следует подчеркнуть, что различие в людском потенциале Третьего рейха и его союзников, с одной стороны, и СССР – с другой, не давали Советскому Союзу решительного преимущества. Через Красную армию прошло 34 миллиона человек, а через германские вооруженные силы – около 20 миллионов.

Одним из наиболее спорных моментов, касающихся истории Великой Отечественной войны, являются понесенные Советским Союзом потери, как военные, так и гражданские. Принято говорить о «цене Победы», то есть о соразмерности понесенных потерь достигнутому результату. Сама по себе такая постановка вопроса достаточно бессмысленна, так как на другой чаше весов находится не просто объективный результат в лице победы над нацизмом, а поражение страны. В тех условиях, в которых оказалась наша страна в 1941–1945 гг., цена поражения была бы непомерно велика и означала физическое уничтожение как государственности, так и большей части населения, не говоря уж о безмерном усилении нацистов после победы на Восточном фронте и ликвидации Вооруженных сил СССР. Когда альтернативой является гибель страны в целом, прекращение существования нации, даже самые тяжелые военные потери представляются приемлемыми. Однако это, разумеется, не означает, что подсчетом потерь заниматься не нужно – исчисление потерь является важнейшей задачей при изучении истории любой войны.

К сожалению, до недавнего времени тема потерь находилась под запретом, выводилась из обсуждения по идеологическим мотивам. Речь идет, разумеется, о публичном обсуждении данного вопроса, что ни в коей мере не означает, что к потерям и их исследованию относились наплевательски. Просто исследования потерь велись закрытым порядком. Так, еще в июне 1945 г. Генеральный штаб Красной армии обобщил данные о потерях и были получены первые, пока еще приблизительные цифры. Но они не были названы во всеуслышание ни в 1945 г., ни в 1953-м, ни с выходом в свет первой многотомной официальной истории войны. И в хрущевский, и в брежневский период потери оставались табуированной темой. Несмотря на это, еще в 1968 г. Главным организационно-мобилизационным управлением Генерального штаба был подготовлен статистический сборник «Боевые потери личного состава Вооруженных сил СССР». Однако доступ к нему был строго ограничен. В последующем этот сборник стал основой для широко известной книги «Гриф секретности снят», подготовленной коллективом под руководством Г. Ф. Кривошеева.

Однако закрытость исследований не лучшим образом сказалась на развитии исследования темы военных потерь СССР в ходе Великой Отечественной войны, поскольку отсутствовала нормальная для науки дискуссия и обсуждение результатов научного поиска. Более того, само изучение этой проблемы сдерживалось закрытостью архивов и недоступностью для исследователей обширных материалов, связанных с учетом потерь Красной армии в 1941–1945 гг. Это привело к многочисленным спекуляциям во времена перестройки, когда озвучивались совершенно фантастические цифры советских военных потерь. Вместе с тем не следует обольщаться в том, что открытие архивов само по себе позволяет легко и непринужденно произвести все необходимые подсчеты. Действительно, отчетные документы соединений и объединений Красной армии помогают составить картину потерь в тех или иных сражениях и операциях. Однако в ряде случаев, прежде всего это относится к событиям особенно тяжелых для армии и страны в целом 1941–1942 гг., документы о потерях и численности войск оказываются утрачены в ходе боевых действий, прежде всего в окружениях. Этот факт серьезно усложняет и без того непростую задачу подсчета потерь. Более того, крупные военные катастрофы могли порождать ошибки в обе стороны, как в сторону преувеличения, так и в сторону приуменьшения реальных потерь тех или иных подразделений. В частности, бойцы и командиры, попавшие в окружение, но прорвавшиеся из него к своим, могли проходить в графе «Пропавшие без вести». Затем, уже влившись в ряды войск восстановленного фронта, они также могли вторично попасть в списки потерь. Следует подчеркнуть, что утрата документов и вызванная этим приблизительность подсчетов является объективной реальностью не только в отношении Красной армии, но и в отношении ее противника – вермахта. Для немецких войск временем массовой утраты документов стал завершающий период войны на Восточном фронте, так называемый Endkampf. Все это приводит к необходимости подсчета потерь по балансу численности вооруженных сил.

