В 2013 году исполнилось 200 лет с момента заключения Гюлистанского мирного договора. Подписанный в Северном Арцахе, в самом сердце владений армянских Мелик-Бегларянов документ, ознаменовал собой как определенный этап в поступательном движении российской политики в регионе, так и немаловажные территориальные приобретения. Вместе с тем, нередко и вполне обоснованно, указывалось на то, что он, по-сути, стал залогом не окончательного мира, а явился лишь длительным перемирием. Так, например, В. Дилоян отмечает «Война не обеспечила ни одной из сторон [окончательной] реализации [собственных] военно-политических программ. Поэтому, хотя и Гюлистанское соглашение и было охарактеризовано в качестве «вечного» – оно не могло удовлетворить ни одну из сторон. Персия, которая стала политическим оружием и фактической жертвой в руках английской и французской дипломатии на Ближнем и Среднем Востоке, не могла смириться с потерей своих прежних владений в Закавказье. Что касается России, то девятилетняя война ей [также] не принесла полного успеха, так как военно-политическая программа, нацеленная на расширение границ до Аракса и Куры осталась нереализованной…«Вечный» мир фактически явился длительным перемирием, чреватым новой войной»[1].

Однако, несмотря на свою «промежуточность» (ибо окончательными явились положения заключенного 10 (22) февраля 1828 г. Туркманчайского русско-персидского договора) этот трактат, положивший конец длительному русско-персидскому противостоянию 1804–1813 гг., и перемежавшийся с участием России в данный период в III (1805 г.), IV (1806–1807 гг.), VI (1812–1814 гг.) антифранцузских коалициях, русско-турецкой (1806–1812 гг.), русско-шведской (1808–1809 гг.), русско-английской (1807–1812 гг.) войнах, а также с Отечественной войной (1812 г.), Заграничными походами русской армии (1813–1814 гг.), является важным событием, ибо заложил определенный фундамент для дальнейшего укрепления российских позиций в регионе. Сложная, зачастую противоречивая канва событий на Европейском театре иногда напрямую, а чаще – опосредованно, накладывала свой отпечаток на ситуацию в Закавказье в частности, и на деятельность дипломатов и военных великих держав (в том числе и России) на Среднем Востоке в целом. И российской дипломатии и военным, практически изначально, пришлось иметь дело не с одним лишь Ираном. Следовало учитывать дипломатическую и военную активность Турции, а также парировать действия французской, а в дальнейшем – в еще большей мере – английской дипломатии (несмотря на время от времени теплевшие или обострявшиеся взаимоотношения), стремившихся не допустить увеличения влияния России на восточном направлении. Как бы ни складывались дела на Западе, на Востоке в данный период времени имела место «война всех против всех». Так, например, заключение Тильзитского договора 25 июня (7 июля) 1807 г. с Наполеоном, хотя в определенной мере и ударило по французским позициям в самом Иране, однако не снизило интереса французской дипломатии на Среднем Востоке и Закавказье. Тоже самое, можно сказать и про Эребруйский мир (6) 18 июля 1812 г. с англичанами, завершивший вялое военное противостояние (вылилось в целом, в несколько мелких стычек) между Россией и Англией в 1807–1812 гг., но отнюдь не приведший к сворачиванию английской военно-дипломатической активности на Востоке. Сам же Гюлистанский договор заключался в обстановке ожидания одного из крупнейших боевых столкновений того времени – «битвы народов» под Лейпцигом, и никто не мог заранее предугадать, чем она завершится. Новым ли поражением союзников по VI антифранцузской коалиции, или же разгромом Наполеона. А в зависимости от этого (хотя, не только одного этого фактора) могла измениться и обстановка на закавказском театре. И потому, Гюлистанский договор был, хоть и не вполне полной, но все таки – победой. Не раз было сказано, что история не любит сослагательного наклонения. Но не было бы Гюлистана, то, быть может, не было бы и Туркманчая. И неизвестно, как бы изменилась политическая карта и этнодемографическая мозаика региона.

Конечно, тема не является новой, и целый ряд аспектов, связанных с русско-персидской войной 1804–1813 гг. и Гюлистанским договором уже давно стал предметом рассмотрения в трудах многих известных авторов, таких, как, например, Н.Дубровин и В.Потто[2]. Работы последних, несмотря на известную долю апологетичности, тем не менее, содержат богатейший фактологический материал и актуальны и по сей день. В советское время, к тем или иным аспектам, имеющим непосредственное или же частичное отношение к данному периоду обращались такие авторы как О. Маркова, A. R Иоаннисян, А. Фадеев, М. Игамбердыев, Н. Киняпина, М. Блиев, В. Дегоев, Н. Кузнецова, Б. Балаян, уже отмеченный выше В. Дилоян[3] и многие иные. Не снижается интерес к данной тематике и сегодня, свидетельством чему является, например, серия интересных публикаций С. Тарасова[4]. Как отмечается в одном из недавних исследований на эту тему «Этот договор интересен для современного изучения тем, что между 1813 и 2013 годами существует немало условных исторических параллелей. Вот некоторые из них

• Несмотря на длительное нахождение ряда теперь независимых государств этого региона в составе СССР (фактически в составе слегка видоизмененной Российской Империи), и в 19 веке и сегодня страны Закавказья используются ведущими внешнеполитическими игроками для угроз безопасности России в направлении Ближнего Востока;

• Формальной причиной участия русской армии в боевых действиях в Закавказье в 1804–1813 годах и в 2008 году стала Грузия;

• И в начале 19 века и в начале 21 века баланс военной силы в этом регионе, в принципе, остался неизменным Иран и Турция обладают крупнейшими армиями в этом регионе, обладающими примерно одинаковым военным потенциалом. Россия имеет неоспоримое качественное и количественное превосходство над ними в военной сфере;

• И в 1813 и в 2008 году Россия не смогла в полной мере воспользоваться победой русского оружия и реализовать свои стратегические интересы в Закавказье. Как тогда Российская империя, так и современная Россия понимает важность Кавказа как военно-стратегического плацдарма для проведения своей восточной политики. Расширение и упрочение владений на Кавказе давало возможность установления стабильных границ, приобретения новых рынков сбыта и получения источников сырья. В правительственных кругах Российской империи и современной России осознавали и осознают экономическую значимость Кавказа, учитывая, что здесь пролегают пути из Европы на Средний и Ближний Восток»[5].

С этим доводами трудно не согласиться. Приводимые аналогии вполне объясняют исследовательский интерес к данной теме. Геополитическое значение указанных регионов со временем отнюдь не снизилось. Поэтому, появление все новых исследований на обозначенную тематику (даже ретроспективного характера), имеет, по сути, прикладное значение, ибо позволяет более четко представлять себе как значение того или иного региона в прошлом, так и интересы региональных и внерегиональных игроков в настоящем. Что с того, что например, нефтегазовые или иные корпорации некоторых известных государств сменили Ост-Индскую компанию? Суть их геополитических задач от этого не особо изменилась.

В предлагаемой же читателям, носящей научно-популярных характер работе, также сделана попытка более детального представления ряда моментов, связанных с событиями того времени. Дипломатические аспекты по ходу изложения зачастую будут перемежаться с военными, и наоборот, что обусловлено спецификой темы и стремлением более детально представить всю сложность тогдашней обстановки. Победы давались (как на военном, так и на дипломатическом поприще) тогда также отнюдь не просто.

Авторы заранее выражают благодарность за конструктивную критику.

Поступательная политика России в Закавказье, деятельно продолженная в первой трети XIX в., ознаменовалась конфронтацией в военно-политической сфере с иными региональными акторами и, в частности, с Ираном и Турцией. Как отмечает Б. Балаян «Первая русско-иранская война была продолжением затянувшегося конфликта, вызванного в конце XVIII века двумя вторжениями в Закавказье войск Ага-Мохаммед хана (в 1795 и 1797 гг.), а в начале XIX века – стремлением Фатх-Али шаха, и посредством войны с Россией при содействии держав восстановить иранское господство в Закавказье. Реваншистские планы Каджаров в отношении Закавказья осуществлялись в сложной международной обстановке, вызванной борьбой Англии и Франции за господство в Европе и на Востоке и продвижением царских войск к бассейнам Каспийского и Черного морей»[7].

Не углубляясь здесь в подробное изложение предыстории русско-персидской войны, нюансах российской внешней политики в Грузии в частности и в Закавказье в целом в XVIII – начале XIX вв., также как о внешних факторах[8], отметим лишь, что вспыхнувшая после убийства Ага-Мохаммед-хана новая смута, определенное время не давала Ирану возможности вновь вплотную заняться Закавказьем, которое представляло тогда пеструю картину фактически независимых, или полунезависмых от шахов владений. Для восстановления своего влияния Каджарам требовалось некоторое время. Со своей стороны, правители данных владений представляли проблему не только для Ирана, но и для российского командования своими неуправляемыми действиями.

Аага-Мохаммед-хан

Необходимость обороны присоединенного Картли-Кахетинского царства (Георгиевским трактатом 24 июля 1783 г., подтвержденным манифестами императоров Павла I от 18 января 1801 г. и Александра I от 12 сентября 1801 г.), также как устройства гражданской части, соображения геополитического и геоэкономического характера, требовавшие решительных мер, не позволяли российской стороне почивать на лаврах. Управление вверенным им краем К.Ф. Кноррингом и П.С. Коваленским, в итоге, было признано в Санкт-Петербурге, как неудовлетворительное, и не соответствовавшее требованиям складывающейся обстановки. В итоге, тяжелое бремя по решению всех этих задач было возложено на князя П. Д. Цицианова (1754–1806 гг.), назначенного рескриптом императора Александра I в сентябре 1802 г. инспектором Кавказской линии и главнокомандующим в Грузии.

В. Потто, говоря о жизненном пути Цицианова отмечал следующее «Князь Павел Дмитриевич Цицианов происходил из знатнейшей грузинской княжеской фамилии и находился в близком родстве с последним царствовавшим домом Грузии. В русскую службу вступил еще дед его в царствование Анны Иоанновны; он был убит во время шведской войны под Вильманстрандом, и с тех пор семейство князей Цициановых осталось в России навсегда. Князь Павел Дмитриевич родился восьмого сентября 1754 года в Москве. Он начал военную службу в Преображенском полку, но вскоре переведен был в армию и в 1786 году, вместе с производством в полковники, назначен командиром Санкт-Петербургского гренадерского полка. Дело под Хотиным (тридцать первого июля 1788 года), где он сражался со своим полком на глазах Румянцева, сразу выдвинуло князя из ряда сослуживцев. Кагульский герой с восторгом смотрел на быстроту, энергию и распорядительность юного полкового командира и тут же, на самом месте боя, предрек ему блестящую военную карьеру. Но турецкая война не дала Цицианову возможности развернуть в полной мере свои боевые достоинства; полк его вскоре был передвинут в Польшу. Но, тем не менее, он был уже замечен, ив 1793 году, в день торжества заключения мира, произведен в генерал-майоры. Армия знала Цицианова, впрочем, не по одним военным заслугам; его любили за тонкий, наблюдательный ум и за острый язык, которого побаивались даже сильные мира. В армии ходила в то время по рукам и читалась тайком его известная сатира «Беседа русских солдат в царстве мертвых», где в разговоре убитых солдат Двужильного и Статного изложена была едкая критика на современные военные события и на Потемкина. Памятный для русских 1794 год застал Цицианова в Гродно, где, по его выражению, «он стоял с полком, как на ножах», потому что в крае с минуты на минуту ожидали восстания. Кровавая резня, известная под именем Варшавской заутрени, нашла себе отголосок в Вильно и в Гродно. В первом из этих городов войска были застигнуты врасплох и понесли немало утрат, но в Гродно мятеж совершенно не удался. Цицианов, не веривший льстивым польским речам, зорко следил за настроением умов, не допускал наплыва в город праздного люда и держал свой полк постоянно наготове. При первом взрыве мятежа он вывел свои батальоны из Гродно, обложил ими город и под угрозой штурма заставил магистрат выдать главных зачинщиков. На жителей он наложил контрибуцию в сто тысяч рублей, назначив для ее сбора однодневный срок; и страшные жерла орудий, наведенные на улицы, вид батальонов, готовых по первому знаку не оставить камня на камне, заставили поспешить с исполнением требований грозного князя.

Цицианое П.Д.

Слух об этом, облетев окрестности, много способствовал тому, что спокойствие и порядок были сохранены в соседних городах и местечках. Между тем полк получил приказание выступить к Вильно. Цицианов по пути выгнал из Слонима мятежные банды князя Сапеги, затем командовал всеми войсками, которые штурмовали Вильно, а в августе с одним батальоном быстро перешел в Минскую губернию и у местечка Любавы наголову разбил отряд Грабовского, взяв его самого в плен вместе со всей артиллерией. Подвиги Цицианова так выделились тогда на общем фоне военных действий, что сам Суворов в одном из приказов предписывал войскам «сражаться решительно, как храбрый генерал Цицианов»… Ордена св. Владимира З-ей степени за Гродно, Георгия на шею за Вильно, золотая шпага с надписью «За храбрость» за поражение Грабовского и полторы тысячи десятин земли за окончание войны были наградами князя Цицианова»[9].

В этой, не лишенной апологетической нагрузки характеристике князя, историком тем не менее было выделено вслед за Суворовым одно важнейшее, среди многих иных, качество князя – решительность. Помимо этого, Цицианов не понаслышке знал реалии региона. Так, В. Потто, продолжая биографию князя отмечал «Назначенный императрицей в корпус графа Валериана Александровича Зубова, Цицианов участвовал в персидском походе и некоторое время был комендантом в городе Баку, где сблизился с Гуссейн-Кули-ханом, сделавшимся впоследствии его гнусным убийцей. Короткий период царствования Павла Петровича, подобно большей части лиц, отличенных Екатериной, Цицианов провел в отставке. Император Александр снова призвал его на службу, произвел в генерал-лейтенанты и одиннадцатого сентября 1802 года назначил инспектором Кавказской линии и главнокомандующим в Грузию. Истомленная борьбой Грузия требовала энергичного, твердого правителя, и в этом отношении выбор Цицианова был безошибочен. С назначением его для Грузии наступают лучшие времена, времена действительной защиты царства русским оружием и полной перемены внутренней и внешней политики, приведшей к покорению всего того, что издавна было враждебно царству и мешало его жизни и правильному развитию. При Цицианове уже не враги разоряют Грузию, а сама Грузия берет в свои руки судьбу окружающих ее народов»[10].

Работая над улучшением гражданской части управления, параллельно, Цицианов активно пытался решать и военно-политические задачи. С целью пресечения набегов Джаро-Белоканских лезгин на Грузию, князем была развернута против них решительная борьба. Уже в начале 1803 г., (с 27 марта по 12 апреля) русскими войсками были осуществлены операции против Джаро-Белоканских вольных обществ собственно Джар-Белокана, Катеха, Тальского, Мухахского и Дженихского. На берегу р. Алазани был постороен Александрийский редут. Князем также велись активные переговоры о подданстве окрестных владелетей. В результате, в 1804 г. Мингрелия и Имеретия (правда смуты в последней, подстрекаемой царем Соломоном продолжались еще несколько лет), официально стали считаться в подданстве Российской Империи. Велись переговоры и с Эриванским ханом и иными владетелями. Очередной крупной военно-политической акцией князя явилось занятие Гянджи (январь 1804 г.), хан которой занимал резко отрицательное отношение к российской политике и отличился в организации целого ряда набегов на подконтрольную российской власти территорию. Укрепления были взяты решительным штурмом, после категорического отказа сдаваться. Хан был убит в бою, а сам город получил новое название – Елизаветполь.

Между тем, назревало решительное боевое столкновение с Ираном. Как уже было отмечено, вновь вспыхнувшая после убийства Ага-Мохаммед-хана внутренняя борьба за власть несколько отвлекла внимание Каджаров от Закавказья. Племянник Ага-Мохаммед-хана Фатх-Али-шах (Баба-хан) еще к середине 1801 г. продолжал бороться с некоторыми конкурентами. Так, в рапорте консула Скибиневского генерал-лейтенанту Кноррингу от 21 августа 1801 г. отмечалось «Сейчас получил я верное известие, что Баба-хан неудачное имел сражение в недальнем расстоянии от Тегерана с братом своим Хусейн-ханом, и будучи разбит, ушел в город сей; а брат удалился в Испагань для собрания большего числа войск. Безо всякого успеха и из Хорасана возвращается войско Баба-ханово, под начальством Сулейман-хана»[11].

Но, постепенно, Фатх-Али-шаху удается взять перевес над своими противниками. Каджары начинают готовится к реваншу. Уже к концу 1801 г. донесения русскому командованию начинают принимать более тревожный характер. Так, в рапорте генерал-майора Лазарева от 5 декабря 1801 г. генерал-лейтенанту Кноррингу отмечалось «Сего числа пришел ко мне здещний мокалак Исай Николаев, имеющий торг в Тавризе и представил мне письмо, им полученное от его прикащика там находящегося, по которому видно, что баба-хан делает приготовление к выступлению в поход на Грузию после обыкновенного их праздника ноуруза – что по нашему приходит около 10 марта»[12]. Опасения на тот момент оказались необоснованными. Однако упорные слухи о готовящемся персидском наступлении продолжали циркулировать и позже. Русская сторона тщательно взвешивала поступавшие к ней из многочисленных источников данные. В результате, уже в рапорте Скибиневского Кноррингу от 7 мая 1802 г. не подтверждались сведения о концентрации персидских войск для похода. Вместе с тем отмечалось, что таковое намерение существует[13].

Фатх-Али-шах

Готовность персидской стороны к наступлению, как уже было сказано, зависела в немалой мере от внутреннего состояния Ирана. И по мере относительной стабилизации внутренней обстановки и упрочения власти Фатх-Али-шаха, начала активизироваться и политика Каджаров на закавказском направлении. Неоднократно перехватывались персидские фирманы к различным закавказским владетелям и населению с призывами выступить против русских и покориться Ирану. Так, в одном из фирманов 1803 г. к населению Кахетии говорилось «Известно, что Грузия составляет часть иранских владений. По оплошности грузинских царей, заблужденные русские уже начали помышлять утвердиться в этой стране. Александр-мирза и Темураз-мирза прибыли к нашему двору. Наша высочайшая воля состоялась для оказания покровительства этим царевичам и отторжения Грузии от проклятых русских. А потому ныне, удостоя их высочества монарших милостей, командировали их к наследнику нашему Аббас-мирзе, которого отрядили в Грузию с 50 000 армией и всеми снарядами и приготовлениями. Мы же сами в 1-х числах сафара снимемся из столицы и направимся в Грузию и Кизляр. По милости Божьей те страны будут очищены от гяуров русских и истреблены мечами победоносных воинов и царевичи будут утверждены в Грузии. А потому вы должны собрать свои ополчения и быть в готовности…»[14]. О том, что Каджары загодя готовились к войне, свидетельствовала и отправка ими в 1803 г. эмиссаров в Турцию, с целью организации совместного ирано-турецкого выступления против русских. Однако на тот момент в Константинополе (особенно, после энергичного вмешательства русского дипломатического представителя Италинского) отказались всерьез рассматривать предложение персов[15].

Уже с начала 1804 г. обстановка в Закавказье стала еще более тревожной. В начале того же года войскам Фатх-Али-шаха удалось взять Мешхед и нанести поражение одному из оставшихся конкурентов – Надир-мирзе. В письме одного современника (Арютина Испатионова к брату своему Семену) от 24 февраля 1804 г. из Тавриза отмечалось «Получили здесь фирман и объявили, что после байрама сын персидского шаха приедет в Ганджу по дороге Куры с 60 000 чел., а два вельможи приехавшие сюда с 30 000 чел. едут непременно в Эриванъ…»[16]. На этот раз, все сведения, поступавшие в русскому командованию оказались верными шах покончив с наиболее опасными конкурентами, в самом деле решил начать полномасштабную войну.

Следует отметить, что российскую дипломатию также не вполне удовлетворяла (исходя из интересов не только безопасности, но и торгово-экономических) та приграничная зыбкая конфигурация, которая существовала перед войной. Так, в частности, 26 сентября 1802 г. рескриптом Александра I была утверждена принятая Негласным Комитетом программа В. Зубова о целесообразности установления российских границ по рр. Араксу, Куре и Риони[17]. Помимо этого имелось также постановление Государственного Совета от 14 апреля 1802 г., о целесообразности присоединения Эриванского и Гянджинского ханств (переговоры с первым продолжались вплоть до войны, второе, как уже было отмечено, было присоединено вследствие боевого столкновения, вызванного целой серией недружественных актов Гянджинского хана). Однако окончательно, эта программа, с различными корректировками, была сформирована позже. Еще в 1803 г., в Грузию, для содействия П.Цицианову, императором Александром I был направлен чиновник министерства иностранных дел П. М. Литвинов. За несколько лет пребывания в Закавказье (вернулся в Санкт-Петербург только в 1808 г.), Литвиновым, на основе ознакомления с местными реалиями, был составлен ряд записок, представленных Александру I («Сведения и замечания о Грузии, Имеретин и Мингрелии», «О хозяйственных видах на Грузию, Имеретию и Мингрелию, как в пользу сих владений, так и для торговли с Россиею», «О вредном обращении золотой и серебряной монеты для пользы Российского правительства, чиновников и частных россиян в Грузии живущих», «Замечания о персидских делах»), в которых затрагивался чрезвычайно широкий спектр проблем и, в том числе, в русско-персидской приграничной сфере. Последней, главным образом посвящена вышеупомянутая записка «Замечания о персидских делах», В них, Литвинов, учитывая прежний опыт и принимая во внимание современные реалии, настаивает на необходимости установления русско-персидских границ по водным преградам – по Араксу и Куре, исходя из невозможности по иному твердо обеспечить российские территориальные приобретения и безопасность, и проистекающие от этого торгово-экономические выгоды. Так, в частности, он указывает «Излишне было бы доказывать, что безвыгодно для России приобретение границы, отделяемой сухопутной чертой из Персии». Развивая свою мысль дальше, он пишет, что приграничную линию нужно устанавливать по естественным, «природным» границам, коих две «Первая есть северная сторона Кавказа по рекам Кубани и Тереку; вторая, естественная, идет по Куре, Араксу, Арпачаю и по реке Чорох, впадающей в Черное море у Батума. Коль скоро мы перешагнули через первую, должно утвердиться на последней»[18].

Император Александр I

Между тем, 23 мая 1804 г. Мирза Шефи направил на имя ген. Цицианова письмо (по-сути, являвшееся ультиматумом), в котором требовал удаления русских войск из Закавказья. В частности, в нем отмечалось «извещаю вас, что в настоящее время мой шахиншах получил известие, что ваше высокостепенство, продолжающее свое пребывание в Тифлисе, под предлогом производства торговли, ныне протягиваете руку притеснения в пределы Гянджи и Дагестана. А как до сих пор мы причину вашего прихода в Иранские области считали только для торговых целей, то ныне от настоящего вашего поступка, удостоверившись в нарушении вами обетов дружбы и приязни, не можем постичь, кто именно виновник этого вашего действия; а потому шахиншах, отрядив от двора своего наследника престола с мудрыми полководцами в ту сторону, куда он двинулся из Казвина 12-го мухаррема, его величество вслед за ним же соизволит подняться из своей резиденции и переход за переходом будет следовать за наследником. А потому вам, как пекущемуся о пользах своей Державы и предвидящему последствие событий, подобает утушить пламя этого возженного огня. Для этой цели я отправляю к вам Якуб бека Геранлийского и если вы имеете завоевательные намерения, то просим удержаться на своем месте, для того, чтобы быть очевидцем той участи, которая вас постигнет… Но если вы с потомками Ираклий-хана под прикрытием вашего коварства имеете сделку о распространении торговли в Тифлисе и завладении оным городом, то постыдность такового коварства очевидна, а потому, шахские области вы должны без малейшего предлога очистить и прислать доверенное лицо к сыну Гургин-хана, состоящего при стременах наследного принца, для ведения переговоров и восстановления обоюдного согласия»[19].

Фактически, смысл послания говорил о том, что Иран немедленно готов начать боевые действия. Цицианов в ответном письме от 27 мая решительно заявил «Письмо вами писанное и поднесенное мне Якуб-беком, такого несоответственного слога не достойно Богом вознесенной Империи, ни моему званию, ни благонравию и воспитанию, отделяющему человека от бессловесной твари, что недостойно иного ответа как мечом с пламенем начертанного… буде штыки моих детей вам не нравятся, пришлите ушедших из Грузии царевичей Александра и Теймураза Грузинских, раздиравших Грузию междоусобной бранью, и тогда мир настанет и кровью персиян не намочены будут обильные нивы. Впрочем, воля ваша; призываю вас, буде в состоянии испытывать несметную свою силу с высокославным и непобедимым оружием Е.И.В. всемилостивейшего Государя моего; я вас на Куре и на Гокче, по словам писем царевичей, в моих руках находящихся, готов принять штыками и ядрами»[20].

Уже весной 1804 г. у Тавриза было сконцентрировано около 40 тыс. персидских войск во главе с престолонаследником Аббас-Мирзой.

В перспективе, ожидалось также прибытие еще самого шаха с армией в 60 тыс. человек. К этим войскам предполагалось присоединение и войск Эриванского ханства, для чего визирь Мирза-Шефи прибыл туда на переговоры. Персам удалось сосредоточить значительное количество сил и средств. Однако, как отмечает М. Игамбердыев «Как видно из названий полков иранских войск, племен и имен ханов и сердаров, принимавших участие в кампании русско-иранской войны, военные действия велись со стороны Ирана исключительно силами тюркских племен областей Северного Ирана и Южного Азербайджана (Азербайджан, Гилян, Мазандеран, Табаристан), части Тегерана (частично Керман и Луристан), которые поддерживали Баба-хана. Племена южного Ирана – курды, бахтияры и др. не принимали участия в русско-иранской войне 1804–1813 гг.»[21].

Русская сторона также деятельно готовилась к боевому столкновению. Тем не менее, сугубо в численном отношении она значительно уступала персидской армии, сконцентрированной на границах. Так, в канун боевого столкновения, Российская империя располагала в Закавказье следующими силами 7 пехотных полков (Кавказский гренадерский, 9-й, 15-й и 17-й егерские, Тифлисский, Кабардинский и Севастопольский мушкетерские с 24 орудиями). Из кавалерии – Нарвский драгунский полк и части Донского казачьего войска[22]. Вдобавок, войска (в целях необходимой охраны различных пунктов) были разбросаны на значительной территории

В мае 1804 г. Цицианов закончил концентрацию своих сил в Саганлугском военном лагере под Тифлисом. Согласно И. Дубровину, численность отряда, который Цицианов мог вывести в поле, составляла 4080 чел.[23], а по данным М. Богдановича – 4 600 чел[24]. Как на тот момент, так и позже, численность русских войск в Закавказье всегда оставалась небольшой. Все остальные главнокомандующие при формировании сводных отрядов также редко когда могли выставлять в поле значительное число бойцов. Настоятельная необходимость прикрытия более-менее важных с военно-стратегической точки зрения участков, приводила к распылению и без того немногочисленных русских сил.

Двинувшись на Эриванское ханство, П. Цицианов оставил небольшое количество войск для охраны основных пунктов правого и левого флангов. Сугубо в военном отношении, логику Цицианова можно было понять. Оборонять с такими незначительными силами столь огромную территорию не представлялось возможным. В условиях явной нехватки сил и невозможности обеспечения прочной обороны, парировать удары превосходящих персидских войск возможно было лишь при встречном наступлении. Кроме того, пассивная оборона в этих условиях могла быть чревата утратой военной инициативы, переход которой к противнику создал бы ему колоссальные возможности для маневра и атаки практически по всей линии соприкосновения. Прорыв, и, как минимум – разорение и грабеж населения в этих условиях явился бы неизбежным фактом. Неспособность же (в силу отмеченной выше малочисленности войск) предотвращения подобных прорывов имела бы не только чрезвычайно неблагоприятные последствия в военном, но и в политическом отношениях. В этом смысле, мнение одного анонимного автора касательно неосмотрительности П.Д. Цицианова и о том, что Эриванский поход в немалой степени был вызван в немалой степени натянутыми личными отношениями между князем и эриванским ханом, вызывает определенные сомнения. Так, он пишет «Я умалчиваю здесь о многих причинах, побудивших к предприятию сей компании, так же о пользах и неудобствах к приобретению Эривани, о достоверных известиях приближения Баба-ханова с войском, о разных мнениях и предположениях на сей счет кн. Цицианова, о грубых и ругательных отзывов его к Баба-хану и хану Эриванскому, возбудивших личную злобу, о угрозах его, препятствовавших хану и подумать о сдаче города; а равно и об многих сего последнего подававших надежду к занятию Эривана без сопротивления, которые нередко кн. Цицианов, принимая за истину, основывал на оных свои дела; скажу только, что сии то, может быть и были причиною, что кн. Цицианов не сделал никаких приготовлений и запасов к сей экспедиции и, выступя из Грузии, оставил без внимания ознаменовавшиеся уже от части мятежа в оной»[25].

Уже 10 июня 1804 г. у с. Малый Караклис отряд генерал-майора С. Тучкова нанес персам поражение и вслед за этим занял Гюмрий-скую крепость. Следующее столкновение, между русскими войсками и собственно силами престолонаследника Аббас-Мирзы произошло 19–20 июня у Эчмиадзина, в результате чего персы вынуждены были отступить к северу от Эриванской крепости[26]. 30 июня Цицианов, в целях устранения угрозы возможного нападения с тыла и флангов, начал наступление на главный иранский лагерь. Русские войска, используя артиллерию, заставили Аббас-Мирзу отступить за Араке. По показаниям пленных, численность войск престолонаследника составляла 27.000 чел[27]. Тем не менее, угроза не была снята. Армия Аббас-Мирзы не была окончательно разгромлена, но наоборот, получила в дальнейшем определенную свободу действий, которую она активно использовала в деле срыва осады Ереванской крепости русскими войсками.

2 июля 1804 г. началась осада самой крепости. Переговоры о сдаче ничего не дали. Гарнизон состоял по некоторым данным из 7000 чел., кроме присланных позже еще 800 пехотинцев от Баба-хана[28]. Следует отметить, что Эриванская крепость по тем временам считалась «крепким орешком». Участник похода, говоря о состоянии крепости отмечал «Крепость Эриванская построена при реке Занге, на самом высоком, крутом и утесистом берегу и с сей стороны имеет весьма слабую стену, а прочие окружены двойною стеною внутренняя из кирпича и камня, складеннаго на глине, весьма толста, довольно высока и имеет 17 башен; вторая, расстоянием от первой от 15-ти до 20-ти сажен из глины и камня, гораздо ниже и тоньше первой стены, идет в параллель. А окружение башен первой стены составляют батареи, пред оною ров довольной широты и глубины, местами с водою. Крепостная артиллерия, по словам некоторых, состояла из 60-и пушек, но в действии не больше примечено было, как 20 или 22, да две или три мортиры»[29].

Аббас-мирза

Тем временем, пока Цицианов готовился к решающему штурму, 14 июля войска Аббас-Мирзы соединились с силами Фетх-Али-шаха (Баба-хана). Уже на следующий день персы начали активные боевые действия, напав на отряд Леонтьева, и одновременно, из крепости были сделаны 2 вылазки из крепости против отряда Симоновича. В результате ожесточенного боя, обе стороны понесли существенные потери. Как отмечает очевидец «Более 8-ми часов продолжали персияне свои нападения, наконец отступили.

Россияне в сем деле потеряли убитых офицеров 3, нижних чинов до 120-ти, да раненых офицеров 6, нижних чинов до 200.

Неприятельский урон был несоразмерно более… После сего сражения персияне окружили осаждающих сильными бикетами и никогда их не снимали. Должно было удвоить число постов, а как войска для блокады из того недоставало, то и произошло, что люди бессменно стояли в карауле и болезни начали очевидно умножаться»[30]. Посланный в ночь на 26 июля для контратаки противника отряд генерал-майора Портнягина в 1000 чел. потерпел неудачу. Потери его составили 50 чел. убитыми и 100 ранеными[31].

После соединения войск престолонаследника Аббас-Мирзы с войсками шаха, русский отряд, блокировавший крепость, сам оказался в осажденном состоянии, будучи связанным с одной стороны – гарнизоном крепости, и с другой – персидской полевой армией. Не предпринимая крупных боевых операций, персы попытались наглухо закрыть пути подвоза для русского корпуса, а П. Цицианов, со своей стороны, старался этого не допустить. Но, несмотря на все усилия, осаждавшие крепость русские войска вскоре начали ощущать крайний недостаток в провианте, фураже и боеприпасах. Среди них начали распространяться болезни. 30 августа было получено известие об уничтожении на удалении в 12 верстах от Караклиса отряда майора Монтрезора, посланного для доставки провианта[32]. На всем пути от Тифлиса до Эриванской крепости действовали организованные Аббас-Мирзой крупные и мелкие отряды, в задачу которых как раз и входил срыв доставок продовольствия, фуража и боеприпасов русским войскам. Вскоре всякое сообщение Цицианова с тылами (с Грузией) практически прекратилось и иссякли все надежды на доставку всего необходимого. В таких условиях штурмовать крепость не представлялось возможным. Также невозможно было продолжать блокаду крепости.

Учитывая всю сложность обстановки, недостаток в людях, боеприпасах и провианте, увеличение числа раненых и больных, генерал Цицианов 31 августа созвал военный совет, который постановил снять блокаду и начать отступление. На решение об отступлении, повлияла и нестабильная обстановка в тылу, где после начала похода горцами (пша-вами, хевсурами, осетинами) было прервано сообщение Кавказской линии с Грузией[33]. Также деятельность царевичей Юл она, Парнаваза и Александра привела к тому, «подстрекаемые персиянами, памбакские и борчалинские татары грабили армия и тем принудили последних оставить свои жилища и подойти ближе к Тифлису под защиту русских войск… По просьбе тех же царевичей, многие соседи Грузии готовились к вторжению в ее пределы. Ханы шекинский и шемахинский, собравши до 6 000 человек войска, подошли к ее границам. Потали-бек, сын Ибрагим-хана шушинского (карабахского), нападал на елисаветпольских жителей, убиравших в поле хлеб и отгонял скот. Джарские лезгины вторгались в Кахетию и даже проникли почти до самого Тифлиса»[34].

Отступление началось в ночь на 3 сентября и осуществлялось в тяжелых условиях, при перестрелках с наседающим неприятелем. К началу октября войско добралось до Тифлиса[35]. Первый Эриванекий поход оказался, таким образом, неудачным. Главная цель – взятие Эриванской крепости и, присоединение, таким образом ханства достигнуты не были. Кампания 1804 г. против персов в лице эриванского хана была фактически завершена. Однако, операции отдельных отрядов не прекращались. Так, уже в январе 1805 г. генералу Несветаеву удалось присоединить к русским владениям Шурагельскую провинцию[36]. После прибытия отряда П.Цицианова волнения в Грузии и Осетии были прекращены, а немногим позже – царевичи Юлон и Парнаваз были арестованы. Сообщение с Кавказской линией вновь было восстановлено.

В боевых операциях, на стороне русских войск, как и следовало ожидать, приняли активное участие и целый ряд представителей арцахских армянских меликских домов вместе с вооруженными отрядами, составленными из их подданных. Так, например, во время осады Эриванской крепости в 1804 г. немаловажную помощь русскому корпусу оказывал армянский конный отряд под руководством сына Гюлистанского Мелик-Абова Ростом-бека. Его помощь оказалась в особенности значимой в деле охраны русских обозов, нагруженных военным снаряжением (боеприпасами и т. д.) и двигавшихся через Памбак-Апаран к осаждавшим крепость русским войскам. В дневнике боевых действий русского корпуса от 14 июля 1804 г. сказано следующее «Сегодня из Памбака добрался на место обоз со снарядами. Капитан Степков свидетельствует, что в успехе его отряда главным помощником явился армянский князь Ростом-бек сын мелика Абова»[37]. После успешной доставки военных транспортов в русский стан, мелик Ростом продолжал выполнять поставленные перед ним задачи. Так продолжалось до тех пор, пока во время выполнения очередного задания, его небольшое подразделение не столкнулось с 8000 отрядом Пир-Кули хана в окрестностях Памбакского села Гурсали. В неравном бою полегла большая часть армянских ополченцев и отряд Монтрезора. Сам мелик Ростом был тяжело ранен и попал в плен. Его в оковах персы увезли в Тавриз, где в 1805 г. обезглавили по приказу наследного принца Аббас-Мирзы[38].

В боевых действиях под Эриванской крепостью принимали весьма активное участие и варандинцы, во главе с меликом Джимшидом Мелик-Шахназаряном[39]. Еще до этого, мелик Джимшид, оказывавший различную помощь российской стороне был награжден серебряной саблей. Так, в письме П.Д. Цицианова от 20 мая 1804 г. мелику Джимшиду сообщалось следующее «Е.И.В. принял во всемилостивейшее уважение ревность вашу и деятельное усердие, оказываемое на пользу отечества, равно как и верноподданническую вашу преданность, высочайше указать мне соизволил объявить в.с. высочайшее свое монаршее благоволение, в знак которого и в память роду вашему и потомству е.и.в. всемилостивейшее жалует вам саблю серебряную, имеющую надпись – за ревность и усердие, надеясь, что только милосердное отличие будет впредь вящим поощрением в подвигах ваших к благу общему и к пользам службы е.и.в.»[40]. В районе ТПамтттадина и Казаха на стороне русских войск активное участие в боевых действиях принял также отряд Григора Манучаряна из 500 армянских ополченцев, неоднократно срывавший попытки прорыва персидских отрядов[41]. Осенью 1804 г., после отступления русского отряда, армянские ополченцы, во главе с отцом взятого в плен мелика Ростома – Абовом, вместе с русскими частями отразили натиск персов на Каракилису[42]. Важная помощь русскому командованию представителями армянства оказывалась и позже. Так, находившийся в 1805 г. при отряде полковника Карягина Вани Атабеков сумел вывести его из окружения у Шах-Булаха, и тем самым – спасти от полного истребления. В. Потто прямо пишет, что «этот человек один принес Карягину пользы более, чем принесло бы ему несколько сот всадников… с этой минуты в полном смысле слова [он] становится спасителем отряда»[43]. Помощь Вани этим не ограничилась. Преследуемый персами и осажденный в Шах-Булахской крепости отряд Карягина не мог держаться долго в условиях отсутствия продовольствия. Начался голод. И, в этих обстоятельствах, отряд вновь был спасен благодаря деятельности Вани. Сам он, говорил об этом следующее «Получив записку Карягина, и тщательно припрятав ее на всякий случай, я решился идти в село Кусапат… где жил мой отец и где, как я знал, можно было найти хлеб, спрятанный армянами в ямах. Я вышел из Шах-Булаха ночью, и… достиг, наконец, своего жилища… Младшего брата своего Акопа. Человека чрезвычайно отважного и смелого, я тотчас послал в Елисаветполь с запискою Карягина, а сам принялся с отцом моим молоть пшеницу и к следующей ночи напек 40 больших хлебов, набрал чесноку и других овощей и к рассвету доставил это в Шах-Булах»[44]. Эти и иные подвиги Вани Атабекова были высоко оценены русским командованием. За свои многочисленные заслуги он получил от российского правительства чин прапорщика, золотую медаль и пенсию в размере 200 рублей в год[45]. В 1814 г. сотник Вани также получил титул мелика и правление над Джрабердским меликством (которым управлял до 1840 г., до введения в крае общих губернских учреждений).

Следует отметить, что в собственно регулярных русских войск также служило немало армян, некоторые из которых (как, например, В. Мадатов), сыграли немаловажную роль в победах русской армии. В целом же, армянское население, постоянно проживавшее, или нашедшее временное пристанище в русских пределах в Грузии[46] всегда в массе своей выступало на стороне русских войск. Поэтому не удивительно, что сам император Александр I посчитал необходимым подчеркнуть это обстоятельство в особой грамоте на имя армянского народа, данной им 15 сентября в главной квартире в г. Теплице (Богемия) «С истинным удовольствием усмотрели мы из донесения главнокомандующего нашего в Грузии приятное для сердца нашего новое свидетельство о тех чувствованиях верноподданнической благодарности, коими все сословия армян, в Грузии обитающих, всегда были преисполнены к высокому покровительству и к отеческому нашему о благе их и всего тамошнего народа попечению. Они доказали сии чувства на многократных опытах и непоколебимой верности во всех случаях; они отличались примерным постоянством и преданностью, когда легкомыслие и неблагонамеренность старались всуе поколебать водворенное нами в Грузии спокойствие и посреди смутных обстоятельств пребыли тверды и непоколебимы в своем усердии к нам и к престолу нашему, жертвуя имуществом своим и всеми средствами и самою жизнью на пользу службы нашей и для блага общего. Таковое усердие всего армянского народа в Грузии и всех сословий, оный составляющих, заслуги их и подвиги налагают на нас приятную обязанность засвидетельствовать пред целым светом справедливую нашу им признательность и благоволение. Да сохранится сие свидетельство в честь и славу их в памяти потомков. Пребываем ко всем им императорскою нашею милостью благо склонны»[47].

Весной 1805 г. важные события стали разворачиваться в Карабахе. Переговоры о принятии Ибрагим-ханом российского подданства шли и ранее, однако хан, желавший сохранить свое полунезависимое положение, предпочитал лавировать между русскими и персами. В 1805 г., угрожаемый шахом, которому он не доверял, и испуганный решительной наступательной политикой П. Цицианова Ибрагим-хан, наконец, 14 мая 1805 г., на р. Курак-чай (недалеко от Гандзака), подписал договор о вступлении в российское подданство и отказывался от персидского.

Договор состоял из 11 артикулов. Приведем наиболее важные из них:

«1) Ибрагим-хан тушинский и карабахский отказывался навсегда от всякого вассальства и зависимости от Персии или иной державы и признавал над собою одну только власть русского Императора. В первом артикуле говорилось «Я, Ибрагим хан Шушинский и Кара-багский, именем моим, наследников и преемников моих торжественно навсегда отрицаюсь от всякого вассальства или, под каким бы то титулом не было, от всякой зависимости от Перси или иной державы, и сим объявляю пред лицеем всего света, что я не признаю над собой и преемниками моими иного самодержавия, кроме верховной власти Е.И.В. Всероссийского великого Г И. и Его высоких наследников и преемников престола Всероссийского Императорского, обещевая тому престолу верность, яко верноподданный раб оного – в чем и должен дать присягу по обычаю на святом Коране». (1 артикул)

2) Хан обязался не иметь никаких сношений с окрестными владельцами. Полученные от них письма более важные по содержанию отсылать на разрешение главнокомандующего, а менее важные сообщать и советоваться с особою, имеющую пребывать при Ибрагим-хане от лица главнокомандующего в Грузии. «Я, Ибрагим… обещаю без предварительного согласия главноуправляющего Грузией не иметь сношения с окрестными владетелями, а когда от них придут посланцы или присланы будут письма, то большую важность в себе заключающие отсылать к главноуправляющему…». (Артикул 4)

3) Заготовлять провиант для русских войск, назначенных в его владение, по ценам, утвержденным главнокомандующим. Отвести для войск помещения и давать дрова. Дорогу из Елизаветполя в Шушу сделать удобной и проезжей для арб. Артикул 6)

6) В залог верности, дать в аманаты внука от старшего сына, на всегдашнее пребывание его в Тифлисе. Платить ежегодно дань в 8 000 червонцев, внося ее в два срока 1-го февраля и 1-го сентября. (Артикул 8) Взамен того ему обещано

1) Сохранение целости его владении; потомственное, по старшинству колена, владение ханством с утверждения русского императора; сохранение во власти хана суда, расправы и доходов с владения.

2) Отправление в Шушинекую крепость 500 человек русского войска с артиллерией, назначаемого для защиты его владений, (артикулы 3,5)

3) Даровано знамя с русским гербом, для постоянного хранения в доме владетельной особы. Внуку его, назначенному аманатом, определено по десяти рублей на ежедневное содержание (артикул 7)»[48]. Сходный договор был заключен также с Селим-ханом Шекинским в Курак-чае 21 мая 1805 г. (последний был утвержден на ханство еще в 1796 г. графом Зубовым, однако был изгнан оттуда после ухода из Дагестана русских войск). Разница состояла лишь в том, что Шекинский хан обязался выплачивать ежегодную дань в размере не 8, а 7 тыс. червонцев, и вместо старшего сына отдавал в аманаты детей пяти знатнейших беков.

Эти события имели важное военно-политическое значение. Как отмечает Н. Дубровин «С приобретением ханства Шекинского и с занятием его, на основании трактата, 500 человеками войска, джаро-белоканцы стеснялись меду двух русских отрядов одного, расположенного на реке Алазани, и другого, находящегося в шекинском владении. Под данство же карабахского владетеля давало России возможность обеспечить Грузию не только со стороны Персии, но и со стороны Дагестана. Приобретение Карабахского ханства сближало нас и с Бакою, которая, по общему плану, долженствовала быть занятой нашими войсками в непродолжительном времени. С устройством дорог, возможных для прохода купеческих караванов из Грузии, через Елизаветполь, Шушу в Джават, устанавливалась торговая связь с Астраханью, потому что местечко Джават лежало при впадении реки Аракса в Куру, которая с этого места делалась судоходной»[49]. В начале 1805 г. же, в подданство Российской Империи перешла и Шурагельская провинция (с центром в Артике), владелец которой Будаг-султан, по освобождении из персидского плена (25 октября 1805 г.) подтвердил подданство России и заключил с кн. П. Цициановым трактат, аналогичный куракчайским (с той лишь разницей, что размер ежегодной дани составлял всего лишь 2000 руб.)[50].

Все эти очевидные успехи русских, практически полностью уничтожившие негативное впечатление от неудачи в Эриванском походе не могли не обеспокоить персов. От имени шаха был направлен целый ряд фирманов, призывавших к восстанию против русских, а вслед за этим, в апреле 1805 г. были получены сведения о новой концентрации в Тавризе персидских войск. Между тем, количество русских войск, расквартированных в Грузии, в силу отсутствия подкреплений было невелико. По данным Н. Дубровина, собственно в Грузии под рукой П.Цицианова находилось всего 6 810 чел. пехоты и 1 400 чел. кавалерии. Количество же войск, которые на тот момент Цицианов мог вывести непосредственно для боевых действий в ноле было и того меньшим – 1200 чел. с 9 орудиями[51]. В преддверии персидского наступления, Цицианов стягивал свои небольшие силы к Елизаветполю и Памбаку, отправив также небольшой отряд под командованием Лисаневича для занятия Шушинской крепости. Для отвлечения шахских войск планировалось также отправить каспийскую флотилию к персидским берегам (в Энзели и Решт).

Между тем, как и ожидало русское командование, персы направили свой основной удар на Карабах, параллельно введя дополнительный контингент в Эриванское ханство. Приближение персов немедленно привело к колебаниям в поведении карабахского и шекинского ханов, которые видя немногочисленность русских отрядов стали вести двусмысленную политику, что, в частности, выразилось в задержке провианта для русских войск. Более того, сын Ибрагим-хана Абул-Фетах-ага действовал против русских в составе иранского войска.

В конце июня 1805 г., силы Аббас-Мирзы окружили небольшой русский отряд у Аскерана. После четырех суток почти непрерывного боя, малочисленный отряд пробился к Шах-Булахской крепости, где и был осажден имевшими огромное превосходство в людской силе персами. Наконец, благодаря Вани Атабекову (о деятельности которого уже было сказано выше), отряд Карягина сумел выйти из окружения и прибыть к Мухратской крепости, где он оказался в относительной безопасности. Цицианов, в силу малочисленности бывших при нем войск не сумел тогда же прийти на помощь Карягину. Наконец, получив некоторое подкрепление, он выступил позже, имея в отряде только 2 731 чел. 16 июля, 1805 г., после непродолжительного боя, отбросив иранцев на р. Тертер Цицианов соединился с отрядом Карягина. Оттуда, отряд Карягина был отправлен к Елизаветполю, а сам Цицианов двинулся на главные персидские силы, которые, несмотря на многократное превосходство, тем не менее отступили за Араке. Между тем, пока Цицианов шел на главную персидскую армию, Аббас-Мирза предпринял наступление к Елизаветполю, спеша воспользоваться отсутствием князя. Наличие многочисленной кавалерии позволяло персам быстро маневрировать. Однако, 27 июля 1805 г., при р. Дзетам, русские войска под командованием Карягина, отбив атаки Аббас-Мирзы сами перешли в наступление, и нанесли поражение его войску. 3 августа 1805 г. сам главнокомандующий возвратился в Елизаветполь. На этом, фактически, крупные операции против персидской армии были завершены. Наступление осени и холодов практически всегда знаменовало спад в иранских боевых операциях. «Сезонность» действий персов обуславливалась в немалой степени тем, что большая часть армии, состоявшая из кавалерии, питалась «подножным кормом». После же наступления холодов и уборки полей, как правило, исчезала и продовольственная база. Поэтому, наступления крупных масс персов с приходом холодов, можно было не опасаться.

В 1805 г. было также заложено укрепление в Мегрелии – Редут-Кале. Как отмечает В. Потто «Но стремления Цицианова шли далее обеспечения русских владений со стороны Персии и Турции. Он понимал, что не имея ни одного торгового пункта ни на Каспийском, ни на Черном морях, почти невозможно удержаться в Закавказье, имевшем единственное сообщение с Россией через горы, доступные, притом, не во всякое время года. Между тем, переговоры с Турцией об уступке Поти не привели ни к каким результатам. Тогда, чтобы как-нибудь помочь делу, Цицицанов заложил в Мингрелии, при устьях Хони, небольшое укрепление Редут-Кале, и в то же время, пользуясь войной с Персией, задумал занять Баку и утвердиться на Каспийском море. С этой целью отправлена им еще в 1805 году Каспийская флотилия с десантом, под командой генерал-майора Завалишина»[52].

Однако, десантная операция Каспийской флотилии не оказала того влияния на столкновения между русскими войсками и персами на суше, на которое надеялся П. Цицианов. Основными целями готовившейся операции являлись следующие «1) устрашить мнимого персидского шаха Баба-Хана, дабы он выдал в плен попавших в прошедшую кампанию российских военных и захваченных грузинских князей, дворян и мещан… дабы за убытки, понесенные от кампании, отдал миллион рублей и, наконец, выдал бы 12 орудий, взятых в Тифлисе Ага-Магомед-ханом у царя Ираклия; 2) занять город Баку с гарнизоном»[53]. В десанте было задействовано 6 рот, в составе 1345 чел[54]. Флотилия отплыла 10 июня. 23 июня русскими был занят Энзелийский порт, но попытки захватить Решт окончились неудачей.

12 августа 1805 г. русская эскадра появилась у Баку, где бакинскому Хусейн-Кули хану было предложено сдаться. Получив отказ, 15 августа генерал-майором Завалишин отдал приказ начать бомбардировку крепости. Однако, в силу отсутствия тяжелых орудий артобстрел результатов не дал. Между тем, положение немногочисленного русского отряда было довольно сложным. К Хусейн-Кули хану на помощь пришел Шейх-Али хан, 5 сентября вступивший в Баку. Вследствие этого, Завалишин отступил. Однако, Цицианов приказал вернуться и поджидать его прихода у Баку. Выражая свое крайнее недовольство нерешительностю Завалишина, Цицианов в своем письме к нему от 24 сентября 1805 г. указывал на упущения «Наконец, после 4-месячного молчания вашего о действиях ваших, получил я первейший от в. пр. рапорт, на который не могу дать вам никакого разрешения ибо время уже потеряно. Баку, коей занятие по плану операции вам данному должна была главнейшей быть вашей целью, не взята, а отступить от нее дело постыдное для России… За сим скажу в. пр., что если бы я не ходил по горнице на клюках от изнурившей меня болезни, и если бы 400 верст меня не разделяли с вами, хотя сия и не велика остановка, а самая важная та, что я, не имея от вас курьера, и не могу знать последней вашей резолюции об отступлении, то я бы полетел на выручку славы Российской и скорей бы лег под стенами, нежели дал бы Хусейн-Кули-хану кичиться тем, что он отбил российские войска, и что они ему ничего не сделали»[55].

Между тем, усложнявшаяся обстановка на европейском театре не позволяла И. Цицианову надеяться на получение подкреплений. Из Петербурга рекомендовали перейти к обороне, на время ограничиться приобретенным, заняться устройством внутренних дел и сделать попытку примирения с Ираном. Князь Чарторыйский, в своем письме от 8 сентября 1805 г. Цицианову советовал следующее «Сохранение завоеваний, вами приобретенных, устроение дорог, привлечение ханов персидских к российскому начальству и обеспечение пределов Грузии могут быть достаточными занятиями на сей раз, для неутомимой вашей деятельности…»[56]. Еще ранее, в своем ином письме (от 15 ноября 1804 г.) Чарторыйский отмечал, что в случае «искательства» персидского шаха к миру, следует очертить предмет переговоров течением Куры и Аракса[57].

Отвечая Чарторыйскому в письме от 19 октября 1805 г., Цицианов отмечал, что при нынешнем состоянии вещей персы вряд ли будут восприимчивы к мирным призывам. Наоборот, они еще достаточно сильны, чтобы попытаться возвратить утраченное. Единственный же способ обезопасить оказавшиеся в подданстве России территории – это продолжать наступательную политику до тех пор, пока российская власть не будет простираться до Аракса и Куры. Для достижения этой цели Ц, ицианов намеревался покорить Баку, Ширван, а зимой – взять Эриванскую крепость[58]. Лучше знакомый с местными реалиями, П. Цицианов в определенном смысле был прав. Первая половина компании 1805 г. показала, что персы имея многочисленную кавалерию способны на быстрые маневры, которые могут быть чреваты неожиданными прорывами. Цицианов полагал, что возможные предложения об установлении мира на нынешнем этапе будут однозначно истолкованы в Тегеране как признак слабости, а потому, это еще более отдалит, а не приблизит окончание боевых действий. Поэтому, несмотря на ограниченные возможности и испытываемое изнурительное недомогание, он решил продолжать наступательную политику. Неудачные операции отряда Завалишина привели князя к мысли о необходимости личного участия в операции по покорению Бакинского ханства.

Выступив из Елизаветполя 23 ноября 1805 г. Цицианов пошел на Баку через Ширванское ханство, с владетелем которого Мустафой-ханом переговоры по поводу подданства велись еще ранее. Хан выражал тогда согласие на принятие русского подданства, однако хотел при помощи русских установить свой контроль над Шекинским, Муганским, Рудбарским, Сальянским и Бакинским владетелями. Цицианов не хотел отдавать ему приоритета перед остальными ханами, а потому, переговоры тогда завершились безрезультатно. В 1805 г. Мустафа-хан отказался от своих домогательств. В результате, 25 декабря 1805 г., в соответствии с заключенным трактатом, Ширванское ханство перешло в подданство

России. Условия были практически аналогичны прежним, Куракчайским трактатам, с добавлением пунктов об обязанности отвечать за безопасность купеческих караванов, давать рабочих для возведения укреплений при устье р. Куры, уступить Ибрагим-хану Джеват и др[59].

2 февраля 1806 г. отряд Цицианова соединившись с частями Завалишина уже находился под Баку. П.Цицианов потребовал от Бакинского хана принять русское подданство. Согласно условиям Цицианова, ханство должно было быть присоединено к России, все доходы его направлялись бы в казну, а самому хану определялось годовое содержание в 10 тысяч рублей[60]. Хан по виду соглашался на сдачу, но вместе с тем, пытался затянуть переговоры. Когда это не удалось, то 8 февраля 1806 г. было осуществлено убийство Цицианова при личной встрече с ханом.

Н. Дубровин, описывает это происшествие следующим образом «В сопровождении нескольких человек своей свиты хан выехал из крепости, встретился с князем Цициановым как старый знакомый и передал ему ключи города. После взаимных объятий Хуссейн-Кули-хан предложил главнокомандующему сесть на намедь или войлок. Перед ними стояли два персиянина, а позади Ибраим-бек, приближенный хана. В знак почета, по азиатскому обычаю, Хуссейн передал князю Цицианову кальян, и когда тот взял в рот ней-пичь (конец кальяна), то, по заранее сделанному словию, Ибраим-бек выстрелил ему в затылок, а вслед за тем, другим выстрелом был убит и князь Эристов, сопровождавший главнокомандующего. Отрезавши голову князю Цицианову, Ибраим-бек ускакал в город, а оттуда отправился к Аббас-Мирзе в Тавриз, за что и получил от наследника персидского престола звание хана. В день приезда Ибраим-бека Тавриз был иллюминирован. Вслед за убийством князя Цицианова с крепостных стен был открыт огонь по нашему отряду, стоявшему у колодца. Войска отступили не успевши выручить тело своего главнокомандующего. Оно было зарыто у ворот крепости, где долгое время виднелась могила грозного иншпектора. Впоследствии армяне скрыли тело в засмоленном гробе, и оно оставалось до 1808 года непогребенным в церкве Аствадцъзадзна. Только через шесть лет после смерти князя Павла Дмитриевича, главнокомандующий на Кавказе маркиз Паулуччи перенес тело его в Тифлис и положил в Сионском соборе…»[61].

С несущественными отличиями, обстоятельства гибели Цицианова описываются и С. Броневским. Так он отмечает «В 9 часов утра главнокомандующий выехал на назначенный пункт к колодезю; пеший гребенский казак шел сзади для принятия лошадей. Ворота города были заперты, а по стенам стояло войско. Хан не показывался. Князь приказал Эрнстову съездить и напомнить хану, что ему, князю, как действующему от имени императора, неприлично долее ожидать. Но в этот момент из крепости выехали Гусейн-бек и городской старейшина или комендант, калабеги с ключами города и хлебом-солью, объявляя, что хан опасается… русских войск и сам быть не может. Главнокомандующий отвечал, что если хан сомневается… то пусть выезжает с 1000 своих воинов, а он будет один с князем Эрнстовым, своим переводчиком. Князь Цицианов, кроме того, заметил, что вернется опять к хану не иначе, как с лестницами; при этом он возвратил ключи и хлеб-соль, прибавив, что примет их только из рук самого хана. В это время отворилась калитка и вышел хан, сопровождаемый двумя гайдуками, вооруженными с ног до головы. Эристов напомнил хану, что вооруженными гайдуками нарушается условие сдачи города; хан же на это ответил «.. Вы и князь знаете азиатские обычаи, что телохранители никогда не оставляют того. Кому служат и явиться без оружия им все равно что потерять честь. Поезжайте и успокойте князя, а я безоружный сам пойду к нему навстречу…». Хан приблизился и главнокомандующий сошел с лошади. Внимание войск было напряжено. Воцарилась мертвая тишина… Хан подал на блюдце ключи города и дружественно облобызался с князем… но лишь князь освободился от объятий, как два всадника, подъехавшие в это время из города, разом в упор выстрелили в князя и мгновенно обезглавили его кинжалами, успев даже ограбить все бриллианты и отрезать палец вместе с перстнем… Толпа конницы с криком выскочила из города и. окружив хана и убитого, бросилась в крепостные ворота. Князь Эристов преследовал хана, осыпав его укоризнами за неслыханное злодейство. Хан и его велел пристрелить… Отряд с форштадта отступил в лагерь…»[62].

Гибель такого решительного и энергичного предводителя как П. Цицианов, явилась большим ударом в первую очередь для расположенного под стенами Баку русского отряда. Как отмечает Н. Дубровин «Происшествие под Баку, так печально окончившееся изменническим убийством князя Цицианова, поставило отряд, блокировавший эту крепость, в самое невыгодное положение… С тех самых стен, на которых должен был развеваться русский флаг, открыт был по нашим войскам сильный огонь, заставивший их отступить и расположиться неподалеку от города. Генерал-майор Завалишин, как старший, принял начальство; положение его, как начальника, было далеко незавидное. Простояв более месяца под крепостью и продовольствуясь половинною дачею, отряд был без лошадей, переполнен больными, стоял в снегу, без хлеба, без дров, без одежды и амуниции. По неимению достаточного количества лазаретных вещей, больные лежали на земле под покрышкою одних шинелей, в большинстве изодранных; у многих солдат не было белья. Жестокие вьюги, начавшиеся с 4-го февраля и продолжавшиеся попеременно то с дождем, то со снегом и морозами, развили болезни; много было обмороженных. В отряде было здоровых не более тысячи человек, из которых только треть в состоянии была владеть оружием; остальные были до такой степени слабы, что не могли быть употреблены в службу. Вода, годная для приготовления пищи, была под выстрелами крепости, так что войска принуждены были добывать ее из снега и в таком вижде употреблять в пищу и питье… Постоянный холод и метели все более и более изнуряли солдат, утомленных походом из Грузии, походом, при котором они должны были везти на себе большую часть тяжестей. Теперь все чины отряда были поставлены еще в худшее положение и принуждены драться за каждое полено, посылать отдельные отряды в соседние селения за дровами и нефтью»[63]. В результате, отряд отступил на Кизляр, где и был распущен[64].

Гораздо более серьезными могли оказаться последствия гибели Цицианова в политическом смысле. Как отмечает М. Игамбердыев «После убийства ген. Цицианова все ханы по традиции считали себя свободными от взятых обязательств. Россия теперь не могла с таким успехом продолжать начатое наступление. Внешнеполитическая обстановка начала осложняться. Баба-хан, по указке английских офицеров, укреплял свои северные границы и в связи с этим придавал важное значение Бакинскому, Эриванскому, Талышинскому и Нахичеванскому ханствам»[65]. В этих условиях нельзя было надеяться на большую лояльность владетелей сравнительно недавно вошедших в подданство России территорий. Н.Дубровин, также обращаясь к состоянию умов значительной части мусульманских владетелей, вскоре после гибели Цицианова замечает, что «Все покорившиеся нам ханы больших и малых владений, собственно говоря, не признавали над собою власти русского правительства и не понимали этого слова. Они покорились русскому иншпектору князю Цицианову, как называли они князя Павла Дмитриевича. Перед ним они ползали, унижались, льстили и его одного боялись. Неизменное слово его было для всех законом, и сам князь Цицианов в глазах тех же ханов был именно то, что они называли Россией.

Такой узкий взгляд был причиною изменнического поступка бакинского хана, человека, по тамошнего, умного и близко знакомого князю Цицианову. Если бы Хуссейн-хан сознавал, что со смертию иншпектора он не избавится от покорности России и что явится другой точно такой же главнокомандующий, то, конечно, не решился бы на столь коварный поступок. Хуссейн посягнул на жизнь князя Цицианова в полном убеждении, что с его смертью прекратится и всякая зависимость хана от России. Точно таких же убеждений были все прочие ханы, и вот причина, почему происшествие под Баку с быстротою молнии разнеслось по всему Закавказью и во многих местах было ознаменовано торжественным празднеством»[66].

Убийство Цицианова привело к активизации также ахалцихского паши, покровительствовавшего лезгинским набегам. Концентрация вооруженных групп и большие приготовления были замечены и на персидских границах. Воодушевленный гибелью Цицианова эриванский хан готовился вернуть себе утраченный в конце 1804 г. Шурагель. Уже в апреле его отряды выступили к Шурагелю. Имеретинский царь Соломон также отказался доставлять провиант и требовал вывода русского отряда из Кутаиси. Начались волнения среди хевсуров. Пользуясь поддержкой Сурхай-хана Казикумухского активизировали свою деятельность джаро-белоканские лезгины. На верность ханов (таких, как, например, Селим-хан Шекинекий или Ибрагим-хан II Тут и некий), также ни в коей мере рассчитывать было нельзя.

На эффективность действий русских войск негативно могла сказать и обстановка отсутствия фактического единоначалия, сложившаяся вскоре после смерти Цицианова. При этих условиях, вопрос удержания громадной территории, которая «начиная от берегов Черного моря и до Баку, имело около 700 верст длины, а от Дарьяла до Карабагских пределов до 350 верст поперечника»[67], представлялся крайне трудным. Все это требовало принятия неотложных мер.

2 июня 1806 г. Высочайшим указом граф Иван Васильевич Гудович был назначен главнокомандующим на Кавказской линии и в Грузии[68]. Характеризуя его В. Потто отмечал «Новым главнокомандующим на место князя Цицианова назначен был граф Иван Васильевич Гудович, заслуженный ветеран, хорошо известный Кавказской линии, которой он уже командовал два раза – в царствование Екатерины и Павла. Но преклонные годы и время, проведенное в бездействии, в стороне от военного дела, невыгодно отразились на деятельности и характере нового главнокомандующего. Сохранив свою прежнюю энергию, он, по словам современников, стал вместе с тем раздражителен, капризен, а память об одержанных им некогда победах развила в нем тщеславие и самонадеянность. В закавказской деятельности своего предместника, князя Цицианова, он видел только одни теневые стороны и намеревался продолжать не только его дела, но и исправить в них все на его взгляд ошибочное и неполное. Вообще, уезжая на свой пост, он обещал государю гораздо более, чем в состоянии был исполнить. Но уже в Георгиевске его постигло первое разочарование. Он нашел Кавказ далеко не в том состоянии, в каком оставил его в конце прошедшего столетия, когда русское владычество здесь ограничивалось одной Кавказской линией. К тому же в крае свирепствовала чума, уносившая тысячи жертв, а средств для борьбы со страшным врагом не было, так как большая часть войск находилась тогда под Дербентом с генералом Глазенапом. Из Грузии доходили также далеко не отрадные известия. Все Закавказье, которое умела удержать в повиновении твердая рука Цицианова, готово было восстать. Имеретинский царь Соломон бунтовал открыто, волновались осетины, ахалцихский паша покровительствовал опять начавшимся набегам лезгин на Грузию, а Персия собирала значительные силы, думая воспользоваться благоприятным временем для возвращения Ганжи, Карабага и других провинций. Ко всему этому, закубанские народы и кабардинцы, пользуясь отсутствием войск на Линии, производили дерзкие набеги, простиравшиеся даже за Ставрополь. Напрасно Гудович, думавший, что имя его, со времен анапского штурма, еще памятно горцам и служит по-прежнему грозой Кавказа, писал прокламации и собирал к себе депутатов. «Будучи старшим генералом русской армии, – сказал он, – я недаром прислан сюда водворить между вами порядок». Депутаты, по стародавнему обыкновению, брошенному Цициановым, получая подарки, обещали жить мирно и спокойно, а возвращаясь домой, принимались опять за прежние разбойничьи набеги»[69].

Гудович И.В.

Кроме восстановления после гибели П.Цицианова единоначалия посредством назначения на его место И.Гудовича, были предприняты и иные меры. Так, на укомплектование полков в Грузии стали направляться нижние чины из гарнизонов кавказской инспекции и из гарнизонных батальонов Саратовского и Симбирского. Учитывая вспыхнувшие в 1806 г. боевые столкновения между турками и персами, предполагалось также следующее «Имея в виду религиозную вражду, существовавшую между персиянами и турками, наше правительство надеялось, при успешном ходе переговоров, убедить тегеранский двор действовать с ним заодно против турок, если бы последние открыли неприязненные действия против России»[70]. Просчитывая возможные сценарии развития ситуации на европейском театре, Санкт-Петербург стремился минимизировать риски и на Востоке. И потому, как уже было показано ранее, еще князю Цицианову предлагалось привести к скорейшему окончанию внутренние дела края и если представится возможность, то заключить мир с персами и даже постараться привлечь их на свою сторону, для действий против начавших под влиянием французской дипломатии активизироваться турок. Министерство иностранных дел по прежнему полагало, что установление мира или перемирия с Ираном – дело вполне возможное. Однако, «Скорое осуществление подобного желания было не в силах главнокомандующего. По тогдашнему положению края, несвязанного прочно с Россиею, по состоянию политических дел и боевых средств, нельзя было не видеть, что Баба-хан не согласится на заключение выгодных для нас условий мира до тех пор, пока вновь не испытает сильного поражения, нанесенному ему нашими войсками. Напротив, по всем получаемым сведениям известно было, что властитель Персии собирает значительные войска, с намерением вторгнуться в наши границы, защищенные небольшими отрядами русских войск. Протянув свои войска от Баку вдоль по Куре и Араксу до Эриванской области, Баба-хан намерен был сам с несколькими отрядами вступить в Елисаветпольский округ, Карабахское и Нухинское (Шекинское) ханства, а сына своего Аббас-мирзу, вместе с царевичем Александром, отправил в Памбаки и Шурагель. Призванные к оружию лезгины должны были в то же время атаковать русские войска, расположенные вдоль реки Алазани»[71].

Появление персидских войск на границах Карабаха привело к неприкрытой измене Ибрагим-хана и Селим-хана Шекинского. Об измене Ибрагим-хана сообщал еще мелик Джимшид[72]. О поведении хана Лисаневич черпал информацию из многих источников и, в том числе от самих родственников хана. Но даже попытка уговорить хана посредством его собственного сына Мехти-Кули-аги, и внука – Джафар-Кули-бека – ничего не дала. В результате, при попытке установить связь с персами, хан был убит в перестрелке с отрядом Лисаневича[73]. Об этом инцеденте А. Бакиханов пишет следующее «Ибрагим-хан карабагский, начавший уже дружеские сношения с персиянами, просил помощи у них к свержению с себя власти русской. Сын его Абдль-Фет-хан с войском со стороны Капана пришел под Шушу Аббас Мирза переправился через Худаперинскнй мост (на Араксе) Майор Лисаневич, начальник русского войска в Шуше в полночь 2 июня 1221 (1806) г. выступил против Ибрагим-хана…»[74]. Казалось бы, все было предельно ясно, однако, некоторые азербайджанские авторы, нередко совершенно опуская момент измены (а то, что это была измена, прямое нарушение обязательств трактата – сомневаться не приходится), на первый план выдвигают малозначащие детали, ряд из которых является не иначе, как плодом их собственного воображения. Так, например, 3. Али-Заде «живописуя» нравы русской армии пишет «Зная нравы и поведение офицеров не только русской, но и любой из колонизирующих новые территории имперских армий (английской, французской, немецкой, оттоманской или американской, какая разница?), можно легко понять недовольство наивного хана, поверившего договору и своему пышному воинскому званию, но столкнувшегося с хозяйским поведением майора, для которого что хан, что нехан, все туземцы одинаково были подневольные басурмане. Не имея военной силы против 500 солдат майора, но, чтобы и дальше не позориться перед подданными, Ибрагим хан выходит за крепостную стену и разбивает шатер в отдалении для своей семьи и челяди (кроме Шуши, там в округе никакого «крепостца» нет, я хорошо знаю местность, если бы был «крепостец», способный приютить хана, его семью и немалочисленную челядь, то руины хотя бы остались). Сие наглое поведение генерал-лейтенанта вызывает негодование майора Лисаневича, который требует от него немедленно прекратить неподчинение и вернуться в крепость. Генерал-лейтенант Ибрагим хан еще не знает всех тонкостей такого понятия, как честь и доброе имя русской армии, и не подчиняется майору. Тогда майор берет с собой сотню солдат, и напав на лагерь генерал-лейтенанта русской армии Ибрагим хана Джеваншира, убивает его самого и полностью уничтожает всю его семью, включая малолетних детей (последних, надо полагать, в целях защиты чести и доброго имени). Ничего нового и необычного в этой истории нет и быть не может. Она типичная – колонизаторы и новая власть всегда физически уничтожали опасных, непокорных и ненадежных прежних правителей»[75].

