Воспоминания участника Великой Отечественной войны, лейтенанта артиллерии Трубаева Льва Яковлевича о нахождении в плену, в фашистской Германии, собственные пережитые ужасы плена 1943–1945 г. Послевоенное отношение к бывшим советским военнопленным, глазами обычного участника войны, собственные испытания, трагические ситуации, спецпроверки, дружба и встречи с интересными людьми – Героем Советского Союза Девятаевым М.П. и другими показаны от первого лица без прикрас и ретуши.
Пятигорск, 2025г.
ВСТУПЛЕНИЕ
Повседневная жизнь с родителями, особенно в юности, обычно, не позволяет увидеть и в полной мере осознать их жизненный путь, трудности и порой жестокие и глубоко трагические ситуации, которые они пережили. Но с годами, контрастность и яркость пережитого проявляется намного сильнее и отчётливей. Так и с моим отцом Львом Яковлевичем Трубаевым- участником Великой Отечественной войны, инвалидом ВОВ второй группы, бывшим военнопленным, автором, представляемым вашему вниманию книге-воспоминанию, «Я вернусь к тебе, отчизна!» Прочитав рукопись в детстве, с интересом следил за сюжетом, многочисленными описанными событиями, но только теперь осознаёшь чудовищную несправедливость фашизма, творившего свои злодеяния на нашей земле, лишения свободы людей, изощрённых издевательств и полностью обесценению жизни. И отцу, как мне кажется, удалось в описании повседневной жизни попавшего в плен простого человека, на собственном опыте, показать зверство и принципиальную невозможность существования фашизма, в любом его проявлении, как совершенно противное человечеству явление.
Отец не рассказывал обычно об участии в войне, и тем более о плене. Но прожив большую интересную жизнь, имея семью, достигнув больших профессиональных успехов, но всё же война и плен остались, несомненно, самыми яркими и значимыми событиями в его жизни. Он нашёл в себе силы и осознал необходимость написания воспоминания об участия в войне и нахождения в плену, такой страшный опыт и переживания должны увидеть свет и стать достоянием в первую очередь молодёжи способной хоть немного разобраться в перипетии современной жизни.
Книга написана в 1996 году за четыре года до смерти автора, но только в 2025 году удалось привести рукопись в состояние необходимого для её издания. В связи с удачными обстоятельствами рукопись этой книги была переведена на английский язык, мужем внучки автора Полом Литли, что, несомненно, увеличит аудиторию читателей, заинтересованных в проблеме, поднятой автором.
Издаваемая рукопись, содержит противные самой жизни, жуткие нечеловеческие мучения и унижения, пережитые автором, которые являются не только достоянием и болью нашей семьи, нашей родины России и в целом общечеловеческой проблемой и трагедией, которая никогда не должна повториться.
Трубаев Владимир Львович
Май 2025 год
ОБ АВТОРЕ
Трубаев Лев Яковлевич
09.09.1923 – 09.02.2000
Лейтенант артиллерии.
Бывший командир огневого взвода 76-мм пушек 716 стрелкового полка, 157 стрелковой дивизии – 76 гвардейской стрелковой Черниговской Краснознамённой дивизии; командир взвода управления 1-й и 6-й батарей 122-мм гаубиц 852-го артиллерийского Краснознамённого полка 276-й стрелковой Темрюкской дважды Краснознамённой дивизии.
Участник боёв на Крымском, Закавказском, Северо-Кавказском, 1-м Украинском фронтах с января 1942 г. по январь 1944 г.
Награды: два ордена Отечественной войны, медали «За отвагу», «За оборону Севастополя», «За оборону Кавказа», «За Победу над Германией», Жукова, «Ветеран труда», девять юбилейных медалей в честь Победы в Великой Отечественной войне и за службу в Вооружённых силах СССР.
Инвалид ВОВ II группы.
ПРОЛОГ
Посвящаю советским военнопленным,
которые пережили все ужасы плена
и вернулись на Родину
с чистой совестью, незапятнанными.
Писать о плене очень трудно. Один мой товарищ, узнав, что я хочу написать о плене в фашистской Германии во время Отечественной войны, сказал: «И нужно ли сейчас, в свои семьдесят три года вспоминать кошмарные дни в лагерях, ещё раз переживать все ужасы плена? Ведь тебе не двадцать лет, сердце уже не то!»
Но я твёрдо решил написать о самых трудных днях своей жизни, о выпавшей на мою долю тяжёлой судьбе. В течение жизни на мне лежало пятно плена, хотя в пленении я не видел своей прямой вины. Меня всю жизнь преследовали высказывания ответственных руководителей нашего государства: «Плен – это позор. Плен несовместим с присягой, воинским долгом и честью». Вокруг бывших советских пленных, хлебнувших столько лиха после войны, так и не был разорван круг недоверия, даже после того, когда в пятидесятые годы многих восстановили в воинских званиях и даже в партии, сняли ограничения при устройстве на учёбу, работу, уравняли в пенсиях, правах и льготах с другими участниками войны. Между тем, по международным соглашениям («Гаагское соглашение», «Женевская конвенция об обращении с пленными») военнопленные рассматривались не как преступники, а как пострадавшая сторона.
В большинстве стран в обществе утверждалась мысль о необходимости защиты пленного, ибо плен рассматривался, как печальная принадлежность войн, как раны или смерть, являющиеся результатом войн. Во Франции, Великобритании, Бельгии, Италии, США пленные после освобождения получали очередные воинские звания. За время пребывания в плену им сохранялась выслуга лет. После плена они сполна получили всю причитающуюся им заработную плату за всё время пребывания в плену, причём полностью, один к одному. Их награждали медалями за стойкость, за выживание в плену, за то, что сохранили себя для Отечества, для семьи. Всего этого у нас в стране не было. Человек, вырвавшийся из фашистского плена, чувствовал себя несчастным, подавленным, отторгнутым от общества. Сталинская формула «в Красной Армии нет военнопленных, есть только предатели и изменники Родины» на многие годы искорёжила, надломила жизнь миллионам пленных. Автор этой книги не раз переносил унижения из-за своего плена.