Как эти вычисления выглядят в свете новейших данных? Численность Красной армии и флота к 22 июня 1941 г. составляла 4704,41 тысячи человек. В эту цифру входит не только списочная численность армии и флота, но и численность военнослужащих, проходивших службу в формированиях гражданских ведомств, будучи на довольствии Наркомата обороны (таковых было 74,95 тысячи человек). В ходе войны (до 1 мая 1945 г.) в ряды вооруженных сил было призвано 29 574,9 тысячи человек, в том числе 805,26 тысячи человек было призвано еще до начала войны на учебные сборы. В названную цифру призванных в ходе войны не входит 939,7 тысячи человек повторного призыва из числа попавших в окружение и впоследствии вновь влившихся в войска с освобожденной территории. Таким образом, с учетом предвоенной численности через Вооруженные силы СССР прошли в ходе войны 34 279,3 тысячи человек.

Итак, мы получили базовую цифру в 34 миллиона человек, из которой теперь будем вычитать различные категории военнослужащих для получения в итоге цифры потерь. Прежде всего 3 614,6 тысячи человек в ходе войны были направлены для работы в народном хозяйстве. Эта цифра и не должна удивлять. Возвращение людей из армии в промышленность носило регулярный характер. Например, 11 мая 1943 г. в распоряжение Наркомата танковой промышленности было передано Наркоматом обороны 12 тысяч человек ограниченно годных к военной службе. Связано это было с кадровыми проблемами в этой важнейшей отрасли. Помимо народного хозяйства, военнослужащие передавались для укомплектования войск и органов НКВД, это еще 1425 тысяч человек. В ходе войны из армии убыли по ранению или болезни 3798,2 тысячи человек. Еще одну категорию составляли военнослужащие, осужденные за те или иные преступления, и неразысканные дезертиры (212,4 тысячи человек) – всего 855 тысяч человек. В это число, разумеется, не входят те, кто вернулся в ряды вооруженных сил уже в качестве штрафника. По окончании войны в Европе к июню 1945 г. в строю в Красной армии и флоте оставалось 10 549,9 тысячи человек. Еще 1046 тысяч человек находились на излечении в госпиталях и 403,2 тысячи человек были прикомандированы к армии в составе формирований других ведомств.

Вычитая все перечисленные категории из исходной цифры в 34 миллиона человек, мы получаем 12 587,4 тысячи человек, которые и составляли искомую величину убитых и пропавших без вести в ходе военных действий на советско-германском фронте. К этой величине необходимо прибавить 939,7 тысячи человек, повторно призванных на освобожденных от немецкой оккупации территориях, потери на Дальнем Востоке (12,03 тысячи) и потери, которые понесли пограничники и бойцы внутренних войск (159,1 тысячи). Итоговую цифру составляют 13 698,2 тысячи человек убитыми, пропавшими без вести и попавшими в плен в ходе всей Великой Отечественной войны. Однако это именно боевые потери. Если уже из этой цифры вычесть возвратившихся после войны из плена (1836,6 тысячи человек) и повторно призванных на освобожденной территории (939,7 тысячи человек), то мы получим демографические потери СССР – 10 921,9 тысячи человек. Следует подчеркнуть, что в эту цифру входят не только погибшие и умершие, но и те, чья судьба осталась неизвестной. Так, по данным Министерства иностранных дел СССР, в 1956 г. за рубежом в качестве перемещенных лиц находилось более 500 тысяч советских граждан, примерно половину из которых составляли бывшие военнопленные.

На сегодняшний день в отечественной историографии утвердились следующие статвыкладки, связанные с проблематикой военного плена и репатриации. Общее количество плененных военнослужащих Красной армии в ходе ВОВ – 4 млн 559 тысяч. Из них 940 тысяч было освобождено из плена непосредственно в ходе ВОВ. Подавляющее большинство из этой категории было непосредственно призвано в ряды Красной армии сразу после освобождения. И лишь около 10 % было задержано органами военной контрразведки после прохождения фильтрации. После окончания ВОВ было освобождено из плена и репатриировано на родину 1 млн 836 тысяч бывших военнослужащих Красной армии. Согласно справке органов НКВД, подававшейся высшему политическому руководству страны, по состоянию на 1 марта 1946 г. с момента окончания войны через фильтрацию прошло 1 млн 539 тысяч человек. Лишь 226 тысяч, или около 15 %, были задержаны органами НКВД. Таким образом говорить о том, что на всех бывших военнопленных ставилось клеймо изменников Родины и все они направлялись в лагеря ГУЛАГа, нет никаких документальных оснований. Те категории, которые задерживались органами НКВД, как правило, это были люди, либо запятнавшие себя сотрудничеством с врагом либо в составе власовской армии, либо сотрудничеством с лагерной администрацией. Безусловно, это никоим образом не отрицает наличия отдельных ошибок в отношении вернувшихся из плена лиц.