Характеристика Ибрагим-хана, данная 3. Али-Заде уж никак не вяжется с истинным обликом этого властителя. Такое ощущение, что не этот «наивный», «простоватый» и даже наверное, где-то в самой глубине души «очень добрый» властитель вел жесткую и жестокую политику, а его родитель Панах-хан – долгие и кровавые войны как с армянскими меликами, так и окрестными владетелями. Коварство, хитрость, жестокость нелегитимных карабахских ханов были фактами известными. Другой автор – Эльдар Амиров тоже сетуя по поводу поведения Лисаневича и силясь снять с хана обвинения в измене, концентрируется не на конечных итогах следствия, самом рапорте Лисаневича и поведении хана, а на тех первичных и смутных донесениях, которые начало получать после происшедшего под Шуши русское командование. Это опять являлось попыткой вырвать из контекста факты. Более того, он приходит к весьма знаменательному «выводу» о том, что «Не исключено, что сам Лисаневич также был не прочь стать единоличным правителем богатого Карабаха, поэтому он при первой же попытке с такой жестокостью избавился от авторитетного хана»[76]. Однако… Оказывается, Лисаневич лелеял планы самому стать ханом. Но почему то так им и не стал. Даже после устранения «авторитетного» конкурента. Также как и позже единоличными правителями Карабахского ханства не стали граф Гудович, Тормасов, Паулуччи, Ртищев и иные…

Между тем, сам Лисаневич в своем рапорте рапорте на имя генерал-майора Несветаева от 4 сентября 1806 г. докладывал, что он предпринимал попытки отговорить хана от предполагавшейся измены. Так он писал «Как по сим случаям измена оказалась явною, то я послал для уговора оного сына его Мехти-агу и внука Джафар-Кули-бека, с тем чтобы он, разруша все с Персиянами связи, возвратился бы со всем семейством в крепость, которые, пробыв там большую часть дня, сначала возвратившийся Джафар-Кули-бек объявил мне, что он хотя несколько раз уговаривал хана отстать от Персиян, но кроме брани Русских он ничего от него не слыхал и сверх того хан его убедительнейше просил, чтобы он постарался зазвать в дом меня к себе и, поймавши там, отдать ему и также выкрасть брата своего Шукур-Уллаха, находящегося в аманатах в Елисаветполе, отчего-де я ему отказался; сверх сего объявил, что [в] нынешнюю ночь или хан уйдет к Персиянам или Персияне с ним соединятся, после чего прибывший Мехти-ага также объявил, что он сколько ни старался уговаривать хана, но хан ни на что не соглашается и явно уже принял сторону Персиян»[77].

Подчеркнем еще раз дело разворачивалось в условиях персидского наступления на Карабах. В итоге, Лисаневич, исчерпав мирные средства, был вынужден предпринять шаги, нацеленные на арест хана «И так, не имевши уже никакой надежды привесть хана в раскаяние, решился [я] в ночное время атаковать его и, ежели можно, захватить живого и, назнача для сего 100 чел. егерей при пристойном числе офицеров, пошел сам с ними для произведения в действо; в крепости же приказал умножить по воротам и проломам караул, а остальным людям собраться к артиллерии; идущим для атаки офицерам и людям приказал, дабы отнюдь не стреляли прежде неприятеля и по приближении знающим язык кричали бы, чтоб они, не стреляя, сдались бы с ханом. Я пошел атаковать совсем другою дорогою и не той, которая прямо идет из крепости к ним и где у них были караулы, и не прежде они нас открыли, как подойдя менее ружейного выстрела, и тут они, сделавши крик, пустили по нас сильную стрельбу. Я сколько ни кричал им, также и другие, уговаривая их не стрелять и сдаться, но они все упорно продолжали стрелять и ранили егеря, который чрез несколько дней и помер. За дерзость сию я приказал егерям выстрелить и броситься на них; егери с храбростию сие выполнили и в миг изменники были сбиты с крепкого их места, а хан с несколькими человеками остался убит пулею на месте, прочих преследовали егеря по кустам и оврагам; сын его, дочь и жена, умершие от раны, не иначе могли быть ранены, как смешаясь при побеге с прочими в толпу, в кустах, от темноты ночной не были узнаны; вещи изменников, оставшиеся в их палатках, яко добычу чрез оружие взятую и коей немного и было, отдал я в пользу солдат, но лучшие их вещи были унесены при начале дела их служителями, из коих Мехти-ага многое после отыскал»[78]. Как видим, отдавать преднамеренный приказ о ликвидации хана он не хотел, да и не мог, рискуя навлечь на себя неудовольствие начальства (которое кстати, недооценивая опасность ситуации и склонно было вначале, основываясь на неверной информации, само подозревать Лисаневича в слишком большой самодеятельности). Но сам хан с окружением вовсе не намерен был завершить дело миром (несмотря на неоднократные предупреждения), и сам же спровоцировал кровопролитие, в результате которого был убит.

Как потом выяснилось, Лисаневич с арестом спешил не напрасно, так как непосредственно в ханском лагере он получил сообщение от муганлинского бека о том, что к месту движется двухтысячный отряд иранских войск во главе с сыном хана – Абуль-Фетхом. Узнав о гибели хана персы отступили. Не имея провианта (поставку которого, кстати говоря, еще до окончательной развязки саботировал Ибрагим-хан, нарушив тем самым еще одно из положений трактата), располагая крайне незначительными силами, для организации эффективной обороны, и видя крайне подозрительное и негативное отношения хана с его окружением, Лисаневич не мог надеяться на возможность организации эффективной обороны вверенного ему пункта. Между тем, соединение персов с ханом неминуемо бы привело к немедленному увеличению противников русских. Пребывавшие в состоянии глухой враждебности и в некоторых колебаниях сторонники персов, при нерешительности русского командования, взяли бы верх над своими противниками, и перейдя от колебаний к решительным действиям создали бы чрезвычайно неблагоприятную обстановку, которая не замедлила бы сказать и на общем ухудшении военно-политической ситуации. А потому, он сделал в сложившейся ситуации единственно верный шаг – пошел на попытку ареста хана с целью его нейтрализации.

Лисаневич, в том же рапорте отмечал «Сверх сего долгом поставляю упомянуть, что ежели б Ибрагим-хан [в] ту ночь яко изменник не получил бы должного возмездия, то на другой бы день Шушинская крепость должна быть в осаде от Персиян и изменников Карабагских; Аббас-мирза, переправившийся уже Араке, мог бы прийти также оттудова в 2 марша; в гарнизоне Шуши иском провианту совсем не было, да и у служителей. На верность Ибрагим-хана сына Мехти-аги с его Татарами полагаться никак нельзя было, коих число гораздо превосходнее в крепости, нежели Армян»[79]. Здесь отметим, что после обстоятельного следствия Лисаневич был оправдан. Таким образом, версия о преднамеренном характере убийства «невинного» хана, усиленно сейчас тиражируемая рядом авторов, не имеет под собой реальной основы.

В. Каширин, обстоятельно изучив происшедшее, пришел к следующим выводам «Но меньше всего Лисаневич мог хотеть смерти Ибрагим-хана. Оптимальным вариантом с его точки зрения было бы принудительное возвращение хана в Шушу, где его можно было использовать как заложника, не вызывая, в то же время, огромных политических затруднений для России в Закавказье и карьерных рисков лично для себя. И то, и другое было бы неизбежно в случае смерти хана, что и произошло на самом деле… Сторонники версии безвинной смерти Ибрагим-хана утверждают, что, будь он действительным изменником России, он бы не оставался вблизи II Туш и некой крепости с русским гарнизоном. Однако на это есть что возразить. Ибрагим-хан был законным правителем ханства, российским подданным и генералом, и весь прежний опыт не давал ему оснований опасаться решительных силовых действий Лисаневича. Все предыдущие дни русский офицер безрезультатно занимался уговорами Ибрагим-хана. Персидские войска были уже на подходе (как мы помним, они были под Шушой уже на следующее утро, то есть несколько часов спустя после смерти хана). «Нынешнюю ночь или хан уйдет к Персиянам или Персияне с ним соединятся», – так, по уже цитированному рапорту, передавали планы хана его сын и внук. Правитель Карабаха почти дождался персов, и он вполне мог рассчитывать, что и остававшиеся до их прибытия часы пройдут вполне благополучно для него. Вылазка Лисаневича и его сотни егерей стала полной неожиданностью для хана. Почти наверняка, русские солдаты встретили вооруженное сопротивление. Мы не знаем, было ли оно оказано по приказу Ибрагим-хана или вспыхнуло непроизвольно. Также у нас нет достоверных данных о численности и вооружении ханской свиты. По всей видимости, не было и речи о штурме русскими егерями «крепости» или «замка», но не приходится верить и словам о трех десятках беззащитных слуг и служанок в палатках посреди загородного сада. Думается, правда находится где-то посередине, но подробнее воссоздать ее может лишь воображение, так как имеющегося у нас материала источников для этого определенно недостаточно. Как мы уже пытались показать, Лисаневич был не заинтересован в смерти хана, однако ситуация вышла из-под контроля русского военачальника. Если, что весьма вероятно, по его егерям был открыт ружейный огонь, он мог и должен был приказать крайние меры, чтобы избежать худшего – бегства и соединения Ибрагим-хана с персидским авангардом его сына. Последовала кровавая схватка в ночной темноте, в которой ничто не могло обеспечить безопасность членов семьи правителя Карабаха… Следствие по делу об убийстве Ибрагим-хана продолжалось до июля 1807 года, и в итоге была выяснена невиновность Лисаневича. Сам главнокомандующий во всеподданнейшем представлении, «убеждаясь истиною», просил императора о сложении с Лисаневича всякой ответственности [Бобровский. С. 246]. Бывший начальник гарнизона Шуши блистательно продолжил свою службу на Кавказе…»[80]. Что касается Селим-хана Шекинского, то он также изменил, заманив командира расквартированного русского отряда майора в свой лагерь с целью заставить его покинуть подконтрольную ему территорию[81].

В развернувшихся в начале лета 1806 г. крупных боевых столкновениях, малочисленные русские отряды вновь нанесли ряд поражений персам. Так, 8 июня русские войска, под руководством Котляревского и Карягина заставили противника отступать. 13 июня произошло еще более крупное сражение. На рассвете армия Аббас-Мирзы в 20 тыс. человек атаковала в Ханашинском ущелье отряд Небольсина. После упорного боя, продолжавшегося 5 часов, русские нанесли контрудар и отразили атаку противника. Потерпевшие поражение персы отступили за Араке, оставив на поле бое свыше 1000 убитых и раненых и 2 фальконета. В одном из сообщений того времени говорилось «Получил от Троицкого мушкетерского п. шефа ген.-м. Небольсина подробную реляцию о всех происшествиях, сопровождавших двукратные победы, одержанные непобедимым Е.И.В. оружием над персидскими войсками, бывшими под предводительством Аббас-Мирзы Баба-ханова сына и других знатных персидских сардарей. Имею честь почтеннейшее представить оную в оригинале на благоусмотрение в. пр. вместе с 4 ведомостями об отличившихся в сражениях 8 и 13 чисел прошлого июня месяца 1-го штаб и обер-офицерам, 2 нижним чинам, 3 медицинским чинам и 4 тушинским чиновникам и армянам. Две сии знаменитые победы, решившие судьбу Карабагской провинции и от коих так же зависела участь и самой даже Грузии, приобретенные над многочисленнейшим неприятелем… заслуживают высочайшего Е. И. В. внимания»[82]. Удача сопутствовала немногочисленным русским войскам и позже. 20-го июня отряд Лисаневича рассеял еще один персидский отряд.

В русском стане готовились ко вторичному походу на Баку. 21 июня 1806 г. русские войска заняли Дербент. Занятие Дербента имело важное стратегическое значение. Как отмечает М. Игамбердыев «Итак, знаменитый Дербентский проход, находившийся на восточной оконечности Кавказа, между отрогом Табасаранских гор и Каспийским морем, служивший в течение многих веков надежным укрепленным пунктом Ирана на севере, служивший «границей между мусульманами и гяурами», был присоединен к России»[83]. Вслед за этим, 3 октября, без боя был занят Баку. Хуссейн-Кули-хан бежал. Управление ханством было возложено на генерал-майора Гурьева и трех беков[84]. Далее, русские войска двинулись к Кубинскому ханству, которое также заняли без сопротивления[85]. Практически параллельно этим операциям, отряду генерал-майора Небольсина было поручено восстановить российское влияние в шекинском ханстве, а отряду Орбелиани пресечь набеги джаро-белоканских лезнин на Грузию. Отразив 22 октября атаки войск хана, на следующий день отряд Небольсина вступил в Нуху. Селим был лишен ханского достоинства, а управлять ханством было поручено бывшему хойскому хану Джафар-Кули[86].

Между тем, обстановка в Европе продолжала ухудшаться. Французская дипломатия делала все, чтобы связать руки России на востоке. В Турцию был направлен в качестве посла генерал Себастиани, в чью задачу напрямую входило подстрекательство султана на войну против Российской империи. Как отмечает Н. Дубровин «Не было никакого сомнения, что Франция воспользуется всеми выгодами такого соседства. Можно было предвидеть, что Порта, устрашенная угрозами Наполеона, или обольщенная обещанием возвратить ей области, потерянные во время войн с Россиею. Перейдет на сторону Франции и, не смотря на все наши старания сохранить с турецким правительством доброе согласие, оно посягнет на поднятие против нас оружия. В этом последнем случае положение главнокомандующего на Кавказе могло быть весьма затруднительным. В виду продолжающейся войны с Персиею, ему пришлось бы бороться одновременно с двумя неприятелями персиянами и турками»[87]. После серии побед Наполеона, французские «акции» при султанском дворе существенно возросли. Нарушение Турцией ряда условий Ясского мира (например, смена без участия России господарей Молдавии и Валахии), явно свидетельствовала о том, что дело близится к русско-турецкому разрыву. Российская дипломатия, стремясь нейтрализовать эти угрозы, хотела добиться временного мирного соглашения хотя бы с Ираном. Как было отмечено выше, такие предписания давались еще Цицианову. Тогда, в силу изложенных причин, даже помышлять о переговорах с Ираном по этому поводу не представлялось возможным. Ныне же, после очередных побед русских войск, в Санкт-Петербурге считали возможным вновь возвратиться к этой теме. В свою очередь Иран (как выяснится позже – лишь с целью выигрыша времени), сам подал сигналы о том, что он также не прочь сесть за стол переговоров. В столкновениях, возникших из-за багдадского пашалыка, персы терпели от турок неудачи. Шах на тот момент не мог вести широкомасштабные боевые действия против России, и опасался занятия либо русскими, либо турецкими войсками Эриванского ханства. Для достижения своих цель шах отправил одного посланника в Констатинополь – с задачей заключения мира, а другого – к русской стороне с целью начала мирных переговоров. Чтобы «не потерять лицо», шахский двор действовал от имени гилянского правителя Мирзы-Мусы. Уже в сентябре 1806 г. к Гудовичу прибыл иранский чиновник от Мирзы-Мусы Мирза-Мамед-Али. Последний передал Гудовичу предложения Мирзы-Мусы клонившиеся к тому, чтобы либо войти в переговоры с шахом через него, либо отправить посланника прямо в Тегеран с предложеним мирных условий[88]. При разговоре с Мамед-Али Гудович намекнул ему (следуя инструкциям Будберга) и на возможность оказании помощи персам в вопросе Баязета, Эрзурума, Карса.

В ответом письме к Мирза-Мусе (т. е., на самом деле к шаху), Гудович отмечал следующее «и увидел я из оного желание Персии спокойствия, доброго согласия и мира, уведомляю вас, что Государь Император мой, сколь велик, столько и человеколюбив, жалеет пролития крови не только своих верноподданных, но и неприятельской. Ведая потому сию волю, я не удаляюсь от клонящегося к доброму согласию и миру сношения, с тем, однакож, чтобы мир был сходственный Высочайшему достоинству величайшего в свете Государя Императора. Твердость и постоянство мира зависят наипаче от постановления постоянных, твердых и самой натурою показуемых границ, как, например, реки Кура и Араке. Ежели доброе и искреннее намерение к миру с вашей стороны есть, и сей первый о вышеписаннных границах пункт постановлен будет основанием мира, то я осмелюсь о том донести всеподданнейше Его Императорскому Величеству и надеюсь, что великий Государь Император мой даст свое Высочайшее мне повеление на дальнейшее постановление мирного договора и затем, великодушное признание может последовать владеющего ныне персидскими провинциями в настоящем его, по прежним обыкновениям персидским, достоинстве»[89].

Однако, дабы не сорвать с самого начала саму возможность мирных переговоров, император Александр I стремился на данном этапе избежать жестких постановок вопроса о границах (что было наиболее раздражающим фактором для персов) и инструктировал Гудовича добиться хотя бы приостановления военных действий. Так, в своем письме последнему от 4 октября 1806 г. император отмечал «Сходно с ответом, вами учиненным, Кура и Араке долженствуют быть непременной чертой, определяющей границы между Российской Империей и Персией. Но как при стечении настоящих обстоятельств, прекращение воинских действий с Персией представляется важнейшим предметом, я повелеваю вам, не

входя в переговоры о границе и предоставляя оные до формального трактования о мире, предложить уполномоченным от Баба-хана следующие прелиминарные статьи, как скоро получите вы удовлетворительный ответ на письмо, писанное к Гилянскому правителю

1. Прекращение с обеих сторон воинских действий.

2. Всякой стороне оставаться во владении тех мест, где какой державы находятся войска.

3. До заключения мира или до разрыва переговоров, могущие встретиться пограничные разногласия разбирать полюбовно, через нарочно определяемых для сего с обеих сторон комиссаров, назначая им съезд в Елизаветполе или в ином пограничном городе.

4. По подписании сих прелиминарных статей уполномоченными от персидского владельца Баба-хана, те же уполномоченные или другие, немедленно будут назначены к отправлению в С.-Петербург для заключения мирного постановления»[90].

В контексте ухудшавшихся практически с каждым днем русско-турецких отношений, Петербург настаивал на необходимости добиться заключения как можно скорейшего перемирия. Более того, главнокомандующему был дан совет самому уже обратиться с мирными предложениями к иранцам. Так, министр иностранных дел России А. Будберг в своем письме Гудовичу от 14 ноября 1806 г. писал «Приобретение Кубы и Баку заставляет тем паче помышлять о скорейшем окончании мирных переговоров, начавшихся с Баба-ханом, а потому ПИ. соизволяет, чтобы употреблены были все возможные средства для достижения сей цели. Имея в руках Дагестан и часть Адербейджана, в.с. можете без унижения российского достоинства отозваться к Баба-хану прямо с повторительными предложениями мира. Сей поступок, при новых успехах вами одержанных, не иначе может быть почитаем, как явным опытом умеренности Российского Двора и не чаятельно, чтобы Персияне учинили из сего другое заключение. А между тем я должен открыть вам, что мир с Баба-ханом весьма нужен в теперешних обстоятельствах, на случай войны с Портой Оттоманской, и чтоб самих персиян обратить против турок, буде сие возможно»[91].

Российская сторона опасалась происков французской дипломатии. Вполне обоснованные опасения внушала ей деятельность французских эмиссаров Ромье и Жобера, посланных Наполеоном на Восток.

В результате, в Тегеран для переговоров был послан адъютант Гудовича майор Степанов, выехавший из Тифлиса в половине декабря. Между тем, 18 декабря 1806 г. Турция, подстрекаемая Францией, наконец, объявила России войну. Несмотря на это, в Петербурге все таки (даже несмотря на известие об объявление войны, которое было получено там 3 января 1807 г.), не исключали возможности заключения с Ираном перемирия. Так, в письме Гудовичу, от 7 января 1807 г., император Александр I выражал надежду, что даже в нынешних условиях с Ираном все таки можно договориться «Пред сим объяснено вам было желание мое, дабы, предупреждая разрыв с Портой, стараться прекратить неприятельские действия с Персией и, буде можно, соединиться с Баба-ханом против турок, дабы обратить все ваши силы и все внимание в сию сторону. К удовольствию моему скоро я получил известие, что через попечения ваши учинен начальный шаг к мирным переговорам. Ныне сей предмет сделался столь важным, что достижение оного я признаю началом будущих успехов, и потому поручаю сие дело особенному вашему старанию, предоставляя благоразумию вашему изобресть для сего приличнейшие способы. Нахожу нужным только повторить мое желание, чтобы границы российские остались в том положении, в каком оные теперь находятся, т. е. по Куру и часть Аракса, заключающую в себе область Елизаветпольскую и ханство Карабахское»[92].

Однако, учитывая реалии, император все-таки не исключал и наихудшего сценария развития ситуации. В этом случае, главнокомандующему, несмотря на скудость средств (в конце 1806 г. на Кавказской линии находилась 19-я дивизия в составе 14 полков, из которых 2 – Севастополький и Белевский переброшены были в Закавказье, и 20-я непосредственно в Закавказье в составе 10 полков неполной численности) предписывалось действовать решительно и наступательно. Так, в том же письме отмечалось «Из доставленных вам министром иностранных дел сведений вы увидите, что войска российские занимают уже все пространство Молдавии, Валахии и Бессарабии по Дунай, за исключением крепостей Измаила, Браилова и Журжи. Упразднив и сии последние места от турецких гарнизонов, я располагаюсь протянуть оборонительную линию по Дунаю и держаться в сей выгодной позиции, не попускаясь на дальнейшие предприятия, дабы не ослабить войск, действующих на Висле. К успешному выполнению сего намерения весьма могут способствовать наступательные ваши действия, устремленные на азиатские владения Порты, отвлекая для защищения оных часть анатольских войск, назначаемых в Европу»[93].

Если с Турцией война была делом решенным, то в Иране все же испытывали некоторые колебания. Конечно, победы, одержанные Францией на международной арене оказали свое воздействие не только на выступление Турции, но и на позицию Ирана (особенно в контексте миссии Жобера). Более того, при деятельном участии французской дипломатии стали намечаться совместные турецко-иранские операции против русских войск. Конфликт, развернувшийся ранее между персами и турками из-за Багдадского пашалыка имел тенденцию к «заморожению». Уже из рапорта генерал-майора Несветаева Гудовичу от 13 января 1807 г. было известно, что шахом было послано несколько ханов к Юсуф-паше для выработки совместного плана действий. А в одном из своих воззваний Аббас-Мирза писал «По милости Аллаха, в то время когда зефир дуновением своим распространит запах весны, орлы победоносных знамен наших распустят крылья из Тавриза, для уничтожения нации вражды и коварства. Тогда визирь Юсуф-Зия-паша двинется через Башачук (Имеретия) в Тифлис, для очищения этого города от неверных, и вследствие единовременного похода обеих сторон достигнется цель двух держав и исполнятся желания двух дворов. Воины же, участвовавшие в этом предприятии, удостоятся несметных наших милостей и бесчисленных наград»[94]. О присылке же русского посланника Аббас-Мирза говорил «Вероятно и до вашего сведения дошло, что за несколько времени пред сим приехал ко мне посланец от Русского главнокомандующего и открыл переговоры о дружбе, изъявляя извинения за прежние свои действия. Я посланца этого отправил к высочайшему двору шаха… Цель того посланца состояла в том, чтобы мы примирились с русскими, дабы пыль вражды и злобы смелась с нас; но просьба его не будет уважена до тех пор, пока полы этих владений не очистятся от гадости их существа»[95]. Сходные воззвания были посланы к Кадию Табасаранскому, джаро-белоканцам и Сурхай-хану Казикумузскому.

Однако, шахское правительство более склонялось к выжидательной тактике. Не доверяя туркам, оно стремилось к их ослаблению. Поэтому, наряду с воинственными воззваниями, оно, фактически, занимало выжидательную позицию.

Между тем, турки начали боевые действия. Уже 8 февраля 1807 г. было отражено нападение турок на Редут-кале (Мингрелия). В письме к барону Будбергу от 5 февраля 1807 г., Гудович говоря о трудностях начинавшейся компании, указывал, в качестве основной причины для таковых, незначительность вверенных ему сил и средств «Должен притом признаться, что без заключения перемирия с Персией, трудно будет мне изворачиваться, особливо имея такие места, откуда войск взять не можно, как Дербент, Баку, Шушу, Елисаветполь, Имеретию, Мингрелию, и устья р. Хопи, также малое число до утверждения нового Джафар-Кули-хана в послушании ему Шекинского народа, в Шеки и в самом Тифлисе и малую часть в стороне Лезгинцев, ибо хотя теперь и приведено все в покорность, но отдаляясь отсюда с войсками, по ветрености и вероломству здешних народов без обдуманной нужной осторожности оставить не можно. Корпус не по чину и не по долговременной моей службе будет у меня малый; надеюсь, однако, на Бога, что исполню высочайшую волю»[96].

Оценивая боевые качества обеих противников, и сообразуясь с желаниями правительства, Гудович решил, в складывавшихся обстоятельствах, действовать против турок наступательно, а против иранцев – оборонительно. Оставив отряд генерал-майора Небольсина на границах Карабахского ханства против персов, части генерал майора И. Рыкгофа в Имеретин и Мингрелии, а также небольшие резервы в Тифлисе и вокруг него, главнокомандующий решил с остальными силами оперировать против турок на следующих основных направлениях на Поти, на Ахалцих и на Карс.

Первая крупная боевая операция против турок была осуществлена в направлении Карса, который, как надеялся Гудович, будет сдана Мамед-пашой русским, прежде обращавшегося к ним за покровительством. 16 марта 1807 г. небольшой отряд (ок. 2500 чел.) генерал-майора Несветаева пересек границу, отбросил турок у Баш-Шурагеля и продолжил движение к Карсской крепости. Однако, надежды на добровольную сдачу крепости не оправдались, и уже 26 марта, не имея возможности с наличными силами предпринимать штурм, отряд Несветаева отступил к с. Бальдераван. Между тем, сам главнокомандующий, приказав Рыкгофу идти на Гурию, 17 апреля 1807 г. выступил в поход на Ахалцихский пашалык, имея целью захват Ахалкалакской крепости. С падением крепости можно было рассчитывать на покорение всего пашалыка.

В документе, составленным позднее Д.А. Милютиным, подчеркивается важное стратегическое значение Ахалкалакской крепости. Так, там отмечается «Ахалкалакская крепость была важна для гр. Гудовича она обеспечивала дальнейшие предприятия на Ахалцых. Потому решился он взять ее приступом. Надеясь тем более на успех, что гарнизон состоял из 1500 человек»[97]. Однако, штурм начавшийся 9 мая, окончился неудачей и отступлением русского отряда от стен крепости.

Тот же автор следующим образом представляет обстоятельства имевшего место штурма, раскрывая параллельно причины неудачи «Приступ назначено было произвесть на рассвете с 8 на 9-е мая тремя колоннами, состоявшими из полков Херсонского и Кавказского гренадерского, 9-го и 15-го егерских, всего пехоты под ружьем 2900 человек. Начальниками колонн были генерал-майоры Титов, Портнягин и гр. Гудович, сын главнокомандующего. Ночью подошли они к назначенным местам и на рассвете, по сигналу с батарей, двинулись на приступ, о чем турки были предупреждены бежавшим из нашего лагеря татарином. Они вывели из крепости всех безоружных обывателей, имели только одних военных и подготовились к мужественной обороне. Они встретили наших сильным огнем. Солдаты, выбранные из гарнизонов и рекруты прошлогоднего отделения, не бывалые в деле, и коих состояло наполовину, забыв запрещение стрелять, доколе не взойдут на стену, открыли огонь слишком рано, потом поставили лестницы не в назначенных местах, не там, где стена ниже, но где она высока, на которую хотя взлесть и можно было, но опуститься в крепость трудно. Одолевая препоны, старые солдаты взошли на стену, овладели одною башнею, взяли пушку и знамя, некоторые из них спустились в крепость, но молодые солдаты не поддержали их. Гр. Гудович ввел в дело резерв, оставя при себе только 150 человек пехоты, 3 эскадрона драгунов и казачий полк, для удержания показавшейся в тылу его неприятельской конницы. Штурм продолжался около 5 часов. Все усилия были бесполезны и наконец турки взорвали башню, занятую нашими войсками, которые полетели на воздух. Гр. Гудович велел отступить. Турки сделали вылазку и отбили орудие, стоявшее от крепости в 40 саженях, откуда стреляло оно в ворота и уже до половины их разбило. Потеря наша простиралась убитыми и ранеными до 897 человек. После неудачного приступа гр. Гудович не решился продолжать наступательных действий к Ахалцыху, возвратился в границы Грузии и стал у Цалке»[98].

Тогда же завершились неудачей операции генерал-майора Рыкгофа против турок у Поти. Выступив 27 апреля 1807 г. с отрядом ок. 1300 чел., Рыкгоф отбросив небольшие турецкие силы, осадил Поти. Однако, не имея возможности его взять, и угрожаемый получившим подкрепление неприятелем, он вынужден был 19 мая снять осаду и отступить.

Ободренные этой тройной неудачей турки решили сами развернуть наступательные действия. Превосходящие силы турок, под командованием Юсуф-паши трижды (19 мая, 30 мая и 5 июня) атаковали отряд Несветаева, укрепившийся в Гюмри, однако были отброшены. Несветаев ожидал главнокомандующего Гудовича, шедшего к нему на помощь, Юсуф-паша – новых подкреплений. Развязка наступила 18 июня на р. Арпачай. Имея против свыше 20 000 турок, только 6 744 чел., гр. Гудович атаковал противника, и после 7-часового ожесточенного сражения нанес ему тяжелое поражение. За эту победу он был удостоен фельдмаршальского чина. В своем рапорте императору Александру I от 20 июня 1807 г. он следующим образом описал основную фазу сражения у Арпачая «С 17 на 18 число июня с помощью Божиею, имея неприятеля против себя превосходнее в 4 раза, с артиллериею более 25 пушек и 2 мортирами, перешед до рассвета 16 верст, 18 числа на рассвете турнировал его лагерь в тыл и атаковал. Неприятельские пикеты, в большом числе стоявшие по левую сторону Арпачая. Приметивши меня, сделали тревогу и неприятель обратился на меня в больших толпах с анатолийскими войсками, почитавшимися у Порты всегда лучшими, препятствуя переправиться мне чрез реку Арпачай, окружал 4 каре, которыми я его атаковал, произведя пальбу из артиллерии. Но, наконец, по 7 часах сильного сражения, видя стремительное мое нападение для переправы через реку и для отрезания ему дороги в тыл, начал бежать за реку. Почему я, устроивши батареи на берегу, тотчас начал переправляться чрез реку, хотя с трудностию; тут сераскир, оставя мне свой лагерь, кинулся в другой свой лагерь, от первого в 5-ти верстах отстоящий, где он всегда и сам находился, но увидя потом, что я и туда начал наступать и что его войска испуганные начали бежать куда кого страх ведет, не успев сесть на лошадь бежал 2 версты пешком, по показанию пленных, где уже дали ему его лошадь, оставя мне и другой целый лагерь, 2 мортиры, 4 пушки и много припасов и снарядов. А потому и спешу в.и.в. всеподданнейше донесть вкратце, что неприятель несравненно в превосходных силах совершенно разбит и рассеян, в добычу оставил 2 лагеря, 10 пушек и 2 мортиры, прочие пушки побросал в виду и далее по дороге… При сем благополучном сражении потеря с нашей стороны малая и состоит ген.-л. Барон Розен ранен контузиею ядром, в убитых ядрами и пулями 2-х штаб-офицерах и нижних чинах, унтер-офицерах и козаках 12-ти и ранено тяжело и легко обер-офицеров 2 и нижних чинов 66; неприятель уже потерял более 1000 чел. убитыми»[99]. Юсуф-паша с практически полностью расстроенными силами отступил к Карсу, где в условиях отсутствия заготовленного провианта его потрепанное войско большей частью разошлось. Эта победа на длительное время остудила наступательный порыв турок, что сказалось и на настроениях шахского двора. Ожидавший с 12 000 войском итогов сражений Аббас-Мирза, едва получив известие о разгроме турок, предпочел отступить к Нахичевану. Надежды шахского двора, на мощь турецких войск себя не оправдали. Более того, при французском посредничестве 2 сентября 1807 г. при селении Узум-Килиши, русскими уполномоченным генерал-майором Титовым и турецким – Али-пашой было заключено перемирие[100].

За это время, несколько раз менялась международная обстановка. После начавшегося сближения Франции и России и ознаменовавшегося подписанием 25 июня 1807 г. Тильзитского договора, франко-иранский договор, заключенный 4 мая 1807 г. в Финкенштейне (ратифицирован 10 мая) фактически утратил свое значение. Отныне, французский уполномоченный А. Гардан должен был, в соответствии с инструкциями заменившего министра иностранных дел Талейрана Шампаньи, содействовать заключению между Россией и Ираном перемирия[101]. Это, как было показано выше, конечно вовсе не исключало поддержки французами персам. Что в дальнейшем и произошло. Однако на данный момент, реальной помощи от французов персам ожидать было нельзя. Сам Иран оказался совершенно не готов в 1807 г. к сколько-нибудь серьезным наступательным операциям против русских войск. Причины этому были разнообразны, и заключались не только в конфликте с турками по поводу Багдадского пашалыка и действий англичан на берегу Персидского залива, но также и волнений в Хорасане, инспирированных одним из недовольных шахских сыновей. При таких условиях, шахский двор надеялся лишь выиграть время. Так, уже после арпачайекой победы, прибывший к Гудовичу вместе со Степановым иранский посланник Багир-бек, сообщил только о том, что тегеранским двором уполномочен вести переговоры о мире Аббас-Мирза. Посылая позже подполковника Вреде с письмами к Аббас-Мирзе, Мирзе-Бозоргу, Мирзе-Шефи, генералу Гардану, главнокомандующий повторял прежние условия, на основе которых может быть заключен мир. Так, в частности, в письме к Аббас-Мирзе от 25 марта 1808 г. Гудович настаивает «…главное основание, на коем может быть постановлен прочный мир между Всероссийской Империей и Персией, есть определение границ по р.р. Куре, Араксу и Арпачаю… чтобы все земли, лежащие на левом берегу течения сих рек, уступлены были в вечное владение всемилостивейшего и великого моего Г. И.»[102].

Стремясь рассеять надежды персов на помощь со стороны Франции и тем самым, еще более побудить их к скорейшим мирным переговорам, Гудович в том же письме отмечал «Французская империя, заключенным миром с Всероссийской империей, находится теперь с ней в тесном дружественном союзе, а потому все действия ее не могут уже теперь идти на вред России. Если со стороны Французской империи, во время продолжавшейся войны с Россией и были сделаны какие-либо обещания Персии, кои относились по тогдашнему времени ко вреду России, то ваше высочество, как опытный и благоразумный муж, сами можете видеть, что при теперешнем союзном и дружеском расположении обеих сих великих держав, обещания такие не могут быть исполнены. Следовательно, взяв положение нынешних владений великого Государя Всероссийского в краю здешнем, и рассмотрев положение других Европейских держав, нельзя не приметить, что Россия, во всех отношениях, должна иметь важнейшее против других держав влияние на Персию. Англичане, по запутанности дел своих, восставив против себя почти всю Европу, в теперешнем своем положении, кроме пышных обещаний, кои ими никогда не могут быть исполнены, никакой пользы не принесут для Персии. А турки, коих Персия, как уже всем известно, почитала злейшими своими неприятелями, никогда не могут быть верными ей союзниками. Итак, приязненное или неприязненное расположение России будет всегда наиболее чувствительно для Персии»[103].

Персы же у себя наблюдали иное. Прибывший с большой группой военных генерал Гардан, несмотря на определенную сложность и двусмысленность своего положения (в особенности, после Тильзита), наоборот, делал многое для усиления реваншизма Каджаров. Еще до начала боевых действий, французские офицеры (Вердье, Лами) успели осмотреть Эриванскую крепость. Конечно, первоочередной целью французского представительства являлось вытеснение английского влияния, как это и было показано в предыдущей главе, однако, хрупкость Тильзитского мира, амбиции императора Наполеона и многие иные факторы говорили о том, что русско-французское сближение на данном этапе – временно. Между тем, самый разгар русско-французских трудностей с Континентальной блокадой был еще впереди.

4 сентября 1808 г. гр. И.В. Гудович, выступил из Саганлугского лагеря с отрядом в 240 офицеров и 7. 506 чел. нижних чинов по направлению к Памбаку[104]. Он намеревался атаковать иранские войска, находившиеся в Абаране, и оттуда идти на Эриванскую крепость. Начинался 2-й Эриванский поход. Одновременно, Гудович приказал генерал-майору Небольсину занять Нахичеван. Для выполнения этой задачи Небольсин выступил с 3000 отрядом 11 сентября из Шуши. Портнягину же было приказано наблюдать за иранской и турецкими границами. С целью отвлечения иранских сил готовилась также диверсия и на море. Так, в приказе от 9 сентября капитан-лейтенанту Степанову Гудович писал «Послать в Энзели одно военное судно… отрядить… бомбардирский корабль и сколько можно других военных судов. Не оголяя однако же совсем Бакинского рейда, и с сею эскадрой сделать оказательства на приморские места Персии, дабы тем самым устрашить персиян и сделать диверсию…»[105].

29 сентября у с. Аштарак Гудович отбросил 4.000 иранских войск во главе с Хусейн-ханом. 30 сентября без боя был занят Эчмиадзин. 3 октября состоялась переправа через р. Зангу. 4 октября 1808 г. от имени Гудовича населению Эривана была прочитана его прокламация, в которой говорилось «…Жители Эривани! Вы не берите в пример прежней неудачной блокады крепости Эриванской. Тогда были одни обстоятельства, а теперь совсем другие. Тогда предводительствовал войсками кн. Цицианов – из молодых генералов, не столько опытный в военном искусстве, а теперь я имею счастие командовать здесь победоносными войсками… водив уже более тридцати лет сильныя российския армии. Притом же в прежнюю блокаду Эривани было несравненно меньше войска, а теперь я столько имею здесь оного, что не только могу истребить крепость, но и пройти всю Персию. За всем тем, щадя кровь человеческую, я еще призываю вас размыслить о предстоящем вам неминуемом бедствии, если вы будете упорствовать, и о том спокойном обладании каждый своей собственностью и имуществом, также уверенностью в своей жизни и безопасности, когда покоритесь и сдадите крепость добровольно. Избирайте то или другое! Я отдаю сие на вашу волю. Только решайтесь скорее, пока есть еще время. Не надейтесь, впрочем, жители Эривани, ни на какой секурс, ибо крепость ниоткуда оного не получит. Я имею столько войска, что обложив крепость, выйду в поле с другой частью победоносных войск против всякого секурса и рассею оный… Ответ жду завтрашнего утра»[106].

Граф Гудович напрасно истощал свое красноречие. Сама крепость уже была укреплена под руководством опытных французских инженеров, отправленных ранее туда Гарданом. Так же как в первую осаду, в тылу русских войск находились персы. Еще перед самой осадой, Хусейн Кули-хан, оставив 2 000 чел. пехоты, вышел из крепости с конницей, переправился через р. Гарни, чтобы тревожить русский тыл. В Нахичеване концентрировались войска Аббас-Мирзы. Сам русский корпус, как уже видно из приведенных данных, не был велик. Поэтому, апелляции к количественному фактору с целью устрашения вряд ли были уместны в том случае, когда на араратской равнине, особенно с высоты крепостных укреплений, все было видно как на ладони. Сравнение с Цициановым не в пользу последнего перед лицом противника также вряд ли были вполне уместны. Как бы то ни было, 7 октября Гудович приступил наконец к планомерной осаде крепости.

17 октября, гр. Гудович опять обратился с воззванием к коменданту крепости Хасан-хану, где повторил сходные с первым тезисы о многочисленности российских войск и т. д. Так, там вновь говорилось «Вы почтенный комендант, конечно, уже знаете и сами видите, сколь многочисленную я имею армию при сильной артиллерии; известно также вам должно быть и то, что Хусейн-Кули-хан Эриванский… прогнан далеко за Араке… Наконец, нельзя статься, чтоб вы также не знали о весьма худом положении дел в Персии, следовательно, и не можете ниотколь ожидать помощи к городу»[107].

Между тем, к гарнизону уже шел на помощь Фарадж-Уллах-хан Шахсеванский во главе отряда в 3.500 чел., объединившийся с располагавшимся вне крепости частью сил Хуйсейн-Кули-хана. Против них Гудович двинул сводный отряд под руководством генерал-майора Портнягина. Этот отряд, в результате столкновения у с. Авшар отбросил персов и принудил их к отступлению за р. Карасу. Однако, они не были окончательно разгромлены. Тем временем, персы, согласившись с французским послом Гарданом, послали в русский лагерь секретаря французского посольства Лежара с просьбой приостановить военные действия и отвести русские войска из пределов Ереванского ханства. Непрошенное французское посредничество не могло не вызвать негативной реакции русской стороны. Лежар при встрече с Гудовичем ссылался на то, что согласно заключенному между Персией и Францией трактатом, последняя обязалась соблюдать целостность и неприкосновенность персидских провинций. Однако, Гудович не уступил, и привел контраргумент о союзных русско-французских отношениях. В результате, миссия Лежара закончилась безрезультатно. В то же время Гудович вновь предложил гарнизону сдаться.

Ответ же коменданта крепости Хасан-хана Гудовичу был отрицательный. Так, он отмечал «Я получил письмо вашего сиятельства, в котором вы предлагаете мне уступить вам крепость Эривань, сообщив мне, что вы разбили нашу армию и прогнали за Араке. Да будет вам известно, что мы, вступив в эту крепость, закрыли глаза от надежды на помощь со стороны своей армии, а существование и ее сочли одинаковыми – следовательно, мы не ожидаем ее, пусть она удалится куда угодно. По милости Аллаха, мы не имеем нужды в ее содействии. Также пишете вы, что от действия ваших пушек будто некоторые крепостные башни разрушены и некоторые наши пушки, помещавшиеся на них, опрокинуты. Мы готовы даже вне крепости, в чистом поле, также действовать против вас… Во всяком случае, да будет вам ведомо, что гарнизон этой крепости уже решился на самоотвержение и ожидает предопределения Аллаха». Помимо этого, Хасан-хан уведомляет Гудовича о том, что «Весь гарнизон, состоит из отборных стрелков, взятых из отдаленных внутренних провинций, где остались их жены и дети под присмотром, как заложники. Для них лучше умереть одним, чем подвергать тому же и свои семейства, которых погибель неизбежна, если осажденные не будут защищать крепости»[108].

17 ноября, видя что крепость не намерена сдаваться, Гудович двинул 4 колонны (5-я находилась в резерве) на штурм крепостных стен. Но командующему иранским гарнизоном Ереванской крепости удалось получить план штурма крепости[109]. Иранцы применив сильный артиллерийский огонь расстроили колонны и нанесли им значительный урон. Особо чувствительной потеря была среди старших офицеров, которые шли во главе штурмующих колонн. В результате, приступ был отбит.

Потери русских войск составили 279 убитых и 464 раненых[110]. Потери персов составили 153 человека убитыми и ранеными. Гудович сгоряча хотел было готовится к новому штурму, однако становилось ясно, что без дополнительных сил на данном этапе крепости не взять. В русских войсках свирепствовали болезни. Начал ощущаться недостаток в провианте, а над коммуникационным сообщением с Грузией, как и ранее, вновь нависала угроза их перекрытия персами. В этих условиях, Гудович вынужден был согласиться с пессимистическими оценками большинства членов военного совета, категорически высказавшихся против нового штурма, который бы привел бы только к новым и бессмысленным жертвам. В результате, 28 ноября началось отступление русских войск, которых немедленно начали преследовать персы. 6 декабря отряд достиг Грузии и был распущен по зимним квартирам. Развивавшиеся практически параллельно операции генерал-майора Небольсина вначале были вполне успешны. Выдвинувшийся из Шуши его отряд чуть более 3.100 чел. при 10 орудиях, 28 октября при деревне Кара-Баба был атакован 15 000 армией Аббас-Мирзы. Несмотря на 5-кратное превосходство в силах, иранцы были разбиты, а 1 ноября 1808 г. город Нахичеван был занят русскими войсками. Однако, после начавшегося отступления главного корпуса от стен Ереванской крепости, отряду Небольина также было приказано отступать. Небольсин оставил г. Нахичеван 1 декабря, который был на следующий же день занят армией Аббас-Мирзы. При отступлении отряд Небольсина был подвергнут целой серии атак. 5 декабря, сам Аббас-Мирза с 30 000 армией вновь атаковал русский отряд у с. Кара-баба. Небольсин упорно оборонялся несколько часов и, наконец, уже к вечеру, сам перешел в наступление и сбил персов с их позиций. Пробив себе таким образом путь, отряд Небольсина 8 декабря возвратился в Карабах.

Без особых результатов завершилась и операция на Каспии. Каспийская флотилия, действовавшая под командованием капитан-лейтенанта Степанова заняла было Энзели, но потом вернулась на остров Capo. Таким образом, и кампания 1808 г. завершилась без ощутимых результатов. В своем письме императору Александру I от И января 1809 г. Гудович просил дать ему отставку ввиду болезни. На этот раз его просьба была уважена, а вместо него на посту главнокомандующего был утвержден генерал А.П. Тормасов. Перед главнокомандующим ставилась такая же задача, что в свое время и перед его предшественником – прочно закрепиться на берегах Аракса и Куры и заключить мир с Ираном.

В. Потто, обращаясь к личности нового главнокомандующего, а также к прежнему периоду его деятельности отмечал «Тормасов начал службу офицером в 1772 году и через двенадцать лет, в чине полковника, командовал уже Александрийским гусарским полком, с которым участвовал в турецкой войне 1791 года в армии князя Репнина. Произведенный в эту кампанию в генерал-майоры, Тормасов получил кавалерийскую бригаду, и в сражении под Мачином его безусловно отважная, блестящая атака во фланг неприятельской армии доставила русским решительную победу. За этот подвиг Тормасов, не имевший до того никакого ордена, получил прямо крест ев. Георгия 3-ей степени. С окончанием турецкой войны Тармасов переведен был в Польшу и, командуя различными кавалерийским отрядами, находился во многих делах; между прочим он был под Мациевицами, где взял в плен Косцюшко, и штурмовал с Суворовым Прагу. Орден ев. Владимира 2-ой Степени и золотая, украшенная бриллиантами сабля с надписью «За храбрость» засвидетельствовали его отличия в эту кампанию. В 1798 году он был произведен в генерал-лейтенанты, а через три года – в генералы от кавалерии. В больших европейских войнах 1805–1807 годов ему не пришлось принять деятельного участия, а после Тильзитского мира тяжкая болезнь заставила его и совсем выйти в отставку. Но не далее, как через год, император Александр снова призвал его на службу, поручив ему высокий пост главнокомандующего в Грузии, и двенадцатого апреля 1809 года он уже вступил в управление краем»[111].

Н. Дубровин, в свою очередь характеризуя А. П. Тормасова, отмечал «назначенный вместо графа Гудовича… генерал от кавалерии Александр Петрович Тормасов был человек энергичный и решительный, вполне честный и безкорыстный, обладавший твердою волею и некоторою настойчивостью, заставлявшею его однажды сделанное распоряжение приводить в исполнение»[112]. Конечно, данная характеристика выглядит несколько идеализированной, тем не менее следует отметить, что в плане решительности и наличия военного опыта, он ни в чем не уступал своему предшественнику, а в плане дипломатической гибкости, как покажут дальнейшие события, превосходил его. В сложившееся чрезвычайно сложной ситуации сумма этих качеств была необходима. Войск было мало. По данным Н. Дубровина, общая численность русских войск на Кавказской линии и Закавказье, к моменту вступления А. Тормасова в должность составляла 27 648 чел. пехоты и 15 886 чел. кавалерии при 36 батарейных и 64 легких орудиях[113].

Что касается Ирана, то второй неудачный поход русских войск под Эриванскую крепость, там уже рассматривался в качестве успеха персидских войск. Вместе с тем, шахский двор был в определенной степени разочарован позицией Франции, много обещавшей, но ничего (из того, что хотел получить шахский двор) не сделавшей. Наряду с этим, англичане делали все, чтобы усилить свое влияние в Иране, и, одновременно, подорвать французское. В сложной обстановке того времени, английская дипломатия делала все возможное, чтобы сорвать планы возможного франко-иранского сотрудничества в вопросе Индии. Параллельно этому, английская дипломатия (несмотря на членство с Россией в антифранцузской коалиции), не желала укрепления и российских позиций на Востоке. Новый английский посол Харфорд Джонс в ультимативной форме потребовал от шахского двора отказа от сотрудничества с французами, обещая взамен английскую помощь в борьбе с Россией. Так, секретарь шаха, Мирза-Файзулла, прямо отмечал «Посол из Лондона привез с собой ультиматум, в силу которого иранцы должны были дружить или с французами, или с англичанами, и одно из двух посольств должно было покинуть Иран. Вместе с тем англичане изъявили готовность содействовать иранцам в борьбе их против вторжения русских в пределы Ирана»[114].

Не углубляясь здесь во все перипетии англо-иранских переговоров, отметим лишь, что на начальном этапе своей миссии Харфорд Джонс добился вполне определенных успехов. В итоге, по приказанию шаха был аннулирован франко-иранский договор 1807 г., а вместо него в 1809 г. был заключен новый англо-иранский договор, посредством которого усиливалась роль Англии на дела в Иране. Так, в информации, предоставленной 20 декабря 1808 г. российским МИДом Гудовичу предупреждалось об ожидаемых осложнениях, которые ожидались от деятельности миссии Джонса. Так, там отмечалось «… английское правительство имело отправить Гарфорда Жонеса посланником в Персию… Должно ожидать, что прибытие его к персидскому двору, мирные переговоры и вообще дела с Баба-ханом встретят еще более медленность и затруднений, а может быть предуспеют англичане наклонить его к воинским предприятиям против Грузии»[115]. Наряду с этим Харфорд Джонс хлопотал о заключении ирано-турецкого союзного договора. 5 января 1809 г. был заключен и англотурецкий договор. Нетрудно было догадаться, что все эти действия были направлены в первую очередь против России и отчасти – Франции. Со своей стороны, Франция, утрачивавшая позиции в Иране, делала все возможное, чтобы русско-турецкая война продолжалась так долго, насколько возможно.

Тормасов А. П.

Но и в Санкт-Петербурге, и в Тифлисе, как уже было отмечено, отчетливо осознавали, что в складывающихся обстоятельствах продолжение войны с Ираном будет дополнительной нагрузкой. Что при возобновлении возобновлении активных военных действий с турками в Закавказье, удержать провинции будет очень затруднительно. Войну ждали со дня на день и потому, что согласно мобилизационным схемам, войска как в Иране, так и в Турции выступали в поход в теплое время (крупные армии). Все это было российской стороне известно. В этих условиях, российская дипломатия, стремясь нейтрализовать угрозы, готова было пойти на ряд уступок. Так, в частности, Тормасову предписывалось в самом крайнем случае уступить настойчивым просьбам иранской стороны отправить посла для обсуждения мирных условий в Петербург[116]. До этого, русская сторона однозначно настаивала на обсуждении мирных условий непосредственно на месте – с главнокомандующим. Было ясно, что Иран, воодушевленный союзом с Англией, сложностями на европейском театре, продолжавшейся русско-турецкой войной, нацелен на взятие реванша и сейчас только маскирует свои военные приготовления. Были

вполне точно определены и основные направления предполагающегося наступления иранских сил. Так, Мамед-али-Мирза со 120 тыс. армией должен был опустошить Памбак и Шурагель. Аббас-Мирза с 20-ю тысячами готовился к нападению на Карабах и Ширван. Третья часть армии в качестве резерва находилась при самом Баба-хане, которой должна была в случае необходимости подкреплять то или иное направление. Об иранских приготовлениях к войне А.П. Тормасов совершенно без обиняков писал и в своем отношении к тогдашнему министру иностранных дел России графу Румянцеву от 10 июня 1809 г «Персия готовится к войне… Баба-хан со своим сыном Мамед-Али-ханом прибыл в Азербайджан… намерен выступить со стороны Карабага и Ширвана… Аббас-Мирза готовится к выступлению со стороны Эривани с 10.000»[117].

Поэтому, не очень надеясь на положительный исход, русское командование, продолжая переписку с персами, тем не менее, готовилось к отражению неприятеля. В этом контексте Тормасов, выдвигал план усиления русской армии в Закавказье. Он просил подкреплений и присылки осадной артиллерии. Военные силы России на Кавказе в 1809 г. были не столь значительны. Они насчитывали всего 43.534 чел. при 100 орудиях. Непосредственно в Закавказье находились 11 пехотных, 8 донских казачьих, 1 драгунский и 1 линейный казачий полки, бывшие к тому же не полностью укомплектованными[118]. Однако, в создавшихся условиях, Петербург не имел особой возможности для высылки Тормасову значительных подкреплений.

Боевые действия начались в июле 1809 г. Кампания отрылась практически одновременным нападением иранцев на Карабах и Памбак. Так, 23 июля 1809 г. 10 000 персов напали при с. Амамли на два батальона Саратовского мушкетерского полка, но после нескольких часов боя были отброшены. Силы же Аббас-Мирзы, не пожелав вступить в бой с отрядом Небольсина отступили. Попытка Аббас-Мирзы прорваться к Елизаветполю также была сорвана. В результате, вплоть до середины августа, крупных боевых действий не велось.

Персы избегали крупных боевых столкновений, памятуя о негативном опыте прошлых лет и явно сознавая, что даже многократное преимущество их в живой силе над русскими войсками никак не гарантирует их от поражений. Но, полностью предотвратить неожиданные прорывы мелких и крупных групп – и, как следствие – грабеж и разорение населенных пунктов – русские войска, в силу отмеченной выше их немногочисленности на всем протяжении крайне растянутой линии в тот момент были не в состоянии. Так, в отношении к Н.П. Румянцеву от 10 сентября 1809 г., Тормасов учитывая это обстоятельство подчеркивает «ничего нет труднее и невыгоднее в здешнем краю, как вести оборонительную войну, потому что Грузия со всех сторон окружена неприязненными соседями и имеет тысячу дорог, по коим конный неприятель без артиллерии и без обоза может проходить. При том все здесь неприятели суть более хищники и стараются о том только, чтобы разорять селения, захватывать в плен и отгонять скот, где им позволит удобность; но всеми мерами избегают встречи войск и будучи конные обходят такими местами, где пехота не может их преследовать или предупреждать, чтобы занять дороги. Обнять же здешними войсками всю границу есть дело совсем невозможное и оттого-то от одного места к другому должно делать безпрерывные движения, что изнуряет войска, а между тем неприятель может иногда найти случай успевать в своем намерении. Такой род войны употребляют ныне и персияне, не упуская при том насчет английского золота восстановлять против войск Е.И.В. и всех соседей Грузии, рассылая при том повсюду возмутительные фирманы, из коих многие взятыми осторожностями перехвачены»[119].

Н. Дубровин также анализируя боевые возможности иранской армии и практикуемый ею способ действий, приходил к следующему выводу «В лице персиян мы имели не неприятеля, а хищника, хлопотавшего только о том, как бы разорить селения, сжечь поля, захватить пленных и отогнать скот. Персияне всегда и всеми мерами старались избежать встречи с нашими войсками, и будучи конными, обходили такими местами, где пехота не могла их преследовать или предупредить занятием дорог. Занять главнейшие пункты границы было делом совершенно невозможным, по малочисленности войска, и для защиты края приходилось делать большие переходы от одного места к другому; часто случалось приходить туда, где не было уже надобности, и вновь спешить к третьему пункту, атакованному неприятелем. Такой способ ведения войны, утомляя войска, доставлял неприятелю возможность иметь успех в своих намерениях. Пользуясь быстротой движения, персияне производили грабежи, хищничества и вторгались в наши границы, преимущественно в Карабахское владение»[120].

Уже позже, в рапорте Ртищеву от 25 июня 1812 г., Котляревский, сообщая об очередных мелких (но очень чувствитеьных для местного населения) набегах персов на Карабаха, отмечает, что пресечь такие вылазки не удается из-за нехватки людей в легких кавалерийских маневренных группах. «На сих днях неприятельская конная партия, ворвавшись в Карабаг в 500 чел., напала на жителей, снимавших хлеб, и по перестрелке побив из них 25 чел. и несколько взяв в плен, отбила скот при людях тех бывший. Хотя при извещении меня при переправе чрез Араке сей партии послано было 150 чел. казаков, но найти оной не могли. С другой стороны, тоже до 200 чел., переправясь, угнали скот дер. Каладары. В. пр. о сем донося, долгом поставляю и опять повторить, что у меня казаков мало и я за успех неприятельских конных набегов отвечать не в силах. На всем обширнейшем пространстве от Эривани и до самого Джевада неприятель со всех сторон может делать набеги, и имея везде бежавших к нему карабагцев, вредит оставшимся жителям, для отвращения коих конницы у меня нет. Ни при каких сборах неприятеля, ни при каких усилиях Аббас-мирзы, противу отряда мне вверенного не прошу и не буду просить добавки сюда пехоты, хотя оной у меня в отряде не так много, а всего только 1 500 чел.; но прошу Козаков, которые мне необходимы и тех не получаю (курсив наш – В.З. и В.И.)»[121].

В августе боевые действия грозили получить наибольший размах на Елизаветпольском направлении. В своем рапорте от 14 августа 1809 г Тормасову комендант Елизаветполя подполковник Якимов доносил, что «… при урочище Ак-Булак персиян от 4 до 5 тыс. под начальством Пир-кули-хана, Эмир-Кули-хана и Джевадханского сына Угурлу-аги, а позади их в пяти агачах, составляющих 35 верст, на Ак-Огланской дороге находится Аббас-Мирза с войском более 20 000» и что «намерение их стремиться на крепость Елизаветпольскую»[122]. Донесение соответствовало действительности. 12 августа, иранцы были уже у Ак-Булака, куда выступили из под лагеря у оз. Севан (Гокча). Вслед за ними двигался Аббас-мирза. Однако, появление Тормасова вынудило Аббас-Мирзу возвратиться в Иран. Все его «подвиги» свелись лишь к разорению ряда сел. Мамед-Али-хан также вынужден был отказаться от планов по вторжению в Грузию через Карский пашалык. Узнав о движении к нему на встречу отряда Портнягина, он скомандовал отступление. Не увенчались особым успехом и прокламации царевича Александра.

В этих условиях, Иран вновь вернулся к идее возобновления мирных переговоров. 22 августа к Тормасову прибыл посланец с письмом от Мирзы-Бозорга, в котором последний уведомлял, что Персия хочет мира, но, вместе с тем, для его заключения считает необходимым отправить посольство в Петербург. Свою позицию он аргументировал тем, что «уступка провинций и взятие оных, зависит от воли самих государей»[123]. Ответственность на продолжавшуюся войну Мирза-Бозорг возлагал на российскую сторону, так как она, соглашаясь на принятие иранского посольства в Петербурге, вместе с тем выдвинула условия об уступке России Ереванского и Нахичеванского ханств. Так, в письме было сказано «Вы уведомили меня, что из Петербурга получено разрешение о беспрепятственности отправления посла, а между тем предложили непременно уступить Эривань и Нахичеван России… Такой ответ, который горче яда во время переговоров о дружбе, был весьма странен с вашей стороны. Хотя правительство мое из этого ответа сделало заключение о намерении вашем продолжать вражду, которая даст известный плод, но, принимая в соображение и дружеские ваши изъяснения в том письме, я решился отправить к вам Хаджи-Абуль-Хассана, и сообщаю вам, что если вы, подобно нам, имеете наклонность к дружбе, то на этот раз оставьте горький ответ, и напишите такое письмо, которое более усилило бы наше расположение к приязни, а не усугубило вражды между двумя державами. Если же вы такой наклонности не имеете, то воля ваша»[124]. Одновременно с этим посланием Тормасовым было получено письмо престолонаследника Аббаса-Мирзы, в котором, в частности было сказано, что «… Иран не переменяет желания своего приобрести мир с Россией и расположен послать в С.-Петербург своих полномочных послов, но с тем, чтобы там трактовано было о положении границ, а здесь они не были назначаемы»[125]. Казалось бы вопрос не стоил таких обсуждений. Но как отмечает М. Игамбердыев «Настойчивость иранского правительства в вопросе о месте заключения мира с Россией (а именно в Петербурге) не была случайной. Русское правительство не было против этих требований Ирана. Но Россия считала обязательным заключение перемирия на месте с тем, чтобы подписать мир в Петербурге. Но английская дипломатия предупреждала иранский двор о том, что заключение мира на месте является якобы нарушением суверенных прав Ирана.»[126].

В Санкт-Петербурге знали, кто является помехой в деле заключения мира. В своем отношении к министру иностранных дел России гр. Румянцеву от 10 сентября 1809 г. Тормасов писал «Вес английского золота, щедрой рукой рассыпаемого в Персии, произвел обыкновенное свое действие… Вместо мирных переговоров, коих должно было ожидать… персидское правительство, удержав доселе моих посланных, долго не ответствовало мне на мои письма… и вместо того, чтобы приступить к трактации о мире, подвинуло собранные свои войска к нашим границам… причиною же сего ничто другое, как большие суммы денег, английским правительством присланные в Персию, насчет которых персияне предприняли нынешний год войну…»[127]. Иран тянул время. Будучи не в состоянии в нынешних условиях продолжать войну, он надеялся на помощь англичан (которые, всячески эти надежды, как и было показано выше, раздували), и на изменение обстановки на европейском театре.

25 августа, отсылая посланцев иранской стороны, Тормасов ответил тем же – т. е., что император будет согласен на прием послов в столице только в том случае, когда границы будут определены на месте, что и явится основанием для заключения окончательного мира[128]. На этом переговоры были прерваны.

Между тем, в сентябре 1809 г., иранские войска вторглись в находившееся под российским покровительством Талышинское ханство (отряд капитан-лейтенанта Челеева был слишком мал, чтобы им помешать), и уже 16 сентября захватили Ленкорань. Талышинский Мир-Мустафа-хан с семьей и немногими воинами отступил на полуостров, где Челеев высадил 30 матросов с 2 орудиями. Однако, персы ограничились на этот раз разгромом Ленкорани и разорением части селений ханства, так и не добившись от Мир-Мустафы-хана поддерживаемого Челеевым изъявления покорности. Тормасов не имел возможности, в силу отмеченной уже малочисленности своих войск послать подкрепления. В Абхазии происходили волнения и междоусобицы за наследство, активизировались ахалцихский паша и лезгины. Продолжал волновать горцев своими воззваниями и царевич Александр. Для защиты же трех ханств – Дербентского, Кубинского и Бакинского имелся только один Севастопольский полк.

Но в целом, А.Тормасов опасался более турок и внутренних неурядиц, нежели военной силы персов. Проблемы растянутости коммуникационной линии по черноморскому побережью, подрывная деятельность имеретинского царя Соломона, его сношения с турками и персами, требовали хотя бы своего частичного решения уже давно. В итоге, генерал-майор, князь Орбелиани, исполняя приказ командования, присоединив к своему отряду части мингрельской, абхазской (а в дальнейшем – и гурийской милиций), 12 августа 1809 г. выступил из Редут-Кале в поход на Поти. Осада крепости затянулась до поздней осени. Между тем, турки получили значительные подкрепления от Шериф-паши из Трапезунда, которые готовились отбросить русский отряд и части милиции. Посланный на подмогу к Орбелиани отряд Симоновича, из-за препятствий, устроенных ему царем Соломоном не успел к началу развязки, которая наступила 2 ноября 1809 г. Тогда, в результате ожесточенного боя, князю Орбелиани удалось разгромить силы турецкого десанта, которые потеряли только убитыми 1 500 чел. и 283 пленными. 15 ноября комендант Кучук-бей, уже не имея надежды на помощь сдал крепость. В своей прокламации от 24 ноября 1809 г., главнокомандующий Тормасов, касаясь итогов этой затянувшейся операции с удовлетворением отмечал «Таким образом, сия крепость, важнейшая по своему местоположению и укреплениям, связующая беспрепятственное сообщение Мингрелии с Тавридой и пресекшая все пути туркам в том краю увлекать в плен утесненный ими мингрельский народ, исповедующий христианскую веру, и обращаться в богопротивном пленнопродавстве, повергла себя в вечное подданство Всероссийской Империи»[129]. За небывалое, по выражению Тормасова содействие в этом деле, по утверждению императора Александра I многие лица были удостоены различных наград, и, в их числе, князь Мамия Гуриели (произведен в полковники с пожалованием ордена св. Анны 2-й степени), правительница Мингрелии княгиня Нина Георгиевна (с пожалованиям ежегодного пенсиона в 3 000 руб. ассигнациями) и др[130].

После этого, пользуясь относительным затишьем (не считая мелких стычек и персидских набегов), главнокомандующий вплотную занялся имеретинскими делами. Практически неприкрытая подрывная деятельность царя Соломона, на протяжении последних 5 лет нарушавшего условия, давно требовала пресечения. Царь постоянно настаивал на удалении русских войск из Имеретин, заключении нового трактата о подданстве, передачи ему в управление Лечхума, и параллельно сносился с турками и персами. Неоднократные предупреждения и переговоры ничего не дали. Дело завершилось прямой изменой в мае 1810 г., когда царь Соломон, бежавший в Ахалцихский пашалык, организовал оттуда выступления имеретинцев против русских войск. Спокойствие в Имеретин было восстановлено только ближе к концу 1810 г., когда царь вторично бежал из Имеретин – на этот раз – навсегда. В Имеретин было организовано временное управление. Тем временем, 19 июня 1810 г. князем Мамией Гуриели был подписан трактат о переходе Гурии под российское подданство.

В этих условиях, в Петербурге полагали, что в Тегеране и Тавризе будут более трезво смотреть на вещи, и не откажутся от возобновления мирных переговоров. В письме Тормасову от 16 ноября 1809 г. Румянцев излагал основные инструкции, на основании которых должен был действовать главнокомандующий. Так, на этот раз ему предписывалось «с благоугодностью принять изволить» предложение персов об отправке чрезвычайного посольства в Петербург. В случае же, если бы персы захотели заключить перемирие на месте, то Тормасову предписывалось согласиться на него тогда, когда оно было бы заключено на срок от двух до пяти лет, и распространялось на все подвластные России владения мусульманских ханов. В залог сохранения перемирия, нужно было потребовать у иранской стороны уступок крепостей Эриванской и Нахичеванской. В крайнем случае, Тормасову позволялось и без этих условий заключить перемирие, но сроком, не более, как на два года. Иран в итоге выразил согласие на переговоры. В начале февраля 1810 г. Аббас-Мирза сообщил, что согласен на съезд для заключения перемирия в Карабахе. Однако, начавшиеся 20 апреля и длившиеся 18 дней (до 8 мая) переговоры в Аскеране вновь завершились ничем. В срыве переговоров была велика роль английской дипломатии.

Таким образом, возобновление военных действий вновь становилось неизбежным. Военный министр Аракчеев в приказе ген. Тормасову писал «…в случае, если вы усмотрите пользу или надобность в наступательных действиях, то в таковом случае е. и.в. вас в оном разрешает. Предоставляя местному усмотрению вашему все нужные по сему распоряжению»[131]. Готовясь к возобновлению боевых действий, Тормасов разделил свои силы на три части одна под началом генерал-лейтенанта Розена находилась в Саганлуге (лагерь под Тифлисом); другая под командованием генерал-майора Портнягина – в Памбаке и Шурагеле; третья под командованием генерал-майора Небольсина – около Елизаветполя, на р. Тертер у урочища Чардахлы. Главнокомандующий как и ранее, не мог особо рассчитывать на содействие ряда мусульманских ханов. Его распоряжения и просьбы о присылке определенного количества вооруженных сил постоянно игнорировались. Отговариваясь разными причинами, Мустафа-хан Ширванский не слал подкреплений и сам не ехал на встречу с Тормасовым, а Мехти-Кули-хан Карабахский прислал всего 70 человек конницы, которая была признана никуда не годной. Был верен Мир-Мустафа-хан Талышинский, однако, средства его были очень незначительны, и сам он нуждался в обороне. Зная о его уязвимом положении, иранская сторона по прежнему не оставляла надежды на отрыв Мир-Мустафы Талышинского от русских. В этом им усердно помогали также англичане. Но, несмотря на все попытки англичан[132], им не удалось склонить Мустафу-хана на сторону персов.

Между тем, Тормасов, не веря в положительный исход переговоров, уже загодя отдал все необходимые распоряжения. В результате, в своем рапорте от 29 июня 1810 г. из Амамлы генерал-майор Портнягин доносил главнокомандующему следующее «Войска здешнего края приведены в готовность к действию против неприятеля и, сколько возможность позволила, приняты меры к предупреждению хищничества. В Памбаке прикрыты посты Караклисский 2-мя ротами и 4-мя орудиями; в Саралах расположена рота в такой готовности, чтобы по первому покушению хищников между Караклиеом и Амамлами могла секурсировать; в Беканте рота и 2 орудия, а прочие как вверенного мне полка 2 эскадрона, 8 рот Саратовского мушкетерского полка, козаки подполк. Агеева и 9 орудий расположены лагерем при Амамлах во всей готовности; в Шурагели, в укреплении Гумрах – 2 роты – все азиатские орудия и одно российское; в Артике 2 роты и 3 орудия; с прочими полк. кн. Ураков расположен близ Гумр»[133].

В рапорте за то же число, генерал-майор Небольсин из Чардахлы докладывал о складывающейся боевой обстановке на вверенном ему участке и о предпринятых им мероприятиях, нацеленных на отражение противника. Так, в частности, он отмечал «Полк. Асеев доносит мне 24-го с № 169, равно и Мехти-Кули-хан уведомляет, что по случаю нахождения полк. Котляревского в Мигри, персидские войска находившиеся у Худо-Аферинского моста, пошли к Мигри и сверх того большие их есть приготовления о выгнании батальона из Мигри и потом делать на Карабаг сильные нападения… действительно неприятель вознамерится большими силами вытеснить оттоль (из Мегри – В.З. и В.И.) батальон и отрезать оному дорогу в Шуши, дабы не иметь сношения с ним, опасаясь более, чтобы войска наши не пошли в его границы к Ордубаду; как сей город славится богатством торговли, и к Тавризу – предписал сего же числа полк. Асееву батальон подполк. Парфенова поставить на дороге, ведущей из Мигри в таком месте, чтобы в случае надобности дать секурс и не мог бы неприятель отрезать полк. Котляревскому выход из Мигри к Шуше, полагая, что он по предписаниям моим, если не предвидит важной опасности, оттоль выступил. Я же с отрядом мне вверенным выступаю от Чардахлов в Карабаг, имея в виду здешних кочующих татар и Елисаветполь и коль скоро получу на дороге верные известия, что батальон из Мигри выступит и опасности в пресечении дороги от неприятеля не будет, персияне же обратятся на сию сторону, то я тотчас обращусь сюда»[134].

В первой половине июня, переправившись через Худаферинский мост, персы вторглись в Карабах. Тогда же, с целью занятия важного стратегического пункта – Мегринского укрепления, генерал-майор Небольсин приказал полковнику Котляревскому его занять. Небольшой отряд Котляревского (всего – 439 чел.) рассеяв по пути силы Керим-хана в 1000 чел., подошли к Мегри, и 15 июня, после решительного штурма занял Мегри. Главнокомандующий Тормасов особо отметил эту замечательную победу в своем рапорте Александру I от 5 июля 1810 г., где, в частности, было сказано следующее «Атака, им (Котляревским – В.З. и В.И.) произведенная, была столь стремительная и неприятель доведен был до такого изумления, что полковник Котляревский опрокинул его и ворвался с двумя ротами егерей в местечко Мигри. Пораженный и бегущий неприятель выгнан был штыками и встречен майором Дьячковым… Неприятель по показанию пленного Аллах-Кули-бека был в числе тысячи двухсот человек под предводительством Абулфет-Аббас-мирзы Кулар-Агаси или начальника гвардии. Урон неприятельской убитыми, оставленными на месте сражения, простирается более 300 человек, пленных, кроме сказанного бека, не взято, потому что малость нашего отряда, ночное время и поспешность, с которою должно было действовать, не позволяли брать живых, а все падали под штыками»[135].