По официальным данным на 1995 год, в плену побывало 4 миллиона 559 тысяч военных, из них погибло в плену около 2 миллионов человек, возвратилось из плена 1 миллион 836 тысяч человек, остались за рубежом 723 тысячи человек. Большинство пленных не было предателями и изменниками. В плен попадали не добровольно, а будучи окружёнными, раненными, больными или лишёнными оружия и боеприпасов для своей защиты. Ещё раз хочу подчеркнуть, что власти нашей страны не должны были относиться к ним как к врагам и предателям.
К лету 1945 года на территории СССР действовало 43 специальных и 76 фильтрационных проверочных лагерей. Считалось, что человек находится на проверке, но фактически он попадал в знакомый по плену лагерь, лишь с другими функциями. Если в Германии лагерь с бараками был огорожен двумя рядами проволочных заграждений, то в СССР – одним рядом. Те же охранные вышки, те же нары.
После прохождения тщательной четырёхмесячной спецпроверки в одном из лагерей под городом Великие Луки я был демобилизован из рядов Советской Армии в восстановленном звании лейтенанта.
Домой, на Северный Кавказ, ехал в старом, грязном красноармейском обмундировании, на армейском языке – «бывшем в употреблении». В кармане не было ни копейки, только продовольственный аттестат на еду и железнодорожное предписание на получение билета к месту жительства.
В Грозный приехал рано утром. Был одет в поношенное, выцветшее на солнце красноармейское обмундирование, на ногах – рваные ботинки, на голове – измятая летняя пилотка, за спиной – старый армейский вещевой мешок. В таком жалком виде попался на глаза дворничихе, одиноко подметавшей привокзальную площадь. Она внимательно посмотрела на меня и сказала со скорбью: «Сынок, сразу видно, что возвращаешься из плена. Слава Богу, что живой, а остальное – дело наживное!»
Поступить учиться туда, куда мечтал перед войной – ни в МГУ на факультет журналистики, ни в химико-технологический институт имени Менделеева, ни в железнодорожный институт – не удалось, отовсюду был отказ. Нельзя было поступать лишь из-за одного пункта анкеты: был в плену.
Удалось поступить в периферийный Грозненский нефтяной институт, и то благодаря руководящему положению отца в городе и его большому партийному стажу: он состоял в партии с марта 1918 года. Из-за пребывания в плену, на третьем курсе технологического факультета меня чуть не отстранили от производственной практики. Спасло то, что я был освобождён из плена советскими, а не американскими войсками. В противном случае пришлось бы перейти для дальнейшего обучения на нефтепромысловый факультет. Попытка восстановить свой кандидатский стаж в партии тоже окончилась неудачно всё по той же причине.
Лишь после смерти Сталина, когда в стране стали смотреть на военнопленных не как на предателей, а судить по их делам, мне удалось уже на работе в проектном институте повторно пройти кандидатский стаж и вступить в ряды КПСС. Однако на бюро райкома партии за мой приём было подано четыре голоса, а против три; последние мотивировали своё отрицательное голосование тем, что я был в плену, и что «таким» не место в партии, так как они – «предатели».
Если мои однокурсники на работе сразу же получили допуск к секретной проектной документации, то я его получил лишь спустя два года. Продвижение по службе шло так же медленно: мешал всё тот же пресловутый пункт анкеты – плен. Как только на работе положительно решался вопрос о моём очередном продвижении по службе, следовало напоминание и предупреждение соответствующих компетентных органов – был в плену. Из-за плена меня ни разу не направляли в командировку за границу, хотя по работе поехать туда бывало необходимо. Можно было бы продолжить перечень примеров, препятствовавших продвижению по службе, получению наград, решению социально-бытовых вопросов и так далее. И всё одна и та же причина: был в плену, был в плену…
Хорошо помню, как реагировали штатские и армейские власти на опубликованную в 1957 году повесть Михаила Шолохова «Судьба человека», в которой талантливый писатель показал мужество и стойкость советского человека в плену. Генералы возмущались: «Надо писать о воинах, стоящих насмерть, а не о пленных. Плен – это позор!»
Некоторые люди не допускают мысли о том, что на войне всякое может случиться. Ещё ни одна война в мире не обходилась без плена. Не так всё просто было и в ходе Великой Отечественной войны. Молодёжь, бесспорно, надо воспитывать прежде всего на подвигах героев, на их победах в войне. Но ведь и подвиги бывают разные: одни – в ходе боевых действий, другие – в плену. Разве нельзя воспитывать молодёжь на примере стойкости военнопленного генерала Карбышева, мужественно переносившему все тяготы плена и не ставшего предателем несмотря на то, что ему предлагали командовать власовской армией. В феврале 1945 года в лагере Маутхаузен он был заживо замурован в ледяной глыбе, намытой фашистами. Или на примере Мусы Джалиля, сражавшегося до последнего в стане врагов и расстрелянного в фашистской тюрьме Моабит в Берлине. А разве не пример для молодёжи – героический побег из фашистского плена лётчика-истребителя Михаила Девятаева?
Рассказывать о плене – это не значит учить молодёжь, как жить в плену, как его перенести. Рассказать о плене – это напомнить о борьбе советских людей в условиях фашистской неволи, показать на примере пленных их патриотизм, горячую любовь к своей Родине.
Один из бывших узников, а потом – экскурсовод в лагере смерти «Освенцим» – поляк Владислав Станик рассказывал тысячам туристов из всех стран мира: «Когда встречаешь русского человека, хочется снять перед ним шапку. Русские вели себя в плену гордо, независимо, несмотря ни на какие мучения. Это, действительно, мужественные люди, герои».
Конечно, в плену были разные люди. Были и такие, которые добровольно «подняли руки», стали дважды предателями, перейдя на сторону власовцев. Но таких было мало. Не они «делали погоду» в лагерях военнопленных. Помню, как в лагере я читал стихи неизвестного автора, своего собрата по несчастью:
О Родина, о Русь, я с малых лет любил
Твои просторы, реки и дубравы.
Нет, Родина, тебя я не забыл,
Забыть тебя я не имею права.
Пусть жизнь трудна и подневолен труд.
За проволокой ржавой и колючей.