Как видно из приведенных сведений, итоговая цифра несколько больше названной коллективом под руководством генерал-полковника Г. Ф. Кривошеева как официальная цифра потерь величины в 8668,4 тысячи человек. Причины этого расхождения, в частности, в уточнении исходных цифр. Так, в 1994–1999 гг. отделом военной статистики Института военной истории Министерства обороны Российской Федерации были уточнены цифры численности советских вооруженных сил к июню 1941 г. и к июню 1945 г. Также коллективом Кривошеева не были учтены 422,7 тысячи человек, осужденных, но направленных на фронт в составе штрафных подразделений. Все эти ошибки могли быть исправлены еще в 1970-е гг., если бы исследование потерь СССР, наряду со многими другими исследованиями по истории Великой Отечественной войны, не было бы фактически свернуто в эпоху «застоя».

Военные потери в 10 миллионов 900 тысяч человек, безусловно, были тяжелым ударом для Советского Союза. Насколько оправданны были эти потери? Красная армия вела большую войну в индустриальную эпоху, когда на фронте в тысячи километров друг другу противостояли миллионы солдат, вооруженных новейшими по тем временам и весьма совершенными образцами оружия и боевой техники. Кроме того, реалиями Великой Отечественной войны были глубокие прорывы механизированных соединений, приводившие к окружению армий и даже целых фронтов. На первые полтора года войны, по новейшим данным, приходится 60 % всех безвозвратных потерь советских вооруженных сил. Потери 1944–1945 гг. соразмерны достигнутым результатам, когда Красная армия прошла от рубежа Днепра и Ленинграда до Эльбы и Австрии. Кроме того, советские потери соразмерны потерям, нанесенным противнику. По данным немецкого историка Рудигера Оверманса, безвозвратные потери германских вооруженных сил на Восточном фронте в 1944 г. составили 45 % от потерь на Востоке за период 1941–1944 гг. Потери в III квартале 1944 г. вообще являются абсолютным максимумом потерь за всю войну. Эти люди не были безоружной толпой, выстроенной на краю оврага. Они шли в бой с оружием в руках, и уничтожение крупных сил немецких войск неизбежно приводило к потерям в рядах советских частей и соединений. Бои 1945 г. проходили в урбанизированных районах, насыщенных развитой системой укреплений, в условиях ожесточенного сопротивления противника. Одним словом, немецкая армия не была в 1944–1945 гг. разложившимся трупом, и ее сокрушение Красной армией и англо-американскими войсками неизбежно привело к ощутимым потерям в людях и технике.

Если бы бойцов Красной армии бросали в атаки безоружными, как это зачастую демонстрируют в своих фильмах о войне современные отечественные кинематографисты, то призывной контингент в СССР истощился бы гораздо раньше выхода к Днепру в 1943 г. Если же говорить об ошибках, то таковые присутствовали на всех уровнях армейской иерархии. И списывать потери только на генералов некорректно. Ошибки, приводившие к гибели людей, допускались и сержантами, и лейтенантами, и полковниками. Однако основной причиной гибели людей были все же не ошибки, а действия противника. Великая Отечественная война была долгой, и умеренные каждодневные боевые потери накапливались месяцами на огромном фронте от Балтики до Черного моря и в сумме давали устрашающий итог. Для сокрушения Третьего рейха как сильного и промышленно развитого государства требовались значительное время и усилия, тем более в условиях, когда не было и речи о мирных переговорах с условием сохранения нацистского режима. Ведь германские руководители до самого краха гитлеризма цеплялись за самые призрачные надежды на почетную капитуляцию.

Великая Отечественная война и Победа в ней были и остаются для нашей страны поводом для гордости и символом военного успеха. Если немецкие военно-воздушные силы были побеждены в основном западными союзниками, то сухопутную армию противника разгромил в первую очередь Советский Союз, и 75 % потерь вермахта приходятся на Восточный фронт. Может меняться власть, можно рушить с пьедесталов былых кумиров, но поднятое над руинами вражеской столицы знамя навсегда останется безусловным и немеркнущим достижением. Потери Красной армии в 1941–1945 гг. являются трагическим отражением того, насколько трудно было нашим дедам и прадедам выстоять под ударами самого сильного в мире противника и одержать в борьбе с ним убедительную, безоговорочную и Великую Победу.