Занятие Мегринского укрепления было довольно важно с военно-стратегической точки зрения. Как отмечает Н. Дубровин «Занятие это имело весьма большое значение для персиян. Находясь на левом берегу Аракса, селение Мигри считалось ключом Карабаха и Тавриза, от которого отстояло не далее ста верст. Не было сомнения, что Аббас-Мирза, имея от многочисленных лазутчиков точную цифру людей в отряде Котляревского и пользуясь превосходством своих сил, употребит все усилия к тому, чтобы снова овладеть Мигри»[136].

Паулуччи Ф.О.

С целью усиления Котляревского, Небольсин послал ему провиант и небольшое подкрепление.

2 июля иранцы, в самом деле, в количестве 4000 чел. подошли к Мегри.

Небольсин, учитывая всю сложность обстановки (у Котляревского даже после присылки подкрепления было всего лишь 600 штыков) позволял Котляревскому отступить, однако последний отказался сделать это. Наоборот, он решил атаковать. В ночь на 8 июля, оставив для охраны Мегри 2 роты, он с остальными силами двинулся на иранский лагерь и стремительного его с трех сторон атаковал. Персы не могли допустить, что русские, имея такие небольшие силы решатся атаковать. Разгром персов был сокрушительный. В штыковом бою русскими было уничтожено до 800 чел. Отряд Котляревского между тем потерял лишь 19 чел. иранцы были отброшены за Араке.

Другой, не менее важной задачей являлось недопущение соединения персидских и турецких войск. В августе 1810 г., между Ираном и Турцией был заключен против России военный союз. Хусейн-Кули-хан с отрядом в 7000 чел. шел к Ахалкалаки на соединение с турками. Ему навстречу двигалось 15 000 турецких войск под началом Шериф-Мамед-паши. Уже 15 августа Хусейн-Кули-хан был у Ахалкалаки. Генерал-майор Портнягин начал укреплять Памбак и Шурагель, откуда ожидалось вторжение соединенных ирано-турецких сил. Однако сил для ведения успешных наступательных операций у Портнягина было недостаточно (в его распоряжении имелось всего лишь 3 899 чел., разбросанных по широкому фронту в Амамли – 1.380 человек с девятью полевыми орудиями; в Тамардаши 600 чел. с 4 орудиями; в Гюмри -367 чел. с 1 орудием; в Артике – 587 человек с 1 орудием; в Караклисе – 560 чел. с 2 орудиями; в Беканте – 395 чел. с 1 орудием). Тормасов, с целью недопущения соединения иранцев с турками, сформировал сводный отряд под командованием генерал-майора Паулуччи. Следовало спешить. Так как уже имела место личная встреча между Хусейн-Кули-ханом и Шериф-пашой.

В результате, ночью 5 сентября 1810 г. отряд генерал-майора Паулуччи стремительно обрушился на иранский лагерь с трех сторон. Полковник Печерский атаковал с левого, а полковник Лисаневич – с правого фланга. Атаку в центре возглавил сам Паулуччи. В результате этого боя, иранцы потеряли 2 ханов, 700 человек убитыми и ранеными, и 4 знамени. Измаил-хан и И чиновников были взяты в плен. Потери русских войск составляли 4 убитых и 17 раненых. 8 сентября отряд генерал-майора Паулуччи возвратился в крепость Цалку. За разгром персов под Ахалкалаки Паулуччи был произведен в генерал-лейтенанты, полковник Лисаневич в генерал-майоры. Печерскому пожалован был орден св. Георгия 4-ой степени[137].

В приказе по армии было сказано «Знаменитая победа, одержанная на границе Картли пятого сентября над десятитысячным корпусом персиян и турок, едва ли не одним российским воинам была возможна. Два батальона девятого и пятнадцатого егерских полков с двумя легкими орудиями и частью казаков в холодную и ненастную погоду идут трое суток через снеговые горы, которые даже жители тех мест считали непроходимыми, и в самую полночь приближаются в таком порядке и тишине, что неприятельские караулы их открыли только в ста шагах от своего лагеря. Неожиданное появление, залп из ружей и артиллерии и быстрое стремление в штыки распространяют неодолимый ужас между многочисленным неприятелем. Храбрые русские воины пролетают обширный лагерь от одного конца до другого, и устрашенные персияне и турки без оружия и одежды спасаются бегством, бросаясь стремглав в глубокий каменистый ров. Весьма богатый лагерь достался в добычу победителям; все оружие, множество лошадей, лучшие драгоценности, золото и серебро разделено между нижними чинами; прочее же богатство, состоящее в экипажах и палатках, по невозможности поднять и половины оного, истреблено. Такой необыкновенный подвиг должен послужить примером потомству в том, что храбрость, труды и усердие заменяют численность войск, побеждают природу и торжествуют над многочисленнейшим неприятелем»[138].

Еще более значительной была эта победа по своим политическим последствиям. В отношениях между персами и турками, благодаря ей, был вбит клин[139]. Так, Тормасов в письме к военному министру отмечал «По мнению моему, сей последний поступок союзных турецких войск стоит другой победы… сардар эриванский Хусейн-Кули-хан, в унизительном положении поведший свои войска без оружия, вместо бывшей конницы, сделавшейся пехотой, приписывает свою неудачу несдержанному слову ахалцыхского Шериф-паши»[140]. И, следует отметить, что сетования эриванского сардара в немалой мере соответствовали действительности. Крайняя медлительность, проявленная Шериф-пашой, сыграла в поражении иранцев роковую роль. Вслед за этим, Аббас-Мирза вновь поручил своему визирю Мирзе-Бозоргу возобновить переговоры с о перемирии. На сей раз, иранцы решили прибегнуть к посредничеству армянского католикоса Ефрема[141]. Было ясно, что переговоры вновь являются лишь отсрочкой времени. Тормасов не видел возможности возобновления мирных переговоров до тех пор, пока иранцы не прекратят своих постоянных набегов. Было очевидно, что широкомасштабные боевые действия со стороны иранцев могут через несколько месяцев снова возобновиться. Надежды на помощь англичан, занявших преобладавшую позицию в Иране и вытеснивших оттуда французов, были очень сильны. Тем более, что уже весной 1810 г., в Иран прибыл Дж. Малькольм с большим штатом английских военных специалистов, немедленно приступивших к делу усиления персидской армии[142].

Однако Тормасов знал также и то, что ранее весны следующего года ему вряд ли стоит ожидать крупных боевых столкновений с персами. Поэтому, он решил использовать позднее время года для осуществления операций против турок. Поражение на Дунае турецкой армии, вкупе с операциями против Порты в Закавказье могло ее подвигнуть на скорейшее заключение мира. В итоге, стремясь закрепить успех, Тормасов решил отбить у турок Ахалцихскую крепость, куда он двинулся из Цалки через Боржомское ущелье. Туда же его приказом направлялись отряды Портнягина и Симановича. 15 ноября 1810 г. русские войска осадили Ахалцихскую крепость. Блокада продвигалась успешно. Уже 19 ноября турки были выбиты с возвышенности Кая-паша. Однако, уже на 10 дней осады в русском лагере обнаружилась чума. Тормасов не захотел тратить понапрасну людей. И в итоге, 26 ноября русский отряд начал отступление. В своем письме графу Румянцеву от 19 декабря 1810 г., он следующим образом мотивировал свой приказ об отступлении «Сколько ни превосходную имел я поверхность над неприятелем, владея всем пашалыком и видя из обстоятельств, что Ахалцых должен был скоро пасть, но сообразив, что разъяренных воинов, когда они овладеют городом, ничто не удержит от прикосновения к жителям и их имуществу, так что зло сие, распространяясь в войсках, может причинить невозвратный вред и быть даже пагубным для всего здешнего края, предпочитая целость армии, Высочайше мне вверенной, и благосостояние командуемого мною края, я признал полезнейшим удалиться от предстоящей явной опасности и, о ставя на сей раз предприятие, не взирая на все приобретенные успехи, ускорить приближением войск к границам Грузии, со всей осторожностью, дабы при способствующей холодной погоде благовременно пресечь яд сей болезни»[143].

В целом, компания 1810 г. была завершена для России сравнительно удачно. Было захвачено Мегринское укрепление, и сорвана попытка турецко-персидского объединения. Русские войска крепко удерживали свои позиции. Наряду с этим, не удалось достичь одной из основных целей – склонить Иран к миру. Таким образом, война должна была продолжаться. Иран не терял надежд на реванш. Ухудшение международного положения России в 1811 г. также принималось англичанами и персами во внимание. Кроме того, усилиями англичан вновь готовилось совместное выступление турецко-персидских войск. Хотя победа под Ахалкалаки в 1810 г. и нанесла серьезный удар по турецкоперсидскому союзу, однако, с ухудшением международной обстановки вновь усилились реваншистские стремления Ирана и Турции. Так, Тормасов, в отношении к военному министру от 16 января 1810 г., характеризуя общую ситуацию, писал, что «…между Портою Оттоманскою и персидским правительством заключен формально союзный тракта для соединенных действий против здешнего края. Ныне же я получил известие из заграничных мест, что от Константинопольского двора проехал через Эривань посол визирь азам (великий визирь), имеющий от султана полномочие как в распоряжениях турецкими войсками здешнего края, так равно в отрешении и определении пашей; он следует к владетелю Персии Баба-хану с большими суммами денег и подарками

для подтверждения союзного трактата и для условий о действии против Грузии. При этом в Персии начались уже движения касательно до заготовления провианта и расписания войск, артиллерия их всемерно исправляется и регулярные войска в беспрестанном движении…»[144].

Кроме того, в 1811 г. русские войска на Кавказе и в Закавказье, и без того немногочисленные, были еще более ослаблены тем, что часть из них, в канун наполеоновского нашествия была переброшена в Россию. В соответствии с секретным отношением военного министра, полученным в начале 1811 г., переброске подлежали четыре полка – два драгунских (Таганрогский и Владимирский), и два пехотных (Севастопольский мушкетерский и 46 егерский)[145]. А Тормасов, в отношении к военному министру от 16 января 1811 г. отмотал «Обширное пространство от Черного до Каспийского моря более 1500 верст по прямой линии, не считая окружных пограничных мест, занимается одной 20-й дивизией, с прибавлением двух полков из 19-й дивизии, Белевского и Севастпольского мушкетерских. Все сие пространство земли окружено народами вооруженными, хищными и злыми неприятелями России, против которых неизбежно должно иметь всегда твердую военную цепь. Сверх того, сими же войсками защищаются следующие пограничные крепости и укрепленные посты на берегах Черного моря Сухум, Поти, Редут-кале и Анаклия; в Имеретин Кутаис, Багдад, Шаропани, Чхери и Модинахе; в Грузии Тифлис, на турецкой границе Сурам и Гори, к стороне лезгин Ананур, Телав и Сигнах, на персидской границе Елисаветполь, Караклис, Артик, Гумри и Бекант; в ханствах Нуха, Шуша, Фит-даг, Куба и укрепление Мигри, на берегах Каспийского моря Баку и Дербент. Затем важнейшие пограничные пункты, как то, от стороны Персии, Карабахское ханство, Елисаветпольская, Памбакская и Шурагельская провинции, от стороны Турции Карталиния и Сомхетия, а от стороны горских лезгин Кахетия – требуют всегда содержать в оных особые сильные и непременные отряды для отражения неприятельских покушений»[146].

Крайняя малочисленность, необходимость постоянно держать под контролем чрезвычайно обширную территорию, делать частые марши и экспедиции по пересеченной или гористой местности, постоянная служба в пикетах и на постах – все это до крайности изнуряло войска. Поэтому победы, несмотря на их кажущуюся легкость доставались вовсе не так просто, как могло это показаться на первый взгляд. В. Дегоев, обращаясь к походным условиям жизни русского солдата на Кавказе отмечает «Долгие и опасные походы были еще и изнурительными. Солдатское снаряжение весило изрядно. Одно только ружье было таким тяжелым, что приходилось нести его попеременно – то на спине, то на плече, чтобы хоть как то облегчить ношу. С этой же целью вместо обычного полевого ранца использовался полотняный мешок на кожаных ремнях, в котором хранился недельный запас провизии, белье, иногда псалтырь и другие предметы. Снаружи к мешку подвешивались различные аксессуары, в том числе котелок. Солдат был обут в кованые сапоги, на плече висела сложенная в кольцеобразный рулон шинель… Нередко солдаты вынуждены были на своих плечах переносить пушки через горные хребты. Подобные трудности усугублялись либо непогодой, либо палящим зноем, либо резкими перепадами температур, характерными для гор. К этому добавлялось постоянное чувство тревоги, вызванное суровой природой, незнакомой местностью, а главное – гнетущим ощущением, что где-то рядом затаился враг, который следит за каждым твоим шагом и терпеливо ждет своего часа»[147].

Не менее тяжелой была и гарнизонная служба. Как отмечает тот же автор «От типа крепостного сооружения, естественно, зависела степень его защищенности. Доставка жизненно необходимых грузов осуществлялась под усиленным конвоем, как правило, в летний сезон. Остальную часть года многие крепости были отрезаны от внешнего мира либо из-за непроезжих дорог, либо вообще из-за их отсутствия. Практически они находились в состоянии блокады… Гарнизоны насчитывали от двух-трех сотен до нескольких тысяч человек. Их численность постоянно приходилось пополнять из-за высокого уровня смертности. Погибали не только и не столько от боевых ранений, сколько от лихорадки, дизентерии и других болезней, вызванных непривычным климатом и – нередко – скудным или недоброкачественным питанием. В этом смысле особенно страдали русские форты на черноморском побережье Кавказа, где сырой, а летом еще и жаркий воздух был пропитан ядовитыми болотными испарениями. Единственный путь сообщения (и снабжения) – море – действовал только в навигационный сезон. Обитатели этих небольших укреплений фактически жили в изоляции и в случае серьезной угрозы со стороны черкесов могли рассчитывать только на себя. Побывавший там Э. Спенсер писал, что при виде этих несчастных людей, выглядевших так, будто их подняли из могилы, сердце обливалось кровью. В далеко не худшей по бытовым условиям крепости – Сухум-кале – Э. Спенсер присутствовал на строевом смотре, который произвел на него гнетущее впечатление. Исхудавшие солдаты с перебинтованными головами представляли жалкое зрелище, приличествующее разве что госпиталю, но не плац-параду. Из трехсот человек можно было назвать относительно здоровыми не более пятидесяти. Э. Спенсер указывал на ужасающий уровень смертности в Сухум-кале. По утверждению другого автора, Дж. Макки, средняя продолжительность службы солдата в казвказской армии составляла три года (до возможной гибели)»[148]. Ко всему этому следует добавить отсутствие зачастую медикаментов. И все это – помимо убыли в частых столкновениях с мелкими и крупными группами противника. Ни один год не был легким. 1811 в этом отношении также не выделялся.

Как отмечает В. Потто «Наступил 1811 год – год крайне тяжелый для русских войск в Закавказье, где после неудачной попытки Тормасова овладеть Ахалцихе опять обнаружилось сильнейшее движение во всем мусульманском мире. Борьба приближалась неравная. Весь Дагестан волновался, угрожая отторгнуть от нас Кубинскую провинцию, в татарских дистанциях Грузии шло сильное брожение умов и зрели тайные заговоры, эриванский хан держал войска наготове, турки собирали значительные силы в Карсе, а персияне, обыкновенно начинавшие действовать летом, на этот раз уже в феврале вторгались в Карабаг, и хищнические партии их стали появляться под самой ТПуптей. Затруднительность положения увеличивалась тем, что Россия, готовившаяся к гигантской войне с Наполеоном, не только ничего не могла отделить на помощь отдаленному Закавказью, а напротив, отнимала от него часть и тех незначительных средств, которыми оно располагало Тормасов получил секретное предписание отправить в Россию три полка с Кавказской линии и один из Грузии. Но все возникшие тогда затруднения пришлось разрешать уже не Тормасову, а его преемнику, маркизу Паулуччи, вступившему в управление краем в сентябре того же года»[149]. Паулуччи вступил в управление краем и командование войсками 22 сентября 1811 г.

Новый главнокомандующий знал обстановку, т. к. служил под началом Тормасова. Н. Дубровин сообщает следующие данные о его жизненном пути «Филипп Осипович Паулуччи родился в Модене в 1779 году юношею вступил в пьемонтскую военную службу и затем перешел в австрийския войска. Как природный итальянец, он должен был впоследствии перейти в армию Итальянского королевства, в которой дослужился до звания генерал-адьютанта и участвовал в последних походах революционных войн. Выйдя в отставку, маркиз Паулуччи в 1807 году поступил в русскую службу полковником. В этом чине он сражался с турками под начальством Михельсона, и в 1808 году, во время похода против шведов, был произведен в генерал-майоры. 30-го июля 1810 года Паулуччи был назначен генерал-квартирмейстером и дежурным генералом к Тормасову, и за победу у Цалки произведен в генерал-лейтенанты»[150].

Как уже было отмечено, Паулуччи досталось тяжелое наследие. Уже с самого начала 1811 г. были возобновлены персидские нападения на приграничные пункты. При посредничестве англичан вновь готовилось объединение турецких и персидских боевых операций. Турецкому послу в Тегеране Сеид-Абдул-Вахаб-эфенди и Хайрет-эфенди было дано поручение безотлагательно составить план совместных выступлений турецко-персидских войск. Летом 1811 г. в Тегеран были отправлены четыре офицера турецких войск для согласования плана наступления на Тифлис. Было решено в начале июня завершить все приготовления к походу. Хотя прошлогоднее поражение под Ахалкалаки уменьшило и без того незначительное доверие между персами и турками (обе стороны, как уже было отмечено, обвиняли друг друга в неудаче), однако, вследствие посредничества англичан, угроза совместного турецко-персидского выступления не только не была снята, но в 1811 г. еще более усилилась. Так, на 30 августа 1811 г. было намечено соединение у крепости Магизберд (на правом берегу Арпа-чая) персидских (под руководством Хусейн-Кули-хана) и турецких (под командованием Эмин-эфенди-паши) войск.

Шах рассылал послания, в которых говорил о своем согласии с турками, и, тем самым, пытался вселить уверенность во всех колеблющихся. Так, в одном из фирманов (1811 г.) шах сообщает владетелю Табасарани Мамед-Маасуму о наличии союза между Турцией и Ираном «Искренность твоего намерения соделалась известною нашему сердцу и мы узнали, что ты в душе стараешься вспомоществовать религии и хитришь с гяурами, втайне имея соглашение с ратующими за веру…

Так как между Иранской и Румской державами укреплены узы дружбы по случаю единоверия и упрочены основания союза, то мы ныне получили от нашего брата Турецкого султана письмо через ученейшего мужа Абдул-Вахаб-эфенди, бывшего казня в Салониках, а ныне возведенного в звание казия в Адриане (Адрианополь). Содержание этого письма извещает нас о наилучшем единстве двух высоких держав и о том, что турки с турецкой стороны решились на истребление русских и снарядили войск через свои земли для уничтожения этих нечистых врагов. По милости Аллаха, соглашение существующее между Турцией и Ираном дало повод к унижению и уничтожению чтителей многобожия и в настоящее время последние найдут возмездие за свои дела. Когда свет очей наших – наследник престола явится на Ширванской земле, ты поспеши на его службу вместе с эмиром Ших-Али-ханом, повинуйся его приказанию и знай, что повиновение его приказанию будет тождественно повиновению нашим приказаниям»[151].

Однако, во время встречи между турками и персами произошел один инцидент, который вновь привел к срыву предполагавшихся совместных боевых операций. Эмин-паша был ранен неким курдом, подкупленным владельцем Магизберды Кара-беком, имевшим личные счеты с турецким командующим. Турки вслед за этим удалились в Ахалцих, а Хусейн-Кули-хан в Эриванское ханство[152].

В донесении Паулуччи Голенищеву-Кутузову от 9 декабря 1811 г. раскрываются некоторые подробности данного происшествия «Турки также, в разных местах собравшие прошлого лета необыкновенно большое число войск, по разным неожиданным переменам, благоприятствовавшим здешнему краю, не успели привести в исполнение плана, предложенного ими, чтобы по силе дружественного союза, заключенного персидским правительством с Портой Оттоманской, действовать прошлого лета соединено противу края, ныне Высочайше вверенного моему управлению. План же их был следующий Эрзерумский сераскир Эмин-паша с собранными им в Эрзеруме и в других провинциях турецкими войсками, по прибытии с оными в Карсский пашалык, имея с собой немаловажную артиллерию, должен был, усиля себя еще войсками из Карсского пашалыка, соединиться с ожидавшими его персидскими войсками под предводительством Эриванского сердаря Хусейн-Кули-хана, дабы общими силами предпринять неприятельские действия на наши пограничные провинции Памбакскую и Шурагельскую. А с другой стороны предположены было, чтобы Трапизондский сераскир Хазнадар-оглу, прибывший с 16 000 турецких войск в Батум, по соединении своем с Ахалцихским Шериф-пашею и Ачарским владельцем Шериф-пашею, согласив свои действия с предположением, сделанным беглым имеретинским царем Соломоном через посланную им в Константинополь к турецкому султану депутацию, также с действиями Эрзерумского сераскира Эмин-паши и персиян, в одно время открыл нападение на Гурию, Мингрелию и Имеретию, в особенности же на нашу кр. Поти. Но все сии неприятельские преднамерения ниспровергнуты нечаянным происшествием, и именно чрез тайные действия непримиримого врага сераскиру Эмин-паше, Магизбердского владельца Кара-бека, который при самом свидании сего турецкого сераскира с персидским сердарем Хусейн-Кули-ханом, в намерении согласиться о начатии соединенных против нас действий, для коего они съехались в ноле под прикрытиями своих войск, нашел случай подкупить одного отчаянного куртинца, который во время происходившей тогда скачки на лошадях, по азиатскому обычаю делаемой, когда два важные чиновника съезжаются для свидания между собой, проскакивая мимо сераскира, выстрелил из пистолета прямо ему в лицо, и ранил в щеку пулею, вышедшую ему в лицо, отчего сераскир упал с лошади замертво, и был отвезен в Карс, где тотчас распустил все собранные им войска, и сам по облегчении от раны возвратился в Эрзерум, а персидский сердар также возвратился со своими войсками в Эривань, и таким образом разрушилось соединение сих двух сильных неприятелей против здешнего края»[153].

Здесь отметим, что позже, в письме Паулуччи Ртищеву от 20 марта 1812 г. (являющемся по сути подробнейшим описанием ряда событий, с целью ввода в курс дел), встречаются между прочим, и такие строки «Советую в. пр. стараться ласкать сколько возможно Кара-бека, владеющего частью границы Карсского пашалыка, прилежащей к Памбакам. Мое предположение было то, чтобы изыскать способы помочь ему сделаться Карсским пашей, и в то же время, учинить его данником России. Сей владелец весьма важен для дел здешнего края, ибо он, будучи непримиримый враг Карсскому Абдулла-паше, коего он не признает власти и отложился также от зависимости самой Порты, кроме того, что служит для нас орудием к ослаблению силы Карсского паши и держит его в бездействии против нас, доставляет еще для здешнего края существенную пользу чрез отпуск за деньги из его владения, богатого хлебом, знатного количества провианта для войск, в Памбаках расположенных, доставляя оный на собственных своих подводах…»[154].

В любом случае, это происшествие (явившееся как нельзя более кстати) стало очередным поводом для взаимного недоверия и претензий. Окончились провалом персидские атаки и на Мегринское укрепление. Они трижды (31 августа, 17 и 22 сентября 1811 г.) пытались с большими силами его отбить, но были с потерями отброшены. Не удалось и выступление Ших-Али-хана. 22 ноября 1811 г. при деревне Рустов 7 000 отряду Ших-Али-Хана русскими было нанесено поражение[155]. С Кюринским же владельцем Аслан-ханом был заключен трактат[156].

Новый главнокомандующий Паулуччи, стремясь использовать турецко-персидские противоречия, решил осуществить операцию по занятию Ахалкалакской крепости. Необходимость занятия этого укрепленного пункта диктовалась рядом соображений. Так, в письме к военному министру от 14 декабря 1811 г., Паулуччи отмечал следующее «Видя с прискорбием, что богатейшая борчалинская дистанция по смежности своей с турецкой Ахалкалакской областью, принадлежащей Ахалцыхскому пашалыку, разоряемая набегами турок, угоном скота и увлечением жителей в плен, наипаче в последние годы, начала совершенно упадать, и недоимки в податях, следующих от оной в казну, увеличились до чрезвычайности, я решился, для благосостояния Грузии, непременно истребить сие гнездо разбойников и покорить оружием самую ахалкалакскую крепость как можно поспешнее»[157].

Кроме того, в условиях начала мирных переговоров в Журже с турками (капитуляция при Рущуке в конце ноября 1811 г. остатков турецкой армии, фактически означала поражение Турции в войне)[158] занятие Ахалкалакской крепости, представлялось важным в целях еще большего побуждения Порты к миру. В итоге, посланный главнокомандующим отряд П. Котляревского в составе немногим более 1200 чел., в ночь на 8 декабря 1811 г. штурмом захватил крепость. Это была очередная важная победа русских войск в Закавказье. Штурм Ахалкалакской крепости был недолгим. В донесении Паулуччи говорилось «храбрый полк. Котляревский, приблизился к крепости за две версты, и когда стал уже слышен сигнал крепостных часовых, то дал отдохнуть отряду, и устроив между тем вагенбург, пошел к крепости в два часа по полуночи, сколько ни предстояло трудности перебраться под крепостными выстрелами чрез каменистый овраг и мост чрез р. Храм. Подойдя же самым скрытным образом к стенам, отличные духом солдаты храброго Грузинского полка, сколь ни были утомлены трудным переходом, приставили в одно мгновение лестницы и, оспаривая первенство идти первыми на приступ, взлетели на две батареи по полуночи в 3 часа и потом, не взирая на сильное упорство неприятеля, собравшегося защищаться на батареях, очистили крепость и цитадель в полтора часа»[159]. За осуществление этой операции Котляревский был произведен в генерал-майоры.

С конца 1811 г. – начала 1812 г. шахский двор, получая разностороннюю информацию о делах на европейском театре, и активно пользуясь английской помощью в деле военной организации, все более склонялся к мысли, что настает как раз удобный момент для достижения реванша. В результате, как отмечает М. Игамбердыев «По совету английского посла, Фетх-Али-шах пригласил главу духовенства и повелел объявить фетву о джихаде – священной войне против русских. Шах хотел придать новой кампании характер войны за веру. В Тавризе улемы Ходжи-Мулла-Еакир, Садрэтдин-Махмуд-Табризи и др. собрали большую группу проповедников, проинструктировали и, обеспечив их антирусскими прокламациями, отправили в различные пункты Закавказья. В различных городах Ирана духовенство усиленно проводило кампанию по вовлечению правоверных в шахскую армию. В Исфагане шейх Джафар-Неджефи, Сайд Али-Мирза Абуль- Касем выработали рисоле и призывали население города и селений к борьбе против русских за веру ислама»[160].

В самом деле. Боевые действия начались еще зимой, что было довольно редкое явление для армии Ирана. Так, уже 29 января 1812 г. персидские войска, возглавляемые престолонаследником, переправившись через Араке стремительно двинулись к Шах-Булаху и Султан-Буду, где окружили русский отряд. Но развить успех персам не удалось, и они, опасаясь окружения вынуждены были уйти через Араке обратно. Однако, постигшая шахские войска неудача не отвратила ни шаха, ни престолонаследника от мысли продолжения войны. Несмотря на то, что отступивший за Араке Аббас-Мирза вновь возобновил переговоры о мире, иранцы продолжили активные приготовления к возобновлению дальнейших боевых действий. Возможность крупномасштабного столкновения России с Францией, принимавшаяся в расчет шахским двором, как и было отмечено, вовсе не способствовала установлению прочных оснований для ведения мирных переговоров.

На этом фоне, 14 марта 1812 г., между английским послом Гором Аузли и Мирза-Шефи был подписан новый, «окончательный» договор. Часть его основополагающих положений в основном повторяли договор 1809 г., с той лишь разницей, что еще более четко прописывали увеличение влияния Англии на Иран. Наряду с этим, англичане обязались (с целью дальнейшей подпитки реваншизма Каджаров и недопущения усиления российского влияния) оказывать существенную военную и финансовую помощь Ирану.

Вспыхнувшее в самом начале 1812 г. восстание в Кахетии, отвлекавшее и без того малочисленные силы русских войск (успехи восставших и деятельность царевича Александра всячески приукрашивались), также питало оптимизм шахского двора. Здесь мы обратимся к его рассморению лишь постольку, поскольку оно имело (на своем более позднем этапе) связь с персидскими (а, в немалой мере и английскими) планами по возвращению под иранский протекторат Грузии, а также в смысле более полного представления той общей неблагоприятной обстановки, в которой пришлось действовать российской стороне в Закавказье.

Восстание, имевшее изначально ярко выраженный социальный характер, и поднятое кахетинскими крестьянами с целью избавления от двойного гнета – не только местных помещиков, но и добавившегося к нему произвола чиновников, обросло, в дальнейшем, иными компонентами и характеристиками. Существовавшим социальным напряжением попыталась воспользоваться партия сторонников царевича Александра, надежды которой были усилены) слухами о близкой войне между Россией и Францией. Как отмечает О.Маркова «В течение восьми дней восстанием была охвачена уже вся Кахетия, т. е. Телавский и Сигнахский уезды, лучшая, цветущая часть Грузии, и Ананурский уезд, через который проходит Военно-грузинская дорога – артерия, соединявшая Грузию с империей. В течение двух с половиной недель действия повстанцев были успешны. Секрет этого успеха был в единодушии и целеустремленности повстанцев, во внезапности восстания, а также в малочисленности русского войска, разбросанного к тому же по всей Грузии маленькими отрядами для охраны укреплений, сторожевой службы и экзекуций. Успеху повстанцев благоприятствовало и уменьшение количества войск в Грузии… В Закавказье оставалось в строю 21 тысяча»[161].

Растерянность, охватившая в первые дни российскую администрацию на местах привела к тому, что к крестьянским выступлениям стали открыто примыкать и некоторые представители грузинской знати. А.Чавчавадзе прямо пишет, что этому способствовало «нерешительное противодействие» русских властей[162]. К восстанию присоединились ряд грузинских князей, таких как Симон и Адам Бебуришвили, Отар Кобулашвили, Иван Макашвили и др[163]. Были разгромлены несколько малочисленных отрядов русских войск, подвергшихся неожиданному нападению. 2 февраля был захвачен Телав, 6-го – Сигнах. Из гарнизона Сигнаха уцелело всего 10 человек.[164] 9 февраля был захвачен Пассанаурский пост и сел. Душет[165]. Также повстанцами был осажден Ананур, а ко всем горским народам, проживавшим у входа в Дарьяльское ущелье были посланы гонцы с призывом к выступлению[166]. Другая часть князей, такие как Константин и Давид Багратион, Торнике Эристави, Казибег, Вахтанг и Луарсаб Орбелиани, Хусейн Мачабели, Иван Бараташвили, и др., не проявила сочувствия замыслам повстанцев. Как бы то ни было, военные успехи повстанцев вскоре были сведены на нет. Уже 17 февраля при деятельной поддержке дворянина Ефрема Мафилашвили была снята осада с Ананаура. 20 февраля войсками был занят Пассанаурский пост[167].

Здесь подчеркнем еще раз интересы лиц, участвовавших в восстании, также как и их мотивы, не были тождественны. В то время как часть знати, сначала выдвинула в вожди царевича Григория, затем звала к себе царевича Александра, и была чрезвычайно восприимчива к прокламациям антироссийского содержания, один из предводителей восставших Кацо Оханашвили говорил «Мы искали покровительства русского царя – Бог дал нам его, но несправедливости и жестокости его слуг привели нас в отчаяние… Мы виноваты пред Богом и русским царем, обагрив руки в христианской крови, но Бог свидетель, что изменить русским никогда в нашем помышлении не было. Нас вынудили к тому силой, и мы решились погибнуть на месте. На прощение нам надеяться нечего кто откроет наше положение государю? Разве мы не помним, что нам, бывало, отвечало наше начальство, когда мы ссылались на него «до Бога высоко. До царя далеко».[168] А крестьяне сел Нукреян и Магаро говорили что «на тот конец мы сделали бунт, чтобы нас больше не притесняли, а не на тот, чтобы лишиться российского покровительства..»[169].

Тем не менее, к марту 1812 г. русское командование, при содействии части местной знати, проявляя определенную гибкость и сочетая военные меры с мирными (что свидетельствовало о том, что непроходимой вражды не было), добились определенных успехов в вопросе локализации восстания. Хотя, как следует отметить, потери также были немалыми, Как отмечает О. Маркова, «если же взять только убитых и пленных, то – 1146 чел. Этот подсчет далеко не точен».[170] Трудным положением также спешил воспользоваться Шериф-паша, рассчитывавший вернуть Ахалкалаки. 21 февраля 1812 г. он подошел с 5 000 войском к крепости и штурмовал ее, однако все его атаки были отбиты малочисленным русским гарнизоном[171].

В апреле в Грузии начались новые выступления. Часть знати начала вновь активно готовится к выступлениями. Были посланы в начале апреля из Тианети депутации к царевичу Александру в Эриван и в Тавриз к Аббас Мирзе, а также к лезгинам. Положение было весьма угрожающим, и новый главнокомандующий Ртищев, назначенный после отъезда Паулуччи, в рапорте Александру 1-у от 18 мая 1812 г. писал «… я должен бороться, кроме внешних трех неприятелей – турок, персиян и неприязненных горских народов, еще с тремя же внутренними злейшими неприятелями бунтовщиками, заразой и голодам, имея при всем том число войск весьма ограниченное».[172] Со стороны царевича Александра также появились воззвания к горцам и по Грузии[173]. Параллельно им, рассылались и фирманы Аббас-Мирзы с обещаниями помощи[174]. Увещевания ряда грузинских князей, прокламации Ртищева, ряд столкновений, в которых повстанцы понесли ощутимый урон до июня несколько улучшили обстановку. Так, Ртищев обратился с прокламацией к населению, в которой обещал полное прощение участникам восстания, приглашал возвратиться в свои жилища. Воззвание было опубликовано по всем уездам Грузии[175]. Царевич Александр со своей стороны пугал знать тем, что русские никогда не простят их участия в восстании. Следовательно – единственный выход, по его уверениям, состоял в сопротивлении. Прокламации антирусского содержания писал и бывший имеретинский царь Соломон II находившийся в Трапезунде в Турции[176]. В Иране связывали большие надежды на расширение ареала бунтов и ослабление вследствие этого русских войск. Тем не менее, вплоть до июня (т. е., до нашествия Наполеона), положение было явно выжидательным. Более того, там вновь (параллельно с рассылкой фирманов, содержащих антирусскую пропаганду и призывавших горцев к войне, мелкими приграничными набегами и т. д.) с самого начала года (опять же с очевидной целью выигрыша времени) в Иране думали затеять мирные переговоры.

На настроения шаха и его окружения оказывала воздействие и позиция турок. В Тегеране с большим беспокойством и досадой узнали о сепаратных мирных переговорах, которые начала после поражения под Рущуком Порта с Россией. Так, Паулуччи в своем донесении министру иностранных дел России от 26 марта 1812 г. сообщал следующее «Когда дошел до Персии слух о славной победе, одержанной в прошлом году Российскими войсками на Дунае… что Порта Оттоманская вошла в мирные переговоры с нашим двором, то шах персидский обнаружил величайшее беспокойствие, и его министр жаловался английскому министру, что Порта трактует о мире особенно. Коль скоро официальное известие о мире с Англией дойдет до Персии, то надобно полагать, что она, будучи уже весьма расположена к миру… конечно, решится заключить также мир даже с некоторыми пожертвованиями»[177]. Российская дипломатия не исключала на тот момент, что известия о победе русского оружия под Рущуком в определенной мере приведет к снижению градуса реваншизма при дворах шаха и престолонаследника (Тегеран и Тавриз) и это обстоятельство можно использовать для заключения мира с Ираном.

Весной 1812 г., в русском стане вновь произошла смена командующих маркиз Паулуччи был отозван, а на его место императором Александром I был назначен генерал-лейтенант Николай Федорович Ртищев. Ртищев, вступил в управление краем и командование войсками уже 20 апреля 1812 г. Биография нового главнокомандующего, в отличие от его предшественников не выделалась на тот момент какими то особенными достижениями. Он не был, что называется, «звездой первой величины» на военном поприще. Как отмечает В. Потто «Предшествовавшая служба его не представляла ничего особенно выдающегося. Выпущенный из кадет сухопутного корпуса в 1773 году в Наваринский полк, он участвовал в кампании против шведов, потом находился с корпусом генерала Игелыптрома в Польше во время восстания, известного под именем Варшавской заутрени. Назначенный, в чине генерал-майора, комендантом в Астрахань, он не успел доехать до места своего назначения, как был приказом императора Павла исключен из службы в числе многих других генералов екатерининского времени. Девять лет он прожил в отставке и только перед началом турецкой войны 1809 года снова поступил на службу, произведен в генерал-лейтенанты и назначен начальником шестнадцатой пехотной дивизии. В Петербурге разрабатывался в то время новый проект управления Кавказом, по которому край этот разделялся на две совершенно отдельные и независимые друг от друга части все Закавказье оставалось в непосредственном ведении главнокомандующего Грузией, а северная часть Кавказа отходила под управление кавказского и астраханского губернатора, в лице которого сосредоточивалась военно-административная власть и над Кавказской линией. Выбор государя на эту новую должность остановился на Ртищеве, и в феврале 1811 года он прибыл в Георгиевск. Кратковременное управление Ртищева Линией принесло некоторую пользу в чисто гражданском отношении он успел восстановить порядок во внутренних делах, которого не было при его предшественнике генерале Булгакове. Но в отношении военном действия его были неудачны»[178].

Безусловно, Ртищев не имел особого опыта в подобного рода делах и нередко попадал впросак. Потто подробно останавливается на описании ошибочных распоряжений Ртищева в его взаимоотношениях с горцами. «Принятая им система держать в повиновении горцев посредством подарков и денег была роковой ошибкой, отозвавшейся на Линии по отъезде Ртищева горькими последствиями. Ермолов в своих записках о Кавказе приводит несколько весьма любопытных фактов, могущих служить прекрасной характеристикой деятельности Ртищева. Желая, например, доказать миролюбивое настроение горских народов, он уговорил кабардинцев отправить в Петербург депутацию, чего не мог добиться ни один из его предшественников, но он не заметил, что в этой депутации не принял участия ни один из представителей почетнейших кабардинских фамилий. Между тем «шайка бродяг и бездомников», как называет депутацию Ермолов, принята была в Петербурге весьма благосклонно, и некоторым из депутатов даны были штабс-офицерские чины и богатые подарки. Возвратившаяся депутация даже прямо презиралась гордой черкесской аристократией, и таким образом все это импровизированное выражение преданности кабардинского народа могло только разве ухудшить положение дел на Линии, и действительно, набеги, убийства и грабежи продолжались после того еще с большей интенсивностью. Еще неудачнее была попытка Ртищева устроить мирные сношения с чеченцами – народом в высшей степени необузданным, диким и вероломным, не признававшим никогда никаких договоров. Собранные с этой целью в Моздок чеченские старшины были осыпаны подарками, но в ту же ночь, возвращаясь домой, напали за Тереком на обоз самого Ртищева и разграбили дочиста почти на собственных глазах генерала.

Ртищев Н.Ф.

Памятником пребывания Ртищева на Кавказской линии осталось также укрепление святого Николая, воздвигнутое на Кубани на такой низкой местности, что во время разливов реки вода наполняла все укрепление и казармы. Болезненность и смертность в крепости превосходили всякое вероятное. «Трудно сказать, – говорит Ермолов, – чего желал Ртищев более нездорового или более бесполезного места. Я приказал уничтожить убийственное сие укрепление»[179].

Однако, историк все таки подчеркивает, что положение Ртищева было незавидным. Да, вдобавок, он сам никогда и не стремился принимать на себя такую громадную ответственность, а приняв ее – страшно этим тяготился. Но, как верный солдат, старался, по мере сил и дарований, выполнять возложенные на него задачи. «Главнокомандующим в Грузию Ртищев назначен был помимо желания. Человек уже преклонных лет, не отличавшийся ни решительностью характера, ни выдающимися заслугами и военными дарованиями, Ртищев с крайней неохотой принял на себя тяжелую обязанность быть правителем обширного и беспокойного края. Особенно тяготило его то обстоятельство, что он попал в Грузию в трудную эпоху двенадцатого года, когда правительство, занятое приготовлениями к громадной борьбе с Наполеоном, естественно, не могло уделить южной своей окраине того внимания, какого требовали обстоятельства тогдашнего времени. Между тем, действительно, Паупуччи оставил в наследство Ртищеву самое сложное и запутанное положение дел, требовавшее для своего разрешения незаурядной энергии. Турки угрожали отнять Ахалкалаки; персияне ворвались уже в Елизаветпольскую провинцию и на границе Карабага держали значительные силы; в Кахетии еще тлело восстание; царевич Александр вторгся в самую Грузию, а многочисленные скопища лезгин, наводнившие всю Картли, угрожали самому Тифлису; Дагестан кишел заговорами; в Кабарде поднималось сильное брожение. Между тем чума опустошала границы, а в районе Военно-Грузинской дороги восстали осетины, хевсуры, пшавы и тушины, которые, разрушив все мосты, совершенно перервали сообщения с Кавказской линией. К довершению всего русские полки не имели полного комплекта, а о помощи из России нечего было и думать. В таких обстоятельствах не действовать было невозможно, и Ртищев, по его любимому выражению, «призвав на помощь всемогущего Бога», решился действовать, но не иначе, как со свойственной его характеру и летам осторожностью»[180].

Следует отметить, что пресловутая осторожность Ртищева, нередко перетекала в крайнюю нерешительность. Изначально, не очень хорошо знакомый с местными реалиями Ртищев, нередко не знал как поступить правильно. Однако, этот существенный недостаток иногда с лихвой компенсировался у него наличием таких деятельных, решительных и опытных военачальников, как, например, П. Котляревский. У Н.Ф. Ртищева проявлялась также одна замечательная черта он мог (невзирая на попранное честолюбие) признавать собственные ошибки и воздавать должное своим более прозорливым подчиненным. Как отмечает тот же В. Потто «Таким образом только энергичная деятельность вождей цициановской школы спасла Закавказье от печальных результатов, которыми могли отозваться нерешительность и недальновидность Ртищева. Но Ртищев был замечательно честный человек. Он не только сознался в ошибочности своих мнений, но в своем донесении государю прямо указывает на энергию Котляревского, как на исключительную причину успехов в персидской войне»[181].

Сейчас уже трудно однозначно сказать, чем был обусловлен выбор императора Александра I, павший на человека с вполне заурядной для того времени, среди профессиональных военных биографией. Однако, факт остается фактом – решать сложнейшие задачи и подписывать будущий мир – пришлось именно ему, а не многим, уже прославленным до этого его современникам.

Как уже было отмечено, несмотря на сложную обстановку, в Петербурге хотя и не испытывали особых иллюзий, однако не совсем теряли надежды на заключение мира. Тем более, что со стороны Ирана вновь начали поступать сигналы подобного рода. Так, еще в начале 1812 г., посредством эриванского хана Ф.О. Паулуччи был уведомлен о том, что тегеранский двор желает вновь приступить к переговорам[182]. Уже в письме-инструкции новому главнокомандующему Н.Ф. Ртищеву от 7 апреля 1812 г. граф Н.П. Румянцев, обозначил основные условия, на которых следовало добиваться заключения мира с Ираном. В отличие от прежних лет, принимая во внимание надвигавшуюся войну, Россия теперь отказывалась от ранее предъявленных требований (проведение демаркационной линии по р.р. Кура, Араке и Арпа-чай) и соглашалась заключить мир на основе статус-кво[183].

Получив эту инструкцию, Н.Ф. Ртищев отправил в Иран с письмами, в которых выражалось согласие на мирные переговоры, надворного советника Фрейганга. В ответ на это, Аббасом-Мирзой в Тифлис со словесным поручением (в качестве подтверждения готовности иранской стороны к переговорам) прибыл Хаджи-Абдул-Хасан. Потом в Иран отправился его адъютант Попов. Однако, вновь как и прежде, из всех этих пересылок ничего не вышло. Иран тянул лишь время, для того, чтобы лучше подготовиться к очередной военной компании. Для того, чтобы подтолкнуть Иран к ведению реальных переговоров, Ртищев вручил Р. Гордону и копию Бухарестского договора заключенного 16 мая (28) 1812 г.)[184]. Этот договор оставил крайне неприятное впечатление на персов, т. к. по условиям турецко-иранского договора 1810 г. мир с Россией должен был заключаться одновременно обеими союзниками. Таким образом, сам факт заключения Бухарестского договора явился очередным сильным дипломатическим ударом по турецко-иранским отношениям, и без того характеризовавшимися глубоким недоверием. Иранцами этот мир и был расценен в качестве прямой турецкой измены. Хронист Мирза Файзулла по этому поводу сообщает «По заключенной с турками конвенции иранцы обязаны были воевать с русскими, и если бы одна из сторон заключила мир с русскими, то мир этот обязателен был бы для другой стороны. Но турки нарушили конвенцию, они заключили мир с русскими, не привлекая к нему иранцев, и иранцы остались изолированными»[185].

Заключение 16 (28) мая 1812 г. Бухарестского договора являлось очевидным успехом российской дипломатии. Как уже было отмечено, Турция выводилась из войны, а вместе с тем, вбивался очередной клин и в турецко-иранские отношения. В канун наполеоновского нашествия Россия чрезвычайно нуждалась в скором завершении русско-турецкой войны, и высвобождения значительных сил для противостояния угрозы с Запада. Им был нанесен удар и по попыткам Наполеона сколотить против России турецко-иранскую коалицию с целью разделения ее сил.

Между тем, летом 1812 г. существенно ухудшилась и геополитическая общая ситуация, что было связано с начавшимся наполеоновским нашествием. В результате, делая вид, что они желают достижения мира, персы еще более деятельно стали готовиться к войне. В июне 1812 г. к Т Них-Али, Сурхай-хану, акушинским старшинам привезли от Баба-хана 1 500 червонцев и подарки. Баба-хан призывал их к открытию боевых действий против русских войск[186]. В июле 1812 г. была пресечена попытка вторжения отряда персидской конницы в Карабах. Так, в письме к кн. Горчакову от 27 июля 1812 г., Ртищев подробно останавливается на деталях отражения этого набега, отмечая следующее «Неприятель в числе 4 т. отборной персидской конницы, под предводительством Хаджи-Мамед-хана и 3-х других ханов, переправясь через Араке, вошел в Карабаг для грабежей и сожжения хлебов в нашем Зангезурском округе. Следуя сему намерению, одна часть сих войск пошла против дер. Геронзура, а другая с самим Хаджи-Мамед-ханом против сел. Хинзырек, где находился с ротой 17-го Егерского полка кап. Кулябка 1-й. Сей храбрый офицер, известясь о приближении неприятеля, тотчас с верной ему ротой вышел ему навстречу, присоединяя к себе один 3-х-фунтовый единорог и 65 человек вооруженных армян, того селения; едва же был он открыт персиянами, то в то самое время и атакован со всех сторон. Стремительность неприятеля была чрезвычайная; но упорство, оказанное сим столь малым отрядом против гораздо превосходнейшего в силах неприятеля, тем более принесло чести примерной храбрости сражавшихся солдат и хорошими распоряжениями кап. Кулябки, который умел занять весьма выгодное место для своего отряда. Неприятель в своем нападении не только ничего не успел, но картечью и пулями был отбит с немалой потерей. Между тем, другая партия, посланная в Геронзур, получа таковой же отпор от управляющего его, верного и преданного к России карабагского чиновника Касим-бека… по отражении своем спешила соединиться с войсками, атаковавшими роту. В сие самое время чиновник Касим-бек, преследуя оную с собранными им 25 чел. конных и 200 пеших обывателей, поспешил к месту сражения и соединился с ротой. Тогда вновь последовало самое упорное дело. Персияне повторяли неоднократно свои атаки и быв всегда отражаемы, наконец принуждены были оставить место сражения и преследованы более 2-х верст. В продолжении сего времени майор Дьячков, командующий в том округе и расположенный в сел. Геррусе, собрав людей, командированных от оных рот в прикрытие уборки жителями хлеба, следовал к кап. Кулябку 1-му; найдя же неприятеля уже отступившего, пошел атаковать его, однако персияне, устрашенные первыми своими неудачами, со всей поспешностью обратились в бегство и, будучи конные, успели переправиться за Араке, прежде нежели наша пехота могла догнать их у переправы. Сим кончилось дело и неприятель, потерпев сильный урон, не успел сделать во всем округе ни малейшего вреда. Потеря в персидских войсках, по самым верным сведениям, простирается убитыми до 70 чел., ранеными же несравненно больше и в числе оных находится сам командовавший Хаджи-Мамед-хан. С нашей стороны ранено только 3 егеря…»[187].

Боевые действия между основными силами должны были развернуться позже. Аббас-Мирза продолжал стягивать к себе войска. В своем рапорте от 25 июля 1812 г. ген.-м. П. Котляревский доносил, что «по всем сведениям, ко мне доходящим, войска Аббас-мирзы собраны в ур. Ям, в 8 агаджах от Тавриза. Сам он в Тавризе и на сих днях хотел выехать. Недавно прибыло к нему 12 орудий английской артиллерии. Намерения его, по неоднократно подтверждающимся известиям, состоят в том, чтобы войдя в Карабаг, разбить отряд мне вверенный и после того, возжегши бунт в Нухинском владении, где по неудовольствию против Джафар-Кули-хана тамошних жителей много к тому наклонных, продолжить дальнейшие действия против Грузии. Между тем, от Эривани должен идти сердарь Хусейн-Кули-хан и посланный туда с частью конницы Эмир-хан. О сем последнем прошли слухи, что он намерен сделать набег в Елисаветпольский округ и я вместе с сим же уведомил ген.-м. барона Клодта и полк. Снаксарева. Все сии известия считаю достойными веры потому, что они подтверждаются из Тавриза, Карабага и Нахичевани. Впрочем, как персияне любят перемены, то может статься, что и план военных действий их будет переменен по обстоятельствам»[188]. Со дня на день следовало ожидать возобновления широкомасштабных боевых действий. К августу 1812 г. у Аббаса-Мирзы уже было под рукой до 13 тыс. регулярной пехоты с английской артиллерией. В своем донесении Румянцеву от 20 августа 1812 г. Ртищев отмечал «…Аббас-мирза по верным известиям, мною полученным, имеет в сборе 13 т. регулярной пехоты с английской артиллерией и гораздо большее число конницы, ожидая при том сей последней еще 8 т. от Баба-хана…»[189].

Однако, в силу недостатка опыта, и руководствуясь, как уже было отмечено, пожеланиями Петербурга, Ртищев еще допускал возможность заключения мира. Так, Н. Дубровин по этому поводу отмечает «Котляревский не раз заявлял о затруднительности своего положения, но главнокомандующий, все еще веривший в чистосердечное намерение персиян приступить к мирным переговорам, не допускал возможности наступательных действий с их стороны. Ртищев надеялся на содействие сир Гор Узелея и на письмо свое Аббас-Мирзе, отправленное с Гордоном. Посылая копию с мирного трактата, заключенного между Россией и Турцией, Ртищев писал Узелею, что немедленно выедет сам на границу для личных переговоров с Аббас-Мирзой. Такая решимость была несогласна с видами английского посла, и он отправил с этим известием секретаря посольства Мориера к Аббас-Мирзе, занимавшемуся охотой в восьми фар-сангах от Тавриза. Принц долго рассматривал трактат, выслушал письмо Ртищева к сир Гор Узелею и просил Мориера явиться к нему вечером за получением ответа. Следуя советам своего визиря Мирзы-Безюрга, должным образом подготовленного английским посланником, Аббас-Мирза был не прочь испытать еще раз счастье в военных предприятиях. Обстоятельства, по видимому, сулили ему успех Наполеон вступал уже в Россию, войска находившиеся за Кавказом, не комплектовались, а внутренние смуты не утихали. При таких условиях, наследник персидского престола решился прибегнуть к двуличию, и когда явился к нему Мориер, то Аббас-Мирза продиктовал ему ответ, ничего не решающий, а заключающийся в заявлении, что единственное желание Персии, состоит в скором заключении мира с Россией. Отправив ответ, Аббас-Мирза стал собрать войска, но как секретно ни приводилась в исполнение эта мера, она не укрылась от внимания Котлеревского»[190].

Уже 9 августа 1812 г. крупные силы персов захватили Ленкорань. Мир-Мустафа хан Талышинский, присоединился к отряду русских войск под командованием капитана 1-го ранга Ф.Ф.Веселаго. И хотя попытка персов вытеснить русских из ханства не увенчалась успехом, однако, обстановка продолжала ухудшаться. Английский майор Гаррис (Арс), командовавший иранской артиллерией предложил, заключить перемирие на семь дней, под тем предлогом, что ему нужно снестись с посольством по поводу того, следует ли действовать англичанам против русских, так как по его сведениям, между Англией и Россией заключен союзный трактат (Эребруйский мир). Командующий русским отрядом отказался заключать перемирие, и стал ожидать подкреплений. В рапорте капитана 1-го ранка Веселаго от 21 августа 1812 г. ход событий описывался следующим образом «Талышинский весь народ и некоторые родственники Мир-Мустафы-хана, уверившись совершенно, что персидские войска около 10-ти тысяч чел., в числе коих 2 тысячи обученных, с артиллериею под управлением англичан, следуют в их владения для разорения, тотчас изменяя хану в преданности своей, оставили его на произвол судьбы и, соединившись с неприятелем, 9-го августа в числе 20-ти тысяч вошли в Ленкорань, а изменники талышинцы первые начали жечь дома тех людей, кои с ханом удалились и коих дома стояли в окрестности Ленкорани. Англичане с передовым своим войском с 8-ю пушками 6-ти фунтового калибра, с музыкой и барабанным боем бросились на укрепленное нами место, в надежде одним ударом разрушить стену, скрывающую порученный мне отряд и хана с малым числом приближенных его. Но противу чаяния своего были отражены морской артиллерией с судов с чувствительной для них потерей; с нашей же стороны при сем сражении убило ядром солдата 1-го и талышинцев 2-х. 10-го числа с равным стремлением первому покушались они на крепость, но несчастнее были в своем успехе. Английский майор Арс, встретив, как видно, преткновение в своем предприятии, прислал ко мне гусарского капитана с просьбой сделать перемирие на 7 дней для того, чтобы отписать своему министру, быть ли англичанам против нас в действии или нет, ибо английский двор с нашим должен быть ныне в союзе. На таковую просьбу я ничего ему не сказал, но дал заметить, что я никак не согласен принять их предложение. Отрицательный отзыв принудил самого Арса приехать ко мне на эскадру для возобновления своих требований. Тут я приметил, что под сим перемирием скрываться должна какая-нибудь личная выгода англичан и персов и потому решительно отказал. После сего между разговорами Арс сказывал мне, что принц (так называют они Аббас-мирзу) приказал сердарю Эмир-хану по завладении Талышами назначит своих чиновников к управлению областью, желая оставить оную навсегда за Персиею»[191].

Котляревский уже готов был с отрядом выступить на помощь Веселаго, однако главнокомандующий, все еще питавший иллюзию о возможности заключения мира, приказал ему остановиться, а сам же потребовал от Аббас-Мирзы прекращения боевых действий. Престолонаследник с нарочным ответил, что им сделано соответствующее распоряжение. После длительных пересылок, местом переговоров, наконец, был избран Асландуз. И тут вновь выяснилось, что персы, по совету англичан решили лишь потянуть время только затем, чтобы выманить главнокомандующего из Грузии.

Котляревский П.С.

Практически в то самое время, когда Ртищев двинулся на переговоры, в Кахетии появился царевич Александр, перейдя брод на Куре между Гори и Мцхетой. Персы, нарушив перемирие, также вторглись в Талышское ханство. Таким образом, переговоры были использованы лишь как предлог, для начала новых боевых действий, и ослабления группировки русских войск в Грузии. Между тем, царевич Александр, укрепившись в сел. Тианети стал рассылать гонцов. Как отмечает О. Маркова «Однако понадобилось не менее трех недель, чтобы собраться с силами. Основную поддержку оказали горские грузины, пшавы, хевсуры и Верхняя Кахетия, т. е. те районы, которые исстари служили грузинским царям военной силой. Кроме того, отряды царевича пополняли и кахетинские феодалы и лезгины. Все эти силы не были постоянными. Князья и дворяне то приходили со своими крестьянами, то снова возвращались домой»[192]. Целями выступления царевича были следующие уничтожение русских войск в Кахетии, захват Военно-грузинской дороги, соединение с бывшим имеретинским царем Соломоном, ожидавшим событий в турецкой крепости Ацхур у входа в Боржомское ущелье. Эта комбинация должна была помочь вторжению персов в Грузию, начавшегося по трем направлениям со стороны Еревана, со стороны Карабаха, и через Шекинское ханство[193].

Как и прежде, спор должен решиться оружием. 18 октября 1812 г., отряд генерал-майора Котляревского (2020 человек – из которых, 1525 человек пехоты и 495 человек конницы) выступил из Ак-Оглана и быстро двинулся на лагерь Аббас-Мирзы. Утром 19 октября русские войска, преодолев стремительным маршем расстояние в 70 верст, с трех сторон атаковали иранский лагерь. Примечательно, что Котляревский бросился в наступление против многократно превосходящих сил противника (у иранцев было до 15 тыс.) и нанеся ему сильное поражение вынудил отступить за р. Даравюрд. Но и там он не дал персам времени собраться с силами, и буквально на следующий день, 20 октября, вновь бросив свой немногочисленный отряд в атаку нанес им сильное поражение. Все иранские укрепления были заняты. На поле боя обнаружены были трупы английских офицеров – капитана Лейтена (командовавшего артиллерией) и майора Кристи. Потери иранцев только убитыми составили более 1200 чел. Кроме того, они потеряли 11 орудий[194]. Поражение Аббас-Мирзы вынудило отступить и Пир-Кули-хана, собиравшегося, как уже было отмечено, вторгнуться в Грузию через Шекинское ханство. В тоже время провалились три попытки нападения войск ереванского сардара на Памбак и Шурагель Отряд генерал-майора Лисаневича трижды отбросил персов [195].

Примечательно, что в сражении у Асландуза Котляревский действовал исключительно на свой страх и риск. Как отмечает О. Маркова «Командующий русскими отрядами на иранской границе в Карабаге ген. Котляревский, уведомленный о движении иранских войск, поручил защиту Шекинского ханства небольшому отряду под командой известного нам. Клодта фон Юргенсбурга, сам же предпринял исключительно смелую экспедицию против главных сил Аббас Мирзы. Он задумал предупредить соединение этих сил с Пир Кули ханом, предполагая, что лагерь Аббас Мирзы у Асландузской переправы должен был только прикрывать это движение и отвлекать внимание русского командования. Экспедиция была предпринята Котляревским вопреки инструкциям Ртищева, запрещавшего Котляревскому наступательные действия из боязни поражения. Посылая курьера в Тбилиси с рапортом о наступлении, Котляревский дал ему приказание не спешить в пути, опасаясь, что испуганный Ртищев отменит наступление прежде, чем Котляревский успеет разгромить неприятеля»[196].

Тем не менее, Ртищев посчитал необходимым проявить справедливость и воздать победителю при Асландузе должное. Так, в рапорте императору Александру I от 31 октября 1812 г., он отмечает «Сколько храбрый, столько же и благоразумный ген.-м. Котляревский, не допуская Баба-ханова сына войти в здешние границы, сам со вверенным ему отрядом, мною оставленном при возвращении от Аракса, переправился за сию реку и 19-го числа сего месяца, в 8 часов утра, атаковал с стремительностью главные персидския войска в самом их лагере. Бог, отличный подвиг начальника и храбрость воинов. Бывших под его командою, даровали при сем случае оружию в.и.в. знаменитую победу. Скорое отступление неприятеля последовало за быстротою атаки. Весь обширный персидский лагерь, 35 фальконетов, множество артиллерийских снарядов и патронов достались победителям. Конная же артиллерия в сей день обязана была своим спасением одной доброте лошадей. После сего Аббас-Мирза, разбитый и в совершенном беспорядке, переправясь речку Даравюрд, остановился при укреплении Асландузе. Деятельный же ген.-м. Котляревский, не оставляя пораженного им врага, 20-го числа пред рассветом вновь атаковал персидския войска и разбил их совершенно. Самое место Асландуз, укрепленное по правилам фортификации английскими инженерами, устроенное на горе, обнесенное палисадником и окруженное двумя глубокими рвами, штурмовано и взято мгновенно. 11 орудий английской артиллерии, более 500 пленных сарбазов (регулярных персидских солдат, образованных сперва французами, а более еще впоследствии англичанами), в том числе 1 полковник и несколько других чиновников, более 1200 убитых на местеознаменовали сию важную победу. Баба-ханов сын бежал постыднейшим образом. Из 12 орудий, у него бывших, спас только 1. Четыре батальона отборнейшей персидской регулярной пехоты совсем почти уничтожены, особливо же из батальона, защищавшего само укрепление, не спасся ни один человек… гордость персиян попрана и неприятельские их замыслы уничтожены, благодаря Бога. С весьма малою потерею со стороны храбрых войск в.и.в., простирающеюся только до 130 чел. убитыми и ранеными»[197].

Здесь стоит подробнее остановиться на личности прославленного

генерала. Он, как следует из его биографии, не был выходцем из знатного рода и изначально не имел высоких покровителей. Так, В. Потто, освещая подробности его военной карьеры и жизненного пути пишет «Сын бедного сельского священника, Петр Степанович Котляревский родился двенадцатого июня 1782 года в селе Ольховатке Харьковской губернии. Совершенно особенный случай забросил его на военное поприще, о котором они никогда не мог и думать. Однажды – это было зимой 1793 года – сильная метель заставила проезжего офицера искать убежища в селе Ольховатке. Этот офицер, впоследствии известный кавказский герой Иван Петрович Лазарев, приютился у старого священника и прожил в его доме целую неделю. Заметив способности «маленького

Пети», он предложил отцу отдать его в военную службу, и через год молодой Котляревский отправлен был на Кавказ, где и поступил в четвертый батальон Кубанского корпуса, которым командовал тогда Лазарев. Четырнадцати лет от роду Котляревский уже участвовал в персидском походе и при осаде Дербента впервые услышал свист вражеских пуль, с которыми ему суждено было так сродниться впоследствии. Шесть лет прослужил молодой Котляревский фурьером и сержантом и только в 1799 году произведен наконец в офицеры, с переводом в семнадцатый егерский полк, шефом которого был в то же время назначен Лазарев. С ним вместе в звании его адъютанта Котляревский совершил знаменитый переход через Кавказские горы, когда Лазарев шел занимать Грузию, с тем чтобы уже никогда более не покинуть ее. Этим переходом начинается для Котляревского беспрерывная цепь сражений и событий, в которых он принимал все более и более деятельное участие. И через девять лет его блистательные победы далеко раздвинули пределы царства, а имя его на вечные времена слилось со славными именами Мигри, Ахалкалаков, Асландуза и Ленкорани. Первое сражение в Грузии, в котором Лазарев разбил огромные силы лезгин на Поре, доставило Котляревскому разом две награды чин штабс-капитана и крест св. Иоанна Иерусалимского. Вскоре Лазарев предательски был убит в Тифлисе царицей Марьей, и князь Цицианов предложил Котляревскому поступить адъютантом к нему. Молодой офицер предпочел, однако же, остаться на фронте и получил в командование егерскую роту. Во главе этой роты он штурмовал Ганжу и на глазах Цицианова был ранен в ногу. Рана эта была так тяжела, что Котляревского чуть было не оставили на поле сражения. К счастью, его заметил и поднял молодой Воронцов. На помощь к нему подскочил рядовой Богатырев, но тут же был убит пулей в сердце, и Воронцов один вынес из боя Котляревского, который до глубокой старости помнил этот случай, послуживший началом его неразрывной сорокавосьмилетней дружбы с будущим кавказским наместником»[198].

Заслуги Котляревского были по достоинству отмечены Цициановым. Но настоящую славу Котляревскому принесли его выдающиеся победы в русско-иранской войне. По словам того же В. Потто «Князь Цицианов, как человек большого ума, не посетовал на бедного армейского капитана, отказавшегося от чести быть его адъютантом, он выставил его заслуги государю в самом выгодном свете, и Котляревский опять получил две награды чин майора и орден св. Анны 3-ей степени с бантом. Начавшаяся тогда война с персиянами открыла Котляревскому обширное поприще показать свои военные дарования. В 1805 году он был соучастником в геройских подвигах Карягина на берегу Аскорани, у Шах-Булаха и у Мухрата, где получил две раны пулей в ногу и затем картечью в правую руку. Несмотря на эти раны, Котляревский не оставлял фронта и принимал деятельное участие во всех последующих делах с неприятелем, и скоро выдвинулся из ряда своих сверстников. Награжденный за экспедицию с Карягиным орденом св. Владимира 4-ой степени с бантом, он в 1807 году был произведен в подполковники, в следующем году – в полковники, а в 1809 году уже назначен начальником самостоятельного отряда, расположенного тогда в Карабаге. С этого момента начинается для Котляревского новая эпоха его боевой жизни, эпоха командования отдельными отрядами и блестящих побед, слава которых принадлежит уже именно ему»[199]. За победу при Аслан-дузе Котляревский был произведен в генерал-лейтенанты.

Практически параллельно, русскому командованию удалось также довольно успешно блокировать все попытки царевича Александра нацеленные на дестабилизацию Грузии. Уже 21 сентября у IНиллы полковник Тихановский вступил в бой с отрядами царевича. 28–29 сентября между русскими войсками под командой кн. Дм. Орбелиани и отрядами царевича у Велисцихе произошли новое столкновения. Задача осложнялась тем, что у Тихановского и Орбелиани в совокупности насчитывалось не более 1 500 чел., и они, нанося царевичу Александру поражения в открытых боях, тем не менее, в силу малочисленности, не могли достигнуть его окончательного разгрома, т. к. не решались в целях организации эффективного преследования дробить силы своего и без того малочисленного отряда. Царевич же, используя свое численное преимущество и наличие конницы, мог успешно отходить и маневрировать. 5, 10, и 12–13 октября произошла новая серия боев. Везде царевич был разбит, но по-прежнему, оставался неуловим. Орбелиани в своем донесении Ртищеву от 14 октября 1812 г. подчеркивает это обстоятельство, раскрывая причины неуловимости царевича «Царевич, уклоняясь от меня везде, переходит из одного места в другое, я же, имея один отряд, коего по малолюдству и критическим здесь обстоятельствам разделить невозможно, чтобы действовать по обоим берегам реки, хожу за ним везде, дерусь и теряю людей… а он уходит от меня»[200]. Орбелиани простил Ртищева о подкреплении. Тем не менее, успехи войск оказали все таки свое воздействие. Царевич теперь главным образом полагался на лезгин и отчасти хевсуров. Октябрь – середина ноября прошли в целой серии мелких и крупных стычек между русскими войсками и отрядами приверженцев царевича. 26 ноября 1812 г. у с. Манави (близ Сагареджо), когда 8000 отряд царевича после ожесточенного сопротивления был наголову разбит и бежал в Хевсурское ущелье.

Между тем, продолжались операции и против персов. Вскоре после Асландузской победы, генералу П. Котляревскому было поручено очистить Талышинское ханство от персидских войск. В своем письме к Котляревскому от 1 декабря 1812 г. Ртищев писал «Талышинское ханство, как вам известно, более двадцати лет состоит в покровительстве Российской Империи. Государь император по милосердию своему изволит принимать участие в владельце сей земли, особливо по последствиям врйны с Персией; войска наши там находятся, дерутся каждый день, имеют потерю и не сильны столько, чтобы очистить Талыш от неприятеля. Между тем я за владение сие, как покровительствуемое и защищаемое Россией, должен отдать отчет, точно такой, как бы за самую Грузию, обязан и по достоинству Империи, и по человеколюбию освободить талышинского хана от предстоящего ему видимо бедствия и не менее того обратить все мое внимание на самые войска наши, находящиеся в Талышах, которые с прибытием из Персии нового сикурса могут сами подвергнуться опасности, или по позднему уже времени за невозможностью флотилии держаться долго у талышинских берегов оставить сие владение на жертву персиянам, затмить славу российского оружия и потерять у многих владельцев силу нашего влияния. Следовательно, гораздо более может быть для вашего превосходительства чести и славы, если вы, спасши уже Карабаг, спасете и Талыш, истребите или рассеете 7 000 персидских войск, занимающих сие владение, восстановите хана в прежней его власти и достоинстве и потом уже обратитесь на новый вред для Персии»[201]. 17 декабря Котляревский уже выступил из Ак-Оглана с отрядом в 1970 чел. (1500 человек пехоты и 470 кавалерии) и 21 декабря вступил в Талышское ханство. В помощь ему была придана Каспийская флотилия. Кроме того, в Талыше находился отряд капитан-лейтенанта Веселаго в 380 чел. Основной целью операции являлось занятие Ленкоранской крепости. Персы знали об этом, а потому, начали из глубины Ирана подтягивать дополнительные силы. Из Тавриза собирались направить до 2500 чел. на помощь Ленкоранской крепости. Сам гарнизон состоял до 5000 чел., которыми командовал сердар Садык-хан.

Котляревский действовал как всегда – решительно и стремительно. Уже 21 декабря его отряд разгромил иранские силы (до 1000 чел.), преграждавшие ему путь. Иранцы вслед за этим (Аскер-хан и Бал а-хан), срочно отступили из Аркевана. Присоединив к себе по пути отряд Веселаго и оставив в Аркеване гарнизон, Котляревский осадил Ленкоранскую крепость. На предложения сдаться, Садык-хан ответил отказом.

В приказе по войскам от 30 декабря 1812 г., ген.-л. Котляревский писал «Истощив все средства принудить неприятеля к сдаче крепости, найдя его к тому непреклонным, не остается более никакого способа покорить сию российскому оружию, как только силою штурма. Решаясь приступить к сему последнему средству, даю знать о том войскам и считаю нужным предварить всех офицеров и солдат, что отступления не будет. Нам должно или взять крепость, или всем умереть затем мы сюда присланы. Я предлагал два раза неприятелю сдачу крепости, но он упорствует. Так докажем же ему, храбрые солдаты, что русскому штыку ничто противиться не может. Не такие крепости брали русские и не у таких неприятелей, как персияне; сии против тех ничего не значат. Предписывается всем первое – послушание; второе – помнить, что чем скорее идем на штурм и чем шибче лезем на лестницы, тем меньше урону; опытные солдаты это знают, а неопытные поверят; третье – не бросаться на добычу под опасением смертной казни, пока совершенно не кончится штурм, ибо прежде конца дела на добыче солдат напрасно убивают. Диспозиция штурма дана будет особо, а теперь остается мне только сказать, что я уверен в храбрости опытных офицеров и солдат Грузинского гренадерского, семнадцатого егерского и Троицкого полков, а малоопытные каспийские батальоны, надеюсь, постараются показать себя в сем деле и заслужить лучшую репутацию, чем доселе между неприятелями и чужими народами имеют. Впрочем, ежели, сверх всякого ожидания, кто струсит, тот будет наказан, как изменник, и здесь, вне границы, труса расстреляют или повесят, несмотря на чин»[202].