Уверен я, другие дни придут,
Засветит солнце, разгоняя тучи…
Много неистощимой веры в жизнь в каждом слове этого лагерного стихотворения. Как пророчески, сквозь дни и годы плена звучат, обращённые к любимой Отчизне слова лагерника-патриота:
Я вернусь ещё к тебе Россия,
Чтоб услышать шум твоих лесов,
Чтоб увидеть реки голубые,
Чтоб идти тропой моих отцов!
Да, долго я собирался писать о плене, но всё время откладывал. Эта тема была для меня всегда как бы закрытой. Лишь выход Указа Президента России Б. Н. Ельцина в начале 1995 года о полной реабилитации советских военнопленных подстегнул меня написать воспоминания.
Указ № 63 от 24 января 1995 года называется «О восстановлении законных прав советских военнопленных, репатриированных в период Великой Отечественной войны и в послевоенный период». Президент обязал Правительство Российской Федерации рассмотреть вопрос о распространении на бывших советских военнопленных условий и порядка выплаты им компенсации как лицам, подвергшимся нацистским преследованиям. Выход Указа можно рассматривать как момент покаяния перед людьми, которые по воле бывшего руководства страны стали изгоями в родном Отечестве. Только с этого момента была окончательно поставлена точка в трагедии советских военнопленных. Он ликвидировал беззаконие в отношении тех, кто вернулся из фашистской неволи.
Человеческая жизнь коротка. Годы бегут очень быстро. Кажется, что совсем недавно мне было двадцать лет, а теперь на носу уже семьдесят пять… В плену я пробыл всего 16 месяцев. Но они тянулись очень медленно. Один прожитый день равнялся месяцу, месяц – году, а год казался вечностью. Наверное, поэтому я так хорошо запомнил все происходившие события во время пребывания в неволе. В своих воспоминаниях о плене я останавливаюсь на тех событиях и фактах, которые мне больше запомнились и произвели неизгладимое впечатление. Конечно, рассказываю о них только правду, ничего не выдумываю. Описываю только те события, свидетелем которых был лично. В моих воспоминаниях упоминаются в основном люди со своими действительными именами и фамилиями. Да простят меня те, чьи имена и фамилии не остались в моей памяти. Для них пришлось придумать новые, но таких в моей документальной повести единицы.
После боя под Дрыгловом
4 января 1944 года в бою под селом Дрыглов Чудновского района Житомирской области после кровопролитного двухчасового боя по овладению селом, при поспешном отходе от подожжённого танком противника стога сена, где размещался наблюдательный пункт батареи, я вместе со своим связистом, пробираясь через лесные заросли берёзовой рощи, напоролся на немецкую засаду. Связист сразу же был убит, а меня оглушили сильным ударом по голове. На миг я потерял сознание. Меня, контуженного, немцы взяли в плен.
Таким трагическим финалом завершился мой последний бой в Великой Отечественной войне. О нём я написал подробно в других своих воспоминаниях «О друзьях, однополчанах 276-й стрелковой Темрюкской дивизии».
Двое эсэсовцев, схватив меня под руки, потащили по лесу в расположение своего подразделения. На опушке рощи были вырыты окопы, в которых находилось до двадцати немецких солдат. В один из пустых окопов бросили меня. Там я перевязал голову, так как кровоточила ссадина. Мучила невыносимая боль, а в ушах стоял звон. В полдень к позициям немцев подъехала автомашина с алюминиевыми бидонами, в которых находился обед. Солдаты стали выходить из окопов с котелками и кружками. Каждому разносчик наливал в котелок мясной суп, в крышку котелка накладывал гречневую кашу, а кружку наполнял фруктовым компотом.
В конце солдатского обеда ко мне подошёл молодой солдат лет двадцати, протянул котелок с супом и крышку с кашей. Дал ложку и кружку с компотом. Почти сутки я ничего не ел. Был очень голоден. Набросился на еду и быстро всё умял, поблагодарив за вкусный обед.
Солдат спросил: «Откуда родом?» Я ответил: «С Украины, из города Харькова».
Такой же вопрос я задал немцу. Тот ответил, что он немецкий колонист из Югославии. На петлицах немца я увидел знаки
SS
. Немец угостил меня сигаретой и закурил сам. Курили молча. Лишь к концу нашего общения, солдат заговорил: «Зачем нам война? Моя мама там, в Югославии, переживает за мою жизнь. Твоя мама тоже переживает за тебя. Было бы справедливее, если бы Гитлер, Сталин, Рузвельт и Черчилль собрались в спортивном клубе и на боксёрском ринге выяснили свои отношения, вплоть до того, что поубивали бы друг друга. Нам, молодым, война не нужна».
ЦАМО, фонд 852, АП
Опись 142158, дело 5, оперсводка КАД.
на 04.01.44
выкопировка произведена 24.02.87
+ Место пленения – по указанию автора
Из его рассуждений я понял, что сейчас немецкие солдаты уже не те, какими были в начале войны. Из печати мы знали, что немцы мечтали тогда достичь лёгкой победы – в течение трёх-четырёх месяцев завоевать СССР. Тогда Гитлер их устраивал. Каждый немец думал получить в России в личное пользование несколько десятков гектаров земли и десятки рабов-славян в придачу…
Во время обеденного перерыва минут на тридцать я был предоставлен в окопе самому себе наедине с тревожными мыслями. Первым делом я стал обдумывать, как вести себя во время предстоящего допроса. Я знал, что он будет, ведь недаром оставили меня в живых – они взяли в плен лейтенанта в качестве «языка».
Решил, что фамилию свою менять не буду, так как из отобранного у меня удостоверения личности, которое находилось в грудном кармане гимнастёрки, было известно, какая у меня фамилия и из какой я части. Я решил ни в коем случае не говорить немцам, что в начале войны призывался Джамбульским военкоматом в Казахстане, так как мой отец в городе Джамбуле занимал высокий пост, был начальником областного управления связи. Этим я думал обезопасить отца от возможного шантажа со стороны немецких разведок. Об этом перед войной мы были наслышаны из газет и радио. Впредь решил сообщать всем в плену, в том числе и немцам, что мои родители живут в Георгиевском районе в селе Курганное на Северном Кавказе и работают служащими в совхозе. Я рассчитывал, что, если погибну в плену, то кто-нибудь из пленных сообщит односельчанам, а через них родители обязательно узнают о моей судьбе. В селе нас знали по фамилии Трубаи. Кроме того, думал, что после войны по книгам записей о военнопленных в лагерях можно будет найти мои следы. Опасался, что немцы примут меня за еврея, так как я был смуглый, с карими глазами, хотя от роду я чистокровный русский. На голове – роскошный кучерявый чуб из тёмных волос. Вот имя и отчество – Лев Яковлевич – могли бы вызвать настороженность немцев. Я решил, что сразу же перейду на разговор с немцами только на украинском языке и впредь имя моё будет Леонид. Сочинил для себя легенду о своей жизни и учёбе в техникуме в городе Минеральные Воды.