Дальше ждать было нельзя, т. к. силы персов могли увеличиться. Котляревский не хотел попадать в положение Цицианова или Гудовича, неудача которых в немалой мере в том и состояла, что коммуникации их были разобщены стоявшими вне стен Эриванской крепости значительными силами подошедших туда персов. В ночь с 31 декабря на 1 января русские войска, разделившись на три колонны пошли на штурм, и после ожесточенного боя захватили крепость. Победа была полная. Вместе с тем, эта победа для Котляревского стала последней. Получив при штурме тяжелые ранения, он вынужден был выйти в отставку. В одной из «Военных энциклопедий» следующим образом представлены итоги штурма «В результате оказалось почти поголовное истребление гарнизона Садык-хан и более 2 500 персиян пали на стенах и внутри крепости, остальные погибли в речке и в море, пленных же не было. Трофеями были 2 знамени, 8 английских орудий и большие запасы пороха, снарядов и провианта. Но и мы потеряли убитыми и ранеными 41 офицера и 909 нижних чинов, то есть более половины отряда, причем в некоторых частях потери достигали 75 %. Извлеченный из-под груды трупов Котляровский, с вытекшим правым глазом, с раздробленной верхней челюстью и с простреленной ногой, все же остался живым, и за свой беспримерный подвиг был пожалован орденом святого Георгия 2-й степени»[203]. В рапорте Ртищева от 28 января 1813 г. приводятся иные цифры так, потери русских войск составили убитыми 16 штаб и обер-офицеров и 325 чел. нижних чинов, ранеными – 25 штаб и обер-офицеров и 584 чел. нижних чинов[204]. Потери персов составили только убитыми 3 737 чел. Причем, неизвестно сколько еще было утонувших[205]. Аббас-Мирза, шедший на помощь к гарнизону Ленкоранекой крепости, при известии о ее падении повернул назад – в Тавриз.

В 1813 г. очевидные успехи были достигнуты и в Кахетии, где царевич Александр продолжал терпеть поражения и терять одну позицию за другой. Окончательный разгром его основных сил произошел уже в мае 1813 г., когда состоялась экспедиция русских войск в Хевсу-рию, где царевич обосновался после поражений в Кахетии. Позволять царевичу собраться с силами русское командование не собиралось, т. к. влияние его на горцев увеличивалось с каждым днем. Кистинцы, соблазненные царевичем уже успели к тому моменту к нему примкнуть. Известно было также о желании царевича получить вновь денежную помощь от персов. Так, еще 6 февраля 1813 г. были арестованы несколько человек с письмами царевича к Аббас-Мирзе и иным сановникам[206].

Пользуясь удаленностью региона от западного театра боевых действий, царевич также распространял известия о том, что Россия практическиразгромлена Наполеоном. Все это не могло не оставить впечатления на горские народы. Между тем, из Ирана в самом деле оказали финансовую помощь, которая должна была через Эриванское ханство достичь царевича. В этих условиях, главнокомандующий Ртищев приказал начать военную экспедицию[207].

Экспедиция продолжалась около трех недель – с 23 мая по 12 июня включительно. Русский отряд в 2.500 штыков, разделенный на 4 колонны двинулся на Хевсурию. Отряд генерала Симоновича наступал из Ахметы через Тушетию, генерала Тихановского из Тианети через Пшавию, генерала Сталя – из Пассанаура, через Гудомакарское ущелье, и отряд, составленный из горцев-грузин под кн. Казибега из сел. Степанцминда – на Тагаурское ущелье. 3 июля противники встретились у главного хевсурского селения Шатили. В результате, после ожесточенного боя, хевсуры и кистинцы, поддерживавшие царевича Александра, потеряв около 600 убитыми, были разгромлены. Селение Шатили было разрушено. В результате боевых действий, подверглись разрушению и другие 22 хевсурских и 9 кистинских деревень, многие из которых пришлось брать штурмом[208]. Между тем, сам царевич, еще за три дня до боя у Шатили сбежал к анцугским лезгинам в Дагестан[209]. Таким образом, основными пострадавшими оказались хевсуры и кистинцы, прельстившиеся обещаниями царевича.

У Аббас-Мирзы уже не было ни обученных крупных резервов, ни значительной артиллерии, чтобы продолжать кампанию. Только с 19 октября 1812 г. и по 1 января 1813 г. иранцами было потеряно 21 орудие и 36 фальконетов. Престолонаследник был несколько обескуражен такими потерями. Однако, с целью выигрыша времени он вновь прибег к старому испытанному средству – обратился к русскому командованию с просьбой о прекращении боевых действий. Сначала, с целью зондажа почвы это было сделано опосредованно – через посланцев принца к капитану Веселаго. Однако, главнокомандующий, памятую о прошлом, приказал последнему не вступать в какие бы то ни было переговоры. Тогда Аббас-Мирза, через армянского католикоса Ефрема сам обратился с подобным предложением к Ртищеву. Последний однако не скрыл своего скепсиса. Главнокомандующий, после целой серии срывов прежних переговоров совершенно не доверял престолонаследнику и окружавшим его лицам (в первую очередь, Мирзе-Бозоргу), и полагал, что переговариваться о мире он должен непосредственно с тегеранским кабинетом – т. е. – с шахским двором. Он не скрыл своего скептического настроя и в письме к Гору Аузли от 18 января 1813 г. Так, в частности, он отмечал следующее «Намерения Российской Империи к постановлению мира с Персией самые искренние; основания, миру полагаемые, сколь умеренны, столько же и справедливы. Напротив того, неискренность особ, договаривающихся со стороны персидского правительства, (курсив наш – В.З. и В.И.) и разные обороты, вредящие согласию, всегда затмевают справедливость и отдаляют благополучный мир. Если бы тегеранскому кабинету беспристрастно были представлены все те пользы, кои Персия приобрести может от союза со столь сильной Империей, какова Россия – вред, который она невозвратно понести может от продолжения войны с неравными силами, и истинное положение, в каковом ныне находятся дела обеих воюющих сторон, с присовокуплением также, сколь умеренна Российская Империя при всех своих преимуществах, не требуя от Персии никаких пожертвований при постановлении мира, а только удерживая свою собственность, принадлежащую ей по праву войны, то, без сомнения, тегеранский кабинет, убежденный справедливостью дела, дал бы оному другое направление и с такой же искренностью приступил бы к заключению мира, с какой желает сего события мой всемилостивейший Государь Император»[210].

К тому времени существенно изменилась обстановка и на европейском театре. Наполеоновская «Великая армия» была разгромлена. В этих условиях, английская дипломатия, противостоявшая на Востоке Российской империи, сменила приоритеты, перейдя от тактики подстрекательства иранской стороны к войне, к продавливанию вопроса о скорейшем прекращении войны. Данная резкая трансформация была связана с опасением того, что в условиях практически полного разгрома регулярных шахских войск, дальнейшие боевые действия могли только увеличить российское влияние. Параллельно этому, Ртищев стал готовиться к наступательным операциям. Как отмечает И. Дубровин «Со своей стороны Ртищев, желая прекратить вторжение персиян в наши границы, и побудить к скорейшему заключению мира, решился перенести военные действия в Персию и действовать наступательно. С этой целью предполагалось сухопутные войска двинуть к Тавризу и одновременно с этим отправить в Энзели сильную эскадру с десантом. В состав эскадры назначены один корабль, один корвет, три брига, три люггера, два транспорта и четыре купеческие шкоута (корбаль «Вулкан», корвет «Ариадна», бриги – «Ящерица», «Змея» и «Волга», люггеры «Белка», «Горностай» и «Щеголь», транспорты «Баку» и «Пчела»). Для составления десанта формировался в Астрахани временный Ленкоранский батальон, в состав которого вошли 489 рекрут. Взятых по двум наборам с Астраханской, Кавказской, Казанской и Саратовской губерний, и рота ассиз тамошнего гарнизона старых солдат и действовать по обстоятельствам против неприятеля. Для командования эскадрой и десантом назначен астраханский комендант генерал-лейтенант Ротгоф. 25 июля эскадра с десантом прибыла к Талышинским берегам, но в употреблении ее не представилось надобности, так как мирные переговоры с Персией приняли благоприятный исход. Прибывший в Тифлис персидский чиновник Мамед-Али-бек, доставил главнокомандующему письмо мирзы Шефи в котором визирь писал об искреннем желании персидского правительства прекратить вражду с Россией»[211]. Помимо этого, Ртищев решил завести отношения с восставшими туркменами, дабы, если переговоры сорвутся вновь, использовать их силы против персов. В донесении Ртищева Румянцеву от 31 июля 1813 г. говорилось «Что касается до разведывания Ханджаева, то он доставил ко мне подтверждение слухов, что якобы сильный трухменский народ, от коего владетель Персии требовал нынешней весной знатной части войск, отказался дать оные. Когда же посланы были к ним войска Баба-хановы для наказания, то трухменцы разбив оные, восстали якобы всеми своими силами против власти правительства… я вторично предписал уже ген-л. Ротгофу… дабы он немедленно послал 2 военные судна курсировать у трухменских берегов… и буде удостовериться, что оный действительно, отложась от повиновения власти персидского правительства… поддержать их таковое расположение чрез благоразумные внушения и обнадежить во всякой им помощи со стороны Российского правительства»[212].

Однако вскоре, получено было окончательно подтверждение того, что персы готовы начать переговоры. Фирманом Фатх-Али-шаха, для ведения переговоров полномочным представителем с персидской стороны назначался Мирза-Абуль-Хасан-хан.

Как уже было отмечено, на ход русско-персидской войны наложила свой отпечаток политика ведущих на тот момент европейских держав – Англии и Франции. Даже несмотря на то, что временами Россия состояла с той или иной указанной державой в союзе – на состоянии дел на Востоке это практически не отражалось. И Англия, и Франция продолжали оставаться конкурентами России, а также, вести ожесточенную борьбу друг с другом за рынки сбыта, сырье и контроль над стратегически важными позициями. По поводу характера противостояния между ними О. Маркова отмечала «Россия требовала открытого и свободного выхода к морям, свободного доступа к рынкам Азии. На Балтийском море она добилась этого выхода при Петре I. Выход на юге, из Черного моря в Средиземное, через проливы во владениях Турции, сторожили старые соперники – Англия и Франция, имея виды на черноморские пути. Право на этот выход стало важнейшей проблемой восточной политики России… Воспрепятствовать выходу России в Средиземное море и в Азию, где Россия могла явиться серьезной угрозой английскому господству, стало целью восточной политики Англии. Не допускать роста нового соперника – одна из главных задач этой политики в XIX в., подобно тому, как уничтожение могущества старого соперника – Франции, было главной задачей английской политики в XVIII в. Россия боролась за Кавказ как за исключительно важную стратегическую позицию. В обстановке нараставшего международного соперничества значение этой позиции все возрастало. Она обеспечивала обладание Каспийским и Черным морями и юго-восточными территориями России. На этой позиции защищались жизненные интересы русского государства»[213]. Сходным способом действовала и французская дипломатия. Недопущение увеличения влияния Англии, параллельно – России, возбуждение и всяческое затягивание русско-персидского и русско-турецких конфликтов – вот основные цели французской дипломатии, которые преследовались ею на Западе и на Востоке.

Не углубляясь в подробное рассмотрение англо-французского противостояния на Востоке на предыдущем этапе (XVII–XVIII вв.)[214], отметим, что к концу XVIII – началу XIX вв., позиции французской торговли (левантинская торговля), в результате английской конкуренции оказались существенно подорванными. В этих условиях, французская дипломатия стала вновь уделять пристальное внимание стратегическому положению Ирана – страны, посредством наращивания связей с которой и приобретения влияния над нею, можно было бы парировать как успехи англичан, так и достигать недопущения усиления российского влияния. Деятельность Декорша, Вернинака, Оливье, Брюгьера и иных – свидетельствовала о возрастании французского интереса. Так, в донесении Комитету общественного согласия от 19 октября 1795 г., французский представитель в Константинополе Вернинак, сообщая о походе Ага-Мухаммед-хана в Грузию отмечал «Мухаммед-хан может стать врагом России, в ином роде толь же для нее страшным и опасным, как Пугачев. Я послал вам копии инструкций, врученных мною натуралистам Брюгьеру и Оливье в момент их отъезда из Парижа. Если вы считаете полезным предоставить им больше свободы действий, соблаговолите быстро довести до моего сведения соответствующие распоряжения и я поспешу их выполнить»[215]. Деятельность миссии Оливье и Брюгьера в Иран в 1796 г., в связи с изменением политической обстановки, не привела к определенным результатам. Не слишком удачно складывались дела и в Турции. Тем не менее, Директория не собиралась отступать. Так, 12 апреля 1798 г. Директория приняла постановление «Об изгнании англичан из всех их восточных провинций».

Находившаяся на переднем крае борьбы за транзитные коммуникации, рынки сырья и сбыта английская Ост-Индская компания, при поддержке своего правительства стала предпринимать ответные контрмеры, нацеленные на недопущение увеличения французского влияния. В этих условиях, большую значимость приобретало укрепление и расширение английского влияния на ближнем и средневосточном направлении. Особая роль Ирана в целом, и Персидского залива в частности, подмеченная еще давно, была в данном контексте актуализирована с новой силой. Еще в феврале 1796 г. директор Ост-Индской компании Лешингтон не исключал, что после захвата французами Египта, вторжение их в Индию сухопутным путем может стать реальностью. Для парирования возможных французских покушений на Индию, по его мнению, следовало заключить союз с Ираном. Однако, на тот момент (в условиях смуты, возникшей после убийства Ага-Мухаммед-хана), это не представлялось возможным. В 1798 г. начался Египетский поход Бонапарта. Параллельно, англичанам стало также известно о переписке генерала Бонапарта с правителем Майсора Типпу-саибом, который, в свою очередь, был тесно связан с афганским Заман-шахом. Заман-шах в конце XVIII в. 4 раза вторгался в Индию и представлял серьезную угрозу для английских владений.

Следовало парировать как французские поползновения, так и набеги Заман-шаха. Уже перед началом переговоров с Ираном, был подписан англо-турецкий союзный договор (1799 г.), чему способствовали сильно испортившиеся франко-турецкие отношения (в контексте Египетской экспедиции и Сирийского похода генерала Бонапарта). В том же году Англии удалось заключить с Портой еще одно, весьма выгодное для первой соглашение, в соответствии с которым английские военные и торговые корабли получили право свободного посещения турецких берегов Черного моря[216]. Между тем, события в самом Иране также начали складываться для англичан в известном смысле благоприятно. В борьбе за власть начал вырисовываться явный фаворит – Фатх-Али. Следовательно, уже было с кем договариваться. Буширскому резиденту Ост-Индской компании Мехди-Али-хану было дано поручение склонить персов к активным действиям против Заман-шаха. Мехди-Али-хан преуспел в своей миссии. Истратив ок. 250 тыс. рупий, он не только добился нового иранского похода в Афганистан (весна 1800 г.), но и нейтрализовал попытку Типпу-саиба, нацеленную на установление союза с Ираном[217]. Вскоре, Типпу-саиб был разгромлен и убит в борьбе с англичанами, а на смену Мехди-Али-хану в Иран был послан Джон Малькольм.

Следует отметить, что Малькольму (1769–1833 гг.) суждено было сыграть значительную роль в распространении английского влияния на Среднем Востоке в целом, и в Иране в частности. В дальнейшем (18261830 гг.) он занимал пост губернатора Бомбея. В задачу Малькольма входило достижение выгодных соглашений с Ираном как в политическом, так и в торговом отношениях. На усмотрение Малькольма оставлялось, каким образом он должен был добиться реализации планов компании либо посредством предложенной шаху ежегодной субсидии в размере 400 тыс. рупий в год, либо путем подкупа важнейших сановников шахского двора, для лоббирования английских интересов[218]. Малькольм выбрал последнее.

Джон Малькольм

17 ноября 1800 г. шах дал Дж. Малькольму торжественную аудиенцию. Сразу после этого начались переговоры, в результате которых, в январе 1801 г. было заключено два англо-иранских договора, регулирующих политические и торгово-экономические взаимоотношения между Англией и Ираном. Малькольм добился решения практически всех поставленных перед ним задач. Что касается т. н. «политического» договора, то в нем прямо формулировалась цель англичан – оборона Индии от афганцев и недопущение к подступам к Индии представителей иных европейских держав. Так, например, в ст. II отмечалось «В случае афганского вторжения в пределы Английской Индии король Персии обязуется напасть на Афганистан и опустошить его»[219]. В ст. III говорилось «В случае, если Афганистан запросит мира с Персией, король Афганистана должен отказаться от всех попыток нападения на территорию стран, подвластных правительству Британского королевства»[220]. Тем самым, достигалась нейтрализации афганской угрозы со стороны Заман-шаха. Малькольм по данному поводу имел полное основание писать, что «Заман-шах более не страшен для Индии. Нет сомнения, что в будущем мы не дадим ему опомниться, создавая для него сложную обстановку»[221].

Ст. IV прямо предусматривалась английская военная помощь против французов и представителей иных европейских держав. Так, в ней отмечалось «Если когда-либо афганский король или кто-либо из французской (т. е. европейской нации) начнет войну или враждебные действия с какой-либо из договаривающихся сторон, правительство Британии пошлет морским путем в один из портов Персии, королю Персии и его приближенным в требуемом количестве военное снаряжение с необходимым обслуживающим персоналом»[222]. Также Дж. Малькольм добился права для английских подданных селиться практически в любом уголке Ирана, что открывало широкие возможности как для развития торговых отношений, так и для разведки. Так, в ст. V указывалось «Англичанам предоставляется свобода выбора города и порта при постройке домов или особняков и сдачи в аренду или продажи по собственному усмотрению. В случае повреждения английского корабля, находящегося в персидском порту, или персидского в английском порту, им будет оказана соответствующая помощь. В случае кораблекрушения им будут возмещены убытки»[223].

Что касается торгового договора, то он также состоял из 5 основных и 1 дополнительной статей. По-сути, данным договором, создавался режим капитуляций (благоприятствования для английской торговли). Формулировки статьи I, как и в случае с политическим договором, были общими и, казалось бы, свидетельствовали о взаимовыгодных условиях. Так, в ст. I говорилось «Купцам договаривающихся сторон предоставляется право свободно ввозить свои товары и заниматься своими делами на территориях обоих государств в полной безопасности и уверенности. Правители и губернаторы городов должны считать своим долгом защиту их собственности»[224]. Однако, из содержания иных статей становилось ясно, что речь идет в основном вновь о защите исключительно британских интересов. Так, в ст. II отмечалось «Купцам и торговцам Англии разрешается поселяться в любом из портов и городов Персии. Их товары освобождаются от правительственных налогов, за исключением обычных сборов»[225]. Положения ст. Ill были нацелены на защиту собственности английских торговцев «В случае потери собственности купцом (в результате грабежа и пр.), будут приложены все усилия для наказания виновных и восстановления собственности. В случае отказа персидских купцов уплатить правительству Англии, последнее правомочно принять любые меры для удовлетворения своих требований. Английское правительство должно делать это с согласия местных жителей. В случае пребывания персидских купцов в Индии официальные лица английского правительства должны оказывать им всяческое содействие и покровительство»[226]. В ст. IV говорилось «В случае, если какое-либо лицо скончается, будучи в долгу правительству Англии, то местные правители должны использовать свои полномочия для урегулирования спорных вопросов. Английским служащим разрешается в Персии нанимать местных жителей для своих нужд и наказывать их в случае неповиновения. Способы наказания могут быть выбраны те, которые будут считаться необходимыми (за исключением смерти и увечий)»[227]. В V ст. данного договора вновь говорилось о недопущении французов в Иран «В случае попыток французов захватить какие-либо острова или берега Персии, стороны обязуются приложить усилия для их изгнания и уничтожения, а также положить, конец их вторжению в будущем. В случае французского вторжения в Иран, военная администрация Британской Индии обязуется доставить в распоряжение шаха все необходимое снаряжение и продовольствие. Если кто-либо из высокопоставленных людей Франции выразит желание обосноваться в одном из пунктов Ирана под предлогом содействия процветанию страны, то такое желание не будет принято правительством Ирана и не будет дано разрешение на такое поселение»[228].

В дополнительной статье, как бы мимоходом замечалось «С железа, стали, свинца, тонкого сукна, являющихся исключительно собственностью английского правительства, не должны взиматься никакие пошлины. Пошлина, не превышающая 1 %, взимается с покупателей. Те налоги, пошлины на импорт и таможенные сборы (на другие товары), которые в этот период установлены в Персии и Индии, остаются постоянными и не должны быть увеличены»[229].

Таким образом, Малькольму удалось достичь существенных успехов, хотя и потратив свыше двух миллионов рупий. Он не сумел до конца преуспеть только в получении позволения шаха на занятие англичанами (хотя бы временное) ряда островов (Харак. Кешм, Ангани) в Персидском заливе. Из них, наибольшую ценность, в силу своего важного (в первую очередь, с военностратегической точки зрения) имел Харак. Но в этом вопросе ему было отказано. Малькольм подчеркивал, что «тот, кто владеет Персидским заливом, станет арбитром судеб Персии и Аравии»[230]. Уже по возвращении в Индию в мае 1801 г., Малькольм настаивал на необходимости добиться от Ирана уступки какого-либо из островов в Персидском заливе[231]. Это, по его мнению, привело бы к невозможности проникновению в регион Франции или России.

Наполеон Бонапарт

Оценивая результаты миссии Дж. Малькольма А. Иоаннисян отмечал «Договоры Малькольма свидетельствуют, что Англия хотела не только предотвратить использование Ирана и его территории другими державами, но и стремилась сама подчинить себе эту страну в политическом и экономическом отношении. Договоры Малькольма не только превращали Иран в вассального «союзника» Англии, но и предоставляли англичанам широкие политические и экономические привелегии, равносильные режиму капитуляций. В политическом договоре, заключенном Малькольмом, официально речь шла лишь о союзе Англии с Ираном против Афганистана и Франции и о предотвращении похода на Индию французской армии, находившейся в Египте. Было бы однако совершенно неправильно считать, что англо-иранский союз 1801 г. был направлен исключительно против Франции. Фактически, он был направлен и против России. Он был заключен в то время, когда Россия, вышедшая из второй коалиции и порвавшая с Англией, быстро сближалась с Францией, власть в которой после брюмерского переворота перешла к Наполеону. Небезызвестные проекты Павла I и Наполеона об экспедиции в Индию вновь отводили большую роль Ирану. Так, в январе 1801 г. Наполеон писал, что Россия нанесет удар англичанам в Индии через Персию, а Франция атакует их через Красное море. Но дело заключалось не только в этом. Англо-иранский союзный договор был подписан в тот момент, когда русские войска уже находились в Грузии и за несколько недель до окончательного присоединения Грузии к России. Перспектива присоединения всего Закавказья к России была к тому времени вполне реальной… Англо-иранский союзный договор, который предусматривал оказание широкой военной «помощи» Ирану, имевшему намерение силой восстановить свое владычество в Закавказье, был, следовательно, в условиях сложившейся на Кавказе обстановки, направлен и против России»[232].

Что касается Ирана, то отношение к заключенным договорам было довольно неоднозначным. В связи с этим, высказанная некоторыми историками версия о том, что прямым следствием этих договоров явилась русско-персидская война также нуждается в некоторой корректировке. Так, А. Иоаннисян отмечал «В деле провоцирования русско-иранской войны основную роль сыграл, безусловно, англо-иранский договор. До середины 1804 г. иранские правящие круги еще твердо придерживались английской ориентации и, начиная войну с Россией, возлагали большие упования на заключенный с англичанами союзный договор. В этом смысле договор Малькольма сыграл решающую роль в развязывании иранской агрессии в Закавказье. Вряд ли планы завоевания Грузии и изгнания русских за Кавказский хребет могли бы казаться шаху и его окружению столь реальными, если бы не надежда на помощь и поддержку англичан»[233]. М. Игамбердыев также придерживается аналогичной точки зрения, отмечая, что «По политическому договору 1801 г. Англия обещала Ирану широкую военную помощь в установлении своего владычества в Закавказье. Таким образом, договор 1801 г. был первым крупным шагом Англии в развязывании русско-иранской войны. Шахский двор после заключения договора 1801 г., активно приступил к открытой подготовке войны с Россией… Находясь в Тегеране, Малькольм вел интриги в шахском дворце. Малькольм, путем различных подкупов и обещаний сколачивал проанглийскую партию в Иране. Все, кто осторожно относился к англичанам, либо устранялись от власти, либо лишались жизни. С деятельностью Малькольма связывают казнь одного из видных государственных деятелей Ирана Хаджи-Ибрагим Этимодуд-Доуле, заподозренного шахом в оппозиции. Хаджи-Ибрагим был видным политиком и с большой осторожностью относился к миссии Малькольма»[234]. Б. Балаян данную точку зрения нашел спорной, и предложил собственную версию происходившего «изучение материалов, относящихся к миссии Малькольма, представляет убийство Хаджи-Ибрагима совершенно в ином свете. Докладная записка Д.Малькольма, адресованная в 1801 г. генерал-губернатору Индии о необходимости добиться уступки Ираном островов Харк и Кешм в Персидском заливе в компенсацию за английскую военную помощь, а также аналогичные претензии Ост-Индской компании на эти острова в 1805 и 1809 гг. не оставляют сомнений в том, что вопрос об этих островах был поднят Д.Малькольмом уже на тегеранских переговорах 1801 г. Однако эти претензии были отклонены Хаджи Ибрагимом. Как видно эти острова понадобились Ост-Индской компании отнюдь не для воспрепятствования французским войскам в случае их похода на Индию по иранским дорогам, расположенным вдали от этих островов. Скорее всего, Ост-Индская компания собиралась использовать эти острова для осуществления торгового контроля в Персидском и Оманском заливах – важнейших водных артериях, соединяющих ближневосточные рынки с Индийским океаном, а также для оборудования на этих островах военных баз для экспансии Ост-Индской компании в Иране и в других государствах Азии. Отклонение английских претензий на иранские острова было патриотическим решением Хаджи Ибрагима, однако он предоставил Англии другие важные преимущества, подчинившие иранскую внешнюю политику интересам и контролю Ост-Индской компании, а за все это не выполнил главной задачи, поставленной шахом – договорного обязательства Англии предоставить Ирану помощь деньгами и оружием для ведения запланированной войны против России, так как ни к чему не обязывающая четвертая статья договора 1801 г. совершенно не устраивала Каджаров. Именно поэтому Хаджи Ибрагима обвинили в государственной измене и казнили его, несмотря на то, что шах и его приближенные находились в курсе англо-иранских переговоров, приведших к заключению договора 1801 г. Не исключено поэтому, что ценой казни своего министра шах пытался снять с себя ответственность за заключение неравноправного и невыгодного для Ирана договора и одновременно показать Ост-Индской компании свое недовольство этим договоров. Этими же соображениями была продиктована миссия в Индию иранского посла – казвинского купца Хаджи Халила для продолжения переговоров о предоставлении Ирану английской военной и финансовой помощи, что, по существу, было попыткой шаха пересмотреть англо-иранский договор 1801 г вскоре после его заключения»[235]. Однако, Хаджи Халиль был убит в Калькутте по версии англичан в стычке с индийскими повстанцами. Достигнутые с таким трудом соглашения опять грозили сорваться, и тогда в Иран с ценными дарами прибыл представитель главнокомандующего индийскими войсками Лоут. Неприятный инцидент, в результате, удалось замять, а на место погибшего Хаджи Халиля был назначен его родственник Махмуд-Наби-хан, прибывший в октябре 1805 г. в Бомбей. Касательно данного договора иранский историк X. Мехдеви отмечал «Фатх-Али-шах ошибочно считал, что с помощью договора, заключенного с Малькольмом, он добьется английской помощи в борьбе против России, однако англичане ловко обманули его тем, что получили в Иране торговые привелегии, а взамен не дали Ирану конкретных обязательств, связанных с Россией. Неслучайно поэтому, что после дипломатической удачи Малькольма и его возвращения в Индию в Иране был казнен участник переговоров с Малькольмом садр азам шаха Хаджи-Ибрагим-хан Эттемад Эд-Довле по обвинению в государственной измене»[236]. Иными словами, в шахском дворе понимали, какой имеет характер навязанный англичанами договор. Однако нужен был тот, на кого можно было бы свалить вину и перевести недовольство части элиты в иную сторону. Б.Балаян по данному поводу отмечает «Не исключено поэтому, что нуждается преобладающее в советской историографии мнение о том, что Фатх- Алишах в 1804 г. решился вступить в войну с Россией, рассчитывая на поддержку Англии. Шах безусловно рассчитывал на английскую помощь. Однако, как показывают факты, до 1809 г, когда был заключен новый англо-иранский договор, у шаха, обманутого английской дипломатией в 1801 г., еще не было большой уверенности в английской поддержке. Эта неуверенность шаха прежде всего была вызвана тем, что в компенсацию за помощь Ост-Индская компания требовала аннексии Англией иранских островов Харк и Кешм в Персидском заливе, а шах решительно отклонил эти требования на переговорах с Малькольмом. Неуверенность в английской помощи была вызвана и отсутствием в договоре четких английских обязательств по оказанию Ирану помощи для войны против России, как указывалось в отношении Афганистана. Неуверенность в получении английской помощи просматривается и в стремлении шаха добиться французской помощи вслед за заключением договора с Малькольмом, а также в убийстве иранского посла в Калькутте. Договор прикрывал английские планы политического и экономического закабаления Ирана, способствовал вовлечению Ирана в орбиту международных конфликтов и конфронтаций. Только после распада четвертой антифранцузской коалиции Англия пересмотрела свою политику в отношении России с учетом франко-русского сближения, Тильзитского мира и пятой антифранцузской коалиции (без участия России). Лишившись русского союзника, Англия в новых условиях могла вернуться в Иран только при своей активной помощи Каджарам в условиях продолжавшейся русско-иранской войны, так как в течение восьми лет (после заключения англо-иранского договора 1801 г.) Англия воздерживалась от военной помощи Ирану из боязни потерять русского союзника в Европейской войне, а Франция этим воспользовалась, хотя и не предоставила Ирану широкой военной поддержки. После образования в 1809 г. пятой антифранцузской коалиции английская помощь Каджарам предназначалась не только для продолжения войны Ирана против России, но и играла роль «пропуска» для вступления Англии в Иран в целях вытеснения из Ирана французского посольства Кардана. Подобно тому, как Наполеон до заключения Тильзитского мира провоцировал иранского шаха на войну против России для разобщения и ослабления русских сил, сражавшихся против Франции в Европе, в новых послетильзитских условиях нечто подобное пыталась делать Англия вооружая, обучая и финансируя иранскую армию для продолжения войны против России, Англия рассчитывала не допустить участия России в борьбе против пятой антифранцузской коалиции»[237].

В целом, сравнивая эти полярные точки зрения, можно отметить, что мнение Б. Балаяна конечно же является несравненно более аргументированным. И, в этом смысле, можно отметить, что, безусловно, договоры сыграли свою негативную роль. Постоянно менявшаяся обстановка на европейском театре также постоянно накладывала свой отпечаток на действия сторон. Но войну Каджары начинали все же не слишком надеясь на помощь англичан. Более того, уже к середине 1804 г., русско-английские отношения были существенно улучшены, а русско-французские ухудшались с каждым днем.

Император Павел I

В 1801 г. же имела место другая картина. Как уже было отмечено, заключение англоиранского договоров 1801 г. в первую очередь это было продиктовано стремлением англичан (если говорить здесь только о мотивах английской стороны) нейтрализовать угрозу, исходившую от Франции, а также от России – в первые месяцы 1800 г. в русско-французских отношениях произошел резкий поворот – стороны пошли на сближение. Разочарованный в прежних союзниках император Павел I и пребывавший в изоляции первый консул довольно быстро нашли общий язык. Наполеон распорядился возвратить несколько тысяч русских военнопленных. Император Павел I в письме к Бонапарту отмечал «Я пишу вам вовсе не для того, чтобы войти в обсуждение прав человека и гражданина; каждая страна управляется так, как она это понимает. Везде, где я вижу во главе страны человека, который умеет управлять и сражаться, мое сердце обращается к нему. Я пишу вам, чтобы поставить вас в известность о недовольстве, которое я имею против Англии, которая нарушает права народов и никогда не руководствовалась ничем иным, как только своим эгоизмом и своим интересом. Я хочу объединиться с вами, чтобы положить предел несправедливостям этого правительства»[238]. 8 октября 1801 г. в Париже был подписан русско-французский мирный договор. Не углубляясь в детальное рассмотрение русско-французских взаимоотношений, отметим, что в контексте этой работы, наибольший интерес представлял проект совместного похода на Индию через территорию Афганистана и Ирана, выдвинутый Наполеоном [239]. В поход должны были двинуться 35 тыс. французских и 35 тыс. русских войск по маршруту Таганрог-Астрахань-Каспий-Астрабад и далее – на Герат, Кандагар и Индию [240]°. Время совместного выступления было назначено на май 1801 г., а прибытие к месту назначения – на конец сентября 1801 г. Со своей стороны, Павел I разработал отдельный план похода – через Оренбург и Центральную Азию.[241] Так, в письме к атаману В.И. Орлову император отмечал «От нас ходу до Индии от Оренбурга месяца три, да от вас туда месяц. А всего четыре месяца. Поручаю всю экспедицию вам и войску вашему, Василий Петрович. Соберитесь вы с оным и вступите в поход к Оренбургу оттуда любой из трех дорог или всеми подите и с артиллерией прямо через Бухарию и Хиву на реку Индус и на заведения английские по ней лежащие»[242]. 40 полков донских казаков выступили в поход в феврале 1801 г., однако, дойдя к середине марта лишь до Волги – повернули обратно. В Санкт-Петербурге был убит император Павел I, а новый император – Александр I приказал вернуться казакам на Дон.

Таким образом, план совместного похода на Индию был сорван. Более того, фактически, это было крахом франко-русского намечавшегося военно-политического союза. Конечно, пересмотр позиций не произошел сразу. Противоречия (которые имели место уже практически изначально – при жизни императора Павла I) между сторонами нарастали постепенно. Заключенная 11 октября 1801 г. русско-французская конвенция, предусматривавшая сотрудничество обеих сторон в разрешении европейских ряда проблем, оказалась нежизнеспособной. Наполеон не считался с мнением русской стороны и продолжал перекраивать границы Европы по своему усмотрению. Уже аннексия Францией Пьемонта вызвала резкий протест российской дипломатии. В целом, политическая обстановка в то время менялась настолько стремительно, что соглашения, союзы оказывались крайне недолговечными. Антагонизм между всеми участниками тогдашней «большой шахматной игры» был настолько глубок, что все заключавшиеся мирные договоры, являлись, по-сути – перемириями. Так, например, 25 марта 1802 г. между Англией и Францией в Амьене был заключен мирный договор. Однако, Наполеон продолжал интересоваться возможностями нанесения удара Англии на Востоке. Вновь рассматривалась возможность экспедиции в Индию через Египет и Турцию (следует отметить, что к тому моменту французские войска уже успели эвакуироваться из Египта). По словам А. Вандаля, он был готов «проложить себе путь в Индию и через труп Турции добраться до Англии и нанести ей поражение»[243].

Наряду с этим, Наполеон пытался втянуть Россию в проект по разделу Турции. Так, еще в 1802 г. он предложил российской стороне проект раздела Османской империи. Между тем, российская дипломатия сохраняла сугубую осторожность и не желала идти в фарватере наполеоновской политики. В инструкции Александра I российскому послу в Вене Разумовскому говорилось «Одно из основных начал моей политической системы всегда будет состоять в том, чтобы всеми средствами содействовать сохранению этого государства, которого бессилие и плохое внутреннее управление служит драгоценным ручательством безопасности»[244]. Между тем, Наполеон (в то самое время, когда пытался втянуть Россию в антитурецкие проекты) добивался и возобновления отношений с Портой. Верно оценивая геополитическое положение Турции, он, в принципе, не прочь был с ней и договориться и, тем самым, опять попытаться подготовить путь для похода на Индию. Так, он говорил «Раз это будет сделано, ничто не помешает дойти до Индии. Если это предприятие не удалось Александру и Тамерлану, то это не служит еще доказательством его невозможности – следует только повести дело лучше их»[245].

25 июня 1802 г. между Францией и Турцией был подписан мирный договор, одним из положений которого Франция получила доступ к Черному морю. Так, Турция дала право Франции «назначать своих коммерческих агентов, консулов или комиссаров», в турецкие черноморские порты. Вновь возобновили свою деятельность французские диппредставительства. Не сумев втянуть Россию в свои проекты, французская дипломатия начала работать в направлении ухудшения русско-турецких отношений. Уже в августе 1803 г. Воронцов уже сообщал Цицианову по этому поводу следующее «Первый консул, не могши ввести нас в виды свои на подел империи Турецкой, ищет теперь отвлечь от нас доверенность Порты, чиня чрез посла своего внушения министерству турецкому на счет неискренности нашей»[246]. Франко-русские отношения продолжали ухудшаться и далее. После расстрела герцога Энгиенского, в мае 1804 г. французский посол Эдувилль был отозван из Петербурга. В августе 1804 г. Париж покинул русский поверенный в делах Убри.

Параллельно этому, весной 1803 г. вновь обострились англофранцузские противоречия. Наполеон требовал удаления англичан с Мальты. Английскому послу Витворту он заявил «Мальта или война! Горе тем, кто нарушает трактаты!». Англичане категорически отказывались освобождать этот остров, прекрасно зная, какое стратегическое отношение он имеет не только в смысле контроля Средиземного моря, но и в более широком. Так, лорд Гоксбери, в беседе с российским послом С.Р. Воронцовым в 1803 г. в Лондоне откровенно заявлял «Почему же Франция не желает, чтобы Англия владела островом, и почему последняя настойчиво желает его удержать за собой? Потому что, если бы нынешнее или будущие французские правительства когда-либо снова вздумали осуществлять свои стяжательские замыслы насчет Египта и Сирии и оттуда приготовлять действительные средства для нападения на английские владения в Индии, то нужно им будет проходить мимо Мальты, откуда английская эскадра легко может разбить такие предприятия. Этот остров, во власти англичан, защитит Египет, Сирию, Морею, Архипелаг, Южную Италию и все Средиземное море от французских замыслов»[247]. Уже в мае 1803 г. английский посол Витворт покинул Париж, а сотрудники английского посольства были арестованы. С 1804 г. в Булони началось сосредоточение войск для вторжения в Англию.

Между тем, Наполеон постоянно возвращался своей мыслью к Востоку. Так, он заявлял «Мы покончим с Европой, а там овладеем Индией. Еще три года, и я буду владыкой вселенной. Предположите, что Москва взята, царь пошел на мир или погиб в каком-нибудь дворцовом перевороте… Разве невозможен тогда доступ к Гангу для армии французов, а Ганга достаточно коснуться французской шпагой, чтобы это здание меркантильного величия Англии обрушилось». С этой точки зрения, важная роль отводилась Ирану, в качестве подступу к Индии. В инструкциях, данных 18 октября 1802 г. французскому послу в

Константинополе Брюну, предписывалось наряду со сбором сведений о турецких пашалыках, собирать сведения и об Иране. Под видом путешественника собором сведений непосредственно на местах должен был заниматься полковник Себастиани. В Санкт-Петербурге было известно о французских поползновениях, и относительно настоящих целей, преследуемых первым консулом особо не заблуждались. Так, в рескрипте князю Цицианову от 26 сентября 1802 г. говорилось «Известно, что первый консул располагался послать в Грузию и Персию эмиссара под видом путешественника, некоего полк. Себастиани, который из Константинополя имел начать свое путешествие. Если прибудет он в Тифлис, то приняв его с приличными оказательствами учтивства, нужно будет употребить все средства, дабы иметь точные сведения о подвигах, кои чинимы им быть могут у разных персидских владельцев, донося мне об открытиях ваших»[248]. Сам Себастиани ни в 1801, ни в 1802 гг. в Иране так и не побывал[249], но, это не означало, что французская дипломатия отказалась от своих замыслов. Французским консулом в Багдаде Руссо, для установления контактов с Ираном был послан в Тегеран Давид Мелик-Шахназарян. Однако миссия его (из-за недоверия иранцев) не увенчалась успехом. Между тем, согласно данным английского историка Роулинсона (пользовавшегося индийскими архивами), Франция, еще в 1802 г. (т. е., когда русско-французские отношения в Европе еще не были напряженными), предлагала Ирану проведение совместных боевых действий против русских войск в Грузии. Как отмечает А. Иоаннисян «Если даже и предположить, что сообщения о французских предложениях, сделанных Ирану, и дошли до Индии в несколько преувеличенном виде (быть может, при посредстве самого же иранского правительства, которое было заинтересовано показать англичанам, что их соперники – французы – готовы в случае надобности оказать им активную помощь против русских вплоть до присылки французских войск), то все же можно заключить, что их основной целью являлось побудить Иран выступить против русских с тем, чтобы изгнать последних из Грузии, лишь незадолго до этого присоединенной к Российской империи»[250]. В 1803 г. Наполеон начинает все чаще требовать от подчиненных докладов по Ирану. Однако, вплоть до конца 1804 г., французская дипломатия не могла похвастаться сколько-нибудь ощутимыми успехами в вопросе налаживания франко-персидских связей.

Начавшаяся в середине 1804 г. русско-персидская война, ухудшение франко-русских и франко-английских отношений, также как нежелание англичан выполнять взятые на себя политическим договором 1801 г. обязательства, с одной стороны – подстегнули Фатх-Али-шаха к поиску новых союзников, а с другой – создали возможность французской дипломатии для налаживания и интенсификации отношений с Ираном. Летом 1804 г. французской стороной вновь было сделано персам предложение о том, «чтобы шах и император действовали бы в сердечном согласии против России»[251]. Уже 20 октября 1804 г., французский представитель в Багдаде Руссо извещает министра иностранных дел Талейрана «В различных письмах, написанных мной в Персию, я намекнул ряду лиц, вершающим там дела и, в частности, моему близкому другу шейх-уль-исламу Исфагана по имени Мирза-Мортеза, первому должностному лицу государства, о намерении его императорского величества войти в переписку с Фетх-Али-шахом»[252]. Между тем, Фатх-Али-шах вскоре сам послал письмо Наполеону (посредством некоего Осипа Васильевича), предлагая ему вступить в союз[253]. Письмо Наполеоном было получено в конце января 1805 г[254]. Переписка с шахом начиналась в канун создания третьей антифранцузской коалиции и назревавшей новой войны в Европе. В этой обстановке франко-иранское сближение являлось делом недалекого будущего.

Уже 7 марта 1805 г. из Парижа отправился в Иран, в качестве официального французского представителя А. Жобер[255]. Тем не менее, французская сторона опасалась, что Жоберу не удасться добраться до Ирана и потому, иным маршрутом (но с теми же инструкциями) туда же был послан Ромье. На этих французских эмиссаров (следовавших в Иран через Константинополь), была возложена также задача углубления франко-турецких связей с целью побуждения Порты к войне против России. Французская дипломатия готовилась формировать против России на Востоке широкий фронт. Конечная цель поездки обеих эмиссаров не являлась тайной ни для русских, ни для англичан. Консул Италинский, сообщая Цицианову касательно миссии Ромье, отмечал «Эмиссар сей, избранный Бонапартом конечно для подаяния персидскому владетелю советов для соображения с ним средств, могущих послужить ко вреду России, имел здесь ночные свидания с верховным визирем; предмет оных не мог не быть неприятельский в рассуждении нас. Можно заключить, что Ромье пущен в Персию для поддержания и оживления тамо войны проливу нас, не преминул предложить визирю проекты, которые, будучи приняты и принятие их будучи сообщено им в Персию, могли сделать удобнее предлежащие там ему подвиги. Предложениями такого рода мог он обратить внимание Порты на Грузию и заставить ее заниматься со стороны оного края военными приготовлениями»[256]. Англичане, как и следовало ожидать, пытались сорвать поездку Ромье. В результате, на Ромье было организовано неудачное покушение[257].

Наконец, после долгого путешествия, полного опасностей, Ромье 24 сентября 1805 г. прибыл в Тегеран и вручил шаху письмо Наполеона от 30 марта 1805 г. В письме Наполеон призывал шаха к установлению тесных отношений, и соблазнял его радужными перспективами. Так, в частности, там говорилось следующее «Наши государства очень сильные, и я готов помочь тебе в твоих усилиях сохранить могущество своей империи… Коварным русским надоела их холодная страна и они напали на Турцию. Англичане, которые живут на острове, который меньше твоей самой малой провинции, всеми силами удерживаются в Индии. Они становятся с каждым днем все опаснее. Эти государства не заслуживают доверия и им нельзя верить. Это не потому, что они сильны, а потому, что они хотят стать сильными. В прошлом я через своего посланца высказывал тебе свои дружеские чувства. Сейчас я посылаю к тебе человека, которому ты можешь доверять и который ознакомит тебя с положением дел на Востоке и во всем мире… Я хочу установить с тобой выгодные деловые отношения. Я хочу, чтобы ты принял моего посланца с достоинством. Я также приму твоего посланца. Я хочу видеть твое государство могущественным… Англия и Россия – вот эти два государства наши истинные враги, мы должны объединить наши силы перед действительной угрозой, и наши мнимые разногласия должны уступить место перед действительной угрозой».»[258].

Основным же условием французской помощи Ирану являлось порывание последним всех связей с Англией. По поводу встреч Ромье с шахом российский консул в Трапезунде Рубо-де-Понтеве сообщал в МИД России следующее «Сообщения, полученные мною из Персии, сводятся к тому, что французский эмиссар, проникший через Багдад, явился ко двору шаха с верительными грамотами. Он имел две аудиенции; он всячески стремился показать, что все заботы Бонапарта заключаются в том, чтобы вновь вернуть Персии весь ее прежний блеск, что последний рассматривает шаха, как одного из своих самых великих и самых дорогих союзников, что он призывает его, ради его собственного блага, атаковать Россию в наибольшем числе пунктов и с наибольшими силами, что со своей стороны он обещает сделать то же, что большие победы, которые он одержал над Россией и ее союзниками, не оставляют сомнения в том, что его могущественные армии смогут вскоре продвинуться до Крыма»[259].

Однако, переговоры вскоре были прерваны. 12 октября Ромье и его переводчик скончались при загадочных обстоятельствах, после аудиенции у шаха. В одном из своих донесений Италинский отмечал, что «смерть господина Ромье была приписана англичанам»[260]. Французский консул Корансэ публично обвинял в смерти Ромье и его переводчика англичан. Как бы то ни было, Утрей, вернувшийся из Ирана, доставил письма шаха и визиря Мирза-Шефи, в которых сообщалось о намерении иранцев отправить посла во Францию.

Миссия Амедея Жобера, посланная иным маршрутом (через Западную Армению) также столкнулась со значительными трудностями в пути. Достигший Баязета Жобер был задержан турками в июле 1805 г. Такому поведению баязетского паши Махмуда были свои объяснения. Как отмечает А. Иоаннисян «Франко-турецкие отношения к тому времени значительно ухудшились. Порта отказывалась даже признать Наполеона императором. После бесплодных переговоров Брюн в декабре 1804 г. демонстративно выехал из Константинополя. Личное письмо Наполеона к Селиму, привезенное Жобером, было полно упреков и претензий; Наполеон призывал султана «пробудиться» и прогнать министров, продавшихся русским. На это обращение был дан от имени султана холодный и сдержанный ответ. Франко-турецкие отношения были столь плохими, что Англия и Россия лелеяли даже надежду склонить Турцию вновь, как и в 1798 г., вступить в антифранцузскую коалицию. Именно поэтому Жобер не решился ехать через турецкие владения под своим настоящим именем, а отправился туда тайно, под видом купца-армянина. Отношения между Оттоманской империей и Ираном тоже были довольно напряженными из-за пограничных споров, особенно в связи с конфликтом из-за курдского округа Сулеймание, входившего в состав Багдадского пашалыка. Конфликт этот привел год спустя к вооруженному столкновению между обоими государствами. Из донесений Рубо-де-Понтеве мы знаем также, что Махмут-паша и сам лично находился в весьма враждебных отношениях с персами. Он имел поэтому все основания, не опасаясь гнева Порты, задержать подозрительного французского посланца, тайно пробиравшегося в Иран»[261].

Русская сторона, осведомленная о французских намерениях, также пыталась предпринять свои меры. Так, Цицианов приказал генералу Несветаеву следующее «Выберите несколько человек верных, во всем надежных и хорошо вооруженных армян и их под видом купцов, так как они здесь всегда ездят с оружием, отправьте проехать по дороге до самого Баязета и в других местах, где только можно ожидать, что сей француз проедет и везде об нем скрытно разведать… Между прочим, уверьте их от имени моего, что если они его поймают и привезут ко мне, то им будет дано за то 2 000 рублей серебром»[262]. Русское командование вступило по поводу выдачи французского эмиссара в переговоры с новым баязетским пашой Ибрагимом. Однако, в начале 1806 г. Жобер был освобожден. Причиной этому явилось впечатление, оказанное победой Наполеона под Аустерлицем. Фонды Франции вновь поднялись на Востоке весьма высоко. Здесь также, как и ранее, воздействие на настроения оказывала обстановка, складывающаяся на европейском театре.

Уже 19 февраля 1806 г. Жобер выехал из Баязета, а 4 мая того же года прибыл в Хой. К тому времени англо-иранские отношения переживали очередной период охлаждения. Причиной являлось несоблюдение англичанами англо-иранского союзного договора 1801 г. и рядом тесно связанных с этим инцидентов, одним из которых явилось загадочное убийство иранского посла Хаджи-Халиль-хана в Бомбее 20 июля 1802 г[263]. Все еще надеявшиеся на английскую помощь иранцы не стали тогда идти на обострение. Однако, английская дипломатия (в лице представителей Ост-Индской компании), считавшая, что индийские планы Наполеона уже в достаточной степени нейтрализованы, не только не спешила с выполнением взятых на себя обязательств, но и настаивала на уступке Ираном ряда стратегически важных портов в Персидском заливе (Бендер-Бушир, Бендер-Аббас, Бендер-Сурат)[264]. Так, миссия Манести (лето 1804 г.), официальной целью которой являлось принесение извинения за гибель иранского посланника, на самом деле стремилась добиться от шаха уступок по поводу Персидского залива. По французским данным («Journal de Paris» за 1807 г.), англичане предложили шаху «свое посредничество, чтобы положить конец его разногласиям с Россией лишь с намерением его обмануть; и тут, как и в Европе, англичане не переставали расточать золото, чтобы разжечь войну, выгодную для их целей. Они послали Манести с миссией, видимой задачей которой являлось получить порты на Персидском заливе; но известно, что этот посланник переправил ряд денежных сумм в Грузию»[265]. Иранцы, со своей стороны, настаивали на получении помощи по союзному договору 1801 г. Однако, миссия посланного с этой целью в Бомбей Мухаммеда-Наби-хана (являвшегося зятем убитого Хаджи-Халиля) не привела к ощутимым результатам[266]. Среди самих англичан также были разногласия. Так, представитель Англии в Багдаде X. Джонс настаивал на необходимости оказания помощи Ирану в войне против русских[267]. Однако, пока он вел по этому поводу переговоры, в иранской политике произошел новый поворот – в сторону углубления взаимоотношений с Францией.

Как было отмечено, уже прибытие Ромье дало очередной повод для колебаний шахского двора. После приезда Жобера колебаниям шаха пришел конец.

5 июня 1806 г. Жобер был торжественно встречен в Тегеране, где оставался до 24 июня. Далее, он отправился в летнюю шахскую резиденцию Султание, где имел ряд встреч с шахом. Жобер предоставил шаху письмо Наполеона I от 16 февраля 1805 г., в котором, в частности, говорилось «Во многих странах я имею послов, которые знакомят их с моим государством. Я поддерживаю с ними соответствующие связи. Ты знаешь, как я возвеличил Францию своими победами и как я отношусь к народам Востока. Свидетелем могут служить мои дела… Надир-шах стал великим потому, что он вел победоносную войну. Но его преемники не последовали его примеру… Восстановить былое могущество можно усилив борьбу против Индии и России. Посылаю к тебе человека, исполняющего у меня важные поручения. Я уполномочил его сообщить тебе мои планы, и все, что ты скажешь, он затем сообщит мне. Все народы нуждаются в союзе… Сегодня ты во главе государства со славными победами в прошлом. Ты можешь одолеть своих северных врагов.

Ты сам видишь, что немногочисленные англичане, одна из слабых наций Запада, управляют такой великой страной, как Индия»[268].

По итогам переговоров, Жоберу была дана 12 июля 1806 г. прощальная аудиенция, во время которой шах заявил о готовности установления военного союза с Францией, а также выразил надежду на прибытие французов для торговли и военного обучения. Последнее особенно активно обсуждалось в Тавризе с престолонаследником Аббас-Мирзой, весьма воодушевленным такими перспективами. Попытки русского консула в Трапезунде Рубо-де-Понтеве, также как русских властей на Кавказе задержать Жобера успеха не имели[269]. Русские и англичане были осведомлены о предмете франко-иранских переговоров. Если иранскую сторону интересовали вопросы военной помощи (не важно в принципе, оказываемой англичанами или французами), то французская дипломатия была нацелена не только на перспективу сковывания русских сил (в контексте событий на европейском театре), но вновь рассматривала возможность организации похода на Индию. Английский представитель в Константинополе Арбутнот, в письме 27 июня 1806 г. Италинскому, опираясь на сведения X. Джонса отмечал следующее «Во время беседы, которую я имел с вами на днях вечером, я вам сообщил, что г. Джонс, наш резидент в Багдаде, находящийся в настоящее время здесь, получил только что письма, извещающие об отъезде в ближайшем будущем в Париж персидского посла. Я добавил, что, согласно тем же письмам, французским эмиссарам при персидском шахе вполне удалось убедить этого монарха заключить наступательный союз с Францией и что было обещано предоставить свободный проход через Персию французским войскам, в случае, если Бонапарт решится предпринять нашествие на Индию против англичан. Как полагают, было также обусловлено, что в столице Персии – Тегеране – будет находиться французский посол и что Бонапарту будет дано разрешение содержать во всех частях Персидской империи столько агентов, сколько он пожелает… кризис, который нам так давно угрожал, наконец наступил и что скоро начнется борьба, которая должна решить – смогут ли Англия и Россия сохранить свое влияние в этой части Европы и свои владения в Азии»[270]. В своем письме от 4 декабря 1806 г., Будберг, информируя Гудовича о деятельности Жобера в Константинополе и Персии также отмечал «Поспешаю сообщить в.с. содержание депеши Италийского от 2-го (14-го) ноября сего года, на сих днях полученной, касательно Персидских дел. Французский эмиссар Жобер возвратился из Персии в Царьград и с ним приехал Персидский посланник. На вопрос, сделанный Рейс-Эфенди, о приезде сего посольства он отвечал, что Персидский посланник привез письма от сына Баба-ханова и от первого министра его итимаду-доулэ с жалобами на Багдадского пашу, что он вступил в Персидские границы по случаю вражды его с Курдистанским пашой Абдур-Рахманом, который нашел убежище в Персии и о коем просит Персидский посланник, чтобы опять был восстановлен в Курдистане пашей – присовокупляя, что по дошедшим слухам Багдадский Али-паша уже с ним помирился и возвратил ему прежнее его владение – следовательно и препоручение Персидского посла тем самым приведено к окончанию. Сомнительные уверения Рейс-Эфендия на сей раз имеют некоторое правдоподобие, потому что полученные другии каналами письма из Багдада подтверждают, что действительно Багдадский паша примирился с Абдур-Рахманом. Жобер, как говорят, немедленно отправляется во Францию»[271].

Между тем, посол шаха Мирза-Мухаммед-Реза-хан выехал в Европу для заключения союзного договора с французами, а в Иране появились новые французские эмиссары – Жуанен, Нерсиа, Бонтан, Ла Бланш. Бонтан приступил к обучению иранских войск и обосновался при дворе престолонаследника.

В конце 1806 г. крупномасштабные боевые действия между Россией и Ираном были приостановлены. Россия стремилась заключить мир (без ущерба собственным интересам), а Иран дал предварительное согласие на переговоры с целью выигрыша времени. В Иран был послан майор Степанов с богатыми подарками. В донесении Будбергу от 5 февраля 1807 г. Гудович писал «зная же при том, что Баба-ханов сын больше имеет влияние во всех делах отца своего, и что он более зародился на военные действия – признал за надобное с нарочным надежным тифлисским армянином соболий мех в 800 р. и дамские бриллиантовые часы в 1470 р., а визирю его Мирза-Безюргу, который совершенно им управляет, бриллиантовый перстень в 900 р.» [272].

Но уже было поздно. В конце декабря 1806 г. Турция, в результате подстрекательств французской дипломатии, объявила России войну. Поэтому, переговоры не могли завершиться успехом. Гудович еще пытаясь спасти положение, в предписании майору Степанову писал, что тому следует довести до сведения иранской стороны следующее «внушите визирю, чтобы он не верил ложным разглашениям французским и турецким; у нас армия против французов превеликая и больше несравненно французской. Бонапарте имел баталию со всей своей армией, где сам командовал, с корпусом только нашим, а армия наша была тогда назади; но тут Бонапарте потерял баталию, разбит и прогнан, и теперь лежит при смерти болен в Прусском владении – может быть уже и умер, а ежели и останется жив, то он занесся столь далеко, что пагуба его неизбежна и Россия сокрушит его гордость. У турков взяли наши все крепости по Дунай, завладели всей Молдавией и Валахией. Внушите секретно визирю, чтобы они спешили делать с нами мир, ибо будучи в войне, потеряют только людей, а сделавши с нами союз могут в одно лето приобрести от турок знатные, прежде бывшие персидские провинции, как например Эрзерум, Баязет и я им помогу. Турки чрезвычайно слабы и на пагубу свою послушали совета Бонапарте, который старается обманывать. Ничего не значащий Черный Георгий взял у них крепость большую Белград и соединился с нашими войсками. Англичане – союзники и друзья наши, пришли с большим военным флотом к самому Константинополю и могут стрелять по сералю»[273]. Все эти сведения не произвели на персов особого впечатления.

Вступлению Турции в войну против России предшествовала длительная дипломатическая обработка французской дипломатией и лично Наполеоном султана Селима III. Как уже было отмечено, франкотурецкие отношения в начале XIX века не были гладкими. Памятная египетская экспедиция тогда еще генерала Бонапарта, разгром турок при Абукире и т. д. – отнюдь не способствовали усилению приязненных отношений Франции с Портой. Тем не менее, Наполеон начинает усиленно зондировать почву в отношении Турции и, параллельно – Ирана. С Ираном, с которым Франция не воевала, и который сам нуждался в союзниках, установить более тесные связи не представлялось проблематичным.

В письме к султану Селиму III от 30 января 1805 г. Наполеон пишет «…император одной из самых великих империй мира, разве ты перестал царствовать? Как допускаешь ты, чтобы Россия предписывала тебе законы? Рейс эффенди тебе изменяет, половина Дивана продалась России… Я предупреждал тебя два раза, я предупреждаю тебя в третий раз. Прогони свой диван, накажи рейс эффенди и царствуй в Константинополе или ты погиб. Что касается меня, то я хотел бы быть твоим другом… Проснись Селим, призови к управлению твоих друзей; прогони изменников, доверься твоим истинным друзьям – франции и Пруссии или ты потеряешь свою страну, свою религию, свою семью. Твои настоящие враги – русские, потому что они хотят господствовать на черном море, но этого достичь они не могут без Константинополя… Я жду твоего ответа, чтобы знать, что я должен думать и делать»[274]. Настойчивость Наполеона еще более усиливается после его побед над четвертой коалицией, ознаменовавшейся стремительным разгромом Пруссии. Так, в очередном письме Селиму III от 1 декабря 1806 г., император подчеркивает, что момент для вступления Турции в войну против России нельзя упускать. «Пруссия, объединившаяся с Россией исчезла я уничтожил ее армии и я господин ее крепостей. Мои армии на Висле и Варшава в моей власти. Прусская и русская Польши поднимаются и образуют армии, чтобы вновь завоевать свою независимость»[275]. Раздраженный нерешительностью турок он указывает Себастиани «Делайте все возможное, чтобы заставить Порту выйти из ее оцепенения»[276].

Параллельно, Наполеон старается воодушевить и шаха. Так, в письме к нему от 17 января 1807 г. он пишет «Я покинул свою империю, чтобы идти навстречу нашим врагам. Их армии уничтожены. Походом в 500 лье я все подчинил своему оружию, Пруссия покорена, и кровопролитные поражения русских приблизили меня к тебе. Побежденные повсюду, они отброшены в своем бегстве по ту сторону Немана и замкнулись в своих границах, где моя армия их преследует. Варшава, где я нахожусь, была столицей большого государства, которое некогда господствовало над Россией и которое, исчезнув мгновенно, может вновь еще вернуть свой блеск. Польша подняла оружие, ее войска уже победили, и ее новое правительство организуется. Со своей стороны и ты атакуй с настойчивостью врагов, которых мои победы предоставляют тебе ослабевшими и обескураженными; возьми назад от них Грузию и все провинции, которые были в твоей империи и закрой для них все каспийские порты, входы в которые они так долго охраняли. Судьба наложила повязку на глаза твоих врагов. Уже теснимые на востоке и западе, они осмелились объявить войне Порте Оттоманской. Без сомнения, незримая сила, та самая, которая сделала меня победителем и которая оберегает твою славу, сама захотела вовлечь наших врагов в их погибель, вооружая их, ослепленных, против трех могущественных империй. Все трое мы должны согласиться и образовать вечный союз. Я жду твоего посла, чтобы его заключить. Среди моих побед я возобновил мои уверения в расположении к тебе. Я желаю тебе благословения небес, долгого и победоносного царствования и счастливого конца»[277].

В депеше Талейрана Себастиани, от 20 января 1807 г., указывается необходимость достижения скорейшей координации в действиях Турции и Ирана против России в Закавказье. Так, там отмечалось «Необходимо также возбуждать Персию и направлять ее усилия в сторону Грузии. Настаивайте на том, чтобы Порта дала распоряжение эрзерумскому паше отправиться в поход на эту провинцию со всеми своими силами. Поддерживайте добрые намерения князя Абхазии, побуждайте его принять участие в большой диверсии против общего врага. Пусть князь, эрзерумский паша, Персия и порта атакуют в одно время Грузию, Крым и Бессарабию»[278]. Как видим, планы Наполеона отличались масштабностью и предполагали организацию нападения не только в Закавказье – но и шире, затрагивая уже и Крым и Бессарабию. Осуществление этой широкомасштабной диверсии сразу на нескольких географических пунктах, должно было, по его мысли, привести к распылению русских военных сил и, как следствие – к их неминуемому ослаблению не только на Востоке, но и на Западе. Более того, он думал создать затруднения для России и в Центральной Азии. Как отмечает Б. Балаян «Четвертой антифранцузской коалиции в Европе Наполеон собирался противопоставить четыре фронта в Азии против России и Англии. Два из них (русско-иранский фронт и русско-турецкий фронт) были действующими и отвлекали русские силы от европейских театров войны. Два других фронта только намечалось открыть с помощью генерала Гардана. Один из них – против России на среднеазиатской границе, а другой – против Англии – на индийской границе Ирана, при участии Франции и коалиции азиатских стран. Несмотря на то, что двум последним фронтам не суждено было открыться, в целом эта политика Наполеона, зафиксированная в инструкции ген. Кардану, определяла основные направления французской экспансии и дипломатии и свидетельствовала о тесной взаимосвязи европейской и азиатской политики Франции в начале XIX века»[279]. В письме Талейрану от 29 января 1807 г. Наполеон говорит о возможности предоставления Турции обещания о посылке 25 тыс. солдат и 6 военных кораблей с целью установления франко-турецкого контроля над черноморским бассейном, а также артиллерии для защиты Босфора[280]. «Прелестные» письма Наполеона имели цель побудить наконец Турцию на выступление против России. Сделать это было довольно сложно, учитывая, как уже было отмечено, не слишком благоприятное недавнее прошлое франко-турецких отношений. При всей изменчивости и сложности международной обстановки того времени (когда ситуация менялась буквально каждый день) на сегодняшний день конечно же трудно говорить о том, желал ли Наполеон в самом деле предоставлять военную помощь, о которой он говорил. Однако, фактом остается то, что касается вопроса предоставления непосредственной вооруженной силы для совместных диверсий, то, как покажут события, Наполеон никаких военных сил (кроме военных инструкторов и кое-какого вооружения) так и не предоставил. И не только Турции, но и Ирану. Главное было, чтобы Турция наконец «проснулась». И, следует отметить, что посольство Себастиани в деле турецкого «пробуждения», несмотря на определенные трудности, испытываемые в начале миссии, преуспело (хотя сам Себастиани неоднократно выражал желание, чтобы его отозвали).

Таким образом, против России были открыты несколько новых фронтов. Между тем, в конце апреля 1807 г. в Восточную Пруссию (замок Финкенштейн) прибыл иранский посол Мирза-Мухамед-Реза-хан, привезший подарков на сумму в 332 600 франков. В письме шаха к Наполеону говорилось «Мы послали к вашему величеству в качестве посла одного из слуг нашего двора… Мирза-Мохаммед-Резу. Он отмечен полным нашим доверием, и все то, что он скажет публично или конфиденциально – может быть рассматриваемо вашим величеством как исходящее из наших собственных уст. Следовательно, каковы бы ни были основы договора, конвенции или всякого другого акта, который может быть заключен, ваше величество может считать достойным полной и безусловной веры все то, что вышеупомянутый посол будет иметь честь сказать вашему величеству, и так как нашим намерением является консолидировать всеми средствами узы дружбы и доброго согласия, которых требует общность наших интересов, наших империй, мы уполномочили его согласиться на все то, что покажется приемлемым вашему величеству, чтобы достигнуть заключения союза…»[281].

4 мая 1807 г. там же – в Финкенштейне, был подписан союзный франко-иранский договор, состоявший из 16 статей. Анализируя содержание договора, М. Игамбердыев отмечал следующее «В основном эти статьи можно разделить на две группы первая группа (ст. II–VII) отражала интересы Ирана. Здесь Наполеон гарантирует неприкосновенность территории Ирана (ст. II); признает Грузию, законно принадлежащей Ирану (ст. III); обязуется принудить Россию эвакуировать свои войска из Грузии и из всех ханств Закавказья (ст. IV) и изъявляет готовность принять активное участие в реорганизации иранских войск и обеспечить их вооружением новейшего производства (ст. VT – VII). Взамен этих «услуг» Наполеон потребовал от шаха удовлетворения его требований (вторая группа статей VIII–XVI). Путем заключения договора с Ираном Наполеон создал важнейшие условия, необходимые для осуществления проекта завоевания Индии. Вторая группа статей требует от шаха прервать всякие сношения с Англией и сделать все, что вытекает отсюда (удаление англичан, наложение эмбарго на английские товары и т. п., ст. VIII); шах обязуется установить тесный контакт с Францией в военных кампаниях (ст. IX); провоцировать афганцев на войну с Англией (ст. X); предоставить все пути, средства передвижения и оказать всяческие услуги при прохождении французских войск в Индию через Иран (ст. ст. XI–XIV). В этом же договоре было предусмотрено заключение с Тегераном специального соглашения о поставке Ирану военного снаряжения и боеприпасов»[282].

С целью дальнейшего закрепления французского влияния, в Иран была командирована миссия, под руководством одного из адъютантов императора Наполеона I генерала Альфреда Клод-Матье Гардана. В данной 10 мая 1807 г. Гардану письменной инструкции говорилось, что «Персия рассматривается Францией с двух точек зрения как естественный враг России и как проход в Индию». Гардану ставилось ряд важнейших задач оказание содействия персам в деле продолжении войны против России, захвате Грузии и вытеснение русских с Кавказа; сглаживание ирано-турецких противоречий, содействие в деле заключения военного союза между Ираном и Турцией против России (в контексте данной задачи Гардану поручалось «употребить все свои старания, чтобы Персия и Оттоманская Порта сговорились, насколько это возможно, относительно их действий между Черным и Каспийским морями»[283]; изучение маршрутов и морского побережья. Подчеркивалась необходимость заключения особой конвенции о поставке Ирану вооружения, не исключалась возможность присылки французских войск[284]. Гардану также (в соответствии с давними планами) было поручено вести переговоры с шахом об Индийском походе[285].

Состав посольства был довольно интересен. Так, в частности, в него входили лейтенант Трезель, впоследствии генерал и военный министр, брат генерала Гардана Анж Гардан, французский консул в Багдаде Жозеф Руссо, переводчик Жуанен, Феликс Лажар, капитаны инженерных войск Трюилье и Лами, артиллерийские офицеры Фавье, Ребуль, капитан кавалерии Пепен, капитан пехоты Вердье и др. Всего – свыше 70 офицеров, не считая иного персонала[286]. В Тегеран посольство прибыло 4 декабря 1807 г., а уже 20 декабря шахом был ратифицирован Финкенштейнский договор.

Между тем, пока посольство Гардана добиралось до Ирана, на европейском театре произошли очередные изменения – 7 июля 1807 г. в Тильзите был заключен мирный договор. Согласно II секретной статье Тильзитского договора Франция отказывалась от отстаивания интересов Турции и Ирана.

Как отмечает А. Иоаннисян «Казалось бы в новых условиях (после Тильзита – В.З. и В. И.) должна была быть немедленно отменена прежняя инструкция, данная Гардану; более того, должен был быть изменен франко-иранский договор, текст которого Гардан вез с собой в Иран. Никаких подобных предписаний мы не находим, однако, в упомянутых письмах Шампаньи. В них ничего не говорилось о необходимости отмены или пересмотра Финкенштейнского договора. Правда, в них указывалось, что продолжение войны между Ираном и Россией больше не вызывалось необходимостью. Гардану предписывалось содействовать заключению мира между двумя этими державами. Но он должен был обеспечить Персии «почетный мир». Одновременно 23 октября Наполеон поручил Шампаньи отправить от его имени письмо в Иран с сообщением о заключении мира между Францией и Россией и с указанием, что, в случае желания иранского правительства, он готов содействовать заключению мира между Ираном и Россией… В этом предписании тоже ничего не говорилось о каком-либо изменении Финкенштейнского договора. Наполеон не требовал даже прекращения военных действий Ирана против России, а лишь предлагал свое посредничество в мирных переговорах между обеими державами»[287].

В результате, хотя 20 декабря шахом и был ратифицирован франко-иранский договор, однако иранскую сторону в первую очередь интересовал вопрос возвращения Грузии. Практически с самого начала прибытия Гардана ему было дано понять, что поход в Индию будет иметь место только после «возвращения» Грузии (и, соответственно – после получения реальной французской помощи в этом вопросе). Гардан, пребывавший из-за Тильзита в двусмысленном положении, тем не менее не выдвинул никаких возражений, а, наоборот, выразил свое согласие. Более того, он согласился с тем, чтобы 8-я статья договора, направленная против Англии, не вступала в силу до реализации положений статьи 4-й (касавшейся вопроса «возвращения» Ирану закавказских ханств и Грузии). Следует отметить, что Гардан поступил довольно гибко. Ведь вопрос Грузии для французской стороны являлся, исходя из намеченных Наполеоном задач на Востоке – по сути, второстепенным. Одной же из основных целей являлась Индия, а также французское политическое и экономическое закрепление в Иране. В своей докладной записке Шампаньи от 24 декабря 1807 г., Гардан как раз основное внимание уделяет перспективам экспедиции на Индию через территории Турции и Ирана[288]. Русская сторона была информирована достаточно хорошо о предмете переговоров Гардана с персами. Так. например, в письме Угурлу-аги (полученному 11 сентября 1808 г.) к казахскому моураву, полковнику князю Бебутову содержатся следующие данные «Известия, которые вам желательно было знать, суть следующие. Французский посол прибыл в Персию для некоторых предметов 1) чтобы шах персидский признал на бумаге главу французского народа императором; 2) так как отправление армии морским путем в Индию для изгнания оттуда англичан сопряжено с большими затруднениями, то предполагается послать туда армию сухим путем, а потому Персия должна также присоединить к этой армии отряд под начальством опытного главнокомандующего, дабы достигнуть эту цель и продовольствие армии доставлять из Персии по существующим ценам, с обещанием, что после покорения Индустана уделена будет персидскому шаху также соответствующая часть; 3) чтобы персидский шах отказался от дружбы с англичанами и если эти предложения будут выполнены Персией, то Франция обещает изгнать всех русских из части персидского владения.

Шах персидский, приняв эти предложения, отправил послом к французскому двору высокостепенного Аскер-хана, от которого по настоящее время не получено известия»[289].

Миссия Гардана довольно активно занялась изучением Ирана и сопредельных стран (офицерами миссии было составлено 124 маршрута). Обучению и реорганизации части иранских войск (подконтрольных, главным образом, Аббасу-Мирзе) на европейский образец также стало уделяться существенное внимание. После капитана Бонтана, общее руководство в этом деле стало осуществляться капитаном Вердье. За сравнительно сжатые сроки французским офицерам удалось значительно продвинуться в деле подготовки иранских воинских контингентов. Как отмечает А. Иоаннисян «Все имеющиеся в нашем распоряжении данные – донесения, полученные русскими властями, сообщения самих членов миссии Гардана, сведения, собранные впоследствие англичанами – говорят о том, что французскими офицерами была организована и обучена в Тавризе регулярная армия в шесть тысяч человек. Французские офицеры приняли меры и для подготовки нового командного состава. В Тавризе была организована школа, где шестнадцать молодых иранских офицеров из армии Аббас-Мирзы изучали математические дисциплины, а также военную теорию, тактику и искусство фортификации. Обучал их другой представитель французской миссии, капитан Лами, по адресу которого иранская хроника также не скупится на самые лестные отзывы, отмечая его «величайшее усердие», его глубокие познания и мудрость. По словам этой хроники, Лами сумел обучить своих своих учеников «математическим наукам, способу построения шеренг, определения местоположения лагерей, искусству задерживать продвижение неприятеля путем возведения оборонных сооружений и рытья окопов, а также строительству фортов на европейский манер». Лами и сам разрабатывал планы укрепления пограничных иранских крепостей. Именно по составленному им плану (хотя и с искажением его первоначального замысла) была впоследствии возведена на территории Нахичеванского ханства новая крепость – Аббас-Абад. Иранская армия испытывала большой недостаток в артиллерии. Имевшиеся в ее распоряжении старые орудия не только были малоэффективны, но часто, благодаря преждевременному разрыву снарядов, наносили больше ущерба самим персам, чем их непосредственным противникам. Миссия Гардана поэтому приняла меры для снабжения иранской армии артиллерией. Под руководством артиллерийского офицера Фавье в Исфагане была организована мастерская для литья пушек. Уже к августу 1808 г. там было изготовлено около 20 орудий. Литье пушек было организовано также в Тавризе, где был основан арсенал, с рядом военных мастерских и пороховым заводом. Кроме организации производства вооружения на месте, Гардан, во исполнение данных ему инструкций, сразу же по прибытии в Иран, подписал конвенцию о поставке 20 тысяч ружей, которые должны были быть доставлены в один из портов Персидского залива. Конвенция эта, пересланная во Францию, была передана Наполеоном на заключение в военное министерство. Однако Наполеон тут же принял меры для организации поставки оружия в Иран. 28 октября 1808 г. он предписал морскому министру Декрэ дать распоряжение губернатору Маскаренских островов генералу Декану послать в Иран фрегат и постараться доставить туда тысячу ружей»[290].

Шарль Морис Талейран

Помимо этого, серьезное внимание должно было уделяться экономическим вопросам. Так, в инструкциях Наполеона Талейрану еще от 12 апреля 1807 г. указывалось, что миссия Гардана должна была изучать Иран и с «точки зрения торговли»[291]. Гардану вменялось в обязанность заключение нового полномасшатбного франко-иранского договора (на базисе договоров 1708 и 1715 гг.). В результате, в конце декабря 1807 г. Гарданом был заключен с иранской стороной договор из 23 статей, основной смысл которых сводился к закреплению французского влияния в Иране[292]. Так, в частности, в третьей статье отмечалось, что французским подданным отдается приоритет перед коммерческими и политическими деятелями из иных стран. Вообще, французы получали право экспортирования из Ирана любых предметов и товаров, «будь то материи, будь то съестные припасы или лошади, овцы из Керманшаха и пр., без того, чтобы кто-либо мог этому воспрепятствовать». Также французская сторона освобождалась на три года от уплаты пошлин. Пошлина должна была взиматься лишь в дальнейшем, но только единовременно, и не более 3 % от стоимости товара. Французская сторона выказала живейший интерес и к острову Харак (Каррак), который, согласно статье 17-й договора должен был отойти в собственность французов после захвата иранцами Грузии. Так. в частности, там было сказано следующее «Поскольку представители французского двора выразили желание, чтобы персидский двор преподнес им в дар остров Харк… для учреждения там торговых контор, было постановлено, что после эвакуации русскими Грузии и всех персидских провинций… персидский двор отдаст и предоставит им вышеупомянутый остров, с тем, чтобы они там обосновались и чтобы этот остров стал впредь и навсегда их собственностью»[293]. Стратегическое значение данного острова было верно оценено французами. По заявлению Гардана, он господствовал над устьями Евфрата и тигра, и владеющий им – контролирует Басру[294]. Французский агент Трезель, в своей записке от 29 июня 1808 г. также ставил вопрос о возможности создания французских баз в Персидском заливе. Речь, в первую очередь, шла о необходимости контроля над Бендер-Аббасом и Буширом[295]. Тем не менее, во Франции остались не совсем довольны. Шампаньи в письме Гардану от 2 ноября 1808 г. отмечал, что необходимо было вовсе устранить пошлины на французские товары, а не устанавливать трехлетний срок[296].

Вообще же, миссия Гардана, как уже отмечалось, была нацелена на более широкие перспективы. Так, в одной из своих докладных записок (май 1808 г.) Гардан рассматривал вопрос о создании торгового пути через Багдад, Александрию и Средиземное море, целью которой являлся подрыв английской и русской торговли через персидский залив и Каспийское море с Ираном[297]. Несмотря на Тильзит, французская дипломатия продолжала деятельно работать и над сближением Ирана с Турцией. В результате, в Тегеран прибыл Рефи-эфенди с целью ведения переговоров на предмет заключения тройственного франко-турецко-иранского союза[298]. Однако, намечавшееся ирано-турецкое сближение было сорвано благодаря победе русских над турками 18 июня 1807 г. под Арпачаем.

Тем не менее, иранцы продолжали надеяться на французскую помощь. Так, в марте 1808 г., Гудович, раскрывая мотивы неуступчивости иранской стороны, писал канцлеру Румянцеву «По собственному признанию персиян известно, что продолжаемые мною переговоры с ними о мире никогда бы не имели встречаемой доселе медленности и затруднений, если бы Баба-хан не опирался на те обещания, кои деланы были оному от Франции при существовавшей войне с Россиею». В результате, Гудович советовал чтобы от Франции добивались нейтралитета в персидском вопросе на основе мира с России[299].

Во время Тильзитских переговоров Наполеон неявно выдвигал вопрос о разделе Османской империи. Так, отмечалось, что в случае отказа Порты от посредничества Франции, или неудачи во время переговоров в целом, предусматривались французско-российские негоциации для того, чтобы «освободить из под ига и мучений турецких все провинции Оттоманской империи в Европе, за исключением Константинополя и провинции Румелии»[300]. Однако, несмотря на заключенное при посредничестве Франции в августе 1807 г. русско-турецкое перемирие, французская дипломатия вела двойную игру. Посол Франции Себастиани в Константинополе поощрял Турцию к срыву русских мирных предложений, а сам Наполеон, 2 февраля 1808 г. направил Александру 1 письмо, в котором вновь ставил вопрос о походе в Индию и о разделе Османской империи (разговор об этом был затеян немного раньше – 21 января 1808 г. послом Коленкуром). Но в беседе с Коленкуром, император Александр I отметил, что «Мое честолюбие ограничивалось Молдавией и Валахией»[301].

Зная о двусмысленной позиции Франции, российская дипломатия попыталась использовать эти переговоры с тем, чтобы окончательно уяснить для себя настоящие интересы Наполеона на Востоке в целом, и в иранском и турецких вопросах в частности. Как отмечает А. Иоаннисян «Начатые в марте 1808 г., в связи с письмом Наполеона, русско-французские переговоры были использованы русской дипломатией, чтобы выяснить истинные намерения Франции на Востоке. И нужно сказать, что русской дипломатии удалось справиться с этой задачей. Румянцев, в целях зондажа, сделал ряд предложений, во время обсуждения которых царскому правительству удалось установить следующее во-первых, что Наполеон думал при всех случаях привлечь к разделу европейских владений Турции также и Австрию, с тем, чтобы противопоставить ее России; во-вторых, что он намерен был установить французскую гегемонию на всем Востоке путем захвата не только Греции, Албании, Египта, Сирии, малоазиатского побережья, но и, прежде всего, Дарданелл. На прямой вопрос Румянцева – кому он предполагает отдать Дарданеллы, Коленкур ответил «Я бы взял их для Франции». По настоянию Румянцева, французский посол изложил в письменном виде свои возражения на настояния русского канцлера»[302].

Таким образом, для российской стороны совершенно очевидными становились планы Наполеона. Во время очередной беседы с Румянцевым, Коленкур сетуя на неуступчивость русской стороны, заявлял следующее ««ключи от Черного моря и от Мраморного моря – это много для одной двери. Было бы уже много иметь один ключ. Этого, мне кажется, даже нельзя предполагать, ибо каждый должен иметь свой ключ… Доли неравные… Один Константинополь больше стоит, нежели все, что вы даете в Европе. Сегодня, граф, вы не великодушны»[303]. В беседе с Коленкуром от 12 марта 1808 г., уже сам император Александр I прямо отверг французские инсинуации, не скрыв от французского посла мотивы своей позиции. Повторил он свое мнение и позднее. Так, он отметил «Я не хочу поставить мою страну в более затруднительное положение, чем то, в котором она находится благодаря соседству с турками. Если Франция будет владеть Дарданеллами, мы потеряем больше, чем выиграем»[304].

В персидском вопросе российская дипломатия также отнеслась со вполне обоснованным подозрением к индийским планам Наполеона. Вместо этого, во время беседа с Коленкуром от 20 февраля 1808 г., Александр I настоял на выполнении французами союзнических обязательств. Аргументируя тем, что продолжение войны России с Ираном исходит из интересов англичан (с которыми, вплоть до Эребруйского мира 1812 г. Россия находилась формально в состоянии войны) император, выразил желание, чтобы Франция оказала российской стороне содействие, в деле заключения мира (в смысле воздействия на иранскую сторону, которая к тому времени стала проявлять желание начать мирные переговоры)[305]. В результате, французская сторона согласилась с этим предложением. Понятное дело, контраргументы, приведенные Александром I были нацелены на то, чтобы вновь прозондировать намерения французов, а также, чтобы под удобным предлогом не ввязываться в проекты Наполеона. Никто конечно же от французского содействия (заметим, об официальном посредничестве речи не шло, а всего лишь о «содействии»), не ждал особых результатов. Цель была иной – убедиться еще раз в противодейственной позиции Франции на Востоке. Выяснилось это очень скоро. Так, уже по результатам переговоров подполковника Вреде в Тегеране, Гудович мог сообщить Румянцеву о том, что Кардан, «на самом деле имея некоторые виды для выгод Франции, не только не внушил Тегеранскому кабинету, что прежние вредные для России обещания Франции, во время бывшей войны деланные, теперь не могут быть исполнены, но еще подал им надежду, что когда мирный трактат между Российской империей и Персией постановлен будет чрез посредничество французского двора, то Персия может иметь свои выгоды в рассуждении определения границ, которые вместо требуемых ныне Россией по рекам Куре, Араке и Арпачай, могут быть назначены другие с уступкой. Таким образом, чрез сие предполагается и исполнение некоторой части обещаний Франции и то, что ежели она сделается посредником в восстановлении мира, то может получить от Персии другие какие-либо особенные для себя выгоды»[306].

Таким образом, для сохранения влияния на иранскую сторону Франция продолжала убеждать Тегеран и Тавриз в возможности своего воздействия на русских в плане уступок. В результате, Аббас-Мирза заявлял требования на все Закавказье и часть Северного Кавказа. Более того, персы настаивали на перенесении мирных переговоров в Париж[307]. Две аудиенции барона Вреде у шаха ничего не дали. В ответном письме Аббаса-Мирзы было сказано следующее «Вы пишите, что реки Кура, Араке и Арпачай составляют прямую линию, созданную всеведущим Богом для определения границ между двумя державами. Вашему сиятельству небезызвестно, что многие воды в окрестности Моздока составляли границу между Персией и Россией, и что они также прямой линией разделяли владения двух держав… Еще вы пишете, что Персия от оспариваемых владений никакой пользы не извлекала, следовательно, пожертвовать этими маловажными частями государства, имея в виду важнейшую пользу от дружбы с Россией, не должно составлять большого затруднения. На это я отвечаю, что и Россия от оспариваемых владений пользы не имеет. В таком случае, по здравому рассудку явствует, что бесполезным владениям лучше быть в руках старого владетеля, чем в руках похитителя… Вы, по своему мнению, поставляете мне на вид, что Франция, вступившая теперь с Россией в дружбу, не исполнит данных нам прежде обещаний, но это не может служить уроном нашего правительства, и это не обяжет нас отказаться от покровительства нашим владениям и не выказывать энергии и мужества в этом отношении. Наше правительство, со дня заключения дружбы с Францией, никогда не имело случая обвинить ее в нарушении обета и убеждено, что если Франция действительно была бы шатка в своих обещаниях, то Россия, отличающаяся дальновидность и прозорливостью, не доверилась бы ее дружбе, после столь продолжительной вражды. В этих мыслях, после приезда вашего посланного, барона Вреде, решение всех ваших вопросов наш двор предоставил французскому правительству, а вместе с тем предписал нашему чрезвычайному посланнику, Аскер-хану, пребывающему во Франции, чтобы он, по совету его величества императора французов, вступил в переговоры с графом Толстым, русским министром в Париже, и заключил с ним трактат дружбы Персии, Франции и России. Также генерал Гардан-хан, Французский посланник в Тегеране, предложил нашему двору и барону Вреде заключить перемирие на один год и сообщил обо всем этом Коленкуру, французскому посланнику в Птербурге. Согласно предложению ген. Гардана подписан нами договор о заключении перемирия на один год и после всего этого барон Вреде возвращается к вам в сопровождении посланного Фетх-Али-хана кор-ясаул-баши, чтобы и вы, если найдете эту меру выгодной для России, также скрепили бы вашей подписью и утвердили бы между нами перемирие, дабы до истечения одного года существовала \и между нами дружеские сношения. В случае же вашего несогласия, чтобы Фетх-Али-хан возвратился и известил нас о происходившем, тогда обнаружится воля Божия и все что скрывается за завесой неизвестности разоблачится»[308].

Таким образом, персы соглашались, по совету Гардана, на заключение лишь предварительного перемирия сроком на один год. В одном из писем визиря Мирза-Шефи к Гудовичу заявлялось «Из содержания вашего письма явствует, что вы желаете иметь пограничной чертой между Россией и Персией рр. Куру, Арпачай и Араке и на этом условии согласитесь на заключение прочного мира… мы решились искать дружбы и согласия с высокой Российской Державой. Но, движимые чувством дружбы и соседства, мы не ожидали с вашей стороны подобного предложения. Известно, что искони границы Персии составляла Грузия, Дагестан и сопредельные России части по ту сторону Моздока. Между тем и то имеется в виду, что переход из одного владения в чужие границы в настоящее время между государствами не допускается… е. вел. император французов уполномочен со стороны Персии в определении демаркационной черты границы между Персией и Россией»[309]. В письме к Мирзе-Бозоргу от 23 мая 1808 г. гр. Гудович повторл свою позицию «я откровенно могу сказать здесь, что от сих требований Всероссийская Империя никогда не отступит»[310].

Упорное стремление персов перенести переговоры в Париж было обусловлено лишь надеждой затянуть время. Все эти уловки не могли обмануть российскую дипломатию. Император Александр I в своем повелении гр. Гудовичу от 31 июля 1808 г. писал «Я поспешаю изъявить вам полное мое одобрение поступка вашего оказанием несогласия на сделанное вам со стороны персидского правительства предложение заключить перемирие на год. Не с меньшим удовольствием видел я распоряжения, учиненные вами на основании взятой вами решимости и данных вами ответов персидскому министерству. Касательно испрашиваемого вами разрешения о предложенной медиации е.в. императора Наполеона, сколько ни уверен я в дружеских расположениях сего государя, не могу согласиться на перенесение мирной негоциации в Париж по причине отдаления сего места от персидских границ»[311]. Интересно, что в это время шла подготовка к организации Эрфуртской встречи, состоявшейся в сентябре 1808 г.

В итоге, министр иностранных дел Румянцев, в письме гр. Гудовичу от 4 августа 1808 г. сообщал следующее «Сколько Е.В. ни уверен в твердой Е.В. императора Наполеона дружбе, которая с обеих сторон доказана многими взаимными опытами, не может однако же согласиться на предлагаемую медиацию по причине отдаления Парижа от персидских границ, от чего неминуемо воспоследовала бы только напрасная проволчка времени, как и между тем Е.В. ни под каким видом не намерен отступить от сделанного однажды постановления относительно образа трактования о мире…Г. И. повелел сообщить Вам… чтобы Вы объявили наследнику персидских провинций Аббас-Мирзе, визирю его Мирза-Безюргу и первому Баба-ханову министру Мирза-Шефи… что Российский Двор не иначе приступить может к миру, как на условиях, неоднократно объявленных от в.с. без малейшей перемены и потери времени… персидские дела находятся не в лучшем положении в Хорасане продолжаются смуты, англичане сделали высадку на берега Персидского залива; Багдадский паша держит сторону англичан и что при сем случае Баба-хан не мог отправить более 4 000 войск для защиты приморских берегов Шираза… Ген. Гардану в.с. извольте сообщить в учтивых выражениях содержание полученного вами Высочайшего разрешения, без дальнейших рассуждений, объяснив только причину здешнего несогласия на предлагаемую медиацию и опираясь на дальность Парижа. Равнодушие персиян к мру, несовместные их притязания и некоторые вторжения Аббас-мирзы, как в.с. изволили заметить, означающие угрозы, не иначе почитать должно, как за приступ к объявлению войны. Почему Е. В. разрешает вас начать военные действия с персиянами..»[312]. 2 сентября 1808 г. Гудович, в письме к Аббас-Мирзе отмечал, что император отказывается от годичного перемирия и от французского посредничества, а вместо этого предлагает вновь заключить мир с границами по Араксу и Куре. В случае отказа главнокомандующий оставлял за собой право возобновить боевые действия. Так, в частности, там было сказано «имею честь сообщить вам, что с нарочно присланным ко мне курьером от Высочайшего Двора Г. И. получил я Высочайшие по сему предмету повеления, коими Е.И. В. соизволил одобрить в полной мере изъявленное мною несогласие на заключение перемирия на год, поколику я на то и не имел полномочия, равно и на то, чтобы перенести негоциацию о мирных переговорах в Париж, для постановление полного мира чрез посредство е.в. императора Наполеона не воспоследовало Высочайшего соизволения, ибо сколько Е.И. ни уверен в твердой и е.в. императора Наполеона дружбе… не может однако же согласиться на предлагаемую медиацию, единственно для блага самой Персии, желая чтобы сие благое дело привести к скорейшему окончанию, чрезвычайное же отдаление Парижа от персидских границ неминуемо произвело бы одну только напрасную проволочку времени, продолжающуюся и так уже более 2 лет, как между тем Е.И.В. ни под каким видом не намерен отступить от сделанного однажды постановления относительно образа трактования о мире и тех предложений, кои по Высочайшей воле моего Г.И. сделаны Персии и должны служить основанием к постановлению полного мира. Итак, имея честь уведомить в. высокоместность об окончательной решимости по сему предмету моего Г.И., почитаю за долг в последний раз повторить, что Высочайший Всероссийский Двор не иначе приступить может к миру, как на условиях неоднократно мною объявленных Персии, без малейшей перемены, т. е. чтобы основанием мира была определение границ по рр. Кура, Араке и Арпачай и чтоб при том самое приступление к заключению мира началось без всякой потери времени»[313].

Французская дипломатия в этом случае несколько переоценила возможности своего влияния и, в результате, оказалась в неприятной ситуации. Иранская сторона стала усиленно требовать от французов, дабы те способствовали в наибольшей мере заключению мира на максималистских требованиях тегеранского кабинета. Между тем, несмотря на то, что Франция находилась на подъеме своего могущества, Россия не намерена была уступать. 12 августа 1808 г., в беседе с Коленкуром Александр I заметил «Я не понимаю, почему и по каким соображениям они предлагают ваше посредничество ведь это то же, как если бы я предложил императору мое посредничество в испанских делах, на том основании, что я имею посла в Мадриде или что испанцы просят меня об этом. Дела этой страны меня не касаются, а мои дела с Персией не могут интересовать императора»[314]. Жесткий ответ императора Александра I пресекал французские домогательства и, параллельно – ставил крест на иранском максимализме. Идея с русско-иранскими переговорами в Париже и под эгидой Парижа в результате провалилась. После осложнений в Испании, ухудшения франко-австрийских отношений, для французской дипломатии персидский вектор вновь стал отодвигаться далеко на задний план. Во время Эрфуртского свидания Наполеон уже не настаивал на французском посредничестве.

Иранская сторона начала осознавать, что степень политического влияния французов сильно преувеличена. Гардан пытался спасти положение путем предотвращения боевых действий. Так, с одной стороны, он еще 23 августа побудил Мирзу-Бозорга подписать от имени шаха и престолонаследника обязательство персов о невозбновлении боевых действий (которое ими в принципе никогда и не соблюдалось, особенно в том, что касалось организации множества мелких набегов)[315], однако с другой – он, еще до вступления русских войск в пределы Эриванского ханства, посылал офицеров (Вердье и иных) для укрепления Эриванской крепости. Так, в отношении Гудовича к Румянцеву от 30 октября 1808 г. сказано «Из подлинного письма французского посла в Персии ген. Гардана… и которое, по разбитии сердаря Хусейн-Кули-хана досталось в мои руки вместе со всею его отбитой канцелярией, в.с. лучше усмотреть изволите, сколько французская миссия препятствует мне в успешном окончании дела, с Персией продолжавшегося. Они же, при движении моем с войсками к Памбакским и прежде нежели я вступил в Эриванские границы, присылали одного инженерного офицера Вердье и других в Эриванекую крепость и в Эчмиадзинский монастырь, для осмотра и укрепления оных. Сей Вердье, по известиям из лагеря персидского, находится при Баба-ханове сыне»[316].

Как уже было отмечено, когда русские войска осадили Эриванскую крепость, Гардан отправил Гудовичу, вместе с секретарем посольства Лажаром послание, в котором угрожал неприятными последствиями для франко-русских отношений в случае продолжения боевых действий[317]. Но миссия Лажара, провалилась. Демарши Гардана вызвали резкую реакцию в Петербурге. Сам император Александр I в одной из бесед с Коленкуром отметил следующее «Персия слишком далека от вас, чтобы вы имели какой-либо интерес вмешиваться в ее дела; это касается исключительно России»[318].

И хотя осада Эриванской крепости не увенчалась на тот раз успехом и Гудович в конце ноября 1808 г. вынужден был со своим немногочисленным отрядом отойти (в том числе, из-за стараний французов, успевших укрепить крепость и обучить гарнизон), однако поход русских оказал довольно сильное впечатление на шахский двор.

Неспособность Франции повлиять на Россию (вопреки ее же обещаниям и постоянным уверениям), привела к большому разочарованию иранской стороны. Гардан, и без того имевший немало трудностей, оказался в еще более щекотливом положении. В своих донесениях он настоятельно советовал перебросить в Иран корпус французских войск[319], где престиж Франции начал стремительно падать. Однако ни чисто

по соображениям политическим, ни по техническим сделать этого не представлялось возможным. Как отмечает А. Иоаннисян «Несмотря на большие услуги, оказанные французскими офицерами в деле реорганизации иранской армии, шах и его окружение были разочарованы результатами союза с Францией. Подписывая Финкеннггейнский договор, персы были уверены, что Франция имеет реальную возможность выполнить взятые на себя обязательства и добиться установления иранского владычества в Закавказье. Весть о заключении Тильзитского мира между Россией и Францией не поколебала на первых порах эти надежды. Более того, иранские правящие круги прониклись еще большей уверенностью в достижении своих целей, поскольку они питали иллюзию, усиленно внушаемую французской миссией, что Россия, вынужденная прекратить войну против… Наполеона, не осмелится действовать против его воли и на Кавказе. Так продолжалось до середины 1808 г., пока шли переговоры о мире и пока шах и министры возлагали столь большие надежды на французское посредничество и арбитраж Наполеона. Первый удар по этим иллюзиям нанесло известие об отказе России от перемирия и об отклонении ею посредничества Франции. Когда же осенью этого ода русские войска, вопреки тщетным стараниям Кардана, возобновили военные действия и осадили Ереван, когда закончилась провалом миссия Лажара и русские войска не сняли осады Ереванской крепости, несмотря на французский протест, тогда для иранских правящих кругов стало совершенно ясно реальное бессилие Франции на Востоке»[320].

Не менее плачевно обстояли для французов дела и в Турции. Если в Иране на Тильзитский мир до поры до времени закрывали глаза, то несравненно большее брожение умов он вызвал в Константинополе. Турки стали подозревать французов в двойной игре. Как отмечает О. Маркова «Тильзитский мир подорвал авторитет Себастиани в Константинополе. Он поставил перед Себастиани задачу действовать в направлении, обратном тому, в каком он действовал до сих пор всячески развивать миролюбие Турции в отношении России и уверять в выгодности для нее дружбы Наполеона с Александром»[321]. Крайняя непоследовательность восточного вектора политики Наполеона – непоследовательность, проистекавшая в немалой мере от зыбкости положения дел на европейском театре, хорошо иллюстрируется в одном из писем к Талейрану из Тильзита. Так, в частности, там говорилось следующее «Моя система в отношении Порты колеблется и готова измениться. Однако я еще не принял решения. Лучшая дружба существует между мной и Россией. Император Александр провел здесь двадцать дней, и я имею причины надеяться, что наш союз будет постоянным. Я еще друг Порты, но я уже сделался снова другом России»[322]. Еще более недоверие турок усилилось после Эрфурта (когда Франция, фактически дала согласие на присоединение к России Молдавии и Валахии).

На этом фоне, английская дипломатия перешла в наступление. 5 января 1809 г. между Портой и Англией был подписан мирный договор, результатом которого явилась изоляция Франции в Иране. Как отмечает А. Иоаннисян «Франция была теперь фактически полностью отрезана от Ирана, поскольку не имела возможности поддерживать с Ираном и морскую связь через Персидский залив, благодаря господству на морях англичан. Именно это последнее обстоятельство и мешало выполнить подписанную Гарданом конвенцию о поставке вооружения, в котором нуждалась иранская армия. Хотя Наполеон ратифицировал эту конвенцию и 20 февраля 1809 г. издал даже особый приказ о том, чтобы конвенция эта «неуклонно соблюдалась», но все его распоряжения оставались на бумаге. Время шло, а обещанное вооружение не поступало. Иранские правящие круги вскоре убедились, что Франция не была в состоянии выполнить и это свое обязательство. Кроме оружия, Иран остро нуждался, для ведения войны с Россией, в деньгах. Французская миссия не была в состоянии предоставить Ирану и финансовую помощь»[323].

Еще в феврале 1807 г. в Лондоне было принято решение об отправке в Иран официального посольство от имени Его Величества. Однако, из-за ряда факторов, обусловивших его задержку, посольство во главе с Харфордом Джонсом добралось до Бомбея только 26 апреля 1808 г. Здесь X. Джонса ожидал неприятный сюрприз. Как оказалось, генерал-губернатор Индии лорд Минто, уже успел послать к берегам Персидского залива Дж. Малькольма с военной экспедицией, с целью принуждения Ирана к новому договору.

По выражению Кея он направлялся туда «с портретом дипломата, прикрывавшего жерла британских орудий».[324]. 3 Генерал-губернатор наделял Малькольма широкими полномочиями. Впрочем, все эти военные приготовления (в Индии были приведены в боевую готовность до 10 000 чел., которые по первому требованию Малькольма должны были выступить в поход) Малькольм всецело ободрял. Он планировал даже организовать морскую блокаду Ирана от Индии до Багдада. 9 марта 1808 г. лорд Минто в своем письме к Малькольму отмечал «Я хочу усилить ваши руки, чтобы произвести подобающее впечатление на тех, к кому вы направляетесь. Я склоняюсь к любому увеличению вашего экспорта, какое вы сочтете нужным. Я думаю также, что было бы желательно посадить на королевские суда и крейсеры компании, направляющиеся в Персидский залив, множество людей под видом моряков, сколько только смогут вместить корабли»[325]. Подготовка была проведена английскими властями довольно обстоятельно, и уже 10 мая 1808 г. Малькольм прибыл в Персидский залив (Бушир) на кораблях «Доридо», «Венсфорд», «Психея» и др. Отсюда, как он писал, он сумеет «оказать помощь и защиту той партии, которая готова принять нашу сторону»[326].

Из Бушира Малькольм предъявил шаху следующие требования Иран должен был передать Англии остров Харк, разрешить учредить 5 английских факторий на берегу Персидского залива. Причем, фактории эти должны были быть укреплены и иметь гарнизоны. Малькольм решил комбинировать демонстрацию военной силы с готовностью платить. Так, уполномоченный Малькольма – Пасли, должен был информировать шаха о том, что лично для него приготовлены богатые дары. Вместе с тем, в инструкциях, данных Пасли отмечалось, что если шах вздумает сопротивляться, то на этот случай, имеется еще ряд средств, перед угрозой осуществления которых шах наверняка должен отступить. Шаху было сообщено, что если он откажется принять Малькольма, то последний окажется вынужденным вести переговоры с ваххабитами. Следует отметить, что уже в начале 1808 г. по подстрекательству англичан арабские племена совершили ряд набегов на владения шаха в районе Персидского залива. В запасе у Малькольма имелось немало действенных средств. Так, до сведения шаха было доведено также, что с Малькольмом в Иран прибыл также Мухаммед-Али-хан Зенд, фигура которого будет также выставлена в качестве претендента на шахский престол. В своем рапорте от 18 мая 1808 г. Малькольм сообщал Минто, что миссия близится к успеху. «Когда переговоры заходили в тупик, я пускал в ход инструмент чистой дружбы – деньги»[327].

Следует отметить, что английской дипломатии удалось в то же самое время создать вокруг Индии целый пояс страховочных союзов, направленных как против возможного похода Наполеона на Индию, так и на случай подпадания Ирана под иное влияние. В любом случае, вся эта сеть союзов и угроз должна была лишать Иран возможности внешнеполитического маневра. Еще англо-иранским договором 1801 г. Иран был противопоставлен Афганистану. Теперь же Афганистан должен был противопоставляться Ирану. 17 июня 1809 г. посольству Маунстюарта Эльфинстона (третья миссия в Кабул, отправлена лордом Минто) удалось подписать договор (направлено было в феврале 1809 г.) с Афганистаном. Так, согласно первой статье этого договора, правительство Афганистана брало на себя обязательство перекрыть путь войскам Ирана и Франции, если последние попытаются использовать афганский путь для похода на Индию. Афганцам обещалась помощь. Так, согласно второй статье, английская сторона обязалась защищать Афганистан при нападении на него объединенных франко-иранских сил. Однако, в случае двустороннего афгано-иранского конфликта, Англия занимала позицию невмешательства. Также, согласно данному договору, афганская сторона обязалась не допускать в страну ни одного иностранца (имелись в виду французы).

Однако, несмотря на столь успешное начало, планы английской стороны оказались нарушенными. Положения договора не удалось реальзовать на практике, так как в результате внутренней борьбы, Шуджа Уль-мульк потерпел поражение и вынужден был бежать в британскую Индию, а его же преемник – Махмуд, стал ориентироваться в большей мере на французов и русских. Таким образом, оставалось решительно давить на Иран, так как политика создания сети противопоставляемых друг другу союзов не вполне себя оправдывала, а в указанный промежуток времени – дала очевидные сбои.

Практически в тот же промежуток времени, англичане занялись Синдом. В сентябре 1808 г. английский отряд во главе с Ч.Меткалфом прибыл в Лахор. Наконец, после ряда проволочек, 22 августа 1809 г. в Хайдарабаде был подписан англо-синдский договор из 4-х статей. В первой статье провозглашался союз на «вечные времена». Положения статьи определяли, что стороны не должны допускать постороннего вмешательства в двусторонние отношения. Но, основное значение имела ст. 4, согласно которой, Синд брал на себя обязательство не пропускать на свою территорию французов.

Несмотря на комбинирование столь широкого ассортимента средств, Фатх-Али шах неожиданно оказалась противодействие. Более того, посла Малькольма Пасли даже не впустили в Тегеран. Дело было также в активном вмешательстве Гардана, заявившего, что если шах примет английского посланника, то это будет чревато разрывов франкоиранских отношений[328]. Кроме этого, шах еще продолжал надеяться на более существенную помощь французов (до похода Гудовича на Ереванскую крепость). Пасли не был допущен в Тегеран, а вместо него в Шираз был отправлен, по настоянию Гардана Исмаил-бей с 4000 отрядом войска[329]. Однако, в тоже время, шах старался выиграть время. Мирза-Шефи писал ширазскому визирю «Горячим желанием шаха является оттянуть время и избежать каких-либо решительных мер. Вы должны поэтому занимать генерала Малькольма, предлагая ему свое содействие»[330].

В результате, Малькольм вынужден был на время отступить, что он и сделал, сдав командование эскадрой Пасли и отплыв 12 июня в Калькутту в Индию на «Дориде». По прибытии в Калькутту Малькольм стал настаивать о необходимости открытия настоящих боевых действий против Ирана. По его мнению, первым нужно было захватить остров Харак, представляший собой с военной точки зрения стратегически важный плацдарм. Удерживая остров в руках, можно было контролировать как пути морских сообщений, так и, в лсучае необходимости, наносить чувствительные удары по иранской территории. В одном из своих писем генерал-губернатору Индии Малькольм отмечал «Если мы укрепимся в Персидском заливе, то все, что мы пожелаем – исполнится. Отсюда можно угрожать Персии, Аравии и Турции»[331]. Неудача Малькольма заставила Минто «вспомнить» о Джонсе, находившегося в Бомбее и задержка посольства которого связана была как раз с нежеланием Минто отдавать прерогативу (первенство на переговорах) кому бы то ни было. Однако, прибывшему назад 22 августа 1808 г. в Калькутту Малькольму удалось переубедить Минто и настоять на необходимости усиления давления. 30 августа 1808 г. было принято решение об отправке в Иран второй эскадры. Малькольм наделялся правами генерал-губернатора Персидского залива. В результате, Джонсу были посланы письма с указанием не двигаться с места, однако они оказались запоздавшими. Джонс успел со своей миссией (на кораблях «Недрид» и «Сепир») отплыть и 14 октября прибыл в Бендер-Бушир. Один из членов миссии писал «Письмо от правительства Ост-Индского, нами здесь полученное, едва не остановило было тепершнего нашего благополучного путешествия. Однако сэр Харфорд, принявший на себя всякую ответственность, оставил без уважения требование правительства возвратиться в Ост-Индию и продолжал свой путь. Генерал Малькольм, вошедший в Персидский залив, уведомил нас, что персияне, не доброжелательствуя нашим предприятиям, намереваются задержать нас в Исфагане»[332].

Джонс также начал (еще в Бомбее) устанавливать контакты с ваххабитами. Теперь уже Малькольм должен был, оказывать, к своему большому неудовольствию (личные отношения между этими двумя проводниками английского влияния были чрезвычайно напряжены) поддержку Джонсу (хотя бы видимую). Малькольм очень досадовал на то, что «честь» склонения Ирана к заключению англо-иранского договора должна была принадлежать не ему. В письмах к генерал-губернатору Индии он настаивал, что Джонса нужно отозвать, т. к. он не знает Ирана и, следовательно, не может представлять Англии. Кроме того, Малькольм был сторонником силовых методов и сокрушался по поводу того, что ему все таки не удалось «обагрить кровью берега Персидского залива»[333].

Джонс прибыл в удобный (в отличие от посольства Малькольма) момент. Поход Гудовича на Эриванскую крепость вызвал большое беспокойство при шахском дворе. Помощь от Франции (в той форме, в которой ее надеядась получить иранская сторона) все не поступала. Сумма этих и иных факторов привела к тому, что посольство Джонса было встречено гораздо более благосклонно, нежели посольство Малькольма. Уже 13 ноября Джонсу стало известно, что в Тегеране решили признать его полномочия. В ответ, Джонс написал ширазскому визирю письмо, в котором подчеркивал, что «охотно берется гарантировать Персии такое содействие в ее теперешней войне с Россией… какое она может пожелать»[334].

Русская сторона не ожидала от приезда Джонса ничего положительного. Так, в своем отношении от 7 марта 1808 г., Гудович соглашается с графом Румянцевым в том, что посольство Джонса приведет к затруднениям. Так, в частности, Гудович отмечает «Известие, сообщенное мне в. с., что английское правительство имело отправить Гарфорта Жонеса посланником в Персию, не может не обращать на себя большого внимания по тому влиянию, какое посольство сие может иметь на дела здешнего края. Без сомнения, оно будет иметь в предмете вредные для России внушения Баба-хану, дабы подвигнуть оного на дальнейшую вражду против России и побудить на продолжение воинских предприятий против Грузии»[335].

Между тем, обеспокоенные французы также стали действовать. Уже 23 ноября, на аудиенции у шаха Гардан потребовал не принимать английское посольство, в противном случае угрожая покинуть со своей миссией Иран. Иранская сторона, между тем, пытаясь выиграть время, не желала порывать окончательно с французами, но, вместе с тем, была нацелена и на ведение переговоров с англичанами. Его «соломоново решение» заключалось в том, чтобы не порывая с Гарданом, в тоже самое время попытаться удержать Джонса в Ширазе. Однако, этот маневр не увенчался успехом. Несмотря на то, что иранская сторона чинила всяческие препятствия (ссылаясь на непогоду и трудности дороги), Джонс настаивал на поездке в Тегеран. Возможно, Джонса бы удалось задержать до весны, однако, помогло соперничество с Малькольмом. Как отмечает А. Иоаннисян «Несколько дней спустя Джонс получил корреспонденцию из Бушира, в числе которой было и письмо от Минто. В письме этом генерал-губернатор предписывал ему покинуть Иран и сообщал о принятом им решении отправить военной экспедиции для захвата острова Харак. Джонс, уже до этого имевший серьезные разногласия с английскими властями в Индии, и являвшийся послом, назначенным непосредственно английским правительством, не счел нужным подчиниться этому распоряжению. Но письмо Минто пришлось как раз кстати. Джонс сразу же воспользовался, чтобы оказать давление на иранское правительство и положить конец его колебаниям. Он не только не скрыл содержание этого письма от иранских властей, а наоборот, поспешил перевести его на персидский язык и представить Наср-Олла-хану. Соответствующее сообщение о намерении индийских властей организовать военную экспедицию против Ирана, было немедленно переслано и в Тегеран. Одновременно Джонс выразил готовность урегулировать этот вопрос и заставить Малькольма отказаться от своих враждебных намерений; он обещал даже дать соответствующую письменную гарантию. Эти угрозы и посулы возымели свое действие. Английского посла не стали больше задерживать. Уже 13 января английская миссия выехала в Исфаган. 23 января Джонс получил, через специального посланца, фирман шаха, а также письмо от Мирза-Шефи с извещением, что Гардан в ближайшее время выедет из Тегерана. 1 февраля английская миссия прибыла в Исфаган, где задержалась всего одну неделю, выехав затем в Тегеран[336].

Накануне приезда англичан, Гардан выехал из Тегерана (13 февраля), направившись в Тавриз. В Тегеране остались только Жуанен и Нерсиа. Гардан сознавал, что арсенал средств, имеющихся в его распоряжении невелик. Не было ни денег, ни обещанной военной силы. Угроза отъезда не подействовала на шаха. Конечно, иранцы просили его остаться, но, вместе с тем, было ясно, что демарш Гардана их не слишком обеспокоил. Более того, шахский двор даже этот демарш хотел использовать в своих целях – при переговорах с англичанами. В своем письме еще от 26 ноября 1808 г. министру иностранных дел Франции Шампаньи Гардан сетовал «Англичанам удалось подкупить шахских министров… Если бы мы могли сейчас перебросить в Иран небольшую армию!»[337]. Последняя попытка Гардана опротестовать прибытие англичан (отсылка 17 марта в Тегерна Фино, и аудиенция у шаха 28 марта Жуанена) успеха не имела, да и не могла иметь, учитывая то обстоятельство, что англичанам уже удалось взять крепко инициативу в свои руки, и заключить выгодный для себя в марте 1809 г. договор с Ираном. В результате, 17 апреля Гардан выехал из Тавриза, направившись в Тбилиси[338]. Фианансовое состояние его было столь плачевно, что в Тифлисе он даже вынужден был занимать деньги на дорогу у русского главнокомандующего. В сентябре же Тавриз покинули и Жуанен и Нерсиа. Покидали они Иран в виду явной угрозы своим жизням. Джонс прилагал все усилия для их изгнания. Так, сначала им было нанято 7 головорезов (по утверждениям французских представителей с целью их ликвидации. Когда эта акция провалилась, Жуанену была послана книга, страницы которой оказались пропитаны ядом[339]. Французов англичане начали в буквальном смысле слова «выдавливать» с территории Ирана. Однако, иранцы не всегда шли у них на поводу. Так, когда речь зашла о высылке артиллерийского унтер-офицера Раймона из Тавриза, на которой настаивали англичане, Мирза-Бозорг ответил официальным отказом. В Тегеране, а особенно в Тавризе (при дворе престолонаследника, где более преобладали профранцузские симпатии), хотя и уступили англичанам очень во многом, но все-таки хотели сохранить за собой определенное пространство для маневра и до конца не пошли на выполнение всех английских требований.

Французы и в дальнейшем пытались вести свою игру в Иране, однако – всегда безуспешно. Позже их эмиссары не имели ни сил, ни средств, не только равных английским, но и уехавшего Гардана. Одной из основных причин неудач французской дипломатии следует считать и то, что при большом интересе проявленном к Ирану, средства, привлеченные к достижению цели были несоизмеримо меньшие, нежели у англичан. Следует отметить, что несмотря на громадный ум, для императора Наполеона I, Восток хотя и занимал весьма важное место в его политике, однако европейский театр все таки, в силу ряда объективных и субъективных факторов отнимал гораздо более времени и сил. Мысли о союзе с Ираном и Турцией, давние проекты похода на Индию, откуда должен был быть нанесен удар по его собственной характеристике, по «зданию этого меркантильного величия» Англии, все более, в силу давления обстоятельств отодвигались на второй план. Убийство имепратора Павла I обрушившее еще в 1801 г. его планы, его постоянная ставка на силовое решение проблемы («сила – в больших батальонах») все более отдаляли его, как фактического главу французской дипломатии (тут мы, вслед за академиком Е.Тарле не склонны чересчур гиперболизировать фигуру Талейрана, который хотя и являлся одним из опытнейших дипломатов, но во многом – все-таки лицом не вполне самостоятельным во внешней политике) от полномасшатабного вовлечения на восточном направлении. Безусловно, ее важность осознавалась. Осуществленный поход в Египет и Сирию тогда еще молодого генерала, убедившего Директорию в его необходимости, свидетельствовал об этом. Однако, несмотря на свою мощь в Европе, Французская империя все таки не обладала тем потенциалом, чтобы сразу и равномерно распределять мощные ресурсы на всех направлениях сразу. Отсюда проистекала и некоторая двойственность политики Наполеона. Он не посылал для разведки крупных фабрикантов. Первые официальные его представители – Жобер и Ромье не являлись лицами, имевшими широкие полномочия. Военные союзы с Турцией и Ираном мыслились как весьма полезные, но тем не менее – вспомогательные звенья, в той громадной борьбе, которую вела Франция против Британской и Российской империй. Если можно спровоцировать Турцию на войну с Россией и сковать этим ее значительные силы в Молдавии и в Закавказье (а также и Иран) – то хорошо. Если нет – то нужно искать иные способы. В конце концов – все должны были решать (да и решали) военные действия на европейском театре. Он – главный. В отличие от тех же англичан, сделавших ставку на комбинирование военной составляющей с экономической (а вернее – с преобладанием экономической) в выборе средств, император Наполеон I, предпочел опираться больше на средства военного характера. И, в этом также была одна из причин неудач французской дипломатии. Конечно, в определенной степени утверждать, что именно тот, или иной фактор сыграли свою решающую негативную роль было бы неверным, тем не менее, анализ действий тех и других показывает, что в то время как французская сторона работала в чисто военной сфере (что выражалось в помощи в строительстве различных фортификационных сооружений, в обучении иранской армии и т. д.) – англичане в основном делали ставку на расширение своего торгово-экономического присутствия. Вот почему, когда франко-иранские отношения начали существенно охлаждаться, самой иранской стороне идти на разрыв было относительно безболезненно.

Иное дело – англичане, которые, наряду с военной помощью постепенно, но неуклонно расширяли свое и экономическое присутствие, широко используя царящую в Иране коррупцию в своих интересах. Созданная англичанами система различных связей, построенная на экономической выгоде и царившей в Иране коррупции, привела и к политическому доминированию при шахском дворе. В то время как в отношениях ко Франции имелись только симпатии отдельных лиц по отношению к самой личности императора Наполеона I, но отнюдь не ко Франции, или к ее политике. Весьма импонировавший Аббасу-Мирзе и отчасти самому шаху, образ императора-воителя (известный кстати там не очень многим) и реальный профранцузский настрой (подкрепленный финансовой выгодой) – две большие разницы. А иранский престолонаследник, также как и многие иные деятели той эпохи, был тоже и прежде всего политик, старавшийся подходить к тем или иным аспектам с прагматичной точки зрения. Поэтому, откровенно не любя и не доверяя англичанам, он, тем не менее, шел с ними на союз.

Торжественно въехавшему в Тегеран 14 февраля 1809 г. X. Джонсу, уже 17 февраля была дана не менее пышная аудиенция у шаха. Хронист Махмуд-Таги Сепехр, автор «Насих ул таворих», описывая подробности аудиенции, отмечал следующее «После ухода Гардана из Тегерана, было дано распоряжение пригласить Харфорда Джонса, которого встретил ишик-агаси Навруз-хан Каджар и привел в дом к Хаджи-Махмуд-Хуссейн-хану Амин уд-доуле, и через два дня посол предстал перед шахом и передал письмо английского короля. Затем посол преподнес шаху бриллиант стоимостью в 25 тысяч туманов и другие дары. После раздачи подарков шаху был представлен английский проект договора о заключении военного союза против России. Во дворец были созваны Мирза-Бузург Каймакам, Хаджи-Мулла-Бакир, Садреддин-Махмуд Тавризский, Шейх-Джафар Неджеф, Ага-Сеид-Али Исфаганский, Мирза Абуль-Касими, Джилаки, Хаджи-Мулла-Ахмед Кашани, Хаджи-Мирмухаммад-Хуссейн-султан, мулла Али-Акбар Исфагани и повелел им шах составить воззвание к мусульманским народам, призывающим их к борьбе против русских» [340].

Секретарь же шаха Мирза Файзулла, касаясь целей английской политики, отмечал «Посол из Лондона привез с собой ультиматум, в силу которого иранцы должны были дружить или с французами, или с англичанами, и одно из двух посольств должно было покинуть Иран. Вместе с тем англичане изъявили готовность содействовать иранцам в борьбе их против вторжения русских в пределы Ирана»[341]. Несмотря на очевидный взаимный интерес и временную нейтрализацию сторонников силовых методов ведения переговоров Малькольма и Минто, не все происходило гладко. Мориер, являвшийся секретарем английского посольства оставил некоторые подробности шахского приема в своих мемуарах «Когда председатель объявил о том, что мы приехали и привезли письмо и подарки от короля Британии – шах громко пригласил нас, и мы все сняли обувь, одели специально приготовленные чулки и, сняв шапки, вошли в покои шаха. Когда наш посол хотел преподнести письмо короля шаху, Садр-Азам

Мирза Шефи отнял его и бросил к ногам шаха. Мирза Шефи принял наши подарки и преподнес их шаху. После этого нашему послу было позволено прочесть свои приветствия. Услышав английскую речь, шах вздрогнул и беспокойно ждал, когда это кончится… Затем, Джафар-Али-хан, английский чиновник в Ширазе, прочел шаху перевод письма. После этого шах расспросил посла о здоровье нового короля. Когда ему сказали, что в Англии король управляет давно, он покачал головой и произнес про себя «Гардан говорил, что король Англии умер и в стране царит хаос»[342].

Харфорд Джонс

На этом же этапе, шахскому двору немедленно было сообщено о выделении Англией для иранской стороны 30 тыс. ружей, 20 пушек, 40 ящиков боеприпасов, 30 инструкторов, а для шаха лично – пособие на сумму в 120 000 туманов в год. Как отмечает О. Маркова «Установление влияния англичан в Иране возможно было только при условии вполне реального с их стороны обещания вернуть Грузию. Какими средствами располагала для этого Англия? Достаточным количеством войск Англия не располагала. Оставалось обучение, инструктирование шахских войск, доставка снаряжения и субсидий… Англия отпускала деньги на организацию единого фронта Ирана с Закавказьем против России якобы в целях защиты подступов к Индии, на самом же деле в интересах утверждения собственного господства в Передней Азии. Не приходится удивляться поэтому, что в тоже время английская агентура была заинтересована в усилении борьбы России с Наполеоном на западном фронте. Усиление борьбы на западном фронте ослабляло Россию на восточном фронте, что было на руку английской дипломатии. Не приходится поэтому удивляться, что, субсидируя Россию, на ведение войны с Наполеоном, не в таком, правда, размере, как это было желательно для последней (рейхенбахская конвенция 1813 г.), Англия в тоже время более щедро субсидировала Иран на ведение войны против России. Это факты неоспоримые. Тактика Англии в Закавказье была обусловлена правильным расчетом, а именно во время войны с Наполеоном Россия не считала Закавказье своим главным фронтом. Она не отвлекала для этого фронта своих сил с Запада, наоборот, из Закавказья силы были отвлечены на западный фронт. Это был очень важный момент, может быть, неповторимый, и его нужно было использовать»[343].

Параллельно Англия стремилась окончательно вытеснить и французов из Ирана. Но доверие персов к «друзьям-ангичанам» должно было подкрепляться щедрыми обещаниями и не менее щедрыми субсидиями. Так, согласно одному из донесений в конце 20-х гг. А.С. Грибоедова, английское правительство еще со времен посольства Малькольма выделило 75 млн. рублей на российские деньги для поддержания и укрепления собственного влияния в Иране. Так, в письме Паскевича Нессельроде от 15 декабря 1828 г. отмечалось «…министерство Английское, которое, как Ваше Сиятельство изволите усмотреть, из депеш с.с. Грибоедова, со времени посольства Малькольма употребило для поддержания своего влияния при Персидском дворе 75 милл. на наши деньги, не пожалеет еще нескольких десятков миллионов, дабы вооружить против нас Персию и дать ей средства действовать с успехом»[344].

Практически немедленно начались переговоры. Тем не менее, некоторые лица в шахском дворе пошли на подписание договора с колебаниями и сомнениями. Как отмечал М. Игамбердыев «Началось обсуждение статей англо-иранского-договора. Характерно, что Мирза-Шефи (первый министр шаха – В.З. и В.И) относился к предложениям и советам Джонса крайне осторожно»[345]. Однако, Джонс уже понял крайнюю заинтересованность иранской стороны в этом договоре. И он также показал характер. При попытке Мирза ТТТефи направить ход переговоров в более благоприятном для Ирана русле (послу был предложен подарок в виде бриллиантового перстня), Джонс отстранил визиря по воспоминаниям Мориера взмахом руки, опрокинул при этом лампу, и вышел со своей свитой во двор[346]. В результате, 12 марта 1809 г. договор был подписан в том виде, в котором он отвечал в наибольшей степени интересам Англии, а не Ирана.

Так, в параграфе I договора было указано, что он носит прелиминарный характер. «Наличие договора о союзе и дружбе двух высоких держав является насущной необходимостью, и, поскольку обстоятельства требуют безотлагательно приступить к составлению такового, было решено, что данные статьи, которые должны рассматриваться как прелиминарные, явятся впоследствии основой окончательного договора о дружбе и союзе». Но, нут же, формулировка содержащаяся во II параграфе, по сути, отменяла прелиминарный характер документа «Согласовано, что прелиминарные статьи, составленные от чистого сердца с правдой и откровенностью, не будут в дальнейшем изменяться (курсив наш. – В.З. и В.И.) – обе стороны питают надежду, что они послужат укреплению дружбы между двумя королями их наследниками, последователями, их подчиненными, доминионами, провинциями и странами»[347].

В параграфе III говорилось «Его величество король Персии считает необходимым заявить, что со дня подписания данных предварительных статей любой договор или соглашение с какой-либо европейской державой становится недействительным. Далее, он заявляет, что никаким европейским армиям не будет разрешено пересекать территорию Персии ни к границам Индии, ни к ее портам»[348]. Здесь также, как и ранее, англичане стремились обезопасить подступы к Индии. Помимо этого, они вновь стремились закрыть доступ представителям иных европейских держав в Иран, параллельно, пытаясь обеспечить себе монополию на взаимоотношения с ним.

Важное значение также имел параграф IV, где напрямую говорилось о характере военно-политической помощи, которая должна была представить Англия Персии против действия «какой-либо» европейской державы. Под такой державой безусловно имелась в виду Россия, как находившаяся в состоянии войны с Ираном, так и с Англией на тот момент. Так, там говорилось «В случае нападения на территорию Е.В. короля Персии со стороны какой-либо европейской державы, Его Величество британский король обязуется предоставить королю Персии вооруженные силы или вместо них военное снаряжение – ружья, мушкеты и т. д., также офицерский состав в количестве, необходимом для изгнания противника. Количество военного снаряжения, численность войск (или вместо этого соответственно субсидия) будут определены в окончательном договоре. В случае заключения мира со стороны Англии с какой-либо европейской страной, Его Величество король британский сделает все возможное в деле оказания помощи для заключения такого же мира между королем Персии и этим европейским государством. В случае, если попытки короля Британии окажутся неудачными, военные силы или субсидия, в количестве, указанном в окончательном договоре, будут предоставляться в распоряжение короля Персии до тех пор, пока европейские войска будут оставаться на территории Персии или пока не будет заключен мир между персидским королем и вышеуказанной европейской державой»[349]. Помимо этого, там опять (в параграфе IV), как и ранее, вновь речь шла об обороне подступов к Индии «Далее согласовано, что в случае вторжения со стороны Афганистана или какой-либо другой державы в пределы Британской Индии король Персии обязуется предоставить свои вооруженные силы для защиты указанных доминионов, согласно условиям, оговоренным в окончательном договоре»[350].

«Афганская» тема в контексте «индийской» была продолжена в параграфе VII, в котором говорилось следующее ««В случае войны между Персией и Афганистаном Е.В. король Великобритании не будет вмешиваться в эту войну (с целью примирения), если на то не будет согласия обеих сторон».

Параграфы V и VI относились к такому важному предмету, как к подготовке закрепления англичан в Персидском заливе и на его побережье (на имевшем стратегическое значение острове Харак, или Каррак). Так, в частности, в параграфе V говорилось «В случае, если британские воинские части прибудут из Индии в Персидский залив и с согласия короля Персии высадятся на остров Каррак или в каком-либо персидском порту, то они ни в каком случае не станут полными хозяевами этой земли, а будут находиться в распоряжении короля Персии со дня подписания этих предварительных статей»[351]. Несмотря на формулировку «ни в коем случае», было понятно, что при малейшем предлоге, англичане, безусловно, будут стремиться к фактическому и полному контролю над этим островом. Также, VI параграфом, местным жителям вменялось в обязанность относиться дружественно к англичанам, а губернаторам Фарсистана доставлять им продовольствие по сносным ценам[352]. 7 мая 1809 г. шахский посол Мрза-Абдул-Хасан, в споровождении секретаря Джонса – Мориера, выехал в Англию для ратификации текста договора, куда и прибыл 25 ноября 1809 г.

Таким образом, договор в основном соответствовал желаниям и целям Англии. Конечно, она брала на себя обязательства по защите Ирана (вернее – помощи деньгами и военными специалистами), однако, вместе с тем, приобретала несравненно больше выгод. Как отмечал лорд Минто касательно этого договора «когда речь идет о верности Англии договору 1809 г., то это означает верное исполнение его Персией. Англия же, должна выполнять основное требование договора – помощь шаху в борьбе против России и Франции»[353]. Но в целом, Минто был недоволен договором, считая, что можно было добиться гораздо большего, действуя более грубо – т. е., угрожая применением, или даже самим применением силы.

Однако, излишняя прямолинейность (и даже грубость и угрозы, как мы уже видели ранее), Минто и Малькольма входила в некоторое противоречие с политикой британского кабинета. Там полагали, что на данном этапе, нельзя слишком перегибать палку. Безусловно, Иран рассматривался лишь как орудие, для достижения собственных целей (оборона подступов к Индии, недопущение на Средний Восток русских, французов и вообщ, кого бы то ни было и т. д.). Наряду с этим, место и значение Ирана в Лондоне рассматривалось в общем, геополитическом контексте, а он был более важен, нежели это представлялось Минто и Малькольму из Индии. Английская дипломатия ставила перед собой цель попытаться примирить ирано-турецкие противоречия, для организации (по примеру Наполеона) единого фронта борьбы против русских в регионе. Так, X. Джонс, в своем письме от 20 мая 1809 г. к послу в Константинополе Р. Эдеру отмечал «Два основных вопроса занимают внимание шаха – организация наступления на Карс и назначение турецкого посла в Тегеран»[354].

В результате, в августе 1809 г. в Константинополь прибыл гонец с письмом Мирза-Шефи к турецкому великому визирю в котором содержалось предложение о совместных боевых действиях против русских[355]. Все эти поползновения также стали известны русскому командованию. Так, еще 11 июля 1809 г., Тормасов доносил военному министру Аракчееву о том, что «подтверждаются слухи о искании английских министров в Турции и Персии находящихся об общем обеих сих держав предприятии военных действий в здешнем краю»[356]. Уже 17 октября 1809 г. Тормасов сообщает Румянцеву и о прибытии английских агентов в приграничные с Россией пашалыки «Не знаю, с каким намерением в здешние турецкие пашалыки приезжают из Константинополя англичане, но лазутчики мои видели их в разных местах, а больше в Карсе, да и в Эривань ожидают прибытия чрез Турцию каки-то европейцев, вероятно англичан же, и должно думать, что они стараются посредством золота возбуждать сих соседей Грузии к войне противу российских войск»[357].

С момента заключения англо-иранского договора начался новый виток подрывной деятельности англичан. Усиление английского влияния в Иране немедленно почувствовало русское командование в Грузии. Возобновление военных действий в 1809 г. имело прямую связь с возросшим английским влиянием. Русское командование, в лице Тормасова сделало попытку предотвратить новый виток противостояния, посредством присылки к Аббас-Мирзе подполковника Вреде с письмом главнокомандующего (от 27 июня 1809 г.), в котором отмечалось следующее «Искомый Англ нею союз с Персией отнюдь не м ожет быть для Персии полезен, а тем еще меньше Персия может полагаться на обещания англичан, будучи уже, конечно известна, сколь в прошлом году гибельные следствия постигли две сильные державы, обольщенные обещаниями Англии, и именно Швецию, потерявшую лучшую часть своих владений… и Испанию, невозвратно погибшую. Ныне же воспоследовал еще ближайший пример с Австриек), повергшею себя в бедственное положение тем, что по внушениям Англии и проискам ее, начав войну против Франции, в продолжении четырех недель понесла уже неоднократно жестокие поражения и, наконец, быв принуждена самую столицу своей империи Вену передать на произвол победителю, тщетно ожидает и ожидать будет своего спасения от союза с Англиею»[358]. Однако, персы не вняли предостережениям Тормасова и попытались взять реванш. Подполковника Вреде с письмом главнокомандующего даже не пустили в Тавриз, задержав на целых два месяца в Эриванской крепости.

Война лета 1809 г. началась с применения иранцами несколько иной боевой тактики. Здесь также сыграли свою роль английские рекомендации. Так, на одном из военных совещаний в Уджане, английским послом Джонсом было также поменять тактику шахских войск, задействованных в войне против русских. После Эриванской неудачи Гудовича, которую шах и его окружение склонны были рассматривать как победу, преобладали шапкозакидательные настроения. Предполагалось перейти к решительным действиям в поле. Однако, Джонс рекомендовал тактику изматывания набегами, справедливо опасаясь полного разгрома иранской армии русскими войсками[359]. В результате, военная кампания лета 1809 г. с иранской стороны проводилась по английскому сценарию. Несмотря на подобный способ ведения боевых действий, доставивший немало хлопот русскому командованию (в подробностях это было показано выше, в предыдущих главах), его воздействие на общий ход военной компании оказалось крайне низким. Мелкие набеги ничего не изменили, а крупные были либо предупреждены превентивными мерами, либо жестко парированы. Русские войска по-прежнему крепко удерживали военно-стратегическую инициативу.

Тормасов, в своем письме Румянцеву от 10 сентября 1809 г., подробно описывает происходившие события «Вес английского золота, щедрой рукой рассыпаемого в Персии, произвел обыкновенное свое действие в сем народе, жадном к деньгам, и дал другой оборот нашим делам, ибо вместо мирных переговоров, коих должно было ожидать… персидское правительство, удержав доселе моих посланцев, долго не ответствовало мне на мои письма… и вместо того, чтобы приступить к трактации о мире, подвинуло собранные свои войска к нашим границам в разных пунктах и открыло военные действия. Почему я и веду ныне весьма трудную в здешнем краю оборонительную войну, самой Персией предпринятую. Причиною же сего не что другое, как большие суммы денег, английским правительством присланные в Персию, на счет коих персияне предприняли нынешний год войну и стараются всех соседей Грузии восстановить против войск наших; но, благодаря Всевышнему, до сих пор дела наши идут в надлежащем своем порядке и кажется, что персияне начинают раскаиваться в том, что затеяли сие предприятие, ибо принятыми повсюду мерами и занятием войсками нашими важнейших пунктов все их надежды и сами покушения остались безуспешными. Удар, первоначально сделанный Мамед-Али-мирзой, старшим Баба-хановым сыном, на Памбак и Шурагель, где он с 15 000 атаковал наши войска в трех пунктах, был везде отражен с такой потерей для персиян, что уже после не смели они не только делать новых покушений, но ниже показываться в виду наших войск и когда ген-м. Портнягин предпринимал несколько раз сам их атаковал, то при первом его движении неприятель, будучи конный, в беспорядке тотчас поднимался и всемерно избегал сражения. В Памбаках же и Шурагели, как местах ближайших к их границам и более удобным для их действий, был собран мной самый сильный отряд и последствия оправдали, что осторожность сия была необходима, поколику все стремление персиян было обращено на сии места. С другой стороны, все известия подтверждали, что наследник Персии Аббас-мирза с 25 000 приближается к Карабагу в намерении впасть в оный и в соседние наши ханства Ширванское и Шекинское. Итак я приблизил туда другой отряд, также сильный, под командой ген-м. Небольсина, для отражения неприятеля и для прикрытия сих ханств, а сам с войсками под личным моим начальством занял в Казахской провинции такую дистанцию, чтоб иметь мне беспрерывное сообщение с обоими отрядами, дабы при первой надобности можно мне было обратиться в ту или другую сторону. Между тем, до занятия мной сей позиции, сделанный мной марш расстроил план Аббас-мирзы, ибо я из лагеря при Саганлуге двинулся к ур. Думанисам, лежащему близ Ахалцихской границы и чрез которое также ведется дорога и к Эривани, а сие мое движение и заставило быть в страхе Ахалцихского Селим-пашу; в Персии же поселило то мнение, что я намерен соединиться с отрядом, в Памбаках и Шурагели расположенным и идти к Эривани. Почему Аббас-мирза, уже подвигавшийся к Карабагу, зная, что ген.-м. Небольсин с отрядом довольно сильным ожидает его во всей готовности и полагая Елисаветпольскую округу совсем обессиленной, вдруг обратил свое движение к Елисаветполю в намерении легко овладеть сею провинцией, потому что я из Памбак не мог бы никак в скором времени поспеть для прибытия оной. В сем то предположении, он чрезвычайно большими и трудными обходами потянулся от Карабага к Нахичевани и оттоль к вершинам Шамхора, в Елисаветпольский округ. Между тем я получил известие о приближении к Елисаветполю Аббас-мирзы и в 4 марша поспел к Шамхору, при коем уже усмотрены были передовые его войска, в 4 000 состоявшие, кои с гор спустясь на равнину, хотели выжечь хлеб, но по приходе моем, посланным отрядом тотчас были рассеяны и удалились в горы. Сие нечаянное появление мое при Шамхоре расстроило Аббас-мирзу, который полагал меня совсем в другой стороне, и опровергло его надежду, тем более, что и все жители Елисаветпольского округа – кои колебались и были наклонны предаться к нему, посылали уже в лагерь с приветствием… были остановлены моим приходом в своих местах, почему Аббас-мирза и не осмелился с гор спуститься на Шамхорскую равнину, где я расположась лагерем, прикрыл Елисаветпольскую крепость и две провинции Шамшадильскую и Казахскую. Между тем, персидское правительство, не видя в делах своих успехов, прислало ко мне своего посланца с письмом от Мирзы-Безюрга, сделавшегося ныне первым визирем при Баба-хане, и заступившего место Мирза-Шефи, по той причине, как должно полагать, что он всегда был английской партии. В письме своем он уведомил меня, что Персия не переменяет желания своего приобрести мир с Россией и расположена послать в С.-Петербург своих полномочных послов, но с тем, чтобы там трактовано было о положении границ, а здесь оные не были бы назначаемы, потому что они таковое требование считают для себя весьма оскорбительным»[360].

В самом деле, сначала Мирза-Бозорг, а затем и сам престолонаследник, видя постоянные неудачи и стремясь оттянуть время, написали в сентябре письма на имя главнокомандующего Тормасова. В письме престолонаследника говорилось «Письмо в. выс. – а я получил. Содержание его и словесные поручения, переданные высокопочтенному Хаджи-Абуль-Хасану, я узнал. Доброжелательство ваше более и более сделалось известным. Вы пишете, что продолжение враждебных действий не достойно обеим сторонам. Действительно так; благоразумие требует прекращение таковых действий… Прежде в. выс. О. должны решиться на перемирие, и чтобы наши обоюдные доверенные имели между собой переговоры о назначении долгого срока этому перемирию. Тогда вам возможно в течении его донести об отправлении посла и о других предметах своему правительству»[361].

Параллельно же, англичане активно осваили оставшееся после французов «хозяйство» в военной сфере и внедрялись в экономическую. Так, усилиями уже капитана Сатерленда, вновь стали функционировать военные курсы, некогда организованные в Тавризе французским офицером Лами. Тогда он начал составление военных карт. Были открыты спецкурсы английского языка, которые возглавил Кемпбелл[362]. Благодаря заключенному договору, стала процветать и английская торговля. Так, в одной из докладных записок русскому правительству, специально подчеркивалось, что «торговля с Индостаном, покровительствуемая в полном виде правительством, пришла в цветущее состояние»[363]. Однако, наряду с этим разрабатывались планы о подрыве русско-персидской торговли через Каспий и концентрации черноморской торговли в руках англичан[364]. За это время французская дипломатия не оставляла попыток вновь наладить отношения с персами и хотя бы отчасти вернуть утраченные позиции в Иране. Так, вместо Кардана французским поверенным в делах в Иране был назначен Лажар, а Жуанену, доехавшему к тому моменту (октябрь 1809 г.) лишь до Трапезунда, дано было повеление возвращаться назад. Ему были переданы новые письма Наполеона с заверениями о верности Финкенштейнскому договору 1807 г[365]. Жуанен в декабре 1809 г. в Тавризе имел несколько бесед с сыном Мирзы-Бозорга Мирзой-Хасаном, которому пытался доказать иллюзорность надежд персов на Англию. Персы, несмотря на скепсис, были тем не менее не прочь вновь прозондировать почву. Это обстоятельство весьма встревожило англичан. В результате, Жуанену пришлось покинуть Иран. «Цена вопроса» составила значительную по тем временам сумму. Сам Жуанен называл цифру в 35 000 туманов, заплаченную Джонсом за его удаление персам. Подполковник Вреде, в своем докладе Тормсову по итогу поездки в Тавриз озвучивал туже сумму. Так, в частности, он отмечал следующее «Жуанини выслан из Персии с такой поспешностью единственно по настояниям английского министра Гарфорда Жонеса, который, как говорят в Персии, за сей его выезд заплатил до 35 000 туманов и что якобы для получения сей суммы в Константинополе отправлен туда из Персии нарочный..»[366]. Однако, понадобились повторные требования Джонса, чтобы наконец Аббас-Мирза с явной неохотой выслал Жуанена. Как видим, несмотря на трату огромных денежных средств, «приручить» иранцев англичанам не удавалось столь легко. Так же обстояло дело и с турками. Никаких твердых гарантий того, что они будут неизменно двигаться в русле английской политики, так и не было, несмотря на все усилия, приобретено. Так, английский посол в Константинополе Эдер, в одном из своих писем к лорду Батгерсту от 24 декабря 1809 г. прямо указывал на то зыбкое положение, в котором пребывала Англия на Востоке. Он отлично понимал истинное отношение как Турции, так и Ирана к Англии. Так, в частности, он отмечал следующее «Я хочу только взять на себя смелость прибавить то, что мое недавнее знакомство с азиатской политикой неизменно давало мне возможность замечать если мы думаем иметь какие-либо дела с магометанскими государствами, то мы должны довольствоваться очень слабой уверенностью в исполнении взятых ими на себя обязательств. В настоящем положении относительно безопасности Индии, я надеюсь, мне позволительно высказать мнение, что мы должны культивировать Турцию и Персию, при риске быть обманутыми обеими, и что мы должны привлечь на свою сторону эти державы любой ценой, за исключением нашей чести и того соображения, которое возникает из сознания, что мы не можем быть ни обманутыми, ни оскорбленными безнаказанно»[367].