Украинский язык я знал довольно хорошо. До пятого класса мы жили всё время на Украине, где обучение в школе было только на украинском.
Очень помогло мне в плену знание немецкого языка. Недаром имел в школе по этому предмету отметку «отлично», да и обучали нас в школе ещё задолго до войны так, чтобы мы хорошо знали язык своего западного трудящегося брата, которому должны помочь сбросить с себя цепи проклятого капитализма. В этом мы видели тогда свой интернациональный долг.
Правда, потом рассуждали по-другому: стали рассматривать немцев как очевидных, потенциальных наших врагов. Нас, допризывников, будущих защитников Родины, перед самой войной по-серьёзному стали обучать немецкому языку. Мы считали, что самым тяжёлым экзаменом при поступлении в военные училища был экзамен именно по немецкому, он был профилирующим.
Воспользовавшись тем, что немцы после обеда отдыхали и бдительность их притупилась, я вытащил бумажник из кармана галифе, поверх которых были надеты ещё стёганые ватные штаны. При захвате в плен немцы обыскали мои карманы только в ватных бр юках. В бумажнике же находились семейные фотографии, несколько писем из дома, комсомольский билет. Билет кандидата в члены КПСС я ещё не получил.
Оглядываясь по сторонам, я незаметно зарыл бумажник на дне окопа. Вздохнул с облегчением. Теперь у немцев будет меньше улик против меня. Едва успел зарыть бумажник, как услышал, что к окопу подошёл немец высокого роста с винтовкой наизготовку. Щёлкнув затвором, он загнал из магазина в ствол патрон и крикнул на своём языке: «Давай, вылазь из окопа!»
Я вылез. Немец стволом винтовки слегка надавил на спину и показал жестом, что нужно идти вперёд. Он отвёл меня шагов на пятьдесят к пустующему окопу. Дойдя до него, приказал прыгать вниз. Я прыгнул.
Тут у меня мелькнула мысль, что он решил в этом окопе меня расстрелять. Подумал, что пришёл мой конец, что отвоевался…
Я поднял голову, посмотрел на небо, по которому плыли облака, освещённые заходящим солнцем. Всем телом, нутром ощутил бездонную ширь Вселенной. Подумал, что сейчас душа моя будет витать среди этих чудесных облаков. Затем грудь сдавило, стало очень грустно, печально, на глаза навернулись слёзы, подумал: «Всё, прощай жизнь!»
Немец, видя, что в моих действиях произошла заминка, стал громко кричать и ругаться. Я вслушался в его речь и наконец-то разобрался, а, может, догадался, чего он от меня хочет. Понял, что он просит, чтобы я собрал солому со дна окопа и перенёс её к нему в окоп. Я быстро исполнил его приказание, собрал в большую охапку всю солому и почти бегом перенёс туда, где сидел другой немец с ручным пулемётом, бросил её на дно их окопа. Пулемётчик пригласил меня расположиться рядом.
Надвигались сумерки. Солдаты из окопа решили готовиться к ночлегу. Я подумал: «Рано вы готовите себе постели, как бы не пришлось вам ночью их бросать». Я знал, что каждую ночь враг под ударами наших войск отходил на новые позиции, выравнивал фронт. Наше наступление, начавшееся из-под Житомира, шло успешно.
На дворе стоял январь. С наступлением сумерек похолодало. Чувствовалось, что уже минус 10°С. Немцы сильно продрогли. Закутали головы и туловища большими женскими платками. Немец-пулемётчик, глядя на меня, сказал: «Вот и твоя мама, как и моя, наверное, сейчас молят Бога, чтобы мы остались живы в этой войне!» Затем подумав, спросил: «А вы берете в плен нас, немцев?» Я ответил: «Да, берём в плен. Не расстреливаем, а направляем в лагеря для военнопленных, где они живут и работают на стройках. В основном, посылаем туда, где они воевали и разрушали наши города и заводы. Например, имеются лагеря военнопленных немцев в Сталинграде, Воронеже, Ростове-на-Дону, Харькове и других местах».
Немец слушал с недоверием, затем сказал: «Наши командиры говорят, что русские – звери. В плен не берут, а если берут, то издеваются, на спинах вырезают фашистские знаки, а затем расстреливают».
На это я ответил: «Это геббельсовская пропаганда».
Ещё немец спросил, есть ли на вооружении у нас такие ручные пулемёты, как у него в руках и какая их скорострельность.
Я ответил: «Ручные пулемёты есть, а скорострельности их не знаю».
«А вот наши пулемёты выпускают в минуту более тысячи выстрелов!» – ответил он.
Тогда я сказал ему не без гордости: «Я вспомнил, наш выпускает более 1500 выстрелов!»
Не знаю, был ли я прав, но мне в тот момент хотелось, чтобы наш ручной пулемёт был лучше немецкого.
С нашей стороны огонь по передовой немцев не вёлся. Я подумал, что у нас идёт перегруппировка сил перед наступлением. Мне очень хотелось, чтобы наши пошли в наступление именно сейчас: во время их атак мне будет легко удрать к своим. Но по ту сторону было тихо.
Уже совсем стемнело, когда приехала на передовую за порожними бидонами закрытая автомашина типа «пикап». Унтер-офицер приказал отвезти на ней и меня в штаб батальона и выделил охрану из двух солдат. Ехали минут десять. Приехали на хутор, к большому крестьянскому дому, у которого стоял часовой. По моему предположению, это был штаб батальона. Под охраной меня ввели в кухню. У плиты хозяйничала женщина. Вокруг стояли ящики с коробками и бутылками.