Как уже было отмечено, после очередных неудач, иранская сторона решила возобновить переговоры. И хотя русской стороне было ясно, что персы, как обычно, проявляли лукавство и надеялись выиграть время, тем не менее, учитывая обстановку, Тормасову было дано предписание дать согласие на перемирие и приезд персидского посольства. В письме Румянцева к Тормасову от 16 ноября 1809 г. говорилось «Из всего видно, что персидское правительство, вызываясь отправить сюда посольство, с тем, чтобы предварительно заключено было с ним перемирие, имеет в виду токмо продлить время и воспользоваться оным для отдохновения, заняться между тем устройством внутренним и собраться с новыми силами. Сие заключение тем вероятнее, что власть Баба-хана не имела еще времени утвердиться прочным образом, что в самом семействе его существует вражда и несогласие; что братья Аббас-мирзы, завидуя его назначению к наследству Персии не по старшинству рождения и пользуясь его пребыванием в армии, стараются вредить ему и ищут его погибели, в чем и успеть могут, если продолжится война с Россией, а особливо неудачная; и что потому сей наследник Персии естественно должен желать, чтобы по крайней мере хоть на время остановились военные действия с нами. По сим соображениям Е.И.В. угодно, чтобы вы открыли вновь сношение с сим наследником персидского престола, прося его либо назначить вам личное на границах свидание, или прислать доверенную особу для переговоров. Когда на сие последует его согласие, то надлежит вам от имени Г.И. объявить ему, что Е.И.В. искренно желая положить предел кровопролитию между обеими государствами и восстановить прежнюю соседственную дружбу и доброе согласие, с благоугодностью принять изволил предложение его об отправлении сюда чрезвычайного посольства, и что вы имеете повеление препроводить оное сюда без перемирия или с перемирием, как то персидскому правительству самому заблагорассудится. В случае изъявления с его стороны, как то вероятно, вновь желания на постановление перемирия, то объявите, что оное может быть токмо двоякого рода, т. е. на 2 года или на 5 лет, но отнюдь не менее сроком и с распространением на всех подвластных Е.И.В. ханов и области. В обоих случаях однако же нужно удостоверение, что таковое желаемое Персией перемирие будет соблюдено ею свято и ненарушимо, и для того в. выс. – о употребите всевозможное старание склонить персидское правительство к уступлению нам, в виде залога на срок токмо перемирия, крепостей Нахичеванской и Эриванской для занятия войсками Е.В… Если бы вы увидели, что обеих крепостей на вышеизъясненном основании удержать будет не можно, то домогайтесь получить хотя одну из них, сперва Эриванскую, а потом Нахичеванскую; буде же и в том не успеете, то Е.В. уполномочивает в. выс.-о. на заключение того перемирия и без сих условий, но токмо на 2 года, с тем. чтобы каждая сторона оставалась на все сие время в спокойном владении занятых ею мест и равно со включением всех подданных Е.И.В. ханов и областей… Е.В. соизволяет на заключение сего перемирия тем наипаче, что и с нашей стороны можно будет воспользоваться оным для укрепления разных мест по границе нами занимаемой и для других распоряжений, нужных к устройству и спокойствию края, вами управляемого; и потому Е.В. уверен, что как скоро перемирие будет подписано, в. выс. – о не оставите без упущения времени принять надлежащие меры к устроению всех дел таким образом, дабы, если по истечении его срока нужно будет возобновить военные действия, вы имели более способов к удержанию силой оружия тех выгод, коих может быть нельзя будет достигнуть переговорами»[368].

В Тавриз вновь был послан подполковник Вреде с целью ведения переговоров о намечавшейся встрече русских и персидских уполномоченных. Между тем, английский посол X. Джонс усиленно стремился сорвать намечавшееся перемирие. Однако, 11 марта 1810 г., во время встречи с X. Джонсом Аббас-Мирза и Мирза-Бозорг выразили сомнение в английской военной помощи. Как бы то ни было, X. Джонсу, после целой серии непрерывных переговоров с персами удалось в буквальном смысле слова «продавить» такого рода предложения, которые заранее делали бы русско-иранские переговоры беспредметными. Как отмечает А. Иоаннисян «В конце концов, 25 марта Джонс вынужден был согласиться на переговоры Мирзы-Бозурга с Тормасовым, но добился того, что Мирза-Бозург взял на себя следующие три обязательства а) что он будет вести переговоры лишь на том условии, чтобы русские войска в течение этого времени не предпринимали наступления на турецкие границы; б) что он будет настаивать, чтобы вопрос о Талышском ханстве был решен в пользу Ирана и в) что он немедленно прервет переговоры, как скоро выяснится, что Порта готова заключить союз с Ираном. Таким образом, Джонс сделал все, чтобы не допустить мирные переговоры между Ираном и Россией. Когда же это оказалось невозможным, он убедил иранского уполномоченного выдвинуть такие условия перемирия, которые были явно неприемлимыми. К их числу относилось требование, чтобы русское командование приняло на себя одностороннее обязательство воздерживаться от военных действий против турок. Ту же цель преследовало и выдвижение вопроса о Талышском ханстве… Талышское ханство уже давно находилось под русским протекторатом. Следовательно, требование о том, чтобы Талышское ханство вновь было признано подвластным Ирану, означало не что иное, как отказ от заключения перемирия на основе статус-кво, что было, разумеется, для России совершенно неприемлимым»[369].

В результате, начавшиеся 20 апреля 1810 г. в Аскеране русско-иранские переговоры, продолжавшиеся в течение 18 дней, провалились. Намечавшееся было соглашение сорвалось. Сначала, камнем преткновения стал вопрос о текущем статусе Талышского ханства. Персы отказывались упоминать его в проекте договора, что давало им право (по умолчанию) продолжать боевые действия на его территории. Тормасов в ответ (в качестве крайней меры) предлагал дать взаимное обязательство не вводить войска на территорию ханства. Казалось бы, на какой-то момент позиция Мирзы-Бозорга стала более уступчивой. Однако, вскоре после получения новых инструкций, тон его вновь круто изменился. Иранский уполномоченный начал уже прямо требовать, чтобы Россия отказалась от протектората над Талышским ханством, и вдобавок, уступила Мегринский округ. Также было озвучено требование к тому, чтобы Тормасов в договоре не назывался главнокомандующим в Дагестане. Новые инструкции, приведшие к резкой смене позиции иранского уполномоченного были составлены английским послом X. Джонсом 3 (15 мая) и одобрены престолонаследником Аббас-Мирзой[370]. В итоге, Тормасов предложил прервать переговоры, что произошло 10 (22) мая 1810 г.

В отношении Тормасова к Румянцеву от 26 мая 1810 г. подробно описывается ход переговоров. Так, в частности, главнокомандующий доносил следующее «… в течение 18-ти дней продолжались между мной и Мирза-Безюргом переговоры о постановлении артикулов, долженствующих составлять основание перемирия, в числе коих по соглашении на все другие пункты, мною ему предложенные, статья о Талышинском ханстве, о коей я не мог не упомянуть, зная что владение сие более 10 лет находится под покровительством Российской Империи, встретила большие затруднения, которые в продолжении 6 дней не могли быть соглашены. Затруднения же сии в том заключались, чтобы в постановляемых артикулах перемирия не упоминать ничего о Талышинском ханстве, признаваемом персидским правительством в непосредственной зависимости от Персии – следственно сие составляло ту мысль персидского правительства, чтобы по заключении перемирия обратить тотчас часть их войск, бывших уже тогда в собрании противу Талыша, и овладеть оным, отозвавшись после, что как ханство сие считаемо было тем правительством одной из провинций собственно Персии принадлежащих и в постановленном перемирии ничего об оном не оговорено, то они и имели право оружием привести в покорность владеющего Талышом Мир-Мустафа-хана, как неповинующегося владетелю Персии – в каковом их покушении на сие еще в прошлом году, во время военных с Персией действий, остановлены были мною их успехи тем, что послано было туда несколько рот пехоты и часть Бакинской флотилии, которой и теперь несколько судов находится при Талышинских берегах для защиты и покровительства хана. Я однако же… предложил Мирзе-Безюргу мое согласие не упоминать ничего в постановлении перемирия о Талышинском ханстве, с тем, чтобы сепаратным актом обязаться взаимно, что ни с той, ни с другой стороны до постановления полного мира, при котором должна решиться участь сего ханства, не будут в оное введены войска или по крайней мере они уверили бы меня в исполнении сего персидским правительством, как уполномоченная особа чрез письмо. После, когда Мирза-Безюрг никак на сие не решался, а предложил мне отправить курьера к посланнику Персии Аббас-мирзе… то я согласился и на оное, отправив к Аббас-мирзе курьером моего переводчика с письмом… наконец… согласился и на то, чтобы, не упоминая прямо в статьях перемирия о Талышинском ханстве, оговорить только, что ни с той, ни с другой стороны не будут предпринимаемы никакие неприятельские покушения на земли, города, ханства и царства, до подписания акта перемирия приобретенные трактатами, покоренные оружием и состоящие под покровительством той или другой державы, что после многих затруднений было наконец принято Мирза-Безюргом. Затем, согласясь взаимно и на все прочие статьи перемирия, с обеих сторон предложенные, я изготовил было уже трактат, который должен был нами с обеих сторон быть утвержден и подписан к полному совершению сего дела; но врдур пред сим временем полученные Мирза-Безюргом из Персии секретные бумаги, чрез нарочных курьеров, приметно охладили то доброе расположение персидского правительства к заключению перемирия, каковое дотоле обнаруживаемо им было во многих случаях и он, конечно, по наставлениям своего двора, не желая чтоб перемирие было совершено, начал пред самым окончанием, когда все уже было готово к подписке трактата, делать новые предложения, которых мне никоим образом невозможно было принять, по несообразности оных с достоинством Империи. Именно же, предложено было, чтобы Россия отказалась вовсе от покровительства Талышинского ханства с признанием единственной зависимости оного от персидского правительства; во-вторых, чтобы в титуле моем, который сходно упомянутому в Высочайше данном мне от Е.И.В. полномочии помещен был в трактате перемирия, не было упоминаемо главнокомандующего в Дагестане, что равномерно обнаруживало притязание Персии на влияние в Дагестане; также предложено было, чтобы Мустафа-хан Ширванский доставил соседним с ним персидским провинциям полное удовлетворение… Наконец, всего важнее были предложения Мирза-Безюрга – первое, чтобы со стороны войск Е.И.В. в продолжении перемирия не поднимать оружия против Ахалцихского и Карсского пашалыков, по данному оным от персидского правительства обязательству в покровительстве их и защите, а последнее, чтобы две довольно знатные округи в Карабагском ханстве Мигри и Гюней, прилежащие к Араксу, были уступлены Персии во владение… Таким образом, заметив из всего явное отклонение Мирзы-Безюрга по медленности его… и по разным претензиям, предлагаемым одна за другою, которые делали большое затруднение, я при всех усилиях моих и истощенных способах снисхождения, чтобы привести сие дело к благому окончанию, не мог к сожалению моему в том успеть и не нашел ничего более делать, как предложить Мирзе-Безюргу разменяться полномочиями, без постановления перемирия, на что он тотчас и охотно согласился… Причина же толь неожидаемой перемены и охлаждения персидского правительства к постановлению перемирия, которого прежде оное казалось искренно желало, произошла, как после наверное узнал, от напряженных действий английского в Персии посольства, а вес золота, щедрой рукой англичанами рассыпаемого при Тегеранском кабинете, решил персиян преклониться к их стороне и приостановить перемирие, в коем английский министр Гарфорд Джонес со всем усилием старался воспрепятствовать чрез разные интриги и вымыслы ни в чем несообразные, уверяя Тегеранский кабинет, якобы между Россией и Англией дела взяли благоприятный оборот, и что Россия вскорости с сею державой, также и с Турецкой империей заключит твердый мир и дружественный союз против Французской империи. А между тем и прежде известно мне было, что Гарфорд Джонес в совете с персидским министром дал оному почувствовать, что Персия, имея теперь довольно силы и образованные войска, также достаточное число артиллерии, от англичан полученной, не имеет надобности в сем перемирии и может легко приобресть потерянные ею провинции во время войны с Россией, когда еще Персия не имела способов противустоять российским войскам. Причем после и формально им было объявлено, персидскому министерству, что если сие перемирие состоится, то он не может там оставаться и выедет из Персии. С другой стороны, не менее действительны были усильные старания Оттоманской порты, чтобы удержать персидское правительство в войне с Россией для развлечения войск наших, в здешнем краю находящихся, кои при мирном времени с Персией обратились бы всей силой на турецкие провинции, с Грузией соседние, для чего употреблены были весьма знатные подарки к Тегеранскому двору, с лестным обещаниям разных выгод и вспомоществования 12 000 лучших войск из Анатолии, отдавая их в совершенное распоряжение наследника Персии»[371].

Таким образом, английской дипломатии все-таки удалось сорвать русско-иранские переговоры.

В отношении Румянцева к Тормасову от 24 июня 1810 г., министр отмечал «…я отнюдь не был удивлен безуспешным сих переговоров окончанием и могу подтвердить вам, что ваши замечания насчет домогательства англичан и турецкого правительства, дабы не допустить сего перемирия, совершенно основательны, ибо здесь получены верные из Царьграда известия, что в тоже время, когда персидское правительство занимало вас переговорами, производились таковые же и гораздо деятельнее с Портой Оттоманской, которые кончились формальным между ними соглашением о совокупном противу нас действии и г. Адер хвалился в слух, что он не допустит и в том ручается, чтобы мы успели в нашем ожидании в рассуждении замирения с Персией. Для меня приятно сообщить в. выс. – у, что Е.В. изволит одобрить в полной мере все те предложения, кои в продолжении оных переговоров вами были сделаны персидскому правительству… В рассуждении связи персиян с английским правительством не излишним кажется, если бы вы употребили способы, дабы довести до Аббас-мирзы внушения, какой опасности подвергает себя Персия со стороны сих союзников, известных по коварной своей политике, в действиях которой сей наследник Персии легко бы мог удостовериться, обратив глаза на страны соседственной с ними Индии, где целые народы и толпа владетелей, обольщенных обещаниями англичан и их дружбой, оплакивают свое легковерие в унизительнейщем порабощении»[372].

Стало известно также о письме X. Джонса к Талышскому хану Мир-Мустафе, нацеленное на отрыв последнего от России. Так, из корреспонденции, пересланной Мир-Мустафой Тормасову, последний узнал интересные подробности попыток «обольщения» талышинского хана англичанами, в пользу персов. В очередном своем послании Хар-форд Джонс склонял (в преддверии начала новой военной компании) Мир-Мустафу передаться иранцам в следующих выражениях «Два государства – Персия и Великобритания, связаны теперь узлом дружбы, это всем известно; думаю, что слухи сии коснулись и вашего высоко-степенетва, по поводу мирных статей. Я теперь нахожусь при шах-задэ (Аббас-Мирзе); дела Персии мне известны – в особенности ваши; правитель Персии так почитает вас, что никакой разницы не имеет между любезными ему ханами», а потому, почему бы хану, «не истребить ту преданность к России, коею прежде одушевлялись»[373]. Харфорд Джонс обещал, что он будет ходатайствовать у самого шаха за хана «Не отделяя ваши просьбы от своих, я вам советую, по препровожденной форме прежде при письме моем на маленькой бумажке, писать шаху просьбу о принятии вас в свое особое благодетельство. Сей акт препроводите ко мне. Тогда я, получив оный, лично буду ходатайствовать у престола владыки Персии, который, увидя, что вы чистосердечно уже покорились скипетру шаха, свергнув иго России, конечно, смягчит прежнюю суровость к вам, в успехе чего я вам ручаюсь»[374].

Курьезно, но «христианин» X. Джонс, в своей попытке склонить талышинского хана на сторону иранцев, апеллировал в своей аргументации и к его религиозному чувству, давая последнему понять, что мусульманину негоже иметь дело с христианами русскими. Так, он писал следующее «Да и к чему вам русские? Вы персиянин, закона мухаме-данского и происходите от колена св. пророка – следовательно, польза ваша не может быть сопряжена с пользою россиян, которые вам вечные неприятели по религии. Вы россиян еще совершенно не исследовали они имеют правила такие – где польза их, тут они предлагают покровительство. Время вам покажет их прямой характер. Вот вам пример Грузии; она прибегла под покров России и сия с отверстыми объятиями приняла ее, обещаясь не покорить своему игу. Что же теперь видите вы? Кругом россияне, и столица царя Ираклия соделалась главной квартирой войск российских. Если вы имеете столько твердости, что без содрогания можете читать историю грузинцев, со времен покорения Россией до нынешнего времени, я вам пришлю копии с писем, писанных ко мне. Вот вам главная черта характера ваших приятелей! Посудите же теперь, если они подобным себе христианам не могли доставить удовольствия покоиться в праотцовских наследиях, как же вы, будучи магометанского исповедания, можете льститься покоем!»[375]. Свое послание, X. Джонс завершает пересказом многозначительной и уместной по его мнению в данном случае басни «Милый друг, я тебе скажу одну басню, которая всем известна. Некогда коза и лошадь были пущены в одну долину для сыскания себе пищи; первая, будучи украшена природой рогами, всегда первенствовала перед товарищем своим, потому что когда с одними ушами лошадь хотела употребить в снедь что-нибудь приятное, коза, направляя свои острые рога прямо в голову, препятствовала наслаждаться вкусной пищей. Бедная лошадь, придумывая все средства выгнать козу из долины, сама по себе никак не могла; наконец, по долгом колебании, решилась покориться под власть человека, могущего избавить ее от такого неприятеля. На такой конец является она к мирному крестьянину, отписывает жалостное свое положение и требует его покровительства. Крестьянин тронувшись состраданием, принял ее, но с тем, чтобы она позволила на себя ему садиться – и таким образом помощью человека коза была выгнана. Лошадь, не видя уже вредного своего неприятеля, обратилась к человеку с просьбой, чтоб он ее облегчил. Как! вскричал человек, я трудился избавить тебя от козы, а ты меня не хочешь держать на себе? Я устала, возразила ему лошадь. Ну, что делать, повторил человек, ты мне еще будешь нужна»[376].

Но, даже мораль этой басни не переменила решения Мир-Мустафы-хана, не верившего ни в шахское милосердие, ни в искренность англичан. Тормасов, ознакомившийся с содержанием письма Джонса, отвечал талышинскому хану следующее «За доставление вами копии с письма, писанного от английского министра Гарфорда Джонеса, приношу вам истинную мою признательность. Я читал оное с любопытством и оно меня повеселило, ибо содержание сего письма, кто его поймет в точности, довольно забавно. На басенку же, приведенную в письме о лошади и олене (козе) я скажу натуральное мое суждение, что лошадь, приняв на свою спину человека, избавилась от злого своего неприятеля и осталась с прекрасным кормом, жива и при многих выгодах, потому что человек всегда сидеть на спине ее не мог, давал себе и ей покой и за службу оказывал ей всякие ласки, не желая ее уморить голодной смертью для собственной своей выгоды; если же бы не так случилось, то злой неприятель овладел бы и самой лошадью и кормом – следственно, бедную лошадь погубил бы невозвратно»[377].

Вскоре выяснилось и иное обстоятельство в то время как в Аскеране велись русско-иранские переговоры, в Константинополе, при активном содействии англичан, формировался турецко-иранский союз против России. Так, Тормасов, в своем отношении к Румянцеву от 16 января 1811 г. подчеркивал «…тогда как я с персидским каймакамом, высокостепенным и высокопочтенным Мирза-Безюргом имел на Аскеране свидание и переговоры о перемирии, то в тоже самое время персидское правительство в Константинополе явно заключило союзный трактат с Оттоманской Портой для соединенных неприятельских действий против войск Е.И.В.»[378].

Между тем, несмотря на столь очевидный успех, как срыв русско-персидских переговоров, положение самого X. Джонса в то время трудно было назвать удовлетворительным. Конкуренция с Ост-Индской компанией в частности и враждебное отношение английских властей в Индии в лице лорда Минто и Малькольма подрывали авторитет посла. Вдобавок Минто отказывался оплачивать чеки и векселя посла. Весной 1810 г. Джонсом были получены новые письма от Минто, в которых ему предписывалось покинуть Иран в виду посылки туда Малькольма[379]. Контрольный совет, действовавший при английском правительстве дважды (в письмах от 8 сентября 1809 г. и 6 мая 1810 г.) указал лорду Минто на непозволительное его отношение к X. Джонсу[380]. Тем не менее, позиции Ост-Индской компании в английских правящих кругах были достаточно прочны. Х.Джонс и ранее (ввиду помех, создаваемых Минто и Малькольмом) просил об отставке. В итоге, незадолго до прибытия Малькольма, параллельно с полным одобрением деятельности Джонса, последнему было сообщено о том, что его прошение об отставке принимается. А чтобы окончательно снять разногласия, в Иран назначался послом Гор Аузли. Интересно, что о трениях между Г. Джонсом и Дж. Малькольмом было хорошо известно и русскому командованию, что доказывает высокую компетенцию его разведки «нынешнего английского министра в Персии, требуют возвращения в Англию и что на сию его перемену настаивала Индийская компания по причине его расстройки с губернатором той компании которая отказалась платить и вексельные долги Гарфорда Джонеса»[381].

Посольство Малькольма в количестве 350 чел[382], прибыло в Иран и в июне 1810 г. достигло Султание (летняя резиденция шаха), доставив персам 12 орудий со снарядами и 7 тысяч ружей[383]. Всего же, в течение 1810 г. англичанами было поставлено иранцам до 20 000 европейских ружей[384]. Часть английских офицеров, прибывших в составе миссии (капитаны Кристи и Линдсей, лейтенант Монтис и др.) немедленно приступили к обучению иранской армии. Малькольму был дарован титул хана и награда в виде ордена льва и сонца. Линдсей же стал командующим артиллерией шахских войск.

Получив столь очевидную помощь, летом 1810 г. персы вновь развернули боевые действия против русских войск. Однако, кампания 1810 г. закончилась также, как и предыдущие. Немногогочисленным русским войскам удалось не только отразить неприятеля, но и добиться очевидных успехов. Как уже было отмечено в предыдущих главах, отряд полковника Котляревского взял штурмом Мегринское укрепление и не только его удержал, но, перейдя в наступление, разгромил персидскую армию у Аракса. Поздже, была пресечена попытка прорыва к Артику и Амамлу. А атака от 5 сентября 1810 г. персидского лагеря под Ахалкалаки привела к срыву турецко-персидского соединения. Общую картину несколько омрачила неудачная осада поздней осенью 1810 г. русскими войсками Ахалцихской крепости, однако, она не оказала особого влияния на общий ход событий.

Новые неудачи вновь заставили персов еще более активно заняться реорганизацией армии с помощью англичан. Начиная с зимы 1810 г. английские офицеры деятельно готовили персидские войска к новым боям. Так, английский офицер Монтис описывая подробности английской военной помощи отмечал следующее «Те из числа персидских артиллеристов, которые были годны к службе, были оставлены и одновременно были набраны рекруты, чтобы образовать два эскадрона конной артиллерии, для которой были доставлены из Индии двенадцать орудий с необходимым персоналом и амуницией. Лейтенант Линдсей хорошо подготовил корпус в течение зимы»[385]. Далее, Монтис повествует о мероприятиях, нацеленных на повышение боеспособности иранской пехоты и выского при этом оценивает роль Х.Джонса в этом деле «Благодаря усилиям сэра Харфорда Джонса, пехота, находившаяся в Азербайджане, была увеличена до 12 батальонов… четырнадцать артиллерийских орудий получили необходимое снаряжение; арсенал и лафетная мастерская были, под надзором англичан, в должной мере усовершенствованы; вся армия получила хорошее обмундирование»[386].

Русскому командованию были известны все эти приготовления. Тормасов, в своем отношении к военному министру от 8 марта 1811 г. отмечал «Франция, Англия и Порта Оттоманская обратили на Персию тщательное внимание, и сим-то единственно вниманием, а не истинной своей силой удерживается Баба-хан, нынешний владетель Персии, хотя незаконным путем достигший до названия владетеля и не имеющий ни мало тех качеств, кои потребны сему знаменитому сану; персидское же правительство, управляя под иностранным наставлением всеми государственными делами, поддерживает и, находя у англичан сокровища щедро рассыпаемые, а от нас не видя настоящего страха, заключает союзы выгодные для совей политики, которая столь гибка, что, не взирая на то, что у Баба-хана 40 сыновей, из коих каждый по смерти его будет считать себя вправе наследовать, и что ныне многие ханы, управляющие провиницями, заводят междоусобия – правительство сие так настроено, что умеет для своих выгод держать в усыплении владетеля Персии; а между тем под влиянием Англии формирует регулярные войска, называемые сарбазами, которые прежде экзерсированы были французскими офицерами, а ныне английскими. Сии последние выливают также пушки, снабжают английскими ружьями, обучают артиллеристов и делают во многих местах укрепления»[387].

В 1811 г. английские военные поставки Ирану были продолжены. Англия дополнительно поставила Ирану 12 орудий, 12 000 зарядов, 12 000 ружей и сукно для обмундирования 12 000 чел. Кроме того, еще 20 орудий были доставлены в Бенедр-Бушир. Так, в донесении маркиза Паулуччи от 26 марта 1812 г. говорилось «Англия для помощи Персии дает 200 000 туманов (2 000 000 р.); в число сей суммы в конце прошлого года Англия снабдила Персию 12 орудиями, 12 000 зарядов, 12 000 ружей и сукном для обмундирования 12 000 чел.; сверх того другие 20 орудий доставлены в Бендер-Бушир, где англичане имеют контору и караван-сарай, но английский министр ожидает подтверждения известий о мире между Россией и Англией, дабы, судя по обстоятельствам, позволить или не позволить отдать их прсиянам»[388]. Всего же из Индии было доставлено в Иран 50 орудий разных калибров[389].

Французская дипломатия в то время сделала еще одну попытку возобновить контакты с Ираном. Из Парижа выехал иранский посол Аскер-хан, которого сопровождал назначенный поверенным в делах в Иране Жорж Утрей. Однако, уже в Константинополе Аскер-хан вступил в сношения с англичанами и стал отговаривать Утрея от поездки в Тегеран. В итоге, Аскер-хан выехал из Константинополя раньше французского дипломата, в сопровождении турецкого посла Абдул-Вахиб-эфенди. В рапорте генерал-майора Портнягина Тормасову от 2 сентября 1810 г. сообщалось «Возвращающийся из Франции персидский посланник Аскер-хан скоро будет в Эривань, а с ним вместе посланник турецкий от султана, для встречи с котором назначена конница»[390]. Что касается Утрея, то последнему так и не удалось выполнить свою миссию иранцы отказались вести с ним какие бы то ни было переговоры. Не удалось ничего сделать и французскому агенту Кадеру.

Между тем, как уже отмечалось ранее, в результате усилий английской дипломатии, турецко-иранский военный союз становился реальностью[391]. Прибывшему в конце января 1811 г. в Тавриз вместе с Аскер-ханом турецкому послу Абдул-Вахибу-эфенди был устроен торжественный прием. Далее, турецкий посол отправился в Тегеран, где был принят шахом. Стороны намечали план совместных боевых операций против русских войск. Визит посла Азима еще более укрепил тегеранский двор в его стремлении взять реванш. В своем отношении к Кутузову от 13 мая 1811 г., Тормасов писал, что турецкий посол «более уже 3-х месяцев, как проехал через Тавриз в нынешнюю столицу Персии Тегеран с большими суммами денег к владетелю Персии Баба-хану, от коего, как подтверждают полученные мною из Персии известия, был принят весьма благосклонно и вследствие вновь подтвержденного им дружественного союза для соединенных действий, тогда же начались необыкновенные в Персии военные приуготовления, состоящие в заготовлении провианта, умножении артиллерии и формировании вновь регулярных войск, в Персии заведенных под наименованием сарбазы. Между тем, по общему соглашению сих соединенных неприятелей, предложено ими в исходе сего мая месяца открыть неприятельские действия на Грузию с четырех сторон, а именно на Карабагское ханство, на Ганжду, что ныне Елисаветополь, также на наши провинции Памбакскую и Шурагельскую, против коих должны действовать персияне и турки, собираемые в Эрзеруме, Баязете и Карсе, и на Имеретию, против которой готовятся трапизондские войска и Ахалцихский сераскир Шериф-паша, давший убежище беглому царю Соломону и долженствующий по соглашению с персидским правительством вспомоществовать ему своими войсками. Персия же со своей стороны сего беглого царя снабдила знатной суммой денег для исполнения его предприятий, чтобы возжечь пламя бунта в Имеретиии стараться овладеть сим царством, покоренным прошлого года силой оружия в подданство Российской Империи. С другой стороны, многие дагестанские сильные общества посылали в Тавриз к наследнику Персии Аббас-мирзе своих посланцев с предложением, чтобы Персия подкрепила их своими войсками для совместного с ними разорения Ширванского, Шекинского и других ханств, в здешнем краю приобретенных под державу России… Турецкий двор равным образом обратил внимание свое на дагестанских народов и истощает все свои усилия, чтобы восстановить их против здешнего края…»[392].

Наряду с проведением столь активных мероприятий по подготовке новой военной компании, персы, при участии англичан, вновь попытались отвлечь внимание русского командования, затеяв, через католикоса Ефрема переписку с Тормасовым. Католикос Ефрем подробно информировал Тормасова о содержании письма как Мирзы-Бозорга, так и своих бесед с Мирзой-Хасаном, посетившим Эчмиадзин. Вскоре стало ясно, что персы лишь тянут время, а потому, переписка была прервана[393]. Между тем, начавшаяся было военная компания, во время которой должно было произойти соединение иранских и турецких войск была сорвана уже упоминавшимся выше инцидентом при крепости Магизберд. После ранения Эмин-паши, турецкие войска немедленно отступили. Хуссейн-хану также ничего не оставалось, как повернуть обратно[394].

Столь трудно и тщательно формировавшийся англичанами военный союз между иранцами и турками вновь рухнул. Безусловно, данный инцидент явился лишь поводом, но отнюдь не причиной для срыва прежних договоренностей. Турецко-иранские противоречия обуславливались целым рядом иных, имевших гораздо более глубокие корни факторами, и крылись в давнем региональном соперничестве между обеими державами. Как отмечает А. Иоаннисян «Этот инцидент, которому русский главнокомандующий придавал решающее значение, не был, разумеется, единственной и основной причиной неудачи намечавшегося турецко-иранского союза. Не следует забывать о тех серьезных противоречиях, которые существовали с давних пор между Оттоманской империей и Ираном. Именно наличие этих противоречий и препятствовало в предыдущие годы (в 1797 г., в 1803 г., в 1807 г.) заключению союза между обеими державами. Противоречия эти и привели к фактическому срыву турецко-иранского соглашения о совместных военных действиях, когда соглашение это, в результате усиленного давления со стороны английской дипломатии, было как будто достигнуто»[395]. На том промежутке времени, турецко-иранские противоречия имели место практически по всему параметру турецко-иранской границы и их английская дипломатия оказалась не в состоянии ни урегулировать, ни даже отчасти – погасить.

Как отмечает тот же исследователь «Прежде всего необходимо отметить, что происходили постоянные трения и конфликты между Ираном и пограничными турецкими пашалыками. Именно поэтому во время переговоров с Портой о союзе иранское правительство добивалось смещения ахалцихского Шериф-паши и назначения пашами в Ахалцих и Карс своих ставленников. Хотя, по словам Эдера, Порта и обещала учесть требования Ирана, но своего обещания не выполнила. Мы знаем уже, какую неблаговидную роль в отношении персов сыграл тот же Шериф-паша во время сражения у Ахалкалаки. Но дело заключалось не только в этом. Между Ираном и Турцией существовали и серьезные территориальные противоречия. Особенно сильные территориальные споры между обеими державами происходили в то время из-за Курдистана. Часть населенных курдами районов входила в состав Ирана, хотя местные курдские вожди и были фактически полунезависимыми. Другая часть Курдистана входила в состав Багдадского пашалыка. Однако и тамошние курдские беки, бунту против багдадских пашей и турецких властей, часто искали покровительства у Ирана. При этом кочевые курдские племена постоянно переходили, в поисках пастбищ, с турецкой территории на иранскую и обратно. Конфликт между Оттоманской империей и Ираном из-за пограничных курдских районов вновь обострился как раз в эти годы. Курдский бек Абдуррахман, из рода Бабан, владевший округом Сулеймание, был в 1805 г. изгнан багдадским пашей из своих владений. Он бежал в Иран и обратился за покровительством к шаху. Иранское правительство добилось возвращения Абдуррахману его владений, причем уже тогда, в 1806 г., дело дошло до военного столкновения между старшим сыном шаха, правителем Керманшаха, Мохаммед-Али-Мирзой и багдадским Али-пашой. Взамен оказанной ему помощи Абдуррахман обязался выплачивать Ирану ежегодную дань и оставил там заложником своего сына. Таким образом, пограничная область Сулеймание, хотя и входившая формально в состав Оттоманской империи, фактически оказалась в зависимости от Ирана. По словам иранской хроники, это обстоятельство внушало Порте опасение, что Иран попытается, через посредство Абдуррахмана, завладеть всем Багдадским пашалыком. Действительно, дело вскоре дошло до того, что Мохаммед-Али-Мирза начал взимать подати с населения пограничных турецких округов. В начале 1808 г. новый багдадский паша Сулейман вновь организовал военную экспедицию в Курдистан. Абдуррахман снова бежал в Иран, но в 1809 г. опять водворился в Сулеймание. Некоторое время спустя багдадский паша предпринял против него новый поход, на этот раз совместно с персами, также недовольными поведением Абдуррахмана. И снова изгнал его из его резиденции. Вскоре события в Багдадском пашалыке приняли другой оборот. Порта, относившаяся с подозрением к Сулейману, проявлявшему все больший сепаратизм, и подстрекаемая англичанами, добивавшимися его смещения, как французского ставленника, послала в августе 1810 г. своего уполномоченного Халет-эфенди, чтобы отстранить Сулеймана и назначить на его место другого пашу. Прибыв в Багдадский пашалык, Халет-эфенди убедился, однако, что у него не было возможности выполнить предписания Порты, так как Сулейман не хотел добровольно отказаться от власти и приготовился к вооруженному сопротивлению. Халету пришлось прибегнуть к помощи Абдуррахмана, который выступил против своего старого врага, разбил его войска и убил его самого. Но тут выяснилось, что Абдуррахман отнюдь не был намерен содействовать укреплению в Багдаде власти турецкого правительства. Он самовольно принудил назначить багдадским пашей своего ставленника некоего Абдалла. Порта, разумеется, не могла примириться с этим. Между Халет-эфенди и Абдуррахманом вскоре произошел открытый разрыв. Тогда последний отправил своего представителя в Тегеран, чтобы вновь укрепить отношения с Ираном и, в случае надобности, прибегнуть к его защите. В Иране наблюдалась сильная тенденция вмешаться в дела Багдадского пашалыка. По свидетельству иранской хроники, Мохаммед-Али-Мирза, еще в момент прибытия Халет-эфенди, был склонен оказать содействие Сулейману против Порты и вынужден был отказаться от этого намерения лишь вследствие нежелания шаха пойти на открытый разрыв с Турцией, поскольку дело происходило как раз в период переговоров о заключении турецко-иранского союза. Теперь, после приезда в Тегеран представителя Абдуррахмана, соблазн вмешаться в багдадские дела был еще более велик. Положение настолько осложнилось, что турецкий посол Абдул-Вахиб-эфенди вынужден был, в связи с этими событиями, специально отправиться к Аббас-мирзе, которому шах поручил все пограничные дела. Турецко-иранские трения по территориальным вопросам, в частности по вопросу о пограничных курдских районах, все же не были ликвидированы. Наоборот, эти трения все более усиливались и год спустя привели даже к новому вооруженному конфликту между обеими государствами»[396].

Не слишком успешно, несмотря на английскую помощь, развивались военные операции персов и в иных направлениях. Вторжение персидских отрядов летом 1811 г. в Карабах вновь вылилось в конечном итоге в банальный набег. Уже осенью 1811 г. русские войска сами предприняли ряд боевых операций наступательного характера. Так, в октябре 1811 г. русские войска, под командованием генерала Лисаневича совершили экспедицию в Эриванское ханство, а в декабре того же года, Котляревский взял штурмом Ахалкалакскую крепость.

Тем временем, руководство английской политикой в Иране от Харфорда Джонса перешло к Гору Аузли. Посольство Аузли прибыло в Бушир в марте 1811 г. В его составе находились брат Аузли – Уильям, исполнявший обязанности личного секретаря посла, Прайс, Сидней, Мориер, артиллерийские офицеры д’ Арси, Стоун и др. 9 ноября 1811 г. посольство достигло Тегерана[397]. Вслед за этим, офицеры д’ Арси и Стоун отбыли в Тавриз к Аббас-мирзе для обучения войск престолонаследника, а Гор Аузли приступил к переговорам, касательно заключения окончательного англо-иранского договора. В результате, 14 марта 1812 г. договор, состоявший из 12 параграфов был заключен.

Уже первым параграфом договора вновь объявлялись недействительными все прежние договоры с европейскими державами. Нетрудно было догадаться, что в первую очередь речь шла об отмене Финкенштейнского договора. Помимо этого, англичане вновь, как и ранее, беспокоились об обороне Индии. Поэтому сразу же в первом же параграфе иранской стороне навязывалось обязательство не только не допускать вооруженных сил на территорию Ирана, но и отдельных европейцев. Так, там отмечалось «Персидское правительство считает нужным заявить, что все союзы, заключенные прежде с европейскими государствами, отменяются после заключения данного окончательного договора. Оно также заявляет, что не допустит какую-либо европейскую армию на персидскую территорию, в ее порты. Частные лица таких европейских государств также не будут допущены на территорию Персии. В случае вторжения в Индию каких-либо европейских государств через Хорезм, Татаристан, Бухару или Самарканд или иными путями, Е.В. король Персии предупреждает королей и правителей этих стран не допускать таких вторжений под угрозой оружия»[398]. В случае же, если таковое вторжение произойдет, то англичане брали на себя обязательство предоставить помощь либо войсками, либо людьми «В случае вторжения европейских армий в пределы Персии, по просьбе шахского правительства генерал-губернатор Индии от имени короля Великобритании окажет помощь, пошлет необходимое количество войск. Если положение в Индии не позволит выслать войска, английское правительство обязуется ежегодно выплачивать сумму в 200 тыс. туманов на протяжении всей войны. Данная сумма назначается на содержание армии. Британский посол уполномочен проследить за применением данной суммы»[399]. Формулировки третьего параграфа конктретизировали, против кого еще (кроме гипотетической французской угрозы) нацелен заключавшийся полноценный военный союз. Так, там отмечалось «В случае, если какая-либо европейская держава, находящаяся в состоянии войны с Персией, пожелает заключить мир с Англией, Е.В. король Великобритании обязуется приложить все усилия, чтобы установить дружественный контакт между этим европейским государством и Персией; если же усилия Е.В. не будут иметь успеха, Англия обязуется предоставлять помощь шаху согласно последней статье или будет выплачивать субсидию в 200 тыс. туманов для поддержания персидской армии на протяжении всей войны до заключения мира между Персией и данной европейской державой. Англия будет выполнять свое обязательство по отношению к Персии на основе данного договора. В случае заключения мира между Англией и европейским государством, находящимся в состоянии войны с Персией, английское правительство даже в этом случае на протяжении войны будет присылать своих офицеров для обучения персидской армии, если таковые истребуются. Если Персия заключит мир с европейской державой, но все же будет нуждаться в помощи офицерского состава для вышеуказанных целей, английское правительство обещает предоставить таковой»[400]. Нетрудно догадаться, что речь шла о Российской Империи, с которой Иран на данном этапе как раз и находился в состоянии войны. Параграфом IV англичане обязывались выплачивать жалование персидским войскам за 6 месяцев вперед[401]. Положениями параграфа V англичане старались как и прежде, при помощи Ирана нейтрализовать возможную афганскую угрозу. Речь вновь шла об обороне подступов к Индии. Так, там отмечалось «В случае войны Англии с Афганистаном, е.в. король Персии обещает послать армию против афганцев в таком количестве, в каком он согласует это с английским правительством. Расходы по содержанию этой армии берет на себя Англия в форме, специально предусмотренной на данный случай»[402]. Наряду с этим, англичане заранее навязывали свое посредничество в деле заключения мира между Ираном и афганцами (параграф VI)[403].

Прекрасно осознавая всю важность контроля над Каспийским моря, англичане, статьей VII, под видом предлагаемой широкой помощи Ирану, стремились сами закрепиться на его берегах. Так, там говорилось «В случае устройства королем Персии складов материалов для кораблестроения на берегах Каспийского моря и организации морской армии, король Англии разрешает своим офицерам, морякам, кораблестроителям, плотникам и т. д. приехать в Персию из Лондона, Бомбея и поступить на службу к королю Персии. Оплата труда всех этих людей будет произведена со стороны персидского короля в размерах, согласованных с английским послом»[404]. Не был обойден вниманием и вопрос английского военного присутствия в Персидском заливе. Параграф IX следующим образом формулировала англо-персидское взаимодействие по данному вопросу «Е.В. король Персии в случае надобности получит помощь от английского правительства в виде военных кораблей, вооружений и войск, которые прибудут в Персидский залив. Расходы на содержание этих кораблей и войск берет на себя персидское правительство. Корабли будут находиться в местах, указанных персидским правительством, и не входить в другие порты без его разрешения, за исключением крайней необходимости»[405].

Отдельно (параграф X) оговаривались вопросы жалования направляемый для обучения в Иран английским военнослужащим. Помимо английского жалования, они должны были получать и иранское (т. е., фактически, двойной оклад). Так, там говорилось «Британское правительство выплачивает жалованье офицерам, сержантам, которые посланы на обучение персидской армии. Персидское правительство щедро назначает им и свое жалованье в следующих размерах генерал – 3.600 туманов, майор – 2.600 туманов… капрал – 13 туманов. Офицеры и сержанты, находящиеся в Персии, а также те, которые приедут в будущем, получат жалованье согласно данной шкале. Старший командующий состав получает еще, кроме того, половину жалованья»[406].

В параграфе XII подытоживались цели договора «Цель данного договора и желание двух договаривающихся сторон заключается в оказании взаимной помощи, и, следовательно, необходимо усиливать, укреплять свою власть и расширять свои доминионы с тем, чтобы быть в состоянии отразить агрессию со стороны врагов. Е.В. король Великобритании искренне желает усиления и укрепления персидского правительства с тем, чтобы последнее не допустило вторжения иностранных войск в Персию, а также желает помочь поднять политическое значение Персии и расширить ее территорию»[407]. Конечно, в договоре делались кое какие уступки иранским пожеланиям. Так, например, согласно параграфу VIII английская сторона обязывалась не принимать у себя политических беженцев из Ирана и возвращать их шаху. Также англичане обязывались не вмешиваться во внутренние дела в части взаимоотношений между членами шахской семьи по поводу возможных конфликтов в вопросе престолонаследия и т. д. Но, было совершенно очевидно, что вряд ли бы эти обязательства были бы выполнены, если вдруг, иранская сторона пошла бы на обострение взаимоотношений с Англией.

В любом случае, Каджары получили новый стимул к продолжению войны. Вплоть до лете 1812 г. в канун наполеоновского нашествия на Россию, используя оставшиеся до него считанные месяцы, иранская сторона, при содействии английских офицеров, активно занималась обучением новых контингетов. Так, например, благодаря очередной английской субсидии были усилены войска эриванского сардара. Под командованием английского офицера Монтиса находилось до 1400 чел. сарбазов и 65 артиллеристов, имевших на вооружении английские мушкеты[408]. Вместе с тем, военные поставки, отпускаемые в счет предоставленной субсидии, контролировались англичанами, использовавшими ее для дальнейшего закрепления в Иране. Гаспар Друвиль, находившийся на тот момент в Иране, отмечает, что «Сукно для обмундирования войск доставляла им Ост-Индская компания по цене весьма высокой. Англичане, отнюдь не заинтересованные в том, чтобы расходовать наличные деньги, поставляли взамен ружья, пушки, пули, снаряды, патронташи, кремни для ружей, сукно и т. д. по очень высоким ценам. Стоимость всех этих предметов была почти равной размеру субсидии, которая, однако, составляла двести тысяч фунтов стерлингов, и принцу почти ничего не оставалось, чтобы оплачивать свои войска. К тому же английский посол, который оставил за собой право распоряжаться этой суммой, значительно уменьшал ее, назначая с большой щедростью экстраординарные оклады английским офицерам, унтре-офицерам и солдатам, находившимся тогда в Персии, которые совмещали жалованье, получаемое ими от Ост-Индской компании, с тем, которое выплачивал им посол. В результате, простые подпоручики получали почти 60 туманов в месяц»[409]. Не поставляли они и достаточного количества боеприпасов. Безусловно, иранская элита (во всяком случае, часть ее) осознавала опасности, крывшиеся подобного рода «союзничестве». По свидетельству того же Друвилля «Аббас-мирза…часто вел разговоры о плохом обхождении англичан с индусами; он приписывал их политике упадок империи Моголов и выражал опасение, что у них появится желание оказать в Персии столь же пагубное влияние. Это опасение не было, возможно, иллюзорным, так как посол обращался несколько раз с просьбой, чтобы получить разрешение восстановить прежнюю факторию в Бушире и содержать там некоторое количество войск. Эта просьба обнаружила заднюю мысль англичан и была отклонена; в месте, столь отдаленном от центра империи, англичанам было бы легко использовать стремление к независимости местных правителей»[410]. Опасения иранской стороны были вполне обоснованы, так как в начале 1811 г. в Тегеране были получены достоверные сведения о тесных связях правителя Бендер-Бушира Мохаммед-Неби-хана с англичанами. В итоге, Фетх-Али-шахом в Бушир был послан Эмин-Доуле с указанием разрушить английское консульство на берегу моря и приказать резиденту Брбсу перенести свою контору непосредственно в сам город. После сноса здания иранцы обнаружили весьма интересное подтверждение собственных подозрений как оказалось, в консульстве имелся подземный ход, в тянувшийся до самого города и в котором было найдено много оружия и боеприпасов. Все это свидетельствовало о стремлении англичан овладеть Буширом. Мохаммед-Неби-хан был арестован и ослеплен[411], а X. Джонсу пришлось долго оправдываться и валить вину на представителей Ост-Индской компании[412].

Осложнение международной обстановки, ожидавшееся столкновение с Францией оказывало свое воздействие на позиции русской стороны и в Закавказье. Как уже было отмечено, в 1811 г., в условиях обострявшихся франко-русских отношений, Тормасову не только было отказано в предоставлении подкреплений, но русские войска, и без того немногочисленные, были еще более ослаблены переброской, по приказу военного министра рядом соединений на европейский театр. Поэтому не удивительно, что уже в начале 1812 г., новому главнокомандующему – Н.Ф. Ртищеву, было предписано вновь добиваться от Ирана возобновления мирных переговоров. Причем, на сей раз речь шла не о попытке достижения перемирия (как в случае с предписаниями Тормасову на Аскеранских переговорах в 1810 г.) – а мира, на основе сложившегося к тому моменту статус-кво. Так, в частности, в письме-инструкции Румянцева Ртищеву от 7 апреля 1812 г. говорилось «Вследствие возложенного на вас звания главнокомандующего в Грузии, по Высочайшему повелению, препровождаю при сем к в. пр. полныя мочи, на имя ваше данные, для заключения мира и перемирия с персидским правительством. В предписаниях, данных вашим предместникам, в. пр. найдете полное сведение, на каком основании полагалось заключить мирное постановление и какая черта границ назначалась к приобретению со стороны Персии. Сколь ни желательно было бы, чтобы таковое предположение исполнилось, но Е.В. всегда предпочитая войне мир и доброе согласие со всеми соседями и искренно желая ускорить восстановлением оных, разрешает вас, в отмену прежних предписаний, заключить мир с персиянами на следующем основании

1 Вместо границ по рр. Куре, Араксу и Арпачаю, которая предполагалась, постановить границу по межам тех владений и земель, которые ныне во власти уже находятся и которые добровольно покорились скипетру Е.И.В. или покорены силой Его оружия.

2 Сию границу постановить как можно выгоднее и удобнее во всех и особенно в военном отношениях, что поручается местному сведению, соображению и попечению вашему.

3 Все заключающиеся между сей границей и Кавказской Линией, а равно и прикосновенные к сей последней и Каспийскому морю земли, народы и владения обозначить в договоре поименно каждое и постановить, что персидское правительство от всех прав и притязаний своих на оные земли навсегда отрицается, а признает их неоспоримо принадлежащими Российской Империи.

4 Ханство Талышинское с обеих сторон признать независимым, но под рукой и ручательством Е.И.В.

5 Выговорить единственное владычество российскому флагу на Каспийском море.

6 На сих условиях Е.И.В. соизволит торжественно признать ныне царствующего в Персии Фетх-Али-шаха в высоком и державном светлейших шахов достоинстве и по древним в Персии обыкновениям.

7 На случай, когда бы всевышнему Промыслу угодно было отозвать его от сей временной жизни в вечную, то Е.И.В. соизволит обещать не только признать в оном же достоинстве единственным по нем наследником избранного им сына его Аббас-мирзу, с тем чтобы наследство персидского престола всегда оставалось в светлейшем доме его; но обязуется сии права его и достоинство подкреплять и оборонять силой своего оружия против всех тех, кто покусился бы оные оспаривать.

8 Подтвердить прежние трактаты наши с Персией, с обыкновенной в таких случаях оговоркой о изъятии статей, которые уничтожены последующими договорами и уничтожаются вновь заключаемым.

9 О торговых сношениях нужно выговорить все, что послужит их обоюдной пользе, но с наблюдением, чтобы ничего не было в нарушении коренных наших узаконений в рассуждении купечества и торга.

Наконец, все прочее, как то о размене обоюдных пленных, о приеме и содержании министров и посланников и вообще, что по местным соображениям к выгодам нашим включить в сей новый договор вы предуспеете, все то, Г.И., конечно, принять изволит с особливым благоволением»[413]. Следует отметить, что почти все положения этой инструкции и были заложены российской стороной в основании будущего Гюлистанского договора. Видоизмененным оказался лишь пункт № 6. Зная, что значительную роль в партии войны при шахском дворе играет Аббас-мирза с его окружением, а также исходя из прежнего опыта и нынешних отношений (признание шахом своим наследником Аббас-мирзы вовсе не исключало возвожностей крупных осложнений для последнего в случае смерти шаха, ибо тогда сразу бы объявился ряд иных претендентов), российская дипломатия стремилась нейтрализовать по всей видимости воинственность Аббас-мирзы при помощи данного хода – а именно, признания за Аббас-мирзой прав на наследование и открытым обещанием отстаивать интересы его в возможных внутренних конфликтах. Однако, как известно, при подписании Гюлистанского договора, данная часть была дана в размытой формулировке. Имя Аббас-мирзы в договоре не фигурировало. После победы российская сторона не посчитала уже правильным связывать себя теми обещаниями, которые содержатся в данном письме-инструкции. Вдобавок, стало известно, что престолонаследник до последнего выступал за продолжение боевых действий. Интересно, что в будущем, А.П. Ермолов в 1817 г. стремился (хотя и неудачно) использовать эти негативные факторы в интересах российской дипломатии. В свою очередь, отношением Ермолова старался воспользоваться (уже в своих интересах) иной сын шаха (от невольницы) – Мохаммед-Али-мирза. Как отмечает Б.П. Балаян «Если Фатх-Али-шах благодаря страху, внушенному народам Ирана его суровым предшественником Ага-Мохаммед-шахом, мог надеяться, что его сыновья не начнут междоусобной войны при его жизни, то положение Аббас-мирзы было сложнее. Он не сомневался, что после смерти отца опасность будет угрожать ему повсюду со стороны Мохаммед-Али-мирзы и других старших братьев, которые, по традиции персидских династий, претендовали на престол; со стороны младших братьев, часть которых независимо управляла отданными им областями и готовилась к захвату власти в разгаре борьбы… Чтобы укрепить положение наследного принца и заручиться поддержкой соседней России на случай междоусобной войны каджарских принцев, шах добивался, чтобы Россия тоже признала Аббас-мирзу наследником иранского престола. Однако Ермолов своим главным противником считал именно Аббас-мирзу, которого не хотел признавать. «Аббас-мирза добра нам не желает», – писал он Александру I. Окружив себя врагами России, он «воспользуется первой возможностью, чтобы объявить войну, и он один будет ее причиной». В то время, когда Ермолов стремился противопоставить Аббас-мирзе другого принца, Мохаммед-Али-мирза спешил воспользоваться враждой Ермолова с Аббас-мирзой и с этой целью приехал в Тебриз к приезду туда русского посольства. Мечтая победить младшего брата и завладеть заветным престолом, он шел на любую политическую сделку с иностранцами. Еще в 1939 г. В. И. Антюхина обратила внимание на то, что при Наполеоне, когда Аббас-мирза ориентировался на Францию, его брат Мохаммед-Али-мирза возглавил сторонников сближения с Англией, а когда англичане вытеснили из Ирана французов и начали поддерживать Аббас-мирзу, его старший брат стал противником Англии и добивался поддержки России»[414].

Румянцев также информировал Ртищева о том, что английский посол в Константинополе Каннинг выступил с предложением посредничества в деле установления мира между Россией, Турцией и Ираном. Предложение трехстороннего мирного договора при английском посредничестве было отвергнуто, однако, Россия, в то же время, не отказывалась на ведение переговоров с Ираном. Румянцев, инструктируя Ртищева по поводу возможных переговоров, предостерегал последнего в вопросе английского содействия, которое отнюдь не должно было принимать форму посредничества. Так, он отмечал «Находящийся в Царьграде, английский посланник Каннинг отнесся сюда с предложением о своей готовности примирить нас с Портой и в тот же договор включить наше замирение и с персидским правительством. На сие Каннингу объявлено, что Е.И.В., всегда желая миру и с Портою и с персиянами, охотно примет те добрые услуги, которые на сей конец будут оказаны со стороны английского министерства; но Е.В. не находит никакой нужды, чтобы о двух войнах, между которыми нет ничего общего было сделано одно мирное постановление и никак не согласится, чтобы замирение с персиянами свершилось, так сказать, под сенью Порты Оттоманской. Но Е.В. предоставляет ему, Каннингу, поручить своему товарищу, находящемуся в Персии, сделать о том внушения персидскому правительству, что Е.И.В. искренно желая прекратить войну и восстановить доброе согласие с Баба-ханом, согласен будет, о ставя свои требования на разные земли и владения, удержать за собой только то, что уже находится во власти Российской Империи, в каковом смысле и дано уже предписание главнокомандующему в Грузии… Здесь в осторожность вашу заметить однако же должно, что содействие английского министра в сближении нашем с Персией должно быть ограничено только добрыми его на тот конец услугами и отнюдь не иметь вид медиаторства (курсив наш – В.З. и В.И.) которого принимать не следует, по уважениям, что и другим державам в разных случаях было в том отказано; и потому вы не оставите иметь наблюдение, чтобы ни при переговорах ваших с персидскими полномочными английского министра не было, ни в договоре, который может последовать, ни о каком участии английского правительства в сем деле не упоминалось»[415]. Наметившееся в 1812 г. русско-английское сближение на фоне ухудшавшихся с каждым днем русско-французских отношений тем не менее не исключало английскую конкуренцию на Среднем Востоке. Поэтому, Румянцев и рекомендовал Ртищеву проявлять сугубую осторожность и не позволять англичанам закрепляться в официальном статусе посредников при будущих переговорах. Отклонение английского предложения относительно трехстороннего мирного договора российской дипломатией объяснялось также и тем, что при ведении отдельных переговоров, Турция и Иран, договорившиеся о совместных действиях, неминуемо должны были проникнуться еще большим подозрением друг к другу (что, в принципе, в дальнейшем и произошло, когда отдельное заключение Турцией Бухарестского мирного договора стало для Ирана крайне неприятным сюрпризом).

Параллельно с этими депешами, Ртищеву было переслано и письмо бывшего неаполитанского посла Серра-Каприолы (проживавшего на тот момент в России и имевшего близкие связи с английскими дипломатическими кругами) к английскому послу Гору Аузли, которое предполагалось использовать в целях возобновления переговоров с Ираном[416]. С этими письмами в Иран выехал надворный советник Фрейганг, к которому после присоединился адъютант Ртищева подпоручик Попов. В мае Фрейганг прибыл в Тавриз, где месяц ожидал приезда Аузли. Однако, с приездом английского посла начались затруднения. Аузли отверг предложенные условия на основе статус-кво и вместе с тем объявил о том, что ему предоставлены со стороны шаха полномочия, вести вместе с Аббас-Мирзой мирные переговоры. В заключении, он заявил, что он отправляет для переговоров своего племенника Роберта Гордона. В итоге, 26 июня Фрейганг выехал из Тавриза в сопровождении Гордона. В устной просьбе иранский представитель просил главнокомандующего, чтобы тот отправил в Иран еще одного чиновника в качестве подтверждения желания русской стороны возобновить переговоры. Конечно, все эти пересылки и просьбы иранской стороны могли свидетельствовать только об одном о ее желании вновь выиграть время. Чем мог Фрей-ганг (в посланных с которым в письмах как раз и излагалось видение русской стороны) не устраивать полностью иранскую сторону, особенно, если инициатором возобновления мирных переговоров выступала она же? Зачем было запрашивать еще одного посланца, якобы для подтверждений полномочий пребывавшего уже в Иране надворного советника? Однако, Н.Ф. Ртищев, как уже было отмечено, к тому моменту не обладал необходимым опытом. Вдобавок, стремясь выполнить пожелания Петербурга он сам не видел ничего особенного (истинная причина стала ему открываться чуть позже) в этих проволочках. В результате, к Аббас-Мирзе был послан адъютант главнокомандующего подпоручик Попов.

На встрече с Поповым Аббас-Мирза выражал желание не только послать одного из своих чиновников к Ртищеву, но и самому встретиться с ним на границе для переговоров. Для того, чтобы доказать свои мирные намерения он объявлял также, что на 40 дней готов остановить боевые действия, распустит на 20 дней свои войска, и выдаст в виде подарка 6 офицеров и 100 нижних чинов из Троицкого полка, плененных при Султан-Буде. Примечательно, что еще в то время, когда Аббас-Мирза посылал определенные мессиджи для возобновления переговоров, иранцы усиленно готовились к продолжению военной кампании. Так, Фетх-Али-шах послал в Тавриз английского посланника для свидания с престолонаследником, помимо прочего и с целью инспектирования войск, особенно артиллерии и для устройства дел английских инструкторов. Практически параллельно были предприняты усилия для удержания Талышского ханства под иранским господством, куда были посланы войска во главе с Исмаил-ханом Каджар-изендинлу. Русскому командованию поступила также информация о том, что в Мазандеран должны были прибыть 60 английских корабельных мастеров специалистов[417].

Между тем, с прибытием в Тавриз Гора Аузли настроения наследника переменились, и ничего из сказанного исполнено не было. Вместо этого, Гор Аузли предложил английское посредничество (уже заранее получив на это позволение от шаха), которое было русской стороной отвергнуто. Однако, хоть и не де-юре, но де-факто – английского участия в русско-персидских переговорах избежать не удалось. Ртищев, в своем донесении от 27 июля 1812 г. указывал Румянцеву на то обстоятельство, что персы сами выбирают английское де-факто медиаторство, и от этого очень трудно (при необходимости достижения мира) устраниться «в. с. в предписании своем от 7-го апреля изволили с Высочайшей воли заметить мне в осторожность, что содействие английского министра в сближении нашем с Персией отнюдь не должно иметь вид медиаторства, а ограничиться только одними его добрыми на тот конец услугами и что потому бы я наблюдал, дабы ни при переговорах моих с персидскими полномочными, английского министра не было, ни в договоре, который может последовать, ни о каком участии английского правительства в сем деле не упоминалось. В нынешнем же обороте дел, когда владетель Персии уполномочил английского министра входить со мной в переговоры и в самый мир, мне никаким другим образом нельзя будет отклонить его от участия в сем деле, как разве формальным объявлением персидскому правительству, что Е.И.В. не благоугодно принимать посредства в мире английского министра. Почему в сем затруднительном для меня положении я за долг себе поставляю обратиться к в.с. с покорнейшей моей просьбой ускорить вашим разрешением меня, каким образом я должен буду поступать в таком случае, когда по согласию Персии на мои предложения приступлено будет с обеих сторон к действительным переговорам и персидское правительство неотложно будет желать, чтобы английский министр, как уполномоченный вместе с наследником Персии трактовать о мире, участвовать непременно в переговорах и в постановлении онаго? Впрочем… при таком случае…когда увижу невозможность отклонить от соучастия в сем деле английского министра, предполагаю согласиться на желание персидского правительства, но не иначе, как объявив прежде формальной нотой, что участия английского правительства в постановлении мира между Россией и персидским правительством я без особого мне Высочайшего повеления принять никак не могу; если же и буду трактовать о сем с английским министром, то не призывая его в виде медиатора со стороны английской державы, буду иметь дело на точном положении, как с уполномоченным от одного владетеля Персии… Сей способ, дабы не остановить успехов, я полагаю единственным и по мнению моему не отступающим от силы предписания в.с. по сему предмету»[418].

Англичане, оказывая помощь персидской стороне (в виде вооружений, офицерских кадров и т. д.), сумели убедить последнюю, что их участие в переговорном процессе приведет к тому, что им удастся склонить Россию к возвращению всех территорий. Эти обещания, вкупе с оказываемой военной помощью (в полноту исполнения которых сами англичане, вполне вероятно, что не очень то и верили), с одной стороны – давало возможность им сохранять и увеличивать английское влияние в Тегеране и Тавризе (при дворах шаха и престолонаследника), а с другой – держать, образно выражаясь, «руку на пульсе» и быть информированными о всех нюансах русско-иранских взаимоотношений. В шахском дворе все это воспринималось весьма благосклонно потому, что это питало реваншистские настроения. Но персы пока еще не были вполне готовы к военным действиям. Нежелательным (чтобы себя окончательно не дезавуировать) являлось и для англичан резко настаивать на срыве переговоров. Потому, параллельно готовясь к военной кампании и внимательно следя за положением на европейском театре, и те, и другие, вполне согласованно выбрали тактику затягивания переговоров, которые в итоге вылились в «переговоры о переговорах» – в переговоры о возможных мирных переговорах. Поэтому, несмотря на практически однозначный отказ, по совету Аузли было решено продолжить переписку, выдвинув заранее неприемлимые контрпредложения. Аузли от имени шаха отвергая статус-кво просил одновременно Ртищева идти на территориальные уступки, прозрачно намекая на то, что персы вполне сейчас в состоянии вернуть утраченное.

Так, в Тифлис был отправлен (вместе с ним возвратились Попов и Фрейганг) племянник Гор Аузли Роберт Гордон и уже видевшийся с главнокомандующим Хаджи-Абдул-Хасан. Они привезли ответ Аббаса-Мирзы который клонился к отказу от перемирия. Вместо этого престолонаследник сразу предлагал перейти к обсуждению условий мирного договора. Речь представителя Англии Р. Гордона показала, что «добрых английских услуг» вряд ли можно ожидать. Так, им было сказано «Английский двор, имеет искреннее желание, чтобы мир между Россией и Персией был восстановлен, и обстоятельство это, будучи согласно с желаниями посла (т. е. Гор Аузли – В.З. и В.И.), тем более побуждает его содействовать сему важному делу. Но, при всем том, он никак не может надеяться, чтобы персидское правительство могло согласиться заключить мир, по желанию России, на основании нынешнего status quo. Цветущее ныне состояние Персии, не имеющей у себя других неприятелей, кроме России, значительное увеличение боевых сил, дают ей возможность и способы к поддержанию и не такой войны, какая была до сих пор и которая большей частью заключалась в набегах на границы, но войны правильной и продолжительной, которая возможна для Персии тем более, что Дагестан готов, по ее требованию, действовать против русских войск, и сама Грузия ожидает только наступления неприятеля, чтобы принять его сторону. Столь явные преимущества, которые ныне имеет Персия против прежнего своего положения, лишают английского посла возможности, при искреннем его желании, оказать услугу России, и он находит крайне затруднительным дать другое направление намерению персидского правительства»[419]. Вместе с этим, Гордон запрашивал у главнокомандующего, имеет ли тот полномочия на то, чтобы отступить от статус-кво и сделать некоторые уступки по примеру тех, которые Россия сделала Порте при заключении мира. Главнокомандующий отверг предложение о территориальных уступках и, несмотря на эти плохо завуалированные угрозы стоял на принципе сохранения статус-кво. Он скептически отнесся к заявлениям об усилении персидской армии заметив, что русские войска привыкли спрашивать не о числе неприятеля, а лишь о месте, где он находится[420]. С этим он и отослал Р. Гордона обратно.

Эти события подробно излагаются в донесении Ртищева Румянцеву от 27 июля 1812 г. Так, он пишет «Адъютант мой, прибывши в Тавриз, застал еще там Фрейганга, который по тонкости персидской и английской политики – что трудно решить, не был отправлен в Тегеран, где тогда находился английский посол, но остановлен в Тавризе и должен был ожидать приезда туда самого Сир Гор-Узелея, который действительно по сему случаю приехал в Тавриз… влияние посторонней державы, т. е. Англии, весьма много действует на Тегеранский кабинет, который связывает Аббас-мирзу в достижении его цели, то превратный ход дел, последовавший тотчас по приезде в Тавриз английского посла, довольно сие обнаруживает, ибо письмо мое к наследнику Персии и словесные внушения, порученные мной посланнику его Хаджи-Абуль-Хасану, кои также были подтверждены лично и моим адъютантом, имевшим полное от меня наставление, произвели было в нем расположение весьма полезное для наших дел. Доказательством сему служит отменно благо склонный прием, коим пользовались Фрейганг и мой адъютант до прибытия в Тавриз английского посла… Все сие однако же приняло другой вид с приездом в Тавриз английского посла. Обещанный наследником Персии почетный чиновник со стороны его не был ко мне отправлен, пленные российские офицеры и солдаты не выданы, сбор войскам снова начался и перемена в самом даже приеме моих посланных сделалась приметной. Столь внезапный поворот в делах, восприявших было благовидное начало, без сомнения мог последовать не иначе, как по особой какой-либо перемене, возбужденной в самом расположении и намерениях Тегеранского кабинета, которую должен был по необходимости принять и наследник Персии. Сильное же влияние Англии на наши дела с Персией открывает та особенная доверенность, каковая Баба-ханом оказана английскому послу чрез данное ему особое полномочие участвовать с наследником Персии во всех делах, относящихся до постановления мира с Российской Империей»[421].

Далее, Ртищев обращается к содержанию своих бесед с Гордоном. Так, он пишет «Что касается до содержания разговоров при 3-х конференциях, бывших у меня с Сиром Гордоном, то оные состояли в уверениях со стороны английского посла об искреннем желании, какое имеет английский двор, дабы мир между Российской Империей и Персидским правительством был восстановлен и что также обстоятельство сие, быв согласно и с собственными чувствованиями посла, тем более побуждает его усердствовать в стараниях к содействию его сему важному делу; но что, при всем том, он никак не может надеяться, дабы Персидское правительство, сходно с желанием Российской Империи, могло согласиться заключить мир на основании нынешнего status quo, по уважению как цветущего ныне состояния Персии, не имеющей у себя никаких других неприятелей, кроме России, так равно ее сил, в превосходном числе ныне умноженных и имеющих всех способов к поддержанию не такой войны, которая доселе существовала большей частью в одних набегах на границы, но войны правильной и продолжительной, которая тем более для Персии возможна, что Дагестан готов по ее направлениям действовать против войск российских, и что самая Грузия ожидает только появления персидских войск, дабы принять их сторону… Между прочим, Сир Гордон в разговорах изъявил также желание знать от меня, имею ли я от Е.И.В. совершенное полномочие на заключение с Персией мира, т. е. такое, чтобы соображаясь с обстоятельствами, отступить в мирных условиях от status quo и сделать некоторые уступки Персии, по примеру как таковые предположено сделать Порте Оттоманской при постановлении с турками мира и на кои Персия имеет еще более справедливых причин»[422].

Таким образом, становилось ясно, что англичане на данном этапе будут всячески возбуждать реваншизм персидской стороны и все эти переговоры использовались последними лишь для выигрыша времени. В условиях начавшегося в 1812 г. восстания в Кахетии, иранцы надеялись на ослабление русских сил. Более того, окружение русского отряда в Султан-Буде в феврале 1812 г. количеством в 560 чел. и его полный разгром при помощи англичан (майор д’Арси командовал артиллерией, которая и решила дело в пользу персов), дало повод для возбуждения самых радужных надежд у иранской стороны.

Между тем, в мае 1812 г. был подписан Бухарестский мирный договор, который лишил Ирана даже во многом хоть и эфемерной, но все таки небольшой поддержки Порты. Как уже было неоднократно отмечено, мир этот оказался чрезвычайно для тегеранского кабинета неприятен. В июне 1812 г. международная обстановка вновь круто изменилась. Начался поход «Великой армии» на Россию. При шахском дворе это известие вызвало большой ажиотаж. Но иранцы вновь, как и ранее, всячески тянули время в целях подготовки решительного наступления. 8 и 10 августа Аббас-Мирза вновь послал Ртищеву два новых письма, в которых в одностороннем порядке провозглашал перемирие на 40 дней. Ртищев, располагая очень скудными ресурсами, дал свое согласие и заявил о намерении личного свидания с персидским престолонаследником. Но в то время, когда шла эта переписка, были получены сведения о вторжении персидских войск в талышское ханство под руководством английских офицеров д’Арси и Линдсея. Английская дипломатия, несмотря на заключение 18 июля 1812 г. мира и союза между Россией и Англией (Эребруйский мир) продолжала подстрекать иранцев. В предписании Ртищева капитану Веселаго от 4 сентября 1812 г. указывалось «В заключении же, прилагая при сем копию с Высочайшего указа, последовавшего по случаю заключения мира между Россией и Англией, я поручаю вам снестись с английским майором Арсом, командующим регулярной персидской пехотой против вашего отряда, показать ему сию копию и объявить, что неприятельские его действия против российских войск служат нарушением дружественного союза между Россией и Англией»[423]. 4 сентября 1812 г. Ртищев послал письмо и Гору Аузли, в котором выражал недоумение по поводу действий английских офицеров[424]. В ответном письме главнокомандующему Гор Аузли заявлял, что будто бы о мирном договоре между Россией и Англией д’Арси ничего не было известно и что узнал последний об этом лишь непосредственно от капитана Веселаго. Как отмечает А. Иоаннисян «Лживость всех этих уверток была ясной и очевидной. Ведь англичане прекрасно знали о нашествии Наполеона на Россию. Но даже и формальное заключение англо-русского союза не могло быть им неизвестно. Через Константинополь, откуда постоянно прибывали курьеры, и Багдад английское посольство в Иране регулярно получало информацию о положении дел в Европе, обычно даже раньше, чем русские власти на Кавказе. Тот самый майор д'Арси, который, по утверждению Аузли, узнал об англорусском союзе лишь от капитана Веселаго, сам заявил последнему во время переговоров, что «английский двор с нашим должен быть ныне в союзе». Следовательно, он знал об этом еще до похода на Ленкоран и до своего свидания с русским командующим»[425]. В итоге, военные действия англичане вынуждены были свернуть. Аббас-Мирза в своем письме к главнокомандующему отмечал, что им сделаны распоряжения прекратить военные действия. Вместе с тем, он отмечал, что «По предмету дружеских переговоров присутствие чрезвычайного посланника английского Сир Узелея баронета казалось необходимым, а потому я вызвал его из Тавриза»[426].

В результате, главнокомандующий отправился с отрядом в Карабах для мирных переговоров и личной встречи с Аббас-Мирзой. Ртищев приписывал возобновление боевых действий главным образом влиянию англичан. Так, в письме к Румянцеву от 27 июля 1812 г. он отмечал «… желание Аббас-Мирзы сблизиться к миру есть искренно… но влияние иностранной державы, т. е. Англии, весьма много действует на тегеранский кабинет… С приездом английского посла в Тавриз обещанный наследником Персии почетный чиновник со стороны его не был ко мне отправлен, пленные российские офицеры и солдаты не выданы, сбор войскам снова начался, и перемена в самом даже приеме… посланных сделалась приметной»[427]. Но, как уже было отмечено, несмотря на крайне усилившееся влияние англичан на дела в Иране, немалая часть его элиты сама была заинтересована в продолжении войны.

Для уточнения места встречи, 9 сентября к Аббасу-Мирзе был послан генерал-майор Ахвердов. Во время встречи с престолонаследником последний объявил однако, что не имея позволения шаха, он не может оставить своего лагеря. «Что же касается продолжения перемирия, – писал принц, – «то, согласно вашему желанию, мы от 20-го числа сего рамазана еще на 20 дней решились таковое продолжить. Оно может кончиться к 10-у числу шеваля. На этом основании дано повеление пограничным начальствам и отрядным командирам впредь до нашего особого повеления не начинать военных действий»[428].

Иранская сторона между тем продолжала тянуть время. Наконец, после ряда пересылок Ртищев согласился начать переговоры через уполномоченных. Местом переговоров был избран находившийся на иранском берегу Аракса Асландуз. С русской стороны уполномоченными были назначены генерал-майор Ахвердов и начальник канцелярии главнокомандующего Могилевский. С иранской – сын Мирзы Бозорга Мирза-Абуль-Касим и второй секретарь английского посольства Мориер. Переговоры в Асландузе имели место с 20 сентября по 10 октября 1812 г. Россия, в лице ее уполномоченных, предлагала признать существующее статус-кво, и российский протекторат над Талышинским ханством. Взамен она соглашалась признать шахское достоинство за Баба-ханом и Аббас-Мирзу в качестве его наследника. Однако в ответ иранцы выдвинули требование очистить области занятые русскими войсками. При таких диаметрально противоположных подходах становилось ясно, что возобновление боевых действий неминуемо. Вообще, сами переговоры, как неоднократно уже было отмечено, использовались иранцами лишь с целью выигрыша времени. Царевич Александр вновь проник в Грузию, военные действия в Талыше были возобновлены, а сам Аббас-Мирза готовился к решительному сражению со своей армией у Асландуза.

Решительные победы русских войск, приведшие почти к полному разгрому иранской полевой армии, равно как и изменение международной обстановки, произвели в 1813 г. поворот в английской политике на Востоке. Как уже было отмечено, теперь задачей англичан явилось спасение Ирана от окончательного разгрома. Английская дипломатия испытывала по этому поводу серьезное беспокойство.

Как отмечает М. Игамбердыев «Английский посол Гор Узли получил указания из Лондона, в которых говорилось о необходимости прекращения войны между Россией и Ираном. При этом указывалось, что дальнейшие успехи России сблизят ее с Индией, а вывод русских войск из Закавказья отвечает интересам Англии, они будут переброшены на Запад – против наполеоновской Франции. Посол был обязан принимать самое активное участие в заключении договора между воюющими сторонами и содействовать тем самым дальнейшему укреплению влияния Англии при шахском дворе. Гор Узли должен был теперь выступать в роли миротворца. В начале 1813 г. завязалась переписка между Ртищевым, с одной стороны, и шахским двором и Гор Узли – с другой. 30 января 1813 г. Мирза-Шефи в письме к ген. Ртищеву сообщает о готовности своего двора приступить к переговорам о мире. В своих ответных письмах шахскому министру, Гор Узли и другим ханам, посредничавшим в этом деле, Ртищев вновь подчеркивал готовность заключить прочный мир на основе статус-кво. Ртищев предлагал приостановить военные действия до окончания переговоров, в равном количестве обменяться пленными и пр.»[429].

Изменение позиции английской дипломатии привело к ряду резких столкновений. В своей первичной попытке склонить иранцев к миру, Гор Аузли натолкнулся поначалу на серьезное сопротивление шаха. Фетх-Али очень бурно реагировал на настояния англичанина. И даже – в пылу ссоры предложил его покинуть Иран. Англичанин парировал это заявлением, что он покинет Иран в том случае, если шах вернет ему все, что он получил от Англии. Гор Аузли довел до сведения шаха, что его поведение продиктовано правительством Англии[430]. На той же аудиенции английскому послу удалось добиться согласия шаха на свое непосредственное участие в переговорах[431]. Взамен, Аузли обещал приложить максимум усилий для достижения заключения на выгодных для Ирана условиях мира.

Не менее сложно обстояло дело и с воинственным персидским престолонаследником Аббас-Мирзой. Последнего англичанам (как уже было отмечено выше, исходя из собственных интересов), также пришлось убеждать, прибегая временами к резкой аргументации. В этот раз, от наследника не посчитали нужным скрывать, что положение дел вовсе не так радужно, как ему представлялось, и как до этого внушалось. А потому, о запланированной им на 1813 г. военной кампании придется забыть. Ни англичане уже не готовы были оказывать действенную военную и финансовую помощь (т. к. боеспособность наспех собранных толп уже у них стала вызывать серьезные сомнения), ни Иран уже не был в состоянии в случае наступления вглубь его территории удержать наличными силами движение русских войск. Здесь вновь не обошлось без довольно неприятных сцен. Когда на встрече в Тавризе с Аббас-Мирзой (уже после предварительного согласия шаха) Гор Аузли начал настаивать на необходимости заключения мира, это вызвало у престолонаследника довольно резкую реакцию. Также как и в случае с шахом,

Гор Аузли напрямую заявил, что в противном случае выплаты английских субсидий будут прекращены, а о реформировании иранской армии с помощью английских военных специалистов придется забыть. Выяснение отношений приняло один момент настолько резкий характер, что Аббас-Мирза пообещал отдать приказ застрелить английского майора д’Арси, коего намеревались послать через Тифлис в Лондон для предоставления информации о грядущих переговорах. Но, как отчасти было показано, не только настояния англичан позволили наконец прекратить военные действия. Они, в конце концов, действовали исключительно в собственных интересах, и, не желая окончательно подорвать свой авторитет в глазах иранцев, стремились по сути навязать русской стороне лишь перемирие. На позицию Тегерана и Тавриза в первую очередь оказали существенное воздействие русские победы и помощь в этом деле местного населения. За более чем 9 лет войны, перемежавшейся с иными войнами, и неоднократно ставившими русское командование в отчаянное положение (ввиду отсутствия резервов), персами не было зарегистрировано практически ни одной, сколько-нибудь удачной боевой операции, которая оказала бы существенное воздействие на весь ход войны. Как правило (если не считать гибели Цицианова под Баку и неудачных Эриванских походов), их войска достигали лишь локальных успехов при уничтожении небольших русских отрядов (вроде, отряда Монтрезора в 1804 г.).

В результате, в конце сентября 1813 г. начались переговоры в Гюлистане (Арцах) – владении древнего армянского рода Мелик-Бегларянов.

Международная обстановка накануне мирных переговоров, как уже было отмечено, в целом, казалось бы, благоприятствовала России. Военные победы, одержанные русскими войсками в Закавказье, также как нейтрализация турецкой угрозы сыграли немаловажную роль и в умонастроениях части иранской элиты. Состояние армии и экономики страны, после почти 10 лет военных неудач (за исключением некоторых небольших успехов, которые имели, однако, локальный характер, и, никоим образом не влияли на итоги всей военной компании) также оставляли желать лучшего. Так, например, Гаспар Друвиль, наблюдавший Иран в те годы, характеризуя внутреннее состояние Ирана, отмечал следующее «Пусть же представят себе Персию, всякими образами изнуренную; войско, составленное из всех азийских народов, разделившихся и рассеявшихся толпами по всем местам государства, для совершения самых ужасных грабительств; пусть представит себе каждый караван-сарай, удобный для защиты, захваченный одной или многими толпами, жившими исключительно грабежом, производимым в окрестностях; казну государственную разграбленную, корону, оспариваемую многими искателями, кои сию опустошенную землю сделали позорищем междоусобной войны, убийств и всякого рода злодеяний – и тогда можно будет иметь понятие о тогдашнем состоянии Персии»[432]. Б. Балаян также отмечает, что «С окончанием Отечественной войны 1812 г. ожидалось значительное усиление Кавказского корпуса. Англичане опасались, что продолжение русско-иранской войны может привести к новым территориальным потерям Ирана и к ослаблению в этой стране английского влияния»[433]. Наличие всех этих факторов, казалось, должно было однозначно свидетельствовать о крайней желательности заключения для Ирана мира настолько быстро, насколько возможно.

Однако, в реальности, положение не было столь однозначным. Как ранее уже не раз отмечалось, на ситуацию на Среднем Востоке в целом, и в Закавказье в частности, практически всегда оказывало опосредованное, а нередко – и непосредственное влияние обстановка, складывавшаяся на европейском театре. А она, между тем, продолжала оставаться для России в 1813 г. довольно сложной. Так, русские войска, несмотря на уничтожение «Великой армии» и изгнание Наполеона из пределов России, сами понесли немалые потери в Отечественной войне 1812 г. Так, согласно М.И. Богдановичу, потери русской армии и ополчения составили 200–210 тыс. чел.[434], по данным Л. Каминского и С. Новосельского около 200 тыс.[435], а по подсчетам С. Шведова и того больше[436]. Сильно пострадала и экономика. Между тем, война (на сей раз уже в Европе) продолжалась и вновь требовала колоссального напряжения сил. В Заграничном походе, русские войска, несшие на себе значительную тяжесть войны в составе очередной – VI антифранцузской коалиции 1812–1814 гг., также несли тяжелые потери[437].

Наполеон, хотя и обладал на тот момент далеко не теми ресурсами, что ранее (материальными и людскими), тем не менее, за всю кампанию 1813 г. неоднократно показал, что еще способен наносить союзникам тяжелые поражения. Так было в кровопролитных боях под Вейсенфельсом, Лютценом (1–2 мая 1813 г.), Бауденом (20–21 мая 1813 г.). Так случилось и в битве под Дрезденом от 27 августа 1813 г. Стороны готовились к новому масштабному столкновению. В этих условиях, никто не мог поручиться в том, сколь долго продлятся военные операции, насколько большими будут потери в будущем, и каков будет окончательный итог продолжающейся военной кампании. Французская армия пока не была изгнана за Рейн («Битва народов» при Лейпциге, приведшая к отступлению французов, началась через 4 дня – после заключения Гюлиетанекого трактата – 16 октября 1813 г.). Более того, даже ко времени конгресса в Шатильоне (проходившего с 5 февраля по 19 марта 1814 г.), император ни за что не хотел идти на уступки (несмотря на то, что ему предлагались границы 1 января 1792 г.). В письме своему представителю на конгрессе А. Коленкуру (герцогу Виченцкому), Наполеон, после ряда относительно удачных для себя боевых столкновений напрямую давал понять, что борьба будет продолжена. Так, по поводу представленного на обсуждение мирного проекта он отмечал «Я так взволнован гнусным проектом [мирного договора], который вы мне прислали, что я считаю себя обесчещенным уже тем, что нам его предлагают»[438].

Между тем, в зависимости от ситуации в Европе, могла меняться довольно резко и позиция англичан по отношению к русско-иранским переговорам. Так, вовсе нельзя было исключить, что после уговоров об установлении перемирия или мира, позиция британской дипломатии могла, под воздействием ряда факторов и трансформироваться. Отнюдь не принижая значимости и самостоятельности Ирана как государства, и не желая гиперболизировать роль англичан, тем не менее, в свете указанных выше фактов трудно не заметить, что сами русско-иранские отношения носили отпечаток русско-английского геополитического соперничества. Именно британцы, как уже было показано, в немалой степени способствовали продлению войны. Они же будут способствовать возобновлению новой русско-персидской войны в 1826–1828 гг. Будучи заинтересованными в союзе против Франции на Западе, они, тем не менее, не собирались ничего уступать России на Востоке, а единственным способом блокировать увеличение российского влияния являлось продолжение обострения русско-персидских и русско-турецких отношений. Так, несмотря на заключение (6) 18 июля 1812 г. (когда уже началась Отечественная война 1812 г.) в Эребро англо-русского договора, в соответствии с которым Англия обязалась помогать России в войне против Франции, на восточном направлении ее политика продолжала оставаться антироссийской. И хотя, как отмечал М.Г. Нерсисян «Если до 1812 г. эта политика Англии осуществлялась открыто, без маскировки, то после 18 июля 1812 г. стала проводиться в завуалированной форме»[439], однако, весьма явные «проколы» у англичан имели место и после 18 июля 1812 г. В боях против российской армии, как было отмечено выше, деятельное участие приняли английские офицеры Монтие, Стоун, Кристи, Линдсей и др. и это не могло оставаться незамеченным. Подчеркнем еще раз это не были какие-то «кондотьеры», наемники, действовавшие на свой страх и риск. Наоборот, они, как было показано ранее, находились при иранских войсках вполне официально. Так, например, Ртищев, рапортуя Румянцеву 31 октября 1812 г. об Аслан-дузском сражении подчеркивал, что «регулярно их (т. е. персов – В.З. и В.И.) пехотою и всеми военными действиями управлял английский майор Криссати, который за дерзость свою и за нарушение прав союзных наказан смертью, будучи убит на месте сражения; а английской артиллериею, отбитой у персиян, управлял также английской службы артиллерийский капитан Линдсей, о котором не известно еще, остался ли он между трупами убит или спасся бегством»[440]. Этот случай стал таким вопиющим (и очередным) доказательством «нарушения союзных прав», что «объяснение», английской стороны касательно того, что офицеры якобы не успели покинуть иранский лагерь (о котором мы узнаем из донесения русского посла в Константинополе Италинского от 26 декабря 1812 г.), никого не могло уже ввести в заблуждение, относительно истинных целей и намерений «союзников»[441].

Помимо прочего, нужно было учитывать и то обстоятельство, что, несмотря на крайнее истощение казны и неоднократные поражения, определенная часть иранской элиты во главе с престолонаследником Аббас-Мирзой крайне трудно согласилась на мирные переговоры, и пошла на них в определенной мере вследствие прямого шантажа и давления английских дипломатов, не заинтересованных на тот момент, как и было показано, в возможном полном военном разгроме и капитуляции Ирана. Мы уже видели, что Тегеранский и Тавризский дворы (т. е., дворы шаха и престолонаследника), далеко не всегда были однозначно солидарны друг с другом по вопросам войны и мира, и далеко не всегда имевшиеся между ними трения носили характер специально продуманной дипломатической тактики с целью создания у противника ложного впечатления о нарастании внутренних разногласий. Так, весной 1813 г. Аббас-Мирзой был разработан обширный план новой военной кампании, в которой, кроме его собственных войск, должны были принять участие и 60 тыс. войск самого шаха. Из Индии было доставлено 20 орудий и 12 тыс. ружей, а всего, в распоряжении Аббас-Мирзы находилась к тому времени артиллерия в 66 стволов[442]. Неспокойно было и в Грузии, где приверженцы царевича Александра хоть и были уже к лету 1813 г. почти разгромлены, однако возможность рецидивов сохранялась. Проявляла признаки активности и Османская Турция. Несмотря на заключение еще в 1812 г. Бухарестского мирного договора, Порта, весьма произвольно трактуя его положения, требовала теперь «возвращения» Абхазии, Имеретии, Мингрелии, Гурии, часть Северного Кавказа. Летом 1813 г. турками стали стягиваться к границе войсковые соединения. Трапезуднский паша требовал сдачи Редут-кале, Сухум-кале, Анаклии и.д. И вскоре, турецкие отряды вступили на территорию Абхазии. Усиление русских войск в Имеретии и в Абхазии привело к отступлению турок[443]. Но в соответствии с быстро менявшейся военно-политической обстановкой в Европе и это отступление могло иметь временный характер. Кроме того, следовало учитывать и деятельность Франции на Среднем Востоке, продолжавшей, несмотря на не слишком благоприятную для нее ситуацию в условиях упавшего престижа, раздувать реваншистские настроения как в самой Порте, так и в приграничных районах. Как отмечает А.Р. Иоаннисян «Бесспорно и то, что не только в 1812 г., но и 1813 г., французское посольство в Константинополе и французские консульства в Трапезунде и других пограничных с Россией районах прилагали максимальные усилия, чтобы разжечь эти настроения»[444].

В последнее время стали появляться публикации, авторы которых, выдвигают ряд интересных вопросов, которые напрямую, как представляется, имеют отношение к общей международной обстановке того времени. В контексте рассматриваемой темы, таковой представляется является одна из публикаций С. Тарасова, посвященная рассматриваемой теме. Имеет смысл (дабы не заниматься выборочным цитированием) привести ее практически целиком. Так, он пишет «В начале июня 1810 года иранские войска вторглись в Карабах, но вскоре были оттуда вытеснены. После этого вновь возобновились переговоры о мире, которые продолжались и в 1811 году. Когда в 1812 году начался военный поход Наполеона на Россию, Санкт-Петербург решил отказаться от прежних требований и соглашался заключить мир на основе «статус-кво». По логике событий, мир можно было бы завершить подписанием «громкого» – с точки зрения психологического воздействия на персов – в столице Карабахского ханства Шуше – документа, чтобы уже с этого «дипломатического плацдарма» иметь возможность в дальнейшем наступать на Эривань. Или же после взятия Ленкорани, учитывая, что ранее иранская сторона предлагала провести переговоры в 80 верстах от фактически сложившейся границы. Но генерал от инфантерии, русский главнокомандующий в Грузии Николай Ртищев, несмотря на давление Санкт-Петербурга как можно быстрее подписать мир с персами, не согласился на такой сценарий, хотя ещё и летом 1813 года в Тифлисе по-прежнему шли предварительные переговоры с перспективой выхода на подписание российско-персидского договора. При этом к переговорному процессу активно подключился и английский посланник в Персии – сэр Гор Оусли. Он добивался того, чтобы мир был подписан в Санкт-Петербурге. Из набора этих фактов можно смело делать вывод о том, что место подписания мирного договора с Персией приобретало для России принципиальное значение. Действуя в союзе с Лондоном, Санкт-Петербург мог бы принять и такой проект английского посла Оусли – подписать в Тифлисе предварительный мирный договор «в целом с соблюдением принципа Status quo ad praesentem», a позднее, в Петербурге, с участием посланника шаха заключить окончательный фундаментальный трактат. Почему генерал Ртищев отказался от штурма Эривани, хотя к 1813 году на Кавказ прибыло подкрепление из Франции – русский оккупационный корпус графа Воронцова? Нет ответа и на вопрос, почему, заключив 1 октября 1813 года перемирие с персами на 50 дней, он, спустя всего несколько дней, 12 октября в спешке подписал мирный договор с Персией именно «в урочище Полистан при речке Зейве», то есть в Карабахе. Армянские исследователи придерживаются мнения, что к тому времени в Гюлистане, а не в Тифлисе, находился центр российской секретной дипломатической переписки, а в самом регионе сохраняли устойчивую власть Мелик-Бегларяны. Так на сцену большой политики в регионе выходил карабахский фактор. Видимо, не случайно и то, в 1817 году именно русский генерал армянского происхождении, карабахец Валериан Мадатов был назначен военно-окружным начальником Карабахского, Шекинского и Ширванского ханств, а не преемник Ибрагим-хана Карабахского, Мехти-хан, имевший к этому времени чин русского генерала и, в отличие от Мадатова, закрепленные в Кюрекчайском договоре «определенные ханские права». Еще одна загадка. Ст. XI Гюлистанского мира «По подписании сего Трактата, уполномоченные обеих Высоких Держав взаимно и без отлагательства отправлять во все места надлежащее о сем известие и повеления о немедленном всюду прекращении военных действий. Доставление же оных ратификованных сего Трактата экземпляров иметь последовать взаимно присылкою от Высоких сих Дворов к вышесказанным их Уполномоченным сроком через три месяца». В июне 1814 года Александр I подписал этот договор, но только 18 июля 1818 года Россия решила предать огласке содержание этого документа. Почему? Гюлистанский договор содержал 11 гласных статей и так называемый «секретный акт»… В то же время «сепаратный акт» давал возможность Персии обратиться к России с просьбой о пересмотре условий этого мира. Эту задачу должен был выполнить подписавший вместе с Ртищевым этот документ иранский посол Мирза-Абуль-Хасан-хан. Во время беседы с императором Александром I он получил сообщение, что «к шаху чрезвычайным послом отправляется вновь назначенный на Кавказ корпусным командиром А. П. Ермолов», которому «высочайше повелено во всем, сколько возможно, споспешествовать желанию шаха и сохранить его дружбу». Ермолов прибыл в Тифлис 10 октября 1816 года. И почти сразу отправился в свою первую инспекционную поездку по региону – в Карабах. Так начиналась еще одна, еще не совсем ясно прописанная историками, новая острая геополитическая интрига»[445].

Изложение безусловно интересное, тем не менее, как представляется, собственно «загадок» там было не так уж и много. Как уже было показано выше, сам Гюлистанский мир должен был подписываться при крайне зыбкой политической обстановке, которая складывалась на европейском театре и оказывала свое непосредственное влияние и на русско-персидские дела. Там было много потайных ям, туманных предположений и всякого рода «если» на пути к окончательной победе над Францией. Отсутствовало доверие между союзниками по VI антифранцузской коалиции (кстати, немногим позже, во время Венского конгресса, длившегося с сентября 1814 г. по июнь 1815 г., это проявилось весьма ярко, когда 3 января 1815 г. был подписан секретный сепаратный договор между Францией, Англией и Австрией, направленный против Пруссии и России)[446]. Здесь можно упомянуть и заключение (несмотря на некоторое похолодание в 1813 г. во взаимоотношениях) и Тегеранского англо-иранского договора от 13 (25) ноября 1814 г., который был направлен против России же[447]. Между тем, как будет показано ниже, в самом договоре ни о каком английском посредничестве речи нет. Было значительное английское влияние и де-факто вмешательство, но российская дипломатия всегда избегала фиксации де-юре какого-либо посредничества, будь оно французским, или же британским. И это было не случайно, так как это уже и юридически означало бы право англичан на вмешательство. Как уже было отмечено, инструкции, данные императором Александром I четко требовали не принимать английского медиаторства, и чтобы содействие английской дипломатии «в сближении нашем с Персией было ограничено только добрыми его на тот конец услугами; но отнюдь не имело бы вида медиаторства или гарантии, которых принимать не следует по уважениям, что и другим державам в разных случаях было в том отказано»[448]. Нежелательного медиаторства де-факто в силу ряда причин, избежать не удалось, однако де-юре, к чести русской стороны, оно не было зафиксировано.

Кроме того, как уже было сказано, Россия также, несмотря на победы, сама нуждалась хоть е небольшой передышке. Поэтому, исходя из анализа складывавшейся ситуации, представители российской дипломатии нередко считали нужным «торопиться не спеша», т. е. – действовать максимально осторожно. В рассматриваемый период времени, они также, в основном, действовали в зависимости от складывавшейся обстановки, от наличия лимита политического времени (а категория эта, как известно, отлична от физического времени, и в зависимости от ряда факторов ускоряется или замедляется). Что касается несколько «противоречивой» в этом контексте позиции самого Н.Ф. Ртищева, то, как известно, начиная с 1806 г., всегда имели место инструкции и пожелания заключить насколько возможно выгодный мир, но вместе с тем, полнота свободы действий оставлялась за главнокомандующими, лучше осведомленными по части наибольшей выгоды текущего момента. Мы неоднократно видели, что во время смен главнокомандующих, основной направляющей мыслью всех инструкций МИД-a, и лично императора являлось добиваться заключения мира. Но как это было возможно осуществить, если Иран, поддерживаемый то Францией, то Англией, и снабжаемый ими военными специалистами, вооружением и финансово, был нацелен на продолжение войны? К чести тогдашних «творцов» российской внешней политики следует отметить, что они неплохо представляли всю сложность складывавшейся ситуации. Петербург высказывал пожелания, но не особо «прессовал». Поэтому, о каком либо особом «давлении» на Н.Ф. Ртищева, отличном от «давления» на прежних главнокомандующих утверждать нельзя. Иной вопрос, что сам главнокомандующий, подписывавший этот договор (где границы оказались нечетко определены, да еще и был подписан «Сепаратный акт»), оказался не во всех вопросах на высоте. Быть может, прояви он больше настойчивости и решительности, то и границы бы были четко определены, и «Сепаратного акта» не было бы.

Касательно же отказа от возможного штурма Эривани в контексте прибытия русского корпуса графа Воронцова из Франции в 1813 г. следует отметить, что на деле, все произошло несколько иначе. Подкрепления действительно ожидались, но корпус графа Воронцова прибыл на Кавказ гораздо позже, не в 1813 и даже не в 1814, а в 1817 г. Как отмечает А.А. Керсновский «Осенью 1817 года кавказские войска были усилены прибывшим из Франции оккупационным корпусом графа Воронцова. Корпус Воронцова с 1814-го по 1817 год оставался во Франции…»[449]. И, следовательно, приходилось при возможных осложнениях рассчитывать только на те немногочисленные и чрезвычайно измотанные силы, которые имелись в наличии. Ртищев решиться в этих условиях на штурм Эриванской крепости не мог.

Касательно предварительного перемирия, заключенного на 50 дней также не было особых загадок. Дело в том, что вплоть до подписания договора, ни у главнокомандующего, ни в Петербурге не было никакой гарантии того, что трактат будет всенепременно подписан. Сам Ртищев в своем донесении Румянцеву от 9 сентября 1813 г. пишет об этом следующее «Впрочем, когда бы, сверх всякого ожидания, и на сей раз Персидское правительство не имея искреннего расположения к миру скрывало обыкновенное свое вероломство и умышляло выиграть только время в продолжении 50 дней перемирия, то я к уничтожению такого коварства приготовлен заблаговременно…»[450]. И далее, он подчеркивает, что «я не умедлю прервать мирных переговоров, коль скоро замечу неискренность со стороны Персидского правительства или коварное намерение, чтобы в переговорах продлить только одно время, причем тогда же, положась на помощь Божию, и на благоприятствующее теперь время, напрягу все мои силы, дабы низложить упорство Персиян, и силою оружия приобрести мир, столь долго сим правительством отклоняемый»[451].

Насчет места переговоров тоже можно отметить, что оно имело принципиальное значение не только для Ирана и Англии, но и для России. Сначала Н.Ф. Ртищев рассматривал несколько вариантов в качестве места проведения переговоров Полистан, Ак-Оглан, Талышское ханство… Так, в своем отношении к Гор Аузли от 14 июля 1813 г. он пишет «Итак, если Персидское правительство согласно принять перемирие на 50 дней и приступить к договорам о постановлении самого мира, то необходимо нужно без всякой потери времени согласиться о выборе приличного места для переговоров, которое по мнению моему весьма выгодно может быть в Гюлистане, составляющем границу между Эриванью и Нахичеванью, либо на берегах самого Аракса, против Аг-оглана, или на границе Талышинского владения… В Памбаках же, как в месте совершенно недостаточном для продовольствия и притом удаленном от местопребывания могущественного владетеля Персии, равным образом и от мест расположения войск, мною командуемых, по конец Талышинского владения, нет никакого удобства иметь съезд обоим полномочным и держав переговоры, тем более, что затруднительно было бы и для обеих сторон снабжать войска нужными повелениями с одного края границ на другой, весьма отдаленный, о приостановлении военных действий во время перемирия и на случай невозможно было бы избежать каких нибудь недоразумений»[452]. Однако, в конечном итоге, главнокомандующий остановил свой выбор на Гюлистане.

О некоторых причинах, обусловивших его окончательный выбор места переговоров в пользу Гюлистана, Н.Ф. Ртищев сообщает сам в своем всеподданнейшем рапорте от 10 сентября 1813 г «При сем же случае спешу всеподданнейше донести, что сего числа я с одною конницею, отправляюсь из Тифлиса в лагерь, предварительно мною устроенный в Гюлистане, между Карабагом и Елисаветполем, близ границы Нахичевани и соседней с оною Эриванекой области, где я назначил место съезда моего с Персидским полномочным, воспользовавшись снисходительностью Персидского правительства, с каковою оно предоставило на мой единственный выбор назначение места для мирных переговоров, ибо Гюлистан по местоположению своему составляет в здешнем краю самый центр в разсуждении Персидских границ и кроме смежности своей с Елисаветполем и прочими ханствами, состоящими в подданстве В.И.В., самая Грузия по недальнему своему расстоянию и Кахетия будут находиться под руками отряда, расположенного мною в Гюлистане, который равным образом может в случае надобности удобно обратиться к Памбакам или в Талыши – совсем в противную сторону»[453].

Иными словами, выбор его диктовался соображениями военного порядка. Памятуя о неоднократных неудачах во время прежних переговоров, которые использовались противодействующей стороной лишь в целях выигрыша времени, и завершались очередным разорительным набегом (который трудно было предотвратить) он постарался избрать такой район дислокации, который, даже в случае провала переговорного процесса, давал бы определенные преимущества для парирования возможных набегов. Горький опыт в этом отношении уже имелся. Так было во время переговоров в Аскеране и Асландузе, с 10 сентября по 20 октября 1812 г., когда они были персидской стороной было использованы в качестве прикрытия для посылки царевича Александра в Грузию, распыления русских сил и концентрации персидских. Таким образом, логика выбора Н.Ф. Ртищева в качества места переговоров Гюлистана была вполне понятна. Нахождение сводного отряда в Гюлистане позволяло ему прикрывать как направление на Елисаветполь, так и, в определенной мере, нейтрализовывать угрозу со стороны Эриванского ханства в отношении Грузии. Кроме того, следует отметить, что территория Арцаха (кроме, разве что, отчасти северного, где и был расположен Гюлистан) была к тому моменту, после многих лет боевых действий и персидских набегов и прорывов сильно разорена, и само нахождение в иных пунктах сводного русского отряда могло быть проблематично как с продовольственной точки зрения, так и с точки зрения военной целесообразности.

В своем донесении (от 5 июня 1812 г.) Ртищеву Котляревский отмечал «Хотя без сомнения в. пр. не безызвестно, до какой крайности потерпел Карабаг в прошедшее время от неприятеля; но я, видя лично состояние оставшихся здесь жителей, убеждаюсь представить, что сколько справедливо, столько же и необходимо дать им облегчение от подати. Карабаг в прошлые годы и в последнее нашествие персиян в нынешнем году лишился до 5 тыс. семейств – следовательно, почти половины всего народа. Из оставшихся здесь многие разорены неприятелем, потеряли скот и имущество и не только не в состоянии платить подати, но сами еще требуют пособия. При таковом положении смею представить в. пр. о исходатайствовании им льготы на 5 лет, или, хотя, по крайней мере на 3 года – долгом поставляя присоединить, что если они не получат сей Высочайшей милости, то не токмо дани взыскать нельзя, но и оставшихся здесь жителей должно лишиться, ибо они, быв не в силах платить подати, поневоле принуждены будут разбегаться за границу и тогда останется Карабаг совершенно пустой степью. Напротив же, когда дастся им льгота, то и находящиеся за границею, увидя сие, станут стараться о возвращении своем в Карабаг»[454].

Котляревского настолько тяготит бедственная картина края, что он считает необходимым вновь и вновь обращаться к Ртищеву с просьбами выхлопотать налоговое облегчение для измученного населения края. В рапорте от 30 сентября 1812 г. Ртищеву, Котляревский подробно останавливается на этом моменте «Выполняя повеление в. пр., за № 197, о состоянии Карабага, по всем собранным мною сведениям, имею честь донести. В Карабаге при вступлении в подданство России 1805 года, по моим расспросам, считалось до 10 000 семейств, а по ведомости, сделанной в 1808 году и представленной генерал-фельдмаршалу гр. Гудовичу полк. Асеевым – 7 474. Из сего числа увлеченных неприятелем и разбежавшихся за границу, а именно в 1806 году увлечено персиянами 367, бежало 84; в 1809 году увлечено 323, бежало 412; в 1810 году увлечено 276, бежало 248; в 1811 увлечено 274, бежало 707; в 1812, т. е. в последнее впадение Аббас-мирзы при измене Джафар-Кули-аги, увлечено 977, бежало 1177. Всего увлеченных и разбежавшихся 4 845 семейств. Сведения сии собраны мною в прошлм феврале и представлены маркизу Паулуччи. Следовательно оставаться должно ныне в Карабаге до 5 000 семейств, а противу ведомости полк. Асеева, остается 3 080; из того в Шекинском владении перешедших туда при впадениях неприятеля находится более 1 000. О разорениях, потерпенных оставшимися здесь жителями, в подробности донести в. пр. невозможно, ибо исключая 1807 и 1808, не проходило года, в котором бы не страдали они от персиян отгоном скота и разными грабежами, особливо же потерпели прошлого 1811, от чего по всей справедливости положить должно не менее 1 000 семейств таких, которые не только никаких повинностей нести не в силах, но сами требуют прокормления, а из прочих, половина тоже, лишась скота и не в силах будучи производить хлебопашество, требует времени для поправления себя. Посему, если взыскание дани и других повинностей наложить по числу и состоянию жителей, оставшихся теперь в Карабаге, то нельзя более третьей части противу взыскиваемого с них прежде; но из сего выйдет то, что и все остальные разбегутся, между тем как, напротив, когда дать им льготу, то и нахоящиеся за границею станут возвращаться. А потому, я смею представить в. пр., что испрошение Всемилостивейшей щедроты об освобождении Карабага от податей на 3 или по крайней мере на 2 года необходимо, и вместе с тем, сопряжено будучи с пользою службы Г.И., не лишает ничего казны, ибо дав льготу и взяв все меры к возвращению карабагцев, бежавших и увлеченных за границу и к поправлению оставшихся здесь, можно будет чрез три года взыскивать то же число дани, какое до сего взыскиваемо было и таким образом казна в три же года возвратит всю сумму, каковая от данной Карабагу льготы не будет взносима. Напротив же, раскладка на наличное число жителей, каковую в. пр. предполагать изволите, сделает то, что оставшиеся здесь и видящие, что бежавшие за границу не несут никаких повинностей, конечно, будут рабегаться и тогда уже казна, которой наконец совсем не с кого будет брать подати, невозвратно потеряет и Карабаг совершенно сделается степью»[455].

В этом контексте, приводимая точка зрения о том, что выбор этого места обуславливался и тем, что оно являлось одним из ключевых пунктов секретной переписки также представляется не вполне аргументированной. Донесения ведь могли высылаться как из под самого Шуши (как это было прежде), так и из любой иной точки, и для этого вовсе не обязательно было иметь какой-то определенной центр российской секретной дипломатической переписки. Российская агентура была достаточно разветвленной и эффективной, имея прочную опору среди, например, коренного армянского населения. Да и армянский карабахский фактор (в контексте русско-армянских военно-политических связей) не проявился в то время «вдруг» после некоторого длительного затишья, а наличествовал и давал о себе периодически знать с момента установления тесного сотрудничества между Петром I и армянскими меликами.

Сама же идея отсылки делегации (выражаемая до того иранцами и англичанами) в Санкт-Петербург была призвана добиться выигрыша времени. Как мы видели, резкое изменение позиции английской дипломатии, перешедшей вдруг от позиции подталкивания к продолжению войны, к требованиям заключения хотя бы перемирия, было обусловлено опасением англичан, что Иран при интенсивном продолжении войны, потерпит окончательное поражение. Это быть может плохо на определенной стадии представляли в окружении Аббаса-Мирзы, но эту перспективу не исключали в британском кабинете. Тем не менее, чтобы окончательно не подорвать свои позиции при иранском дворе, а также в надежде хоть как-то затянуть время, англичане стремились добиться длительного (годичного) перемирия. Российская же сторона настаивала на заключении немедленного мира на месте, т. к. она отчетливо представляла себе, на что надеются (по несколько различным мотивам) англичане и иранцы.

Ртищев в одном из писем к Румянцеву отмечал «Я имею верные сведения, что персияне в то самое время, когда ищут заключить перемирие на год с Россиею, еще гораздо с большей деятельностью стараются о восстановлении мира с турками, соглашаясь заплатить все убытки, сделанные ими прошлого года в Багдадском пашалыке. Следовательно, из всего обнаруживается, что столь продолжительное перемирие нужно персиянам только для того, дабы иметь время окончить дела свои с Турецкою державою и заключить с оною мирный союз, не благоприятствующий делам здешнего края. Слухи есть также будто англичане принимают великое участие в примирении сих двух держав и якобы даже Англия сама расположена за персидское правительство платить туркам все убытки»[456]. Слухи об англичанах, стремившихся в своих интересах урегулировать конфликт между турками и иранцами из-за Багдадского пашалыка оказались правдой. Над этим деятельно трудились как Аузли в Тегеране, так и Листон в Константинополе[457]. Однако, для всего этого требовалось время, которое им российская сторона предоставлять, понятное дело, не желала. Как представляется, именно поэтому, «Ртищев отклонил отправление чрезвычайного посольства в Петербург, находя меру эту совершенно бесполезной и клонящейся только к одной напрасной потере времени. Если цель посольства заключалась в том, чтобы через него вступить в переговоры о мире, то в этом не представлялось необходимости, так как главнокомандующий был уполномочен на все случаи и, находясь на месте, мог гораздо скорее окончить переговоры»[458].

Таким образом, допущение С.Тарасова о том, что «Действуя в союзе с Лондоном, Санкт-Петербург мог бы принять и такой проект английского посла Оусли – подписать в Тифлисе предварительный мирный договор «в целом с соблюдением принципа Status quo ad praesentem», a позднее, в Петербурге, с участием посланника шаха заключить окончательный фундаментальный трактат»[459] – в свете изложенного предстает также не вполне аргументированным. Россия не могла и не стремилась принимать проекты Аузли. В противном случае, это могло бы вылиться в новые осложнения. «Союз с Лондоном» был на бумаге, и в некоторых аспектах борьбы с Наполеоном на Западе, но не на Востоке. И для того, чтобы вновь завоевать поколебленные позиции, англичанам следовало продолжать усиленно хлопотать в интересах иранских, но уже не в вопросе войны, а в вопросе мира. Ведь «неожиданно» проснувшийся пацифизм британцев был слишком контрастен, по сравнению с прежними советами. Эта, уже в самом деле мало ожидаемая для иранцев трансформация возбудила, как уже было отмечено, среди так называемой «партии войны», во главе с Аббас-Мирзой и Мирзой-Бозоршм явное негодование. А потому, они стали очень подозрительны по отношению к британцам. И Гор Аузли вел переговоры опираясь уже на самого Фатх-Али-шаха и визиря Мирзу-Шефи[460], которых тоже, как уже было отмечено, пришлось в весьма резких выражениях ему убеждать[461]. Исследователь Б. И. Балаян отмечал «Преклонение Ирана перед Англией не исключало и не ослабляло сопротивления Каджаров наиболее грубым проявлениям британской экспансии»[462].

Исходя из своих собственных интересов, английская дипломатия стремилась добиться от России также и территориальных уступок, заявляя о чрезвычайной трудности сохранения сложившегося статус-кво. Г. Аузли, выставляя себя в качестве «искреннего друга обеим сторонам», защищал по сути поколебавшееся на тот момент британское влияние. Симптоматично, что теперь (после многих лет военной прямой помощи) и перед лицом собственного очевидного провала, англичане склонны были обвинять иранцев (параллельно поддерживая надежды в Тегеране) в упорстве. По этим же мотивам и Мориер в письме к лорду Вальполю сетовал, что «Неблагонамеренность, лукавство и вероломство персиян затрудняли его (заключение мира) до сих пор до невозможности, и если бы русские им не задали прошедшей зимой двух или трех уроков самых порядочных, то я никак и не поверил бы, чтобы мы могли склонить их к замирению.

Румянцев Н.П.

Люди, имеющие всю власть на границе, и в числе оных мнимый наследник Персии и один из министров шаха Мирза-Безюрг, находят в том большую выгоду, чтобы сие дело не состоялось, и они то делали главное в том препятствие»[463]. Однако, он «забыл» при этом упомянуть, что к этой «неблагонамеренности» привели именно инсинуации английской стороны. По чьему совету и настояниям иранцы тянули время, или шли на срыв переговоров? Министр иностранных дел России гр. Румянцев, информируя Ртищева писал, что «Англия обязалась трактатом с Персиею употребить всевозможные старания, дабы склонить Россию на возвращение всех земель, у Персии нами завоеванных, но… после блистательных успехов, надежды персидского правительства до того понизились, что Узелей, как видно, опасается, чтобы заключение мира не состоялось без его содействия, в каковом случае Англия потеряла бы в том краю снисканное ею уважение, и дабы сдержать свое влияние, сей посланник намерен настоять на том, чтобы мы возвратили Персии хотя одну или две маленькие провинции, полагая за такую услугу Персии одержать разные выгоды посредством торгового трактата, который они надеются заключить с сею державою», и потому, он отмечал, что главнокомандующему следует употребить все усилия, чтобы «ограничить, поколику можно» влияние английского посла на русско-иранские переговоры»[464].

Между тем, в своем письме к ген. Ртищеву от 28 июня (10 июля) 1813 г. Гор Аузли, прямо пытаясь испугать главнокомандующего трудностями мирных переговоров на основании сложившегося статус-кво, писал «Относительно Status quo ad presentem, то, в уважении трудностей, какие я должен был превозмочь, дабы согласить на сие персиян (так как последние поражения их делали согласие сие еще более затруднительным по их гордости), я надеюсь, что в. пр. охотно уступите Персии какую-нибудь малую частицу владений… Я прошу вас покорно принять не в виде требования со стороны Персии (и держава сия согласна на статус-кво), но только как простую просьбу со стороны моей, как искреннего друга обеих сторон»[465]. Ртищев же совершенно резонно продолжал указывать на то обстоятельство, что если уж в 1812 г., Россия не уступала, то теперь тем более «Если в прошлом году, когда Россия находилась в весьма затруднительном положении, в рассуждении вторжения французов, и даже в Грузии произведен был мятеж царевичем Александром, я отверг перемирие с Персией единственно по поводу точно таких же требований со стороны персидского правительства, то тем более теперь я не могу и не вправе, без нарушения своих обязанностей, сделать какую-либо уступку из владений, состоящих под единственной властью Его Величества»[466].

Не менее категоричен он был и вопросе перемирия «Одно перемирие, сколько бы продолжительно оно ни было, не может составить обеспечения для обеих воюющих сторон. Желание же персидского правительства заключить перемирие для того, чтобы постановить прелиминарные пункты, сообщенные ему мною еще в прошлом году, доказывает только намерение продлить время и может побудить Императора заставить подписать мир силою оружия. Мир этот, конечно, не представит уже тех выгод персиянам, которые они могут приобрести теперь»[467].

Итак, И. Ртищеву удалось отбить практически лобовую атаку, предпринятую Фатх-Али-шахом с помощью Г.Аузли, показав тем самым, что русское командование не опасается (если дело дойдет до крайности) продолжить войну, как бы это ни было нежелательно. В результате, шахом был уполномочен Мирза-Абуль-Хасан-хан для подписания перемирия на 50 дней и ведения переговоров для заключения мирного договора. Конечно, Аузли, с целью прикрыть свое дипломатическое поражение выражал в своих письмах к Ртищеву сетования о том, что отказ главнокомандующего от годичного перемирия чуть было не сорвал переговоры вовсе, однако тут же, ссылаясь на шахский двор, заявлял, что шах надеется после подписания мира, на добровольную уступку со стороны русского императора некоторых владений. И потому он набросал один пункт, который необходимо включить в договор[468].

Ртищев же со своей стороны отвергал как составленный для включения в договор данный пункт (являвшийся по сути первой редакцией «Сепаратного акта»), так и идею «краткого» мирного договора (т. е., видоизмененного перемирия). Ибо, фактически, это входило бы в противоречие с положениями готовившегося трактата, основанного на статус-кво. Вместе с тем, главнокомандующий дал согласие заключить перемирие на 50 дней, но и то, лишь с целью выработки за время его действия, положений для собственно мирного договора. Однако, отстояв на предварительной (пред-гюлистанской) стадии переговоров основные позиции, он, тем не менее отчасти уступил, дав обещание по заключении договора составить отдельно особый акт, по которому по которому иранское правительство могло обращаться к российскому императору (по отправлении посла в Петербург) с актуальными для него просьбами. Так, в донесении Ртищева графу Румянцеву от 9 сентября 1813 г. говорилось, что он согласился подписать «особый сепаратный акт, в котором персидским послам, имеющим отправиться по заключении мира к высочайшему российскому двору для поздравления Его Императорского Величества, будет предоставлено право, невзирая на окончательный трактат, с обеих сторон утвержденный, просить всероссийского государя императора о всех надобностях и желаниях, какие имеет персидское правительство, и представить оные на великодушное благоуважение Его Императорского Величества не как требования, подлежащие непременному удовлетворению, а единственно как просьбы»[469]. И здесь британская дипломатия увидела для себя возможность реабилитироваться, а иранцы – предлог для будущих требований о пересмотре границ. Таким образом, полностью вытеснить из переговорного процесса англичан, российская сторона также не сумела.

Мирза Абдул-Хасан хан

И потому, неудивительно, что иранскую делегацию на переговорах в Гюлистане возглавил Мирза-Абуль-Хасан-хан, принадлежавший к тем деятелям при шахском дворе, которые являлись ярко выраженными приверженцами так называемой проанглийской ориентации. По сообщению иранского профессора М. Махмуда, по состоянию на 1814 г., «министр иностранных дел Мирза-Аболь-Хасан-хан четверть века получал у Англии ежегодную персональную пенсию в размере 1500 туманов»[470].

10 сентября 1813 г. ген. Ртищев отправился из Тифлиса в Полистан. 27 сентября в Гюлистан прибыл, во главе свиты в 354 человек, иранский представитель, Мирза-Абуль-Хасан-хан. Н.Ф. Ртищев, в своем донесении, последовательно излагает весь ход процесса переговоров. «высокостепенный же Мирза-Абуль-Хасан-хан, сопровождаемый 4-мя почетными персидскими чиновниками и до 350 человек своей свиты, прибыл в Гюлистан 27-го сентября, будучи в трех разных местах встречен на пути своем в наших границах посланными от меня для приветствия моими адъютантами с небольшими отрядами Козаков, а в некотором расстоянии от лагеря выслан был для его препровождения эскадрон драгун и особые чиновники с поздравлением о его прибытии и для препровождения на место назначения для сего лагеря, где уже палатки его были заблаговременно поставлены. В тот самый день, после нескольких часов его отдохновения, я имел с ним первое свидание в особой приемной палатке, которая была определена единственно для переговоров и поставлена на самой средине между моим и персидским лагерем. При сем случае происходили одни только взаимные приветствия и обыкновенные разговоры, после коих персидский полномочный сделал мне посещение в собственной моей палатке. На другой день я взаимно его посетил и в тоже время между разговорами постановлен было с общего согласия условие о порядке, с каковым должен был последовать размен между нами высочайших полномочий, что на другой день, т. е. 29-го числа, исполнено с приличным сему случаю обрядом. Перевод с полномочия, данного Фетх-Али-шахом своему уполномочному, я имею честь у сего препроводить. Следующие потом два дня употреблены были на соглашение между нами о статьях перемирия, каковое по предварительным еще сношениям предположено было заключить на 50 дней для свободнаго продолжения договоров наших об основаниях настоящаго мира. 1 – го же числа октября подписан мною и персидским полномочным действительный акт перемирия, которое я долгом моим считаю представить у сего подлинником на благоусмотрение в. с.»[471]. Обе стороны обязались в течение 50 дней (до 21 ноября) воздерживаться от военных действий и немедленно приступить к переговорам о мире на основе status quo ad praesentem. На случай, если бы заключение мира не состоялось, было обговорено, что боевые действия могли возобновиться лишь через 20 дней после прекращения переговоров.

Акт перемирия состоял из следующих статей:

«Статья I. Срок перемирия со дня подписания оного назначается, по взаимному согласию, 50 дней. Т. е. по 21-е число будущего ноября месяца по Российскому исчислению, а по Персидскому исчислению по 7-е число месяца зиль-хиджэ.

Статья II. Дабы в продолжении сего срока соблюдена была с обеих сторон тишина и совершенное спокойствие, то тотчас по подписании сих статей главнокомандующий Грузией пошлет повеление ко всем отрядным начальникам Российских войск, расположенных по границе, с извещением о заключенном перемирии и со строгим подтверждением не предпринимать никаких неприятельских действий, не вступать в границы Персидские и свято сохранять перемирие, а уполномоченный со стороны Персидского правительства равномерно со своей стороны обязан послать курьеров во все Персидские пограничные места с таковым же уведомлением и строгим запрещением всем Персидским начальникам войск наблюдать свято перемирие и прекратить неприязненные действия. Причем, буде бы во время перемирия случились с той или с другой стороны какие либо маловажные воровства, набеги или насилия от людей ветреных, обращающихся в грабежах, то та сторона, от которой сие произошло, обязана доставить во всем полное удовлетворение и возвратить ограбленное. Важные чапаулы и разорение целых деревень признаны будут за самый разрыв перемирия.

Статья III. В случае, если бы, сверх всякого ожидания, не последовало согласия между полномочными обеих высоких держав, в главных основаниях мирного трактата и не состоялся бы мир, то с разрывом и самого перемирия неприятельские действия не прежде могут быть открыты, как спустя 20 дней по объявлении с обеих сторон о несогласии на мир, то есть через такое время, в которое полномочный со стороны Персидского правительства может с оказанием ему всех почестей свободно и со всей безопасностью быть препровожден заграницу.

Статья IV. По подписании сих статей перемирия и по отправлении с обеих сторон курьеров с повелениями о прекращении неприятельских действий, приступить немедленно к переговорам о соглашении в главных артикулах, имеющих основанием status quo ad praesentem, на коих может быть постановлен и утвержден трактат полного мира между Всероссийской Империей и могущественным Персидским правительством»[472].

Примечательно, что положения статьи III также указывают на желание Ртищева подстраховаться. Ибо, если бы персидская сторона, как прежде, захотела бы использовать факт продолжения переговоров для возобновления неприятельских действий, то, на сей раз, ей бы этого не удалось. Фактически, иранская делегация, оказалась заложником русской стороны, и ни о каких неожиданных набегах речи уже не могло быть.

После этого, Ртищев предложил иранскому представителю немедленно перейти к обсуждению условий для заключения мира, однако, Мирза-Абуль-Хасан-хан стал настаивать на заключении прежде так называемого «Сепаратного акта».

Возникшие по этому поводу трудности главнокомандующий описывал следующим образом «Безотлагательно затем предложивши Мирза-Абуль-Хасан-хану приступить к взаимному объявлению статей, на коих может быть постановлен трактат твердого мира между двумя державами, я получил от него приветливый отзыв, что он из особенного ко мне уважения и ценя много искрения мои расположения к доброму согласию, признанные персидским правительством по моим опытам, остается уверенным, что со стороны моей будут предложены требования, соответственные пользам обеих держав и не отступающие от основания, а потому он предоставляет мне одному право составить краткий трактат. Предложить статьи оного на общее рассуждение, желая, впрочем, иметь со стороны моей уважение к одной только его просьбе, чтобы прежде всего согласиться в сепаратном акте, так как оным обеспечивается право персидскому правительству надеяться на удовлетворение в просьбах, кои будут по заключении мирного трактата представлены высочайшему российскому двору, чрез полномочного персидского посланника. На возражение же мое, что, следуя общим правилам, сепаратный пункт должен быть постановлен тогда, когда мы согласимся уже в главных основаниях мирного трактата и подпишем оный, Мирза-Абуль-Хасан-хан объявил мне, что по наставлениям, данным ему от персидского правительства, он обязан первоначально иметь со мною переговоры о сепаратном акте, и удостоверяясь о согласии моем постановить оный сходно с желанием персидского правительства, тогда уж приступить к переговорам о статьях самого мира. Почему, не полагая никакой важности оказать снисходительность к таковому его предложении, я отвечал, что хотя с моей стороны, как английский министр, так и персидское правительство предварены уже письменно, что я не могу прежде согласиться на постановление сепаратного пункта, как после подписания настоящего трактата, но имея искреннее расположение стараться по мере моей возможности о сближении истинных польз, предлежащих для обеих высоких держав, и с удовольствием желая оказать ему на самом деле особенное уважение мое к личным его достоинствам. Я охотно готов удовлетворить его желанию. После чего он представил мне записку, данную ему от персидского правительства, какого содержания должен быть заключен между нами сепаратный акт; но как в сей записке по переводе ея на российский язык усмотрел я тот же самый пункт, который и прежде со стороны Персии был мне предложен чрез посредство английского министра и о котором я имел честь донести в. с. в отношении моем от 9-го сентября, то не скрывая удивления моего пред Мирза-Абуль-Хасан-ханом о том, что персидское правительство вторично предлагает мне то самый пункт, на перемену коего сходно с моим предложением оно само согласилось и я имею даже письменное уверение от английского министра, известившего меня, что все требования мои по сему предмету приняты персидским правительством, объявил ему потом с видом снисхождении моего, происходящего от единственного усердия содействовать восстановлению благословенного мира, что невзирая на отправленное уже от меня всеподданнейшее донесение Е. И. В. о согласии со стороны персидского правительства, изъявленном мне чрез посредство английского министра, дабы заключить сепаратный акт на основании предложенного от меня содержания, я принимаю на собственную мою ответственность пред г и., склоняясь сделать в оном некоторые перемены, более соответствующие желаниям Персии. Таким образом, после неимоверных затруднений и истощенных мною убедительнейших доводов, Мирза-Абуль-Хасан-хан наконец согласился на новый сепаратный акт, мною предложенный, который наконец и им самим и мною утвержден и подписан, с неотступною однако же от него просьбою, чтобы дозволено ему было, прежде решительного со стороны его утверждения, послать сей пункт с нарочным курьером к персидскому правительству для испрошения от своего государя согласия, в коем он хотя не сомневается нимало, но дабы отклонить от себя всякую клевету со стороны сильной партии, недоброжелательствующей совершенно миру и вредящей собственно его лицу признает меру сию необходимо нужною для собственной своей безопасности. Сие новое предложение привело меня в еще большее затруднение по причине сомнения, которое я должен был иметь, что, может статься, Мирза-Абуль-Хасан-хан ограничен в данном ему полномочии секретною какою-нибудь нотою от персидского правительства и что также по прочим статьям мирного трактата он будет прибегать к посылке нарочных курьеров для получения разрешений, каковой способ мог бы понапрасну продлить одно только время. Почему я употребил все средства дабы убедить Мирза-Абуль-Хасан-хана действовать прямо от своего лица по силе имеющегося у него полномочия, не относясь к своему правительству; также не скрыл от него моих сомнений и необходимости, каковая мне останется, чтобы прервать переговоры, если он не может сам собою действовать решительно. Но за всем тем, не желая на сем первом еще шагу удалиться от усердного расположения моего сблизиться с ним в предначатом нами общеполезном деле, а особливо избегая через крутую неуступчивость в предметах, не составляющих главной важности, подать повод к перемене замеченного мною в нем прямо искреннего расположения к миру, я признал более полезным сделать ему и в сем случае удовольствие, согласясь с просьбою его, чтобы он на сей один только раз отправил от себя нарочнаго курьера к персидскому правительству, дабы испросить себе разрешение о сепаратном пункте, с тем однако же, чтобы в ожидании ответа нимало не останавливаться переговорами о статьях мирнаго трактата и немедленно приступить к сему делу. Между тем, я и с моей стороны не упустил с персидским же курьером сообщить английскому министру о происшедших нечаянно затруднениях, объясняя мои мысли в решительных выражениях, что в. с. изволите усмотреть из копии с моего письма, у сего представляемой»[473].

В самом деле. Персидский вариант этого акта был абсолютно неприемлем для российской стороны. Так, в частности, там говорилось следующее «По заключении мира, послам, кои будут отправлены от персидского владетеля к российскому двору, предоставится право Его Императорскому Величеству об уступке Персии некоторых владений с тем, чтобы сия просьба была уважена»[474]. Однако, Н. Ф. Ртищеву удалось исключить все формулировки из окончательного варианта, которые касались бы будущих территориальных уступок. В заключительном его варианте (т. е., в том, который и был в конечно итоге принят), иранским представителям просто предоставлялось право обращаться с просьбами напрямую в Санкт-Петербург. Так, дословно, там было сказано следующее «Посланник, имеющий отправиться от персидского двора, с поздравлением к российскому двору, повеленные ему от своего шаха просьбы представит на волю великого Императора. Главнокомандующий российский обещает по возможности употребить старание о просьбах Персии»[475].

Заметим, что подобная размытая формулировка вовсе не свидетельствовала о том, что им предоставляется право просить императора о территориальных уступках. Сам главнокомандующий писал об этом следующее «При сем случае позвольте мне с полною откровенностью присовокупить, что хотя с первого взгляда и казалось бы возможным, не принимая в таковой важности прежнего содержания сепаратного акта, предложенного мне от персидского правительства, оказать более снисходительности по сему предмету, в том мнении, что когда заключится и подпишется мирный трактат, то сепаратный пункт нимало не отнимет настоящей силы оного; но я, знавши свойство персиян и правила их политики, а при том не быв уверен и в английском министре, принимавшем в сем случае участие, с одной стороны по союзу их с Россиею и Персиею, а с другой имея в виду своем секретное предписание ко мне в. с., от 9-го минувшего августа, признал необходимо нужным оградить сей самый пункт, по видимому маловажный, всею возможною ясностью и в особенности настоять. Чтобы из оного исключены были все те выражения, кои могли бы присвоять право персидскому правительству ожидать непременного удовлетворения в просьбах своих, когда оныя будут представлены высочайшему российскому двору чрез полномочнаго персидскаго посланника, а напротив предоставить силою сепаратного акта просьбы сии в единое только благоизволение е. и. в., с обещанием с моей стороны по возможности употребить по оным мое старание, ибо без сего яснаго ограничения персидское правительство могло бы впоследствии принять со стороны Российской империи за неисполнение силы заключенного трактата, если какая-либо просьба к е. и. в. от Фетх-Али-шаха персидского, по представлении оных чрез полномочного посланника, не будет иметь удовлетворения»[476].

Безусловно, для российской стороны само наличие «Сепаратного акта» было совершенно не нужным и она вполне справедливо опасалась, что даже такая размытая формулировка даст повод для неоднозначного толкования. В запоздавшем ответе Румянцева Ртищеву от 9 (21) октября 1812 г., отмечалось, что он поступил правильно, отказавшись включить непосредственно в договор пункт о возможных территориальных уступках, однако, наряду с этим, его согласие на подписание «сепаратного акта» характеризовалось в качестве ошибочного действия, которое может дать основание для поднятия иранцами вопроса территориальных уступок в Петербурге. В соответствии с этим Ртищеву указывалось, что даже если «Сепаратный акт» и будет подписан, то в нем необходимо прописать, что мирный договор будет оставаться в силе, даже если иранским послам будет отказано в их просьбах касательно территориальных уступок[477]. Однако, было уже поздно.

Положениями «Сепаратного акта» (расширительно толкуя их в свою пользу, как и ожидали в Петербурге) иранцы поспешили воспользоваться. В конце июля 1814 г. иранский посол Мирза-Абуль-Хасан-хан был уже в Тифлисе, а 27 марта 1815 г. въехал в Царское Село, где стал ожидать возвращения Александра I из Европы. По возвращении императора, Мирза-Абуль-Хасан-хан обратился к нему с просьбой «уточнить Гюлистанский договор путем возвращение Ирану Восточного Закавказья и не отказать шаху в просьбах, столь ничтожных в сравнении с величием души российского императора, слава которого затмила славу Александра Македонского»[478]. А уже 20 января 1816 г., иранский посол передал графу Нессельроде ноту, которая по сути, был нацелена на полную денонсацию (пересмотр) Гюлистанского договора. В ноте, в частности, говорилось «Так как Гюлистанский трактат составлен кратко и в общих чертах, то я надеюсь, что в Петербурге будет заключен другой договор, более детальный и определенный, по которому великий император великодушно возвратит шаху его ханства, уступленные России Гюлистанским трактатом»[479]. Сначала было выдвинуто «пожелание» вернуть все земли за исключением Дагестана и Грузии, однако затем, иранский посланник поумерил «аппетит» и заявил, что Иран был бы вполне удовлетворен, если бы получил назад ханства Талышинское, Карабахское и Гянджинское. Российский МИД в лице графа Нессельроде в ответ на это дал понять, что требование о землях и народах, добровольно вступивших в подданство России неуместно. А в целом же, на вопрос о границах окончательный ответ будет дан только после осмотра их ген. А.П. Ермоловым, который должен заменить Н.Ф. Ртищева и отправиться в Иран в качестве чрезвычайного и полномочного посла. Как отмечалось в ответной ноте Нессельроде иранскому послу от 22 марта 1816 г. «При всем расположении соответствовать желаниям его шахского величества, государь император не прежде может приступить к какой-либо решимости, как получив точное сведение о положении нынешних границ и областей, утвержденных мирным договором за Россиею. Сим только образом, а не иначе, его императорское величество изволит надеяться, что можно будет найти способ к оказанию Персии удовлетворения, не подвергая себя опасности поступить во вред существенным своим выгодам, сделав ныне же решительное заключение по таким делам, о коих нужно иметь пояснения, и кое было бы вопреки точным постановлениям договора, служащего неоспоримым доказательством, сколь желания России умеренны, ибо оный договор далеко не соответствует даже тому, чего требует безопасность границ наших. Но поелику нельзя приступить к толь трудному соображению и к нужным по оному распоряжению иначе, как на месте, то государь император изволит назначить одного из своих военачальников, удостоенного полной доверенностью его императорского величества, который туда отправится с тем, чтобы обозреть во всей подробности нынешнее положение границ наших, равно как и тех мест, до коих особенно относятся требования его шахова величества. Для сего поручения высочайше избран генерал-лейтенант Ермолов, и по свиданиям, кои от него будут представлены, его императорское величество изволит дать отзыв решительный, сообразный оный с пользами своей империи и с искренним своим желанием сделать угодное его величеству шаху персидскому»[480].

«Сепаратный акт» имел значение только в совокупности с определенной статьей Гюлистанского договора, где были указаны территории, переходившие под российский контроль, но без четкого определения границ. Моментом же неопределенности границ, с присовокуплением к этому оговоренное (даже с туманными формулировками) право обращаться, согласно акту, с просьбами к императору, как мы увидели и попыталась воспользоваться иранская сторона видя в этом «лазейку» для выдвижения территориальных требований. Как отмечает В. Дилоян «Как мы увидим, в дальнейшем, «Сепаратный акт» стал причиной довольно больших дипломатических неприятностей в особенности потому, что разграничительная линия в договоре четко и детально обозначена не была»[481].

В самом деле. Вопрос более четкого определения границ в статье II оставлялся на «потом». Так, там было зафиксировано следующее «Поелику чрез предварительные сношения между двумя высокими Державцами взаимно соглашенность уже, чтобы постановить мир на основании Status quo ad presentem, то есть, дабы каждая сторона оставалась при владении теми землями, Ханствами и владениями, какие ныне находятся в совершенной их власти; то границею между Империею Всероссийскою и Персидским Государством, от сего времени впредь да будет следующая черта начиная от урочища Одина-Базара прямо чертою чрез Муганскую степь до Едибулукскаго брода на реке Араксе, оттоль вверх по Араксу до впадения в оную речки Капанакчая, далее же правою стороною речки Капанакчая до хребта Мигринских гор и оттуда продолжая черту межами Ханств Карабагского и Нахичеванскаго, хребтом Алагезских гор до урочища Даралагеза, где соединяются межи ханств Карабагскаго, Нахичеванскаго, Эриванскаго и части Елисаветпольскаго округа (бывшего Ганджинскаго Ханства), потом, от сего места межою, отделяющею Эриванское Ханство от земель Елисаветпольской округи, так же Шамшадильской и Казахской до урочища Эшак-Мейдана, и от онаго хребтом гор по течению правой стороны речки и дороги Гимза-чимана по хребту уже Бамбакских гор до угла межи Шурагельской; от сего же угла до верху снеговой горы Алагеза, а отсель по хребту гор межою Шурагельскою, между Маетарасам и Артиком до речки Арпачая. Впрочем, так как Талышинское владение в продолжении войны переходило из рук в руки, то границы сего Ханства со стороны Зинзелей и Ардавиля, для большей верности, определены будут по заключении и ратификации сего трактата избранными с обеих сторон комиссарами со взаимного согласия, кои, под руководством Главнокомандующих с обеих сторон, сделают верное и подробное описание земель, деревень и ущелий, также рек, гор, озер и урочищ, кои до настоящего времени находятся в действительной власти каждой стороны, и тогда определится черта границ Талышинскаго Ханства на основании Status quo ad presentem, таким образом, чтобы каждая сторона осталась при своем владении. Равным образом и в вышеупомянутых границах, ежели что перейдет за черту той или другой стороны, то по разобрании коммисарами обеих высоких Держав, каждая сторона, на основании status quo ad presentem, доставит удовлетворение»[482].

Н. Ф Ртищев, обращаясь к обстоятельствам согласования статьи II, подробно перечислял встретившиеся затруднения. Так, он отмечал следующее «Вторая статья мирнаго трактата, заключающая в себе определенное наименование всех мест и урочищ, чрез кои положена черта нынешних границ наших с Персиею, была первым предметом весьма продолжительных между нами объяснений и несогласий на оную Мирза-Абуль-Хасан-хана, который за неимением во всей Персии понятия о картах, обозначающих разграничение между государствами и владениями, так как и по неизвестности ему, какие именно места до нынешнего состояния дел находились в действительной власти каждой стороны, несколько дней упорствовал согласиться на предложенные мною границы, опасаясь потерять в сем случае что-либо из мест Персии принадлежащих, в противность status quo ad praesantem, и потому не решаясь отступить от наставлений, данных ему персидским правительством, границы обозначит одним общим наименованием главных пограничных владений, состоящих под зависимостью каждой стороны и находящихся между собою в соседстве, с присовокуплением, что границу между ними должны составлять прежние межи, издревле существующие. Итак, во избежание всяких впоследствии недоразумений и распрей в рассуждении границ, я, дабы не оставить сию статью без ясного определения оной и вместе с тем убедить к согласию на мое требование персидского полномочного, признал единственным способом, полезным для обеих сторон, чтобы сею же статьею предоставить право обеим высоким державам избрать по заключении и ратификации трактата взаимных комиссаров, кои под руководством главнокомандующих разберут между собою настоящие принадлежности постановленных ныне границ и тогда, с утверждения главнокомандующих, постановится действительная в общих чертах, на основании status quo ad praesantem. Сим же самым средством, на которое Мирза-Абуль-Хасан-хан по убедительным моим внушениям наконец изъявил свое согласие, удержано мною в вечном подданстве Российский империи и Талышинское ханство, которое в продолжении войны с Персиею несколько раз переходило из рук в руки и которое по положению своему весьма для России важно во многих отношениях, ибо через удержание в наших руках крепости Ленкорани, постановив теперь в Талышах твердый пункт, мы можем иметь в здешнем краю превосходную пристань на Каспийском море, удобную для военных судов и полезную как для коммерции, так и для свободного сообщения, равным образом лес на строения, в котором Бакинская провинция совершенно недостаточно и держать самую Персию если не в повиновении, то во всегдашнем страхе поблизости Талышинскаго ханства к самому, можно сказать, ея сердцу. А потому, весьма нужно, по моему мнению, усилить сие владение достаточным числом войск и военною флотилиею, занимающею теперь пост между островом Сара и Ленкоранскою крепостью. При том, по превосходству сего места против астраханского порта и Бакинскаго рейда, так как первый слишком отдален и остается уже внутри границ, а последний по неимению леса более открыт для ветров, я имею в виду предположение, чтобы со временем военный порт вместо Астрахани учредить при талышинских берегах. Впрочем, как сей важный предмет относится до пользы службы е. и. в. и лучшего удобства в выгодах, то я таковое предположение мое не прежде могу представить на высочайшее благоусмотрение е. и. в. чрез посредство в. с., как по собрании нужных сведений и по зрелом соображении всех обстоятельств»[483].

Безусловно, аргумент иранской стороны об отсутствии карт представлялся надуманным. Как отмечал Б. Балаян «Иранская делегация настаивала, чтобы линия границы указывалась в договоре только в общих чертах. Делалось это для того, чтобы в последующем, ссылаясь на неопределенность границ, добиваться пересмотра договора или сохранить повод к новой войне. Не случайно, например, специально оговаривалось, что после ратификации Гюлистанского договора границы талышинского ханства со стороны Энзели и Ардебиля будут окончательно определены комиссарами сторон на основании статус-кво. Известно, что именно проблема Талыша была использована в качестве повода к новой войне»[484].

Можно конечно сейчас (по прошествии длительного периода времени) упрекать Н.Ф. Ртищева в отсутствии необходимой твердости. Но, как представляется, оценка личности главнокомандующего Н.Ртищева, также как и его успехов или неудач – дело чрезвычайно субъективное, и, таким образом, вряд ли стоит сильно углубляться в рассмотрение этого (хотя и представляющего определенный интерес) аспекта. Он сделал то, что сумел сделать. Главнокомандующий понимая, что в сложившихся условиях это может застопорить все дело, в конце концов уступил. В своем донесении Румянцеву Ртищев отмечал, что турецкая активизация, равно как нахождение царевича Александра в Кахетии, подготовлявшего с иранской помощью новое вторжение в Кахетию, побуждали его поторопиться с заключением как «Сепаратного акта», так и мира[485]. А.Р. Иоаннисян, анализируя обстановку того времени, и возросшую турецкую активность в Закавказье отмечал, что «Нужно признать, что Ртищев был прав, когда писал об угрожающих действиях турок и о сложной обстановке в Закавказье летом и осенью 1813 г.»[486].

Так, в письме трапизондского сераскира Сулейману-паше к Левану Дадиани, тавадам, азнаурам и жителям Мингрелии от 19 реджеба 1228 г. (1813 г.), было сказано «Мингрельскому владетелю, избраннейшему из христиан Левану, прочим князьям, азнаурам и всем жителям да будет известно владения Мингрелии, Гурии и Имеретин с давнего времени, как явствует из трактатов высокой Оттоманской Порты, принадлежат этой державе, что разъяснено и в мирном трактате, заключенном между Турцией и Россией, так что Русская Держава не имеет права заявлять на эти владения и малейшего притязания и русские на основании этих трактатов обязаны очистить те земли и вы отныне должны считать себя освобожденными от русских и склониться в подданство Оттоманской державы, а потому вам предстоит не допустить к себе и ваше соседство ни одного русского. Не говоря о тех высочайших милостях, которые будут изливаемы на вас со стороны высокой Порты, я не премину удостоить каждого из вас по приличию заслуженной благосклонности и уважения. Все места. Жилища и владения, которыми вы доселе располагали, будут предоставлены по прежнему вам. Сами же вы будете благоденствовать под тенью всемилостивейшего нашего падишаха. Теперь мне остается известить вас о том, что составляет вашу обязанность. Вы, мингрельский владетель, Дадиани Леван, тавады и азнауры должны совершенно и сердечно довериться нашему правительству и не иметь ни малейшего опасения и с моей стороны, поспешить приездом ко мне на совещание, выказывать готовность и любовь к принятию подданства Оттоманской державы и во всяком случае иметь это мое послание в руках своих, как залог вашей пользы, и стараться не допускать к себе ни одного русского, считая себя освобожденными от них. Все это сообщаю вам по условию, обещанию и повелению, данным моим высоким правительством. Письмо это вам доставит мой доверенный высокопочтенный Хасан-ага по получении оного вы должны действовать согласно сего содержанию и избегать всего ему противному»[487]. Послание аналогичного содержания было направлено и в Гурию. Также турки и Арслан-бей заверяли в Абхазии, что согласно Бухарестскому трактату она вместе с крепостью Сухум-кале принадлежит им[488].