Меня встретил и взял под своё покровительство молодой денщик обер-лейтенанта – командира батальона. Денщик по имени Пауль хорошо знал русский язык. Он доложил командиру, что я прибыл. Тот велел подождать. Пауль принёс мне кусок жареной курицы и стакан вина. Я с удовольствием выпил, так как почувствовал, что начинается озноб, за которым последует приступ малярии. За несколько дней до плена со мной уже это случалось. Особенно тяжёлые приступы были летом 1943 года, когда воевал в плавнях на Кубани.
На первых допросах
Мы немного поболтали с денщиком, а вскоре меня в сопровождении двух солдат ввели в просторную комнату. В ней на тумбочке стоял полевой телефон, за большим накрытым столом с едой и бутылками, сидело пять офицеров. Играл патефон. Обер-лейтенант с пистолетом в одной руке и топографической картой в другой обратился ко мне с требованием показать на ней, где находится батарея, огонь которой я корректировал на наблюдательном пункте. Я внимательно посмотрел на карту и подумал, а где бы я установил свои орудия, используя складки местности? «Конечно, вот в этой лощинке очень удобная позиция», – подумал я и указал место, на котором и в помине не было нашей батареи.
«Очень хорошо!» – воскликнул немец и позвонил, как я понял, на командный пункт батареи, потребовал подавить нашу позицию.
«Пусть стреляют по пустому месту», – подумал я
Второй немец в очках сидел рядом с обер-лейтенантом. Он обратился ко мне тоже на украинском языке. Я подумал: «Вот черти, знают и русский, и украинский. Видно, очень хорошо готовились к войне с нами».
Немец стал быстро задавать вопросы, чтобы я не смог обдумывать ответы.
– Кто такой, откуда родом?
– Лейтенант 852 артполка 276 стрелковой дивизии Трубаев Леонид Якович, родился в 1923 году в городе Харькове, – также отвечал быстро.
– Когда часть прибыла на фронт?
– В ноябре 1943 года.
– Сколько орудий в полку?
– 32 орудия, – ответил, хотя знал, что это не так.
– Видел ли советские танки? Сколько их?
– Да! Утром прошла колонна у села Высокая Печь в сторону города Троянов, на запад. Сколько было танков, не считал. Наверное, около ста! – соврал я.
– Находится ли на фронте генерал Жуков?
– Да! Он руководит нашим наступлением! – ответил я с гордостью.
Данные о том, кто я и откуда, немцы уже узнали из моего личного удостоверения, отобранного при пленении. Они также прекрасно знали, что ещё из-под города Радомышля Житомирской области против них воюет наша дивизия. Мы тоже хорошо знали, что против нас воюет 370-я пехотная дивизия немцев. Разведка с обеих сторон работала круглосуточно и неплохо. Кстати, эта пехотная дивизия воевала с нами ещё под Владикавказом и на Кубани. Как правило, дивизии, воевавшие друг против друга, сменялись крайне редко.
Знали немцы и то, что наша дивизия прибыла на фронт в конце ноября 1943 года.
32 орудия в артиллерийском полку было положено по штату, эту цифру я и назвал при допросе. Для немцев, конечно, было интересно узнать, а сколько в полку на данный момент орудий. Я знал, что после наступления у нас их осталось приблизительно 15–20, не более. Но назвать эту цифру, хотя бы приблизительно, я не мог: это было бы предательством.
Что касается танков, то перед пленением никаких танков я не видел. Знал, что немцы контратаковали нашу дивизию ежедневно тремя-четырьмя танками. У нас в дивизии приданных танков не было. Мы знали, что в ноябрьских-декабрьских боях наши крупные танковые соединения разгромили часть танковых дивизий немцев под г. Малиным, Житомиром, селением Высокая Печь.
Я, конечно, я не знал, что Жуков находится на 1-м Украинском фронте. Но судя по успешному наступлению нашего фронта, начавшегося 24 декабря 1943 года, догадывался, что он находится именно у нас. Среди наших солдат и офицеров была примета: там, где Жуков, там наступление и победа!
Между тем, мы никогда не знали, какой немецкий генерал воюет против нас и даже не пытались это узнать. А вот немцы интересовались нашим Жуковым. Было приятно узнать, что его так высоко ценит противник.
После допроса обер-лейтенант приказал солдату-охраннику отвести меня на кухню и накормить. Там мною занялся денщик Пауль. Он завёл меня в сени, усадил на пустой ящик. Принёс бутерброды и несколько недопитых бутылок из-под французского вина. Я с удовольствием поел и даже выпил с Паулем по стакану вина.
Пауль был моим ровесником. До войны учился в Харьковской средней школе. Его отец, как специалист из Германии, работал на тракторном заводе. Пауль говорил по-русски совершенно свободно, даже без акцента. Рассказал подробно о своих родителях, братьях, сёстрах, живущих в Гамбурге, показал семейные фотографии. Мы вспомнили харьковскую футбольную команду, которая очень хорошо играла на первенстве страны, о замечательном вратаре и нападающих. Вспомнили многие предвоенные спортивные соревнования, особенно по французской борьбе, в которой участвовали Поддубный, Ян Цыган и другие. Он мне рассказал об Олимпийских играх, которые проходили в последний раз перед войной в Берлине. Говорили о книгах, музыке, кинофильмах. О войне не проронили ни слова, как будто её и не было. Через час за мной явились два солдата и отвели в соседний дом, в котором ночевало много немцев. Они спали на полу, на лавках, занимали всё свободное место в доме. Хозяйка ночевала на печке.
Я кое-как нашёл себе свободное местечко у самой двери, которая вела в сени. В комнате горела керосиновая лампа. В доме стоял полумрак. Со всех сторон доносился солдатский храп. Минут сорок, прежде чем уснуть, я лежал на голом полу, ворочаясь с одного бока на другой, положив под голову ватную шапку-ушанку, и все думал. Передо мной, как в кино, кадр за кадром пронёсся трагичный для меня день – 4 января 1944 года. Я запомнил его на всю жизнь в мельчайших деталях. Затем почувствовал, как малярия, мучавшая меня в последний месяц, вновь меня захлестнула… Начался озноб. Затем поднялась температура. В горле пересохло. Захотелось воды. Но у кого попросить воды и лекарства? Внушал себе: «Лежи, солдат, терпи. Будь, что будет». Голова болела.
Я лежал на холодном полу, но был весь мокрый после кризиса. В голове проносились мысли: «Лучше было бы возвращаться на исходные позиции после боя не по линии связи, а прямо по дороге Дрыглов – Карвиновка. Тогда бы не напоролся на засаду немцев и не попал в плен. Что стало с комбатом старшим лейтенантом Мельниковым? В какую сторону он спрыгнул с горящего стога? А может быть, он сгорел вместе с тем стогом?»
Уже засыпая, твёрдо решил, что при удобном случае надо бежать, обманув бдительность стражи. Спал, как убитый.
Рано утром два солдата разбудили. Им было поручено конвоировать меня до штаба пехотной дивизии, который находился в пятнадцати километрах. Мы вышли на грунтовую дорогу. По обочине шли немцы, цепочкой один за другим, в определённом интервале. Подумал, что такое движение солдат оправдано: при налёте нашей авиации им не надо будет рассыпаться по сторонам от дороги, как делали мы, передвигаясь по ней в колонне. Им достаточно лечь в кювет и переждать налёт – меньше будет потерь. У нас же было много потерь при налётах немецких самолётов как раз потому, что мы шли по дорогам исключительно в колоннах.
Я с интересом наблюдал немцев, следил за их поведением, взаимоотношениям друг с другом. Анализировал их действия и сравнивал с нашими армейскими порядками.
Через пять километров увидел, как группа пленных, человек двадцать, по колено в грязи, вытаскивают из лужи застрявшую машину «Опель». Вокруг неё бегал немецкий офицер, подавал команды и сильно ругался. При помощи верёвок пленные вытащили «Опель» из лужи и поволокли её за собой по раскисшей дороге. Глядя, как уставшие пленные тащат машину, обмотав себя верёвкой, падая и вновь поднимаясь из грязи, я вспомнил картину из школьного учебника, на которой бурлаки с трудом тянули на лямках вдоль берега реки груженную баржу. Подумал: «Вот тебе наглядный пример использования пленных в качестве рабов».
К этой группе пленных мои конвоиры присоединили и меня. Весь день мы тянули машину по грязи. Ноги передвигали с трудом. Мокрыми и грязными вошли в какой-то хутор, перед этим отправив машину своим ходом. Нас отвели ночевать в амбар, где насыпью хранилось зерно. Устроили свои постели прямо в сыпучих кучах зерна.
Я стал засыпать, когда ко мне подошли два моих конвоира и повели на допрос. Допрашивали два молодых офицера с эсэсовскими погонами. По характеру вопросов определил, что они из особого отдела дивизии, аналогичного нашему «Смершу». Один немец задавал вопросы, другой записывал ответы. Вопросы были почти такие же, как в штабе батальона.
Когда я назвал количество орудий в нашем артполку, один из немцев переспросил: «Почему так много?» Я ответил, что недавно мы находились на доукомплектовании, и полк получил пополнение – технику и людей. В действительности это была неправда. После доукомплектования мы были обеспечены необходимым только на пятьдесят-шестьдесят процентов.
В связи с начавшимся контрнаступлением немецко-фашистских войск на Киев в ноябре 1943 года нашу дивизию в спешном порядке перебросили из-под Конотопа на правый берег реки Тетерев под город Радомышль. С момента нашего наступления с 24 декабря 1943 года наш полк потерял много убитыми и ранеными, особенно в последних боях под Карвиновкой, Высокой Печью, Дрыгловом. Почти в каждой батарее было уничтожено по орудию прямым попаданием из немецких танков. Много орудий были технически неисправны. Конечно, о потерях я немцам ничего не сказал.
Допрос продолжался в обычном русле.
Узнав, что я родился в Харькове, немцы на несколько минут отвлеклись от допроса и, причмокивая языком, выражая на лице восторг, стали вспоминать, с какие красивыми женщинами они знакомились, когда дивизия находилась в этом городе. Затем стали спрашивать, в каком военном училище я учился, когда его окончил, где воевал, имею ли награды, состою ли в компартии и т. д.
Я отвечал, где правдой, где неправдой. В конце немец, который записывал мои ответы, вышел из комнаты и через некоторое время принёс большой портрет Сталина в военной форме, развернул его перед моим лицом. Другой немец подошёл к портрету и плюнул прямо на изображение маршала, внимательно наблюдая за мной. Плевок медленно сполз с портрета. Я никак не реагировал: понял, что меня провоцировали. Поразился такому дешёвому трюку: неужели они думали, что я фанатик и брошусь на них, оскорблённый за плевок в нашего вождя? Я изображал равнодушие и ни один мускул не дрогнул на моем лице. Подумал, мол, какие же немцы все-таки наивные и глупые…
Переговорив о чем-то между собой, они вскоре вызвали караульного солдата, который отвёл меня в амбар. Переспал в куче пшеницы, так как ночью ударил мороз. Утром нашу группу пленных накормили борщом, дали по куску хлеба и погнали пешком по просёлочным дорогам.
Днём началась оттепель. Опять мы месили дорожную грязь. Проходя через села, наша колонна пополнялась молодёжью, жителями из близлежащих сел. Немцы их насильно угоняли в Германию для использования в качестве рабочей силы на заводах или на полях крупных землевладельцев.
Куда нас гнали под усиленной охраной, никто не знал. Днём шли, вечером нас загоняли ночевать в помещения для скота, где и кормили один раз в сутки. Шли по Винницкой области, где-то перешли по мосту через реку Южный Буг. Местное население украдкой нас подкармливало. Наконец, через несколько дней изнурительного пути мы подошли к окраине города Проскурова.
Лагерь в Проскурове
О приграничных городах Проскурове и Шепетовке я знал раньше из книги Николая Островского «Как закалялась сталь». В этих местах герой книги Павка Корчагин сражался в Гражданскую войну с белополяками…
Вскоре пригнали нас к Проскуровскому лагерю для военнопленных. Он состоял из нескольких кирпичных и деревянных бараков, огороженных колючей проволокой. По ограждению лагеря через каждые сто метров были установлены деревянные вышки, на которых находились охранники с пулемётами. Ночью проволочное ограждение освещалось прожекторами, установленными на вышках. Нашу колонну разделили на две части. Военнопленных загнали в одни бараки, а гражданских – в другие.
В бараках пленные отдыхали на дощатых деревянных нарах. На них не было никаких матрацев и подушек. Вновь прибывшие, сняв обувь, положив её под головы вместо подушек и укрывшись шинелями, легли на голые нары отдохнуть. Однако несколько человек, в том числе и я, отправились по длинному бараку в надежде отыскать в нем своих земляков. Идя и оглядываясь по сторонам, мы выкрикивали: «Кто из Челябинска?», «Кто из Казани?», «Кто из Краснодара?», «Кто из Москвы?» и т. д.
Вскоре и я нашёл земляка из Георгиевска. Завязалось знакомство. Он пригласил ещё одного земляка – из Пятигорска. Меня, попавшего в плен совсем недавно, окружило ещё несколько человек. Пленные с интересом расспрашивали меня и с большим вниманием слушали мой рассказ о жизни в освобождённых районах Украины, о введении погонов в Красной армии, о положении на фронтах, о жизни в тылу.
Я разговорился с одним из старожилов лагеря, парикмахером из Краснодара. Его немцы не отправляли в Германию. Он стриг и брил вновь прибывших и готовил их к дальнейшей отправке вглубь Германии. Он рассказал, что лагерь был создан немцами в первые дни войны. Заняв Проскуров, немцы в пригороде города – Ракове нашли несколько домов барачного типа, огородили вокруг них территорию колючей изгородью, и лагерь был готов. В первые годы войны там царили голод, болезни, разнузданный произвол. После раздачи пищи на дворе нередко оставались десятки трупов. Голодные пленные за черпак супа давили друг друга в очереди. Одежда на пленных шевелилась от паразитов. В первую зиму в лагере разразилась эпидемия сыпного тифа, в окнах бараков не было стёкол, печи не топили. Ежедневно из бараков выбрасывали сотни погибших – их просто выталкивали через окна во двор, на грязный снег, густо покрытый человеческими нечистотами.
К августу 1943 года через лагерь прошло около 60 тыс. пленных, из них около 45 тыс. погибли в нем от голода и болезней. Парикмахер сказал, что эту цифру недавно установил и назвал подпольный лагерный комитет военнопленных. Мне с трудом верилось в то, что пришлось пережить в Проскуровском лагере пленным в течение 1941, 1942 и 1943 годов.
За беседой незаметно подошло время раздачи лагерной баланды – варева из свекольной ботвы и немытой гнилой картошки. Литр баланды был съеден за какие-то секунды. Вечером на голодный желудок было трудно уснуть. Снилась еда. Утром дали литр кипятка, слегка окрашенного какой-то травой, несколько граммов сахарина и 200 граммов гречишного хлеба, замешанного на прелой ржаной муке. Все это, включая баланду, входило в лагерный суточный рацион. На четверых пленных выдавалась буханочка хлеба величиной с два кулака.
Никогда не забуду картину дележа хлеба. Один из сгруппировавшихся в четвёрку пленных, взялся разделить хлеб ровно на четыре пайки. Бережно разрезав буханочку на четыре части на тряпке, постланной прямо на пол, делящий не раз, прицеливался и уравнивал пайки. Потом вытащил из бокового кармана самодельные весы, представляющие собой короткую прямую палочку, по краям которой были привязаны острые колышки. Он воткнул по колышку в каждую из двух паек и поднял весы на уровень своих глаз, чтобы всем было видно, что пайки находятся в горизонтальном положении, и ни одна пайка не перетягивает другую, следовательно, они равны по весу. Такую процедуру он проделал и с другими двумя пайками. Убедившись, что пайки равны по весу, делящий положил их в ряд и указательным пальцем показал на вторую пайку, спрашивая одного из четвёрки, который предварительно отвернулся:
– Кому?
– Тебе, – ответил тот.
Далее, опять вопрос.
– Кому?
– Олегу!
И так далее, пока не названы были все, кому предназначались пайки.
За месяц в плену я научился ценить крошки хлеба. С каждым днём худел все больше и больше. Все время чувствовал голод. Ненасытный аппетит – постоянное состояние голодного человека – стал преследовать меня повсюду во время плена. Даже после окончания войны, когда прибыл после плена домой, и пищи стало вдоволь, я ловил себя на том, что о чем бы ни думал, мысли постоянно возвращались к еде.
Находясь несколько дней в лагере, я сразу понял, что он функционирует как накопительный. В нем ежедневно организовывалась отправка пленных на запад, в лагеря, находящиеся в Польше и Германии. Меня это радовало. Уж больно не хотелось оставаться в этом страшном месте.
Под стук колёс
Дней через пять из нашего и рядом стоявших бараков стали выгонять пленных, строить их в колонны. Вскоре наша колонна численностью около шестисот человек под охраной конвоиров с овчарками подошла к товарной станции Проскурова. Увидели, что на путях стоит товарный эшелон с открытыми дверьми в вагонах. Из колонны стали отсчитывать по двенадцать пятёрок и отводить пленных на погрузку, сохраняя интервалы между группами. Каждую группу загоняли в «телятники». Казалось невероятным, что в маленькие двухосные вагоны немцы собираются втиснуть шестьдесят человек. Но благодаря ударам прикладами по спинам пленных, им удавалось сделать это. Втиснув пленных в каждый вагон, они их наглухо закрыли, связав засовы дверей толстой стальной проволокой. Через каждые три вагона цеплялся вагон с тормозной площадкой, на которой в будке находилось по два конвоира.
В вагон мы набились, как сельди в бочке, даже присесть на пол невозможно было. Ехали стоя, прижавшись друг к другу. Я занял место в самом углу вагона под маленьким вентиляционным окошком.
После долгого стояния поезд, наконец, тронулся. В начале ехать было сносно, пока хватало в вагоне воздуха. Потом воздух стал спёртым и превратился в густой зловонный смрад от гниющих ран, которые были у многих пленных. К этому запаху добавлялся и резкий запах от человеческих испражнений, которые пленные делали под себя. От влажного зловонного воздуха было душно и тошно. Поезд шёл медленно, пропуская встречные военные эшелоны, следовавшие на фронт. Часто останавливались в поле перед маленькими станциями. На стоянках пленные просовывали через проволочную сетку единственного в вагоне вентиляционного оконца свои пустые фляги, банки или котелки, просили и умоляли часового: «Герр постен, битте васер… васер – воды… воды!»
Некоторые конвоиры безучастно прохаживались вдоль вагона, но были и такие, которые ночью набивали котелки снегом или, если можно было, наливали в них воду и подавали наполненную посуду в вагон через оконце.
В пути попытался стоя уснуть… Колеса дробно отстукивали километры. Каждый стук болезненно отзывался в мозгу. Опять почувствовал озноб – малярия напомнила о себе.
Большинство в вагоне были больны или физически слабы. Не могли стоять или стояли с трудом. Еды на дорогу нам не дали. Никому ничего не хотелось говорить. Каждый берег силы. У всех на глазах слёзы и немой вопрос: «Куда везут? Сможем ли живыми доехать?»
После суток езды в битком набитом вагоне я был измучен больше, чем после двухсоткилометрового пешего перехода по просёлочным дорогам Житомирской и Винницкой областей по маршруту Чудново – Хмельники – Проскуров. Казалось, что в вагоне не осталось ни одного здорового. Голод, жажда, духота, сделали своё дело. Но тяжелее всего была наша неопределённость. Многие думали: «Что будет с нами? И как долго можно будет вытерпеть такие муки?»
Наконец, изрядно намучившись, стоя, я уснул тревожным сном… Глубокой ночью проснулся от необычной тишины. Эшелон стоял в тупике какой-то большой станции. Почувствовал, что сильно, до боли закрутило живот. Двое суток терпел, не удавалось сходить «по большому». Что делать? Я покрылся потом. Под себя сходить нельзя – перепачкаешь белье, а выстирать его будет негде. Примоститься на полу вагона соседи не позволят. Никто не допустит, чтобы у него под ногами была куча нечистот. Недолго думая, я схватился за раму оконца и снял её. В оконце просунул голову, подтянувшись на руках. С трудом протиснул туловище через узкое отверстие, кое как держась и упираясь руками и ногами за наружную стенку вагона, осторожно сполз по ней на землю.
На моё счастье, вагон охранял хороший, добрый часовой. Он понял моё состояние, когда я стал расстёгивать штаны. Подошёл ко мне и, указав место под вагоном, разрешил там оправиться. Быстро сделал своё дело. Почувствовал огромное облегчение. Возвращаясь в вагон, успел руками набить себе рот снегом, а в карманы положить кусочки льда, собранные под вагоном между шпалами. У часового узнал, что стоим на станции Львов и что везут нас в Перемышль. Обратно залез в вагон быстрее и с хорошим настроением, зная, что осталось ехать не так долго. Многие в вагоне спали, и никто не заметил, что я вылезал. Только рядом стоящие пожилые солдаты позавидовали мне, что я молод и силы мои ещё не иссякли, как у большинства. Своим не спавшим соседям я дал по кусочку льда, чтобы они его пососали и хоть немного утолили жажду. Затем, впервые в пути, я уснул крепким сном…
Перемышль
Проснулся от шума, который раздавался со стороны головы поезда после его остановки. Постепенно он стал приближаться к нашему вагону, стали отчётливо слышны рычание собак и гортанные выкрики немцев-охранников. Наконец, заскрипели открывающиеся двери соседнего вагона, и мы услышали, что и нашу дверь открывают. В вагон хлынул свежий воздух, который стал выводить пленных из обморочного и полуобморочного состояния.
– Лос! Лос! Лос! Раус! Раус! – послышались громкие крики немцев.
Из вагона один за другим стали прыгать на землю измученные люди. Высота от дверей вагона до земли была метра полтора. Не было ни лестниц, ни сходен. Люди прыгали и падали, как тюфяки. Мало было таких, кто приземлялся удачно. Большинство при падении ломали ребра, руки, ноги. Я выпрыгнул, глубоко вздохнув воздуха и приземлился благополучно, устояв на ногах. Свежий морозный воздух вскружил голову, подействовал на меня отрезвляюще. Почувствовал, что ноги от долгого стояния в вагоне были ватными. Но все же на построение в колонну дошёл самостоятельно, не получив от конвоира пинка в зад.
Немцы быстро построили всех, кто мог идти, в колонну по пяти в ряду. Я оглянулся на эшелон и увидел, что почти из каждого вагона выбрасывают по два-три трупа в подошедшие подводы. В них же посадили и тех пленных, которые получили увечья при выгрузке. Пропустив подводы вперёд, колонна пленных медленно двинулась по заснеженной дороге к Перемышльскому лагерю военнопленных, который находился от места нашей высадки приблизительно в пяти километрах.
Было раннее зимнее утро. Ночью выпал свежий снег. Природа приняла нарядное зимнее убранство. Деревья, покрытые инеем, сверкали от восходящего солнца. На душе было радостно от того, что жив и перенёс страшную поездку.
Наконец, впереди показались серые одноэтажные кирпичные дома, надёжно огороженные рядами колючей проволоки. У входа в лагерь пестрела полосатая будка и такой же черно-белый полосатый шлагбаум, который к нашему подходу был поднят. Колонну ввели в лагерь, где всех пересчитали и распределили по баракам. Я опять, как и в Проскуровском лагере, обошёл все нары, ища земляков. Земляк почти всегда находил для вновь прибывшего земляка припрятанную краюху хлеба или чинарик сигареты. Так было и на сей раз. Нашёл земляка из Владикавказа, с которым переговорил до обеда, скурив две цигарки из махорки. Нашёл свободное место рядом с ним и лёг спать. Конечно, сон на голодный желудок – это не сон. Я по-прежнему очень страдал от голода.
Вскоре решил свою офицерскую суконную гимнастёрку и брюки-галифе обменять на буханку хлеба. Через земляка связался с полицаем барака, а через него с русским врачом из пленных, который работал в лагерном лазарете. Врач согласился на условия обмена. На следующий день