Ртищев предпринимал свои контрмеры. В предписании к генерал-майору Симоновичу от 16 мая 1813 г. он писал «Высочайшая воля Е.И.В. есть та, чтобы резиденцию абхазского владельца Сефер-Али-бея, кр. Сухум-кале, невзирая ни на какие домогательства Порты Оттоманской не отдавать во власть ее, так как непосредственно никогда туркам не принадлежавшую и потому, что отдать оной иначе нельзя, как решившись в тоже время потерять всю Абхазию и лишить прародительского достояния законного владельца сей земли Сефер-Али-бея, который добровольно покорился скипетру Е.И.В. и торжественно удостоверен в неотступном ему покровительстве Г.И., да и чтобы тогда подумали другие народы, подвластные нам в здешнем краю, если бы увидели, что Россия не захотела защитить и того владельца, который вверил Российскому Г.И. не только жребий свой, но и малолетнего сына своего наследника и что Россия отдает Порте не по точным словам трактата с нею заключенного, но из одного только снисхождения к ее домогательствам – ту самую столицу, где питомец сей императорский должен иметь свое пребывание, и те самые владения, для управления коих он при Российском Дворе образуется. Таковую высочайшую волю Е.И.В. я сообщаю в. пр. только для единственного вашего сведения; но впрочем настоящая цель отклонения нашего от удовлетворения по домогательствам турков должна быть закрыта разными благовидными предлогами, как. например, я отвечаю теперь на письмо ко мне Трапизондского сераскира Сеид-Сулейман-паши, что «в доказательство искреннего моего расположения сохранить всю святость заключенного трактата между Российской Империей и Портой Оттоманской, возвращены мною тотчас завоеванные у турок силой оружия кр. Ахалкалаки и Поти, как составляющие собственность Порты Оттоманской; но поелику насчет имеющего законного своего владельца Абхазского владения, добровольно вступившего в подданство Российской Империи со всем своим народом и непосредственной собственности Порты никогда не составлявшего, ничего не упомянуто в мирном трактате, то я и не могу на требования его оказать удовлетворения, не имея на то особого предписания и полагая при том, что сей предмет следует к непосредственному объяснению между кабинетом Е.И.В. и министерством Порты Оттоманской». Итак, сообразно с сими обстоятельствами поручаю в. пр. предписать полк. Мерлини ни по каким настояниям турецких чиновников не отдавать кр. Сухум-кале…»[489].

Интересно отметить, что практически параллельно, из Порты вдруг поступило предложение о посредничестве в деле заключения мира между Россией и Ираном. Реис-эффенди в присутствии иранских представителей (Хуссейн-аги и Насруллы-хана) сообщил русскому послу в Константинополе, что руководствуясь статьей XIII Бухарестского договора, Турция желает предложить свои услуги в деле заключения мирного трактата между Россией и Ираном[490]. Трудно судить, насколько этот шаг был согласован непосредственно с шахским двором, однако заинтересованность турок была несомненной.

Как бы то ни было, несмотря на все затруднения, Н.Ф. Ртищеву удалось согласовать практически все остальные пункты договора исходя из интересов России. Так, в статье III фиксировались важнейшие приобретения российского оружия. «Его Шахское Величество в доказательство искренней приязни Своей к Его Величеству Императору Всероссийскому, сим торжественно признает, как за себя, так и за Высоких Преемников Персидскаго престола, принадлежащими в собственность Российской Империи Ханства Карабагское и Ганджинское, обращенное ныне в провинцию под названием Елисаветпольской. Также Ханства Шекинское, Ширванское, Дербентское, Кубинское, Бакинское и Талышинское с теми землями сего Ханства, кои ныне состоят во власти Российской Империи. При том весь Дагестан, Грузию с Шурагельскою провинциею, Имеретию, Гурию, Мингрелию и Абхазию, равным образом все владения и земли, находящиеся между постановленною ныне границею и Кавказскою линиею, с прикосновенными к сей последней и к Каспийскому морю землями и народами»[491].

Обращаясь к обстоятельствам согласования статьи III, главнокомандующий писал Статья о признании персидским правительством всех владений и народов, заключающихся между постановленною ныне границею и Кавказскою линиею, принадлежащими в собственность Российской империи, стоила мне также чрезвычайных усилий, чтобы склонить персидского уполномоченного на помещение оной в мирном трактате, с обозначением поименно каждого владения. Все его возражения по сему предмету состояли в том, что черта границ, положительно означенная во второй статье трактата, сама уже по себе служит неоспоримым утверждением за Россиею всех народов и владений, внутри оной находящихся. Однако же после разных сильных со стороны моих доводов я наконец предуспел согласить его на постановление сей статьи во всем почти сходно с желанием в. с., заключающимся в предписании ко мне от 7-го апреля прошлого года. Кроме того, что и с моей стороны, в знак признательности к добрым расположениям Мирза-Абуль-Хасан-хана и в оказание искренности моих намерений, я должен был снизойти к убедительным его просьбам, дабы поименованы были одни только главные владения и народы, также, чтобы с признанием их со стороны Фетх-Али-шаха персидского и его наследников принадлежащими в вечную собственность Российской империи, не упоминать об отрицании его от всех прав и притязаний на оные, поелику сами права сии сами уже собою уничтожаются чрез таковое признание и, наконец, чтобы вместо особого наименования каждых народов, владеемых Россиею в Дагестане, упомянуть кратко, что весь Дагестан признается принадлежащим Российской империи, ибо по мнению высокостепенного Мирза-Абуль-Хасан-хана, объясненному мне с откровенностью, он, не имея никаких особых наставлений от своего правительства по сим для него непредвиденным предметам, не смеет и помыслить, чтобы именем своего шаха решиться на отречение каких-либо прав о народах, им вовсе неизвестных, опасаясь подать чрез то верный случай своим недоброжелателям погубить его совершенно, и что также поименование в трактате со всею точностью столь многих владений и земель, признаваемых ныне Першею за собственность Российской империи, на которое он решился сам собою, может быть для него небезопасно по влиянию, какое оно произведет в сильной партии, нежелающей мира, так как и в самом народе»[492].

Статья IV была посвящена вопросам оказания возможной помощи России тому из сыновей шаха, который будет окончательно им утвержден в качестве престолонаследника. Так, в ней было сказано «Его Величество Император Всероссийский, в оказание взаимной приязненности Своей к Его Величеству Шаху Персидскому, и в доказательство искреннего желания Своего видеть в Персии, сем соседнем Ему Государстве, самодержавие и господственную власть на прочном основании, сим торжественно за Себя Преемников Своих обещает тому из сыновей Персидского Шаха который от него назначен будет Наследником Персидского Государства оказывать помощь в случае надобности, дабы никакие внешние неприятели не могли вмешиваться в дела Персидского Двора, Персидский Двор подкрепляем. Впрочем, если по делам Персидского Государства произойдут споры между Шахскими сыновьями то Российская Империя не войдет в оные до того времени, пока владеющий тогда Шах не будет просить об оной»[493].

На первый взгляд статья выглядит несколько странно, особенно если учесть, что Аббас-Мирза фактически являлся престолонаследником. Однако, странной она оказалась только на первый взгляд. Ртищев, в своем донесении подробно останавливается на этом вопросе и объясняет причины, побудившие его включить данную статью в таких формулировках в текст договора. Так, он пишет «Относительно же обещания, утвержденного силою IV статьи мирнаго трактата, чтобы со стороны Российской империи признать наследником персидскаго престола и в случае надобности подкреплять силою оружия того из сыновей Фетх-Али-шаха, который впоследствии будет им признан, а не именно Аббас-мирзу, как сие прежде предполагалось, то сие сделано по точной воле самого Фетх-Али-шаха, от которого в последний уже день наших переговоров прислан был нарочный курьер к Мирза-Абуль-Хасан-хану с разрешением по сему предмету, о котором он в разговорах со мной объявил в следующих выражениях «что Е. В. шах персидский давно уже назначил сына своего Аббас-Мирзу быть при нем наследником престола и теперь также удостаивает признавать его в сем высоком достоинстве; но как Е. В. имеет еще и других сыновей, то по сей причине не желает прежде времени объявлять в публичных актах имени настоящего наследника, дабы чрез то охранить спокойствие в высочайшем своем доме и устройство в государстве», я с моей стороны не изъявил на сие никакого противоречия, так как для Российской империи нет в том ни разности, ни выгод, кто бы ни был назначен по воле Фетх-Али-шаха преемником его престола. Известно же при том нынешнее состояние персидского государства, которое держится только неограниченною властью, чрез разные средства утвердившиеся в руках ныне царствующего государя, и что с кончиною его без сомнения обнаружатся многие претендатели на наследство персидского престола, по правилам давно в сем государстве существующим, что тот и шах, у коего сила и острая сабля лучше защитят его права. Следовательно Российская империя при таковом положении всегда может защищать которого из сыновей шахских полезнее будет для обеих держав и подкрепить силою оружия в праве наследника, на случай, когда при жизни Фетх-Али-шаха таковой законно не назначится. Впрочем, по образу моего суждения о сем обстоятельстве и примечаниям, кои я старался делать, мне кажется, что столь неожиданная перемена в расположении Фетх-али-шаха насчет признания по себе наследника едва ли не есть следствие самой тонкой политики окружающих его чиновников, пользующихся силою и доверием и которые, как известно, большею частью преданы старшему сыну шаха Мамед-Али-мирзе»[494].

Важное значение для обеспечения российских интересов на Каспии имела статья V. Положения данной статьи закрепляли не только господства российского военного флота на Каспийском море, но и запрещали там нахождение военно-морских сил иного государства. Так, там было сказано «Российским купеческим судом, по прежнему обычаю, предоставляется право плавать у берегов Каспийского моря и приставать к оным, причем со стороны Персиян должна быть подаваема дружественная помощь во время кораблекрушения. Сие же самое право предоставляется и Персидским купеческим судам, по прежнему обычаю, плавать но Каспийскому морю и приставать к берегам Российским, где взаимно, в случае кораблекрушения, должно быть оказываемо Персиянам всякое пособие. В рассуждении же военных судов то как прежде войны, так равно во время мира и всегда Российский военный флаг один существовал на Каспийском море; то в сем уважении и теперь предоставляется ему одному прежнее право с тем, что кроме Российской Державы, никакая другая Держава не может иметь на Каспийском море военного флага»[495].

Следует отметить, что положения этой статьи практически напрямую наносили удар по англо-иранскому договору в деле организации военно-морского флота на Каспии. Так, в статье VII этого договора, говорилось, что «В случае устройства королем Персии складов материалов для кораблестроения на берегах Каспийского моря и организации морской армии, король Англии разрешает своим офицерам, морякам. Кораблестроителям, плотникам и т. д. приехать в Персию из Лондона, Бомбея и поступить на службу к королю Персии. Оплата труда всех этих людей будет произведена со стороны персидского короля в размерах, согласованных с английским послом»[496].

Н. Ф. Ртищев в своем донесении не скрывал своей радости от того, что ему удалось согласовать эту статью «Из V статьи мирного трактата, предоставленного в. с. Подлинником при донесении моем от 14-го октября, вы изволите уже быть известны, что российский военный флаг признан один господствующим на Каспийском море. Я весьма счастливым себя почитаю, что сей только важный предмет, коим со стороны моря навсегда обеспечено спокойствие прибрежных наших владений и коммерции, удалось мне, хотя истинно с напряжением всех моих сил, привести к полному успеху, сходно с священною волею е. и. в. и с желанием в. с.; решившись непременно настоять в сем преимуществе для морской нашей силы на Каспийском море, я с твердостью объяснил Мирза-Абуль-Хасан-хану, что если не согласится на сие предложение, то я хотя с сердечным прискорбием, но должен буду оставить переговоры и прервать самое перемирие. Наконец, после неимоверных трудностей… успел я достигнуть сей цели, составляющей усерднейшее мое желание, тем более, что сего преимущества и в прежних трактатах, постановленных между Росшею и Першею, включено не было»[497].

Как оказалось, Мирза-Абуль-Хасан-хан, сдался после комбинирования Н.Ф. Ртищевым угроз о срыве перемирия и возобновления боевых действий, и посулов в виде уступки Мегринского округа, в качестве компенсации за утверждение статьи, закреплявшей господство русского флота на Каспии. В итоге, стороны пришли к согласию, и Мирзе-Абуль-Хасан-хану был уступлен Мегринский округ (вернее, та часть, которая на тот момент была занята персидскими войсками)[498]. Относительно уступки Мегри Н.Ф. Ртищев отмечал следующее «Почему я с охотою согласился сделать ему сие удовольствие, предложив оставить Мигри с ее окрестностью в зависимости Персии, что и было принято с чувствами истинной благодарности. Таким образом, Мигринский округ поставленною ныне чертою границ отделен от Карабага и предоставлен во власть Персии. Впрочем, весь сей округ есть не что иное, как пустое и гористое место без жителей, коих большая часть в разные времена увлечена персиянами за Араке, а остальные по всегдашней опасности от неприятеля рассеялись в других частях Карабага. Сверх того, и самое укрепление Мигри, стоившее великой жертвы войскам е. и. в., занимавшим оное еще в прошлом году, брошено вовсе не по опасности от неприятеля, потому что место сие почти неприступно, а единственно от чрезвычайной трудности доставлять туда провиант, амуницию и другие надобности и для того, дабы спасти храбрые войска, охранявшие одни пустые скалы и пропасти, от напрасной гибели, ибо климат там столь убийственен, наипаче в летние месяцы, что в два с половиною года от болезней умерло более 800 чел. из одного баталиона, который два раза был укомплектован. Самые коренные жители, когда еще населено было сие место, не могли переносить во время лета тяжести воздуха и обыкновенно удалялись на целые 3 месяца в горы. Зимою же бывает другая крайность от того, что на 4 месяца прерывается всякое сообщение с Карабагом, ибо величайшие горы, отделяющия Мигри от Карабага, покрыты бывают непроходимым снегом. Почему все сии крайности и чрезвычайный недостаток в продовольствии, случившийся в прошлом году, решили меня тогда же вынести навсегда войска из Мигри и донести о том е. и. в. Следовательно весь сей округ был уже во власти персиян и без уступки моей, которую я сделал в виде пожертвования со стороны нашей и на которую я тем легче мог решиться, что укрепления Мигри, занятого персиянами тотчас по выходе наших войск, мне уже нельзя было удержать за Карабагом по силе status quo ad praesantem, a сверх того долг службы моей е. и. в. требовал наблюдения, дабы границы при нынешнем случае постановит сколь можно удобнее и выгоднее, наипаче же в военном отношении, что мною ныне чрез постановление черты границ и обозначено в трактате»[499].

Следует отметить, что русский гарнизон оставил Мегринское укрепление еще в конце 1812 г., непосредственно перед началом похода отряда Котляревского на Ленкорань. К тому моменту в его составе числилось 160 больных[500]. По тем временам, нахождение отдельного гарнизона в Мегринском укреплении представляло большие сложности. Из за суровых климатических условий гарнизон нес довольно ощутимые потери. В холодное время, в связи с выпадом снега и дурным состоянием коммуникаций подвоз провианта, медикаментов и боеприпасов был большой проблемой. С наступлением теплого времени года проблемы также не уменьшались. Вдобавок к этому, гарнизон, постоянно находился в осажденном положении. В рапорте Ртищева военному министру от 25 сентября 1812 г., основывавшемуся на донесениях Котляревского, отмечалось, что только в течении 10 месяцев батальон лишился 368 человек, умерших от болезней[501]. Сам Котляревский просил главнокомандующему в донесении от 25 октября 1812 г. «Сделайте милость, бросьте сие местечко и выведите батальон; верьте, что нет уже более никаких способов удерживать оное, и ежели батальон пропадет, то я ни перед Богом, ни перед Государем и ни перед судом виноват не буду, ибо все то, что можно, уже сделано»[502]. Но вопрос как представляется был в ином перевесили стратегические соображения. Укрепление господства русского флота на Каспии, и как следствие – контроль всего побережья, с военно-политической (а не моральной) точки зрения было вопросом несоизмеримо более важным, нежели сохранение контроля над Мегри. Интересно, что еще в письме П. Цицианову от 15 сентября 1804 г., министр иностранных дел Чарторыйский отмечал «Сколь ни малозначаща сама по себе каспийская флотилия, но будучи… повелительницей на Каспийском море – является надеждой к еще большим успехам российского оружия в персидских пределах»[503].

Следующая статья (VI) – была посвящена вопросу размена военнопленными, и не встретила особых затруднений. Как говорилось в статье «Всех пленных обеих сторон, взятых в сражении…, следует отпустить сроком в три месяца после заключения и подписания Трактата, снабдив с каждой стороны продовольствием и дорожными издержками до Караклиса, где пограничные Начальники, для принятия пленных, взаимно между собою снесутся. Бежавшим же своевольно, или по преступлениям, предоставляется свободно возвратиться в отчество свое всем, кои добровольно того пожелают, а кто не пожелает возвратиться, какой бы нации не был, тех не принуждать. При том бежавшим с обеих сторон даруется амнистия или прощение»[504].

Статья VII была посвящена правилам дипломатического этикета, обговаривала возможную численность дипломатического персонала и т. д. «Его Величество Император Всероссийский и Его Величество Шах Персидский соизволяют, что бы взаимные Высоких Дворов Их Министры или Посланники, посылаемые, в случае надобности, в резиденции к Их Величествам, принимаемы были соответственно званию их и важности дел, им порученных, а определяемые от них, по прежним примерам, где за нужное разсудится, в городах для покровительства торговли Агенты или Консулы, кои не имели бы при себе свиты более десяти человек, пользовались бы как доверенные чиновники, приличным званию их уважением и почестьми, с предписанием, не только отнюдь не обижать, но в обидах обеих сторон подданным, по представлению их, делать праведный суд, и доставлять обиженным праведное удовлетворение»[505].

Три статьи (VIII, IX, X) были посвящены торговым отношениям.

Среди прочего, Н.Ф. Ртищев добился, чтобы с российских купцов взималось не более 5 % пошлины на ввозимые товары. Этот момент также вызвал споры. Однако, при всей кажущейся второстепенности вопроса, речь шла об оживлении русско-иранской торговли, полное свертывание которой отнюдь бы не содействовало укреплению российских позиций. Кроме того, война и враждебные отношения не могли длиться вечно. И естественно, что Ртищев должен был хлопотать об установлении более льготного режима в интересах российской торговли. По этому поводу главнокомандующий доносил «Смею ласкать себя надеждою, что при сем случае я не отступил также и от коренных наших узаконений в рассуждении купечества и торга. К одному только определительному назначению пошлин по 5 процентов со 100 с ввозимых в Персию российских товаров и с таковых же вывозимых из Персии, что взаимно распространяется и на персидских купцов, в России торгующих, вынужден я был приступить единственно и по следующим причинам до сих пор купечество российское и также здешнее вело торговлю с большей частью с одними пограничными персидскими владениями, покупая их произведения; напротив же того персияне со всех мест их государства приезжали с своими товарами в Россию и здешний край, получая от нас наличные деньги, от чего, без сомнения, баланс, в выгодах коммерческих имел всегда важнейший перевес для Персии. Но теперь, с восстановлением мира и когда при том купечество обеспечивается правами свободной торговли и не только в Персии, но чрез оную позволяется ездить и в другие государства, дружественные с сею державою, нет сомнения, что российская торговля может распространиться и в самых отдаленных городах Персии и собственные наши произведения будут также туда ввозимы. Известно же, что в Персии все владетельные ханы пользуются почти неограниченным самовластием и каждый имеет право по своему произволу взимать пошлины или вместо оных подарки с купцов, приезжающих с товарами чрез их владения. Итак, дабы оградить наше купечество от своевластия персидских ханов в назначении пошлин и вместе с тем дать ход нашей торговле, я в первом случае почел необходимым, соображаясь с пошлинами, взыскиваемыми в Персии с здешних купцов, настоять всемерно об определительном назначении оных со 100 не более 5-и процентов, распространения сие и на российскую торговлю; а в последнем выговорить, чтобы сии пошлины взаимно были взыскиваемы один раз по привозе товаров и вольно бы уже было везти их беспошлинно по всему государству. Я не могу при этом не донести в. с., что корыстолюбие можно назвать врожденным свойством во всех персиянах. Необразованность же правительства и послабление всем своевольствам владетельных ханов (то же для корыстных видов) рождает почти в каждом из них алчность к собственным своим интересам, предпочитаемым всякой общественной пользе. Таким образом, и по коммерции знаю я многие примеры с здешними купцам, случившиеся в Эривани и других местах, кои ясно утверждают меня во мнении, что как в Персии стараются не о покровительстве коммерции, а о том только, дабы разными способами притеснить купцов, не думая об ослаблении чрез то пружин торговых оборотов и не заботясь также, что сие обращается в тягость народу и во вред государства. При рассуждении моем о сем предмете с персидским полномочным.

Величайших стоило мне трудов, дабы убедить его в согласии со мною, что умеренное постановление пошлин может служить поощрением к распространению торговли и вместе с тем составит государственную пользу. Долго казался он непонимающим всех моих представлений и настаивал с своей стороны, что по мнению его нужно для выгод государственной казны постановить определительное назначение пошлин не менее как от 12 до 10 процентов со 100; наконец, однако же согласился с моим предложением»[506].

В результате, достигнутая договоренность нашла свое отражение в статье IX, где было, в частности, сказано «Пошлин с товаров, Российскими купцами привозимых в Персидские города или порты, взимать не более пяти процентов со ста, не требуя иных вторично, куда бы те купцы с тем товаром своим не ехали, и столько же с вывозимых оттуда Персидских товаров, а более ни каких сборов, податей, налогов и пощечин, ни под каким предлогом и вымыслом не требовать, каковые пошлины и на таком же основании взаимно должны быть единожды взыскиваемы и с Персидских товаров, привозимых Персидскими подданными в Российские города или порты, так и с вывозимых»[507]. Выгоды от этих «торговых статей» договора стали проявляться уже не в столь отдаленном будущем. Как отмечает Б.П.Балаян «В годы ирано-турецкой войны вывоз иранских товаров в Османскую империю был прекращен, а конфликт с Англией, вызванный в 1821 г. захватом английской флотилией иранского острова Кешм в Персидском заливе, сокращением английской помощи Ирану и свертыванием британской торговли в Персидском заливе, приостановил иранский экспорт в Аравию и Индию. В этих условиях Иран стремился увеличить сбыт своих товаров в Россию. Это существенное обстоятельство, на которое обратил внимание французский эмиссар Беланже, имело небезвыгодные последствия для России, которая к этому времени освоила транскавказский путь и доставляла в Иран свои товары по кратчайшим путям, чего нельзя было сказать об английских товарах, которые, из-за закрытия основных торговых путей через Малую Азию и Месопотамию, доставлялись в Иран по далеким окружным маршрутам и нередко перепродавались иностранным коммерсантам, которые взвинчивали на них цены. В результате на иранском рынке роизошли изменения в соотношении цен в пользу русских товаров. Этот перелом в торговле стал еще более ощутимым после того, как в апреле 1822 г. русский министр финансов Д. Гурьев по условиям

Гюлистанского договора предписал таможням взимать 5-процентную пошлину с объявленной ценности иранских товаров. Вместе со снижением таможенных пошлин произошел рост товарооборота, увеличилась масса вывозимых в Иран русских товаров, расширился их сбыт и возросла доля российского торгового капитала»[508]. Так, например, за период с 1821 по 1823 гг. торговый оборот между Россией и Ираном по сравнению с 1814–1818 гг. увеличился более чем вдвое, причем, ввоз товаров из Ирана в Россию вырос до 1 800 тыс. руб., а вывоз – до 1 200 тыс. руб[509].

В этом контексте интересным представляется также мнение Лоуренса Келли. Оно представляется тем более интересным, что исходит от представителя конкурентной России страны – Англии, чье стремление расширить свою торговлю в Иране и через Иран, а параллельно минимизировать возможности российской – являлось давно уже очевидным фактом. Так, по этому поводу он отмечал следующее «Гюлистанский договор… открыл новые возможности для российской торговли с Персией, и (в плане) выгоды она больше оказалась сбалансированной для российской стороны»[510].

12 (24) октября 1813 г., стороны окончательно согласовали текст, и мирный договор в Гюлистане был подписан.

Итоги русско-персидской войны, подведенные в Гюлистане оказались для России с одной стороны весьма внушительными, но с другой – не совсем удовлетворительными. С одной стороны, не была достигнута основная цель – граница не была в соответствии с первоначальной программной установкой обозначена по Араксу и Куре, а Эриванское и Нахичеванское ханства так и не были заняты. Иными словами, он (мирный договор), не являл собой самую удачную геополитическую конфигурацию, на которую рассчитывала российская дипломатия. А потому, в целом, Гюлистанский договор (хотели того или нет), по самому своему характеру и по последующим событиям явился временным, а не вечным миром. Более того, фактически – длительным перемирием.

Как отмечает Б. Балаян «Ген. Ртищев спешил заключить с Ираном мир, а возглавлявший иранскую делегацию на переговорах в Гюлистане известный своими связями с Англией Мирза-Аболь-Хасан-хан выполнял предписания Аузли и пытался придать Гюлистанскому договору черты прелиминарного соглашения. В итоге границы государств остались неопределенными (например, в Талыше) и был подписан «Сепаратный акт», который вызвал отрицательную реакцию в Петербурге, несмотря на то, что предоставил иранским дипломатам только формальное право обращаться к царю с просьбами иранского правительства. Иранская делегация в Гюлистане объявила, что будет добиваться пересмотра договора, который собиралась подписать, и воспользуется для этого сепаратным актом. Однако, благодаря внесенным поправкам акт этот подавал только надежду на великодушие царя. Гюлистанский мир не разрешил русско-иранских противоречий. С помощью Англии шах рассчитывал пересмотреть этот договор и восстановить прежние границы, несмотря на то, что эта бесперспективная политика не соответствовала ограниченным экономическим и военным возможностям Ирана после войны. Царская Россия тоже не была удовлетворена Гюлистанским договором, потому что рассчитывала присоединить к России Ереванское и Нахичеванское ханства и тем самым завершить присоединение к России Восточной Армении, всего Закавказья и установить границу по Араксу. В результате, русско-иранские отношения остались неопределенными и натянутыми, а Англия всячески пыталась воспользоваться этим, несмотря на существование англо-русского союза (1812 г.).

чтобы в противовес Гюлистанскому миру заключить с Ираном новый англо-иранский договор»[511].

Карта Кавказа после подписания Гюлистанского мирного договора 1813 г.

Всего этого вряд ли не осознавала российская дипломатия, и представлявший ее в данном случае Н.Ф. Ртищев. Сам он по этому поводу, в донесении Румянцеву скромно подчеркивал, что дипломатом не является «Смею при том питать в себе чувствование лестной надежды, что трактатом вечного мира, постановленным ныне с Персией, приобретены по мере способов моих и возможности существенные пользы не только для здешнего края, но и для всей Российской империи. Однако даже, если бы и за всем сим в. с., по дальновидной опытности вашей в делах политических, изволили найти какие-либо упущения с моей стороны или несоблюдения в чем-либо принятого при трактатах порядка, то я надеюсь несомненно на беспристрастную справедливость вашу и уповаю, что вы будете благосклонны в оправдании малого обращения моего с делами подобной важности и извините человеку, всю службу свою Е. И. В. проводившему единственно в обращении с оружием».[512]

Однако с другой стороны, налицо были значительные территориальные успехи – присоединенными оказались почти полностью ханства Карабахское, Ганджинское, Шекинское, Ширванское, Дербентское, Кубинское, Бакинское и Талышинское. Почти весь Дагестан, Кахети и Картли, Шурагель, Имеретия, Гурия, Мингрелия, Абхазия… Все это явилось значительным укреплением позиций России в Закавказье. Гюлистанский договор привел к расширению международного и регионального влияния Российской империи. Геополитические возможности России значительно увеличились. Территории, закрепленные по Гюлистану стали фактически своеобразным и необходимым плацдармом для дальнейшего расширения ареала российского влияния. Как уже было отмечено, при его заключении свою роль сыграли многие иные факторы. Это и учет общей военно-политической обстановки, и продолжавшаяся война с Наполеоном в Европе, и позиция Турции, и осознание того, что с британской дипломатией предстоит еще большая борьба и то, что вооруженные силы Ирана еще не окончательно разгромлены, и что после Отечественной войны 1812 г. и продолжения заграничного похода наблюдается истощение российских как материальных, так и людских ресурсов.

Понимая все это, и Ртищева не думали сильно осуждать и упрекать. Приведенное выше мнение Б.Балаяна о недовольстве в Петербурге, безусловно, имеет основания, но вряд ли это недовольство было долгим. Ртищев после этого еще несколько лет оставался на своем посту. В Петербурге осознавали, что на данном этапе большего достичь было нельзя. Более того, в своем письме Ртищеву от 20 ноября 1813 г., военный министр князь Горчаков писал «Всевышний, благословляя на Рейне успехи оружия нашего, на спасение Европы подъятого, благословил восстановить тишину и спокойствие на Араксе. Вы виновник сего последнего заключением столь давно желаемого и столь достохвального мира с Персиею. Вам предоставлено было прекратить семнадцать лет беспрерывно продолжавшеюся войну – сие да пребудет вам памятником! Как верный сын отечества, как чтущий вас, разделяю я с вами ту приятность, которую вы ощущаете. Надеюсь скоро поздравить вас с возведением вас в высшую степень. Сего испрашивал я у всемилостивейшего Государя нашего, как справедливо вами заслуженного. Наслаждайтесь спокойствием после трудов ваших»[513]. В результате, Н.Ф. Ртищев был произведен в генералы от инфантерии. В письме к Аракчееву от 17 ноября 1813 года и гр. Румянцев признавал «Мир с Персией весь в пользу и в отличие империи нашей, написан ясно и будет иметь полезные последствия»[514].

В российской печати того времени, также высоко оценили значение подписанного договора. Так, по этому поводу «Исторический журнал» писал «Сей мирный трактат для Российской господство над Кавказом и Каспийским морем и обладание прекрасными провинциями, известными на Востоке под именем одной из четырех райских стран». Журнал также подчеркивал, что «никогда образцовая политика России и колоссальное могущество ее не ознаменовались более, как в 1812 и 1813 годах, когда она заключила выгодный мир с Турцией и разгромила на Западе необъятную силу Наполеона, а на Востоке умела столь значительный мир приобрести от Персии»[515] Журнал «Сын Отечества» писал, что Гулистанский мирный договор – это «…славный мир, утвердивший сильный перевес России в Азии прекраснейшие провинции, розовый сад Азии, названный персидским раем…», вошли в состав России. Ей одной «…предоставлено владычество на Каспийском море… Фетх-Али-шах старается великолепным посольством утвердить приязнь своего сильного соседа, коего дальняя столица лежит близь залива Балтийского моря»[516].

С заключением Гюлистанского договора было также положено начало положительным сдвигам в жизни коренных народов региона, в первую очередь, с точки зрения обеспечения их физической безопасности. Грузия была спасена и надежно защищена (что бы ни говорили сейчас некоторые представители ревизионистских подходов в нынешней грузинской историографии). Для части армянства же, например, для карабахского, это означало избавление от гибельного для него гнета. Так, например, часть армян Карабаха, эмигрировавшая незадолго до этого в российские пределы, после заключения договора (когда Карабах уже был и де-юре зафиксирован в качестве территории, находящейся под российским протекторатом), практически немедленно после заключения договора стала возвращаться обратно. Только согласно данным переписи, проведенной Ермоловым, количество жителей Карабаха, с 1812 по 1817 гг. увеличилось на 4 тысячи семейств «по заключении мира в течение 3-х лет возвратилось побегом из Персии до 4 тыс. карабагских семейств, кои поселились на своих прежних жилищах»[517]. Присоединение Карабаха вселяло новую надежду на скорое освобождение и Восточной Армении.

Как резюмирует П. Сейранян «Несмотря на некоторые негативные стороны национально-колонизаторской политики царизма, присоединение к России имело для народов Закавказья, в том числе и Карабаха, важное прогрессивное значение. И определяющее значение в исторических судьбах народов Закавказья имел тот факт, что в рамках российской империи были обеспечены благоприятные условия для устойчивого хозяйственного и духовно-культурного развития края, быстрого роста городов, «третьего сословия», формирования и консолидации армянской буржуазии, которая вскоре стала играть исключительно важную роль в экономическом и политическом прогрессе не только Карабаха и Армении, но и всего Закавказье. На это развитие оказали благотворное влияние русская передовая мысль, культура и наука»[518]. Позитивное значение имел Гюлистанский договор и для мусульманонаселенных регионов.

На тот момент, российская дипломатия достигла того максимума, который ей могла предоставить складывающаяся ситуация. И российская, и иранская стороны понимали, что нового военное столкновения в будущем вполне вероятно. В связи с этим, представляется также не совсем верным абсолютизирование как ряда негативных для российской стороны положений в этом договоре, так и гиперболизация отрицательного значения «Сепаратного акта». То, что они были негативны – это не отрицается. Но, вместе с тем, в условиях активной деятельности британской дипломатии и реваншистских настроений у шахского двора в дальнейшем, они были всего лишь предлогом для развязывания новой войны. Предлогом немаловажным – но все-таки предлогом, а не причиной. Не будь этих предлогов, были бы иные. Подчеркнем еще раз все вовлеченные открыто и опосредованно стороны были уверены (впрочем, об этом свидетельствуют и дальнейшие события), что, несмотря на красивые слова о «вечном мире», договор всего лишь являлся временной передышкой. Заключение нового англоиранского (Тегеранского) договора 13 (25) ноября 1814 г., успехи Ирана в ирано-афганской войне 1818 г. и с Турцией в 1821–1823 гг., приведут в дальнейшем к усилению реваншизма Каджаров.

Таким образом, несмотря на то, что цели российской политики на данном этапе оказались не вполне достигнуты, тем не менее, объективно, Тюлистанский мирный трактат явился очередным шагом как в деле закрепления в Закавказье российского влияния, так и оказал благотворное воздействие на жизнь населения региона, часть которого оказалась под российской защитой и протекторатом.

Гюлистанский мирный договор 1804-1813 гг.

Гюлистанский мирный договор 1804-1813 гг.

Харфорд Джонс

Джон Малколм

Ага-Мухаммед хан

Фатх-Али-шах

Аббас-мирза

Мирза Абдул-Хасан хан

Цицианов П.Д.

Тормасов А.П.

Паулуччи Ф.О.

Гудович И.В

Ртищев Н.Ф.

Котляревский П.С.

Карта Кавказа по окончании русско-персидской войны 1804-1813 гг.

Карта Кавказа после подписания Гюлистанского мирного договора 1813 г.

Паскевич И.Ф.

Румянцев Н.П.

Нессельроде К.В.

Наполеон Бонапарт

Тайлеран

Императрица Екатерина II

Император Павел I

Император Александр I

Франц Рубо «Живой мост»

Дилоян В. Восточная Армения в первой трети XIX века и армяно-русские отношения. Ер., 1989, С. 189 (на арм. яз.).

Дубровин Н. История войны и владычества русских на Кавказе. TT. I–VIII, СПб, 1871–1888; Потто В. Кавказская война в отдельных очерках, эпизодах, легендах и биографиях. В 5-ти ТТ. СПб., 1887–1889; его же Первые добровольцы Карабаха в эпоху водворения русского владычества (Мелик-Вани и Акоп-Юзбаши Атабековы). Тифлис, 1902.

Маркова О. Восстание в Кахетии. М., 1951; Иоаннисян А.Р. Присоединение Закавказья к России и международные отношения в начале XIX столетия. Ер., 1958; Фадеев А. Россия и Кавказ первой трети XIX в. М, 1960; Игамбердыев М. Иран в международных отношениях первой трети XIX века. Самарканд, 1961; Киняпина И., Блиев М., Дегоев В. Кавказ и Средняя Азия во внешней политике России. Вторая половина XVIII – 80-е годы XIX в. М, 1984; Кузнецова И. Иран в первой половине XIX века. М., 1983; Балаян Б. Дипломатичеекая история русско-иранских войн и присоединения Восточной Армении к России. Ер., 1988.

Тарасов С. Россия, Персия и Карабах открытия Гюлистанского договора 1813 года. URL http//www.iarex.ru/articles/40304.html; его же Как генерал Ермолов бился за Карабах URL http// www.iarex.ru/articles/40304.html и др.

Современное значение Гюлистанского мирного договора. М., 2013. С. 4.

В силу перемежающихся аспектов, мы, следуя отчасти примеру А. Берже, а также В. Потто и Н. Аносова (см. например Утверждение русского владычества на Кавказе. T. II, Тифлис, 1902) условно разграничили основные этапы русско-персидского противостояния по годам управления 5 главнокомандующих. Таким образом, первая глава охватывает период деятельности Цицианова, вторая (в силу частой смены главнокомандующих) – сразу Гудовича, Паулуччи и Тормасова, третья – Ртищева. В следующих двух рассматривается роль Англии и Франции в возникновении и затягивании русско-персидской войны. Заключительная посвящена переговорам в Гюлистане.

Балаян Б. Дипломатичеекая история русско-иранских войн и присоединение Восточной Армении к России. Ер., 1988, С. 26. Борьба российской дипломатии с английской и французской более подробно представлена в главах IV, V, VI.

О присоединении Грузии, см. например Дубровин Н. Георгий XII последний царь Грузии и присоединение ее к России. СПб., 1897; Авалов 3. Присоединение Грузии к России. М, 2011; Берд-зенишвили Н., Джавахишвили И., Джанашиа С. История Грузии. Ч. 1, Изд. 2-е, Тбилиси, 1950; о нюансах российской внешней политики в предыдущий период, см. например Бушков П. Материалы для новой истории Кавказа. Ч. 1–3, СПб., 1869; Маркова О. Россия, Закавказье и международные отношения в XVIII веке. М., 1966; Кинянина Н., Блиев М., Дегоев В. Кавказ и Средняя Азия во внешней политике России. Вторая половина XVIII- 80-е годы XIX в. М., 1984.

Потто В. Кавказская война в отдельных очерках, эпизодах, легендах и биографиях. T. I. От древ

нейших времен до Ермолова. Вып. 3, СПб., 1887, С. 315–317.

Там же. С. 317.

Акты, собранные Кавказской Археографической Комиссией (далее – АКАК). Тифлис, 1866. T. II.

С. 684.

Там же.

Там же. С. 689.

АКАК, T. II. С. 804–805.

Иоаннисян А.Р. Присоединение Закавказья к России и международные отношения в начале XIX столетия. Ер., С. 68–71.

^!6 АКАК, T. IL С. 806.

Тунян В. Определение «новой» границы России на Южном Кавказе (1808–1810)// Вестник РАУ, Серия гуманитарные и обзщественные науки, № 1, 2003, Ер., С. 18.

Цит. по Тунян В. Определение «новой» границы России на Южном Кавказе (1808–1810)// Вестник РАУ, Серия гуманитарные и общественные науки, № 1, 2003, Ер., С. 18.

АКАК, T. II. С. 807.

АКАК. T. II. С. 808.

Игамбердыев М. Иран в международных отношениях первой трети XIX века. Самарканд. 1961.

С. 75.

Дубровин Н. История войны и владычества русских на Кавказе. С, – Петербург, 1886, T. IV, С.

286.

Там же. С. 302.

Богданович М. История царствования императора Александра I и Россия в его время. СПб, 1869, T. I. С. 301.

1804 г. ноября 30. – Анонимная записка о походе русских войск на Ереван под командованием П.Д. Цицианова.// Присоединение Восточной Армении к России. Сборник документов. T. I (1801–1813)/ Под ред. Ц.П. Агаяна. Ер., 1972. Док№ 199.

Там же. Док. № 194.

Там же. Док. № 188.

Там же. Док № 199.

Там же.

1804 г. ноября 30. – Анонимная записка о походе русских войск на Ереван под командованием П.Д. Цицианова// Присоединение Восточной Армении к России. Сборник документов. T. I (1801–1813)/Под ред. Ц.П. Агаяна. Ер., 1972. Док№ 199.

Там же.

1804 г. августа 31. – Протокол заседания военного совета по вопросу о штурме крепости Ереван русскими войсками// Присоединение Восточной Армении к России…. Док. № 196.

Дубровин К Указ. соч. T. IV. С. 302.

Там же.

1804 г. ноября 30. – Анонимная записка о походе русских войск на Ереван под командованием П.Д. Цицианова// Присоединение Восточной Армении к России… Док № 199.

Потто В. Указ. соч. С. 336.

Цит. по История армянского народа. Ер., T. V, 1974. С. 127 (на арм. яз.).

Григорян 3. Военное сотрудничество русского и армянского народов в начале XIX века. – Ереван, 1957. С. 78. (на арм. яз.).

Там же. С. 75.

1804 г. мая 20. – Письмо П.Д. Цицианова Мелику Джимшиду о награждении его серебряной саблей// Присоединение Восточной Армении к России. Сборник документов. T. I (1801–1813)/ Под ред. Ц.П. Агаяна. – Ереван, 1972. С. 224.

Ерицян А. Католикосат всех армян и армяне Кавказа в XIX веке. 4.1, Тифлис, 1894, С. 244–245 (на арм. яз.).

История армянского народа. T. V, 1974. С. 128 (на арм. яз.).

Потто В. Первые добровольцы Карабаха в эпоху водворения русского владычества(Мелик-Вани и Акоп-юзбаши Атабековы).. – Тифлис, 1902. С. 15–16.

«Кавказ». № 62. 1852.

Потто В. Указ. соч. С. 32–60.

Среди временно нашедших пристанище в российских пределах были и некоторые арцахские мелики со своими подданными, которые, тем не менее, при малейшей возможности, сохраняя тесные связи с русским командованием, стремились возвратиться всегда назад. Причиной этих кратковременных перемещений были постоянные набеги и войны, вследствие которых людские и материальные возможности меликов были существенно ослаблены. Практически непрерывная оборона, которую начиная с XVIII века вынуждены были вести арцахцы то против дагестанских горцев, то против персов, то против турок, то против самозванных ханов Панаха и его сына Ибрагима, к указанному моменту сильно подорвала их мощь. Конечно, они продолжали оставаться важным фактором в региональном балансе сил, однако возможности их уже были далеко не прежними. Именно потому, не имея возможности вести как и ранее бои против крупных сил противника, и в целях сохранения жизни и имущества своих подданных, они на краткое время перемещались в близлежащие к границам их природных меликсгв местности, контролировавшиеся русскими войсками.

Высочайшая грамота Армянскому народу, обитающему в Грузии, от 15-го сентября 1813 года-

Теплице. АКАК. T. V. С. 945.

Дубровин Н. Указ. соч. T. IV, С. 425; Всеподданнейший рапорт кн. ТТицианова, от 22 мая 1805

года, № 19/АКАК. Т.П. С. 704–705.

Дубровин К Указ. соч. T. IV. С. 429.

АКАК, T. IL С. 577.

Дубровин Н. Указ. соч. T. IV. С. 439.

Потто В. Указ. соч. С. 339.

РГВИА, ф. ВУА, д. № 4262. л. 3.

Там же. л. 5.

АКАК. T. II. С. 737.

Дубровин Н. Указ. соч. T. IV. С. 476.

^ш АКАК. T. II. С. 815.

Дубровин Н. Указ. соч. T. IV. С. 477.

АКАК. T. IL С. 674–677.

АКАК. T. II. С. 738.

Дубровин Н. Указ. соч. T. IV. С. 489–490. Под «Аствадцъзадзна» следует понимать церковь Аствацацин – Богородицы (прим, авт.)

Бронееский С. Записки// Исторический вестник. № 8, 1889, С. 507–508.

Дубровин К Указ. соч. T. V. 1887, С. 1–2.

Там же. С. 3.

Игамбердыев М. Указ. соч. С. 69.

Дубровин Н. Указ. соч. T. V. С. 5.

Там же. С. 16.

Там же. С. 16.

^т Потто В. Указ. соч. С. 402–403.

Дубровин Н. Указ. соч. С. 16.

Там же. С. 11.

АКАК, Т. III. С. 333.

Там же.

Абас- Кули-Ага Бакиханов. Гюлистан-ирам. – Баку. 1926. С. 155.

Зардушт Али-Заде. «На оба дома, армянский и азербайджанский, чума конфликта пришла не без помощи имперского центра.1ЖЬ http//www.regnum.ru/news/1431721.html.

Амиров Э. URL http//lnews.az/analytics/20110803100354294.html.

АКАК. Т. III. С. 333–334.

АКАК. T. III. С. 335.

Там же.

Василий Каширин. Как и за что был убит правитель Карабахского ханства Ибрагим Халил-хан Джеваншир? URL http//www.regnum.ru/news/1430742.html.

Дубровин К Указ. соч. T. V, С. 56–61.

РГВИА, ф. ВУА, 1806 г., д. № 4259, ч. 4, лл. 47, 50.

Игамбердыев М. Указ, соч., С. 96–97.

^и Дубровин Н. Указ. соч. T. V, С. 78.

Там же. С. 81.

Там же. С. 88–89.

Там же. С. 11. Более подробно о влиянии французской дипломатии на русско-персидские и русско-турецкие отношения, см. в главе V.

^ш Дубровин Н. Указ. соч. С. 113.

АКАК. Т. III. С. 419.

АКАК. Т. III. С. 420–421.

АКАК, Т. Ill, С. 424.

Дубровин Н. Указ. соч. С. 130.

Там же.

АКАК. Т. III. С. 427–428. О русско-турецкой войне более подробно, см. например Петров А. Н. Война России с Турцией. 1806–1812 гг. В 3-х тг. СПб, 1885–1887.

Там же.

АКАК. Т. III. С. 534.

РГВИА, ф. ВУА, 1807 г., ч. 1, л. 102 об.

Там же. л. 103–105.

АКАК. Т. III. С. 548–550.

^ш Дубровин Н. Указ. соч. С. 188.

Mission du general Gardane en Perse sous le premier Empire. Documents historiques, publies par son fils le C-te Alfred de Gardane, Paris, 1868. P. 107.

АКАК. T. III. С. 456.

АКАК. T. Ill С. 456–457.

^ш Дубровин Н. Указ. соч. С. 209.

АКАК Т. III. С. 486.

АКАКТ. III. С. 237–238.

АКАК. Т. III. С. 250.

Дубровин К Указ, соч., T. V, С. 221–222.

Игамбердыев М. Указ. соч. С. 111.

Дубровин Н. Указ, соч., T. Y, С. 224.

Потто В. Указ. соч. С. 438–439.

Дубровин Н. Указ соч. T. Y. С. 228.

Там же. С. 229.

Игамбердыев М. С. 124.

АКАК. Т. III. С. 446.

Дубровин Н. Указ. соч. T. Y, С. 232–233.

¹⁷ РГВИА, ф. ВУА, д. № 406, л. 9.

¹⁸ РГВИА, ф. ВУА, д. № 4258, л. 294–296.

АКАК. T. IV. С. 695–697.

Дубровин К Указ. соч. T. V, С. 234–235.

АКАК. T. V, С. 578.

АКАК. T. IV. С. 490.

АКАК, T. IV. С. 692.

Там же.

АКАК. T. IV. С. 693.

Игамбердыев М. Указ. соч. С. 134.

АКАК. T. IV. С. 693; об английском влиянии на Иран, более подробно, см. в главах V и VI.

Дубровин К Указ. соч. T. V. С. 242.

АКАК. T. IV. С. 763.

АКАК. T. IV. С. 395–396.

АКАК. Т. IV. С. 182–183.

Более подробно описаны в главе VI.

АКАК, T. IV, С. 719.

АКАК, T. IV, С. 720–721.

РГВИА, 1810, ф. ВУА, д. № 6186, лл. 46–47.

Дубровин Н. Указ. соч. T. Y, С. 347–348.

Потто В. Указ. соч. С. 456–457.

Там же.

Там же.

Дубровин Н. Указ. соч. T. V. С. 358.

АКАК. T. IV. С. 747.

Более подробно об этом, см. глава V.

АКАК. IV. С. 810–812.

АКАК. T. IV. С. 187.

Дубровин Н. Указ. соч. T. V. С. 416.

АКАК. T. VI. С. 187.

¹⁴¹ Дегоев В. Пасынки славы человек с оружием в буднях Кавказской войны/Большая игра на Кавказе история и современность. Статьи, очерки, эссе. М, 2001, С. 220.

Там же. С. 221–222.

Потто В. Указ. соч. С. 466–467.

Дубровин Н. Указ. соч. T. V. С. 420.

АКАК. T. V. С. 152.

Игамбердыев М. Указ, соч., С. 146–147.

АКАК. Т. V. С. 194–195.

АКАК. T. V. С. 57.

АКАК.Y T. V. С. 156.

АКАК. T. V. С. 158–162.

Цит. по Дубровин Н. Указ. соч. T. V, С. 434–435.

Более подробно об этом, см. Петров А. Н. Указ. соч. Т. III. С. 357–358

АКАК. T. Y. С. 185.

Игамбердыев М. Указ. соч. С. 157.

Маркова О. Восстание в Кахетии 1812 г. М, 1951. С. 53–54.

Чавчавадзе А. Краткий исторический очерк положения Грузии 1801–1831 гг // «Кавказский сборник» Т. 23. Тифлис, 1902. С. 20.

Поименный список знати, принявшей в том или ином смысле участие в кахетинском восстании, см. АКАК, T. Y. С. 466–467.

Маркова О. Указ. соч. С. 57–58.

Там же. С. 63.

АКАК. T. Y. С. 70.

Маркова О. Указ. соч. С. 64–67.

Чавчаеадзе А. Указ. соч. С. 18.

Цит. по. Дубровин Н. Указ. соч. T. VI, С, – Петербург, 1888, С. 7.

Маркова О. Указ. соч. С. 83.

Дубровин Н. Указ. соч. С. 15.

РГВИА, ф. ВУА, д. № 5258, «Б», л. 591.

АКАК. T. V. С. 355–356.

Маркова О. Указ, соч., С. 98.

АКАК. T. V. С. 461–462.

Маркова О. Указ, соч., С. 101; АКАК, T. V, С. 470.

АКАК. T. Y. С. 177.

Потто В. Указ. соч. С. 489–490.

Там же. С. 491.

Там же.

Там же. С. 496.

Дубровин К Указ. соч. T. VI. С. 40.

АКАК. T. Y. С. 649–650.

Юзефович I Договоры России с Востоком, политические и торговые. СПб, 1869. С. 49–58.

Игамбердыее М. Указ. соч. С. 159.

Дубровин Н. Указ. соч. T. VI. С. 28.

АКАК. Т. V. С. 660.

АКАК. Т. V. С. 653.

АКАК. Т. V. С. 662–663.

Дубровин К Указ. соч. T. VI. С. 48–49.

АКАК. T. V. С. 593.

Маркова О. Указ. соч. С. 106.

Там же. С. 107.

АКАК. T. V. С. 686–694.

АКАК. T. V, С. 686.

Маркова О. Указ. соч. С.134.

АКАК. T. V. С. 685.

Потто В. Указ. соч. С. 516–517.

Там же. С. 518; подробую биографию П. Котляревского, см. например Соллогуб В. Биография ген. Котляревского. Изд. 3-е. СПб, 1900.

Маркова О. Указ. соч. С. 112.

АКАК. T. V. С. 595–596.

Потто В. Указ соч. С 532–533.

Военная энциклопедия/ Под ред. К.И. Величко, В.Ф. Новицкого, А.В. Фон-Шварца и др. В 18тт.

Петербург, 1911–1915. T. XIV. С. 579.

АКАК. T. V. С. 700–703.

¹⁾⁵ Дубровин Н. Указ. соч. T. VI, С. 98.

АКАК. T. V. С. 467.

АКАК. T. V. С. 532.

АКАК. T.V. С. 531–537.

Маркова О. Указ. соч. С. 137.

АКАК. T. V. С. 698–699.

Дубровин И. Указ. соч. T. VI. С. 119.

АКАК. T. V. С. 727.

Маркова О. Восстание в Кахетии 1812 г. М, 1951. С. 233–234.

Более подробно об этом, см., например Иоаннисян А. Присоединение Закавказья к России и международные отношения в начале XIX столетия. Ер., 1958. С. XXVII–LX.

Там же. С. 11–12.

Мартенс Ф. О консулах и консульской юрисдикции на Востоке. СПб, 1873. С. 262–263.

Rawlinson Н, England and Russia in the East. London, 1875, p.8

Malcolm J, Sketches of Persia from the Journals of a Traveller in the East, London. 1827. Vol. II, p. 122–123.

Цит. по Игамбердыее M. Указ. соч… С. 273. Текст на английском, см. Aitchison С. ACollection of Treaties, Engagements, and Sanads Relating to India and neighbouring countries, vol. XIII, Calcutta, 1933.

Там же.

Там же.

Там же.

Там же.

Там же. С. 274.

Там же.

Там же.

Там же.

Там же.

Там же. С. 274–275.

Kaye J W., The life and correspondence of sir John Malcolm, V. 1, p. 424.

Rawlinson H, Op. cit, p. 12.

Иоаннисян А. Указ соч. С. 47–49.

Там же. С. 72.

Там же. С.

Балаян Б. Указ. соч. С. 75–76.

Цит. по Балаян Б. Указ. соч. С. 77.

Балаян Б. Указ, соч., С. 82. Однако, наряду с этим следует отметить, что, мнение исследователя о том, Англия воздерживалась от военной помощи Ирану из боязни потерять русского союзника в Европейской войне, не вполне обосновано. А. Иоаннисян, опираясь на архивные материалы, показал, что уже в 1807 г., иранцам была оказана со стороны англичан определенная военная помощь, исходя из стремления последних нейтрализовать хотя бы отчасти французское влияние. Правда, в целях маскировки, делалось это не от имени британского кабинета (официально), а со стороны Ост-Индской компании. Из докладной записки, представленной в 1807 г. Рубо-де-Понтеве министру иностранных дел Румянцеву мы узнаем следующие подробности английской военной помощи Ирану «Моим долгом является не скрыть также от Вашего превосходительства, что английская Компания поставляла артиллерию Персии в то самое время, когда она казалась столь тесно связанной с нами. Она, несомненно, будет по этому поводу оправдываться тем, что это были лишь торговые операции, которые делались без ее ведома; никто, однако, не может заниматься в Индии подобными торговыми операциями с вооружениями, кроме ее Компании, которая на деле является составной частью правительства» (см. Иоаннисян А. Указ, соч., С. 122–123; АВПР, СПБ, Главный архив, 1–9, 1805–1810 гг., д. № 2, л. 314–314 об.).

Correspondance de Napoleon 1-er, publiée par ordre de l’empereur Napoleon III, Paris, 1868, XXX, p. 474.

Игамбердыее М. Указ. соч. С. 68.

Проект русско-французской экспедиции в Индию в 1800 г// Русская старина. T.IX, СПб, 1873, С. 401–409.

Письма Павла I к атаману Войска Донского Орлову// Русская старина. T. IX, 1873, С. 409–410.

Русская старина. 1873, T. IX, С. 401–409, Штейнберг Е. Английская версия о «русской угрозе» Индии в 19–20 вв// Исторические записки. T. XXXIII, М, 1950. С. 46–57.

ВандалъА. Наполеон и Александр I. СПб, 1910, T. I, С. 250.

Жигарее С. Русская политика в восточном вопросе. М, 1896. С. 255.

Вандалъ А. Наполеон и Александр I. СПб, 1910, T. I, С. 261.

АКАК, T. II, С. 874.

²⁴¹⁷ Мартенс Ф. Россия и Англия в начале XIX столетия// Вестник Европы. T. VI, 1894, С. 195196.

АКАК. T. IL С. 9.

Иоаннисян А. Указ, соч., С. 58.

Там же. С. 63–64.

Rawlinson Н., Op. cit, р. 16.

Цит. по Иоаннисян А. С. 76–77.

АКАК, T. II, С. 886.

Mission… р. 14.

Jaubert Р. A. Voyage en Arménie et en Perse. Paris, 1821, p. 2.

АКАК.Т. II, С. 883.

АВПР, МИД, Канцелярия, 1805 г., д. № 2250, л. 350 об-351 об.

Игамбердыее М. Указ. соч. С. 80–81.

АВПР, СПБ, Главный Архив, 1–9, д. № 2, 1805–1810 гг. л. 163–165; Иоаннисян А. Указ. соч.

С. 97–98.

АВПР, МИД, Канцелярия, 1805 г, д. № 2258, л. 176 об.

Иоаннисян А. Указ. Соч. С. 109–110.

АКАК, T. II, С. 888.

The Dynasty of the Kajars, London, 1833, p. 210–211.

AKAK, T. II, C. 814–815.

Цит. по Иоаннисян А. Указ. соч. С. 120–121.

Kaye J. W, History of the War in Afghanistan, 4 Ed., Vol. I, p. 48.

The Dynasty of the Kajars, p. 3–4.

Цит. по Игамбердыев М. Указ. соч. С. 82.

АКАК,Т. Ill, С. 416–418.

Иоаннисян А. С. 131. АВПР, МИД, Канцелярия, 1806 г., д. № 2 258, л. 177–179 об.

АКАК, Т. Ill, С. 424–425.

АКАК, Т. Ill, С. 429.

АКАК, T. Ill, С. 430.

Цит. по Маркова О. указ. соч. С. 252.

Там же. С. 253.

Там же.

Маркова О. Указ. соч. С. 254.

Там же; /. de Testa. Recueil des traits de la Porte Otomane avec les puissances étrangères. T. II, Paris, 1865, p. 290–291.

Балаян Б. Указ. соч. С. 60.

Маркова О. Указ. соч. С. 254.

Цит. по Игамбердыев М. Указ, соч., С. 99.

Там же. С. 100.

Mission du general Gardane en Perse… Paris, 1868. p. 84.

Ibidem, р. 81–94.

Ibid.

Ibidem, р. 103–105; Journal d’un voyaje dans la Turquie et la Perse fait en 1807 et 1809. Paris – Marseille, 1809, p. 1–2.

Иоаннисян А. Указ. соч. С. 152.

Mission… р. 108.

АКАК, Т. Ill, С. 494.

Иоаннисян А. Указ. соч. С. 158–161.

Там же.

Там же.

Там же. С. 164.

Mission… р. 359–360.

Иоаннисян А. Указ. соч. С. 165.

Mission…, р. 336–337.

Иоаннисян А. Указ. соч. С. 175–176

Там же. С. 177.

АКАК, Т. Ill, С. 449.

Мартенс Ф. Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россиею с иностранными державами. Т. 13, С. 325.

Дипломатические сношения России и Франции по донесениям послов императорв Александра

и Наполеона. 1808–1812, СПб, 1905–1914, Т.1, С. 190.

Иоаннисян А. Указ. соч. С. 183.

Цит. по Игамбердыев М. Указ. соч. С. 105.

Иоаннисян А. Указ. соч. С. 184.

Дипломатические сношения России и Франции по донесениям послов императоре Александра и Наполеона. 1808–1812, СПб, 1905–1914, Т.1, С. 154; 165

АКАК, Т. Ill, С. 471–472.

АКАК, Т. Ill, С. 460–461.

АКАК. Т. III. С. 461–462.

АКАК. T. III. С. 462–463.

АКАК. ТЛИ. С. 471.

АКАК. T. III. С. 485.

АКАК. Т. III. С. 486.

АКАК, Т. III. С. 488–489.

Иоаннисян А. Указ. соч. С. 192–193; Дипломатические сношения… II, С. 280.

АКАК, Т. Ill, С. 488.

АКАК, Т. Ill, С. 498.

АКАК, Т. Ill, С. 495–495.

Дипломатические сношения…, Ill, С. 128.

Mission… р. 249–251.

Иоаннисян А. Указ. соч. С. 209–210.

Маркова О. Указ. соч. С. 278.

Там же. С. 278.

Иоаннисян А. Указ. соч. С. 213.

Kaye J. W. The life and Correspondance Sir John Malcolm, Vol. I, p. 402.

Ibidem, р. 411.

Цит. по Игамбердыев М. Указ. соч. С. 118.

Там же.

Иоаннисян А. Указ. соч. С. 219.

АКАК, Т. Ill, С. 472–474.

Kaye, Op. cit., I, р. 58.

Игамбердыев М. Указ. соч. С. 120.

Английское посольство в Персию. Письмо одного офицера… //Псторический, статистический и географический журнал. 1810 г. № 12, С. 177–178.

Игамбердыев М. Указ. соч. С. 122.

The Dynasty of the Kajars, London, 1833, p. 31–32.

АКАК, Т. Ill, С.449.

The Dynasty of the Kajars, p. 160.

Игамбердыее M. Указ. соч. С. 121.

The Dynasty of the Kajars, p. 376.

Иоаннисян А. Указ. Соч. С. 233.

Игамбердыее М. Указ. соч. С. 123.

Там же. С. 123–124.

Morier J. Л. Ajourney through Persia, Armenia and Asia minor. 1808–1809, L. 1812, p. 189–191.

Маркова О. Указ, соч., С. 226.

АКАК, T. VII, С. 667.

Игамбердыев М. Указ. соч. С. 274.

Там же.

Там же.

Там же.

Там же. С. 275.

Там же. С. 276.

Там же.

Там же. 276–277.

Kaye J. W., The Life and Correspondance Sir John Malcolm, Vol. I, L. 1856, p. 508–510.

Игамбердыев M. Указ, соч., С. 127.

The Dynasty of the Kajars, p. 273–274.

AKAK, T. IV, C. 689.

АКАК, T. IV. С. 935–936.

АКАК, T. IV, С. 687.

The Dynasty of the Kajars, p. 266–277.

АКАК, T. IV, С. 693–694.

АКАК, T. IV, С. 697.

The Dynasty of the Kajars, p. 308–309, 336–338, 340, 351.

РГВИА, ф. 446, д. № 12, л. 17.

Иоаннисян А. Указ. соч. С. 248.

Там же. С. 256–257.

АКАК, T. IV, С. 939.

Маркова О. Указ, соч., С. 293–294; R. Adair, The negotiations for the peace of the Dardanells in 1808–1809; with dispatches and official documents, vol. I, London, 1845, p. 294

АКАК, Т. IV, С. 700–701.

Иоаннисян А. Указ, соч., С. 276–277.

Там же.

АКАК, Т. IV, С. 709–712.

АКАК, T. IV, С. 719.

АКАК. T. IV. С. 555–556.

АКАК. T. IV. С. 576–577.

Там же.

Там же.

АКАК. T. IV. С. 596.

АКАК, T. IV, С. 752.

The Dynasty of the Kajars, p. 345–346.

Philips C.H. The East India Company 1784–1831, Manchester, 1940, p. 176–177.

АКАК, T. IV, С. 939.

The Dynasty… р. 215.

Ibidem, р. 364.

АКАК, T. IV, С. 761.

Цит. по Иоаннисян А. Указ. соч. С. 298.

Там же.

АКАК, T. IV, С. 756.

АКАК, T. V, С. 177.

Гаспар Друвилъ. Путешествие в Персию в 1812–1813 гг. Ч. II. М., 1828. С. 132.

АКАК, T. IV, С. 736.

Данный вопрос затрагивался отчасти и в главе III

АКАК, T. IV, С. 761.

АКАК, T. IV, С. 747–752.

АКАК, T. IV, С. 775–776; Об этом, более подробно, в главе II

Иоаннисян А. Указ. соч. С 318.

Иоаннисян А. Указ. соч. С. 319–322.; The Dynasty of the Kajars, p. 433–435.

Иоаннисян А. Указ. соч. С. 326; W. Ouseley, Travels in various countries of the East, more particularly Persia, London 1819–1823,1, 1–3, III, p. 113.

Цит. по Игамбердыев М. Указ. соч. С. 279.

Там же.

Там же.

Там же.

Там же. С. 280.

Там же.

Там же.

Там же. С. 281.

Там же. С. 281.

Там же. С. 281–282.

Иоаннисян А. Указ. соч. С. 336; Ouseley, Op. cit., Ill, p. 443.

Гаспар Друвиль. Путешествие в Персию в 1812–1813 гг. Ч. I. М., 1826. С. 228–229.

Гаспар Друвиль. Путешествие в Персию в 1812–1813 гг. Ч. II. М., 1828. С. 244.

Иоаннисян А. Указ. соч. С. 343–344; РГВИА, ф. ВУА, д. № 6162, л. 87–87 об.

The Dynasty of the Kajars, p. 362–364.

АКАК, Т. V, С. 649–650.

Балаян Б. Указ. соч. С. 114–115; Уч. Записи ЛГУ, T. 36, 1939, С. 272.

АКАК, T. V, С. 650.

АКАК, T. V, С. 650–651.

АКАК. T. V, С. 180.

АКАК. Т. V. C. 659.

Цит. по. Дубровин Н. Указ. соч. T.VI. С. 43.

Там же. С. 44.

АКАК, T.Y, С. 654–655.

АКАК, T. V, С. 656–657.

АКАК, T. V, С. 595.

АКАК, T. V, С. 665.

Иоаннисян А. Указ. соч. С. 368–369.

АКАК, T. Y, С. 664.

АКАК. T. V. С. 656.

АКАК. T. V. С. 665–666.

Игамбердыев М. Указ. соч. С. 165.

Там же.

Дубровин Н. Указ. соч. T. VI. С. 117.

Гаспар Друвиль. Путешествие в Персию в 1812–1813 гг. 4.1. М, 1826. С. XXXIV–XXXV.

Балаян Б. Указ. соч. С. 12.

Богданович М. История Отечественной войны 1812 года, по достоверным источникам. В трех

томах. T. III, СПБ, 1860, С. 396–397.

Каминский Л., Новосельский С. Потери в прошлых войнах. М., 1947, С. 18.

Шведов С. Комплектование, численность и потери русской армии в 1812 году // История

СССР. 1987. № 4.

Освободительная война 1813 г. против наполеоновского господства. – М., 1965; Поход русской

армии в 1813 г. и освобождение Германии. Сборник документов. – М, 1964.

Тарпе Е.В. Наполеон. М. 1939. С. 371–372.

Нерсисян М. Отечественная война 1812 г. и народы Кавказа. Ер., 1965, С. 272.

Иоаннисян А. Указ. соч. С. 381–382..

АВПР, МИД, Канцелярия, 1812 г., д. № 2282, л. 250–250 об.

Иоаннисян А. Указ. соч. С. 398.

АКАК, T. Y, С. 787–808; Иоаннисян А Указ. соч. С. 420–421.

Иоаннисян А Указ. соч. С. 422.

Тарасов С. Россия, Персия и Карабах открытия Гюлистанского договора 1813 г. URL http// www.iarex.ru/articles/40304.html.

Тарле Е. Талейран. М., 1957, С. 184.

Игамбердыев М. Указ. соч. С. 284.

АКАК, T. Y.C. 670.

Керсновский А. История русской армии. URL http //militéra.1ib. ru/h/kersno vsky 1/08. html.

АКАК, T. V. С. 732.

АКАК, T. V. С. 732.

АКАК, T. Y. С. 724.

АКАК. T. Y. С. 733.

АКАК. Т. V. С. 577.

АКАК. Т. V. С. 579–580.

АКАК, Т. V, С. 726.

АВПР, СПБ Главный архив, 1-10, д. № 3, п. 4, л. 375–376.

Дубровин Н. Указ. соч… T. VI, С.-Петербург, 1888, С. 121.

Тарасов С. Россия. Персия и Карабах открытия Гюлистанского договора 1813 г. URL http// www.iarex.ru/articles/40304.html.

АВПР, СПБ, Главный архив. 1-10, д. № 3, и. 4, л. 149–151.

АКАК. T. V. С. 720–722.

Балаян. П. Указ, соч., С. 123.

Дубровин Я, Указ, соч., T. VI, СПб, 1888, С. 114.

АВРП, СПБ, Главный архив, 1-13, 1805–1813 гг. д. № 13, л. 29–30 об.

Дубровин Н. Указ, соч., T. VI. С. 120–121.

Там же. С. 121.

Там же.

РГВИА, ф. ВУА, д. № 6164, ч. 66, л. 301–305.

АКАК, T. Y, док. № 873; С. 731–733.

Цит. по Балаян Б., Указ. соч. С. 102; конечно, следует признать, что Мирза-Абуль-Хасан-хан был не столько проанглийским, сколько конъюнктурным деятелем, для которого в первую очередь выше всего стояли интересы личной выгоды, и у кого брать деньги – зависело только от суммы и личных выгод.

АКАК. T. V. С. 740; см. также 1813 г. ноября 19. – Донесение Н.Ф. Ртищева Н.П. Румянцеву о заключении мирного трактата в Гюлистане// Присоединение Восточной Армении к России. Сборник документов. T. I (1801–1813)/ Под ред. Ц.П. Агаяна. Ер., 1972, С. 625.

АКАК, TV, С. 734.

АКАК. T. Y. С. 741.

АКАК, T. VI, ч. II, докл. № 267, С. 28.

Дубровин Н. Указ. соч. С. 129.

АКАК. T. V. С. 740–741.

АВПР, СПБ Главный архив. 1-10, д. № 4, л. 198–198 об.

Балаян Б. Указ, соч., С. 106.

Там же.

АКАК, T. V, С. 773–774.

Дилоян В. Указ, соч., С. 188 (на арм. яз.)

Юзефович I Договоры России с Востоком, политические и торговые. СПб, 1869, С. 71–80.

АКАК. T. V. С. 742.

Балаян Б. Указ. соч. С. 94.

АВПР, СПБ Главный архив, 1-10, д. № 3, папка 4, л. 287–302 об.

Иоаннисян А. Указ. соч. С. 420.

АКАК. T. V. С. 496.

АКАК. T. V. С. 506.

АКАК. T.V. С. 504–505.

АВПР. МИД, Канцелярия, 1813 г., д. № 2285, л. 37–38.

Юзефович Т Договоры России с Востоком, политические и торговые. СПб, 1869, С. 71–80.

АКАК. V. С. 743–744.

Юзефович I Договоры России с Востоком, политические и торговые. СПб, 1869, С. 75–76.

АКАК. T. V. С. 743–744.

Юзефович I Договоры России с Востоком, политические и торговые. СПб, 1869, С. 77.

Цит. по Игамбердыев М. Указ. соч. С. 280.

АКАК. T. V. С. 744.

Балаян Б. Указ. соч. С. 136–138.

АКАК. T. Y. С. 744.

Дубровин К Указ. соч. T. VI. С. 90–91.

Там же.

Там же.

АКАК, T. II, док. № 1638.

Юзефович Т Договоры России с Востоком, политические и торговые. СПб, 1869, С. 78–79.

Там же.

АКАК. T. V. С. 746.

Юзефович Т Договоры России с Востоком, политические и торговые. СПб, 1869, С. 79–80.

Балаян Б. Указ. соч. С. 132–133.

Семенов Л. Россия и международные отношения на Среднем Востоке в 20-е годы XIX в. Л.,

1963, С. 75–79.

Laurence Kelly. Diplomacy and Murder in Tehran. Alexander Griboedov and Imperial Russia's Misson to the Shah of Persia. London, 2006, P. 75.

Балаян Б. Указ, соч., С. 99. Англо-иранский договор был заключен уже 13 (25) ноября 1814 г.

АКАК, T. Y. С. 747.

Дубровин Н. Указ. соч. С. 130–131.

Шильдер Н. Император Александр I, его жизнь и царствование, Т. III, СПб, 1897, С. 302.

«Исторический журнал», № 3. Ч. IV, 1818, С. 163.

«Сын отечества», Ч. VII, СПб, 1815, С. 33.

АКАК. T. VI. 4.1. С. 836.

Сейранян П. Карабах и Россия. Страницы истории. М, 1997, С. 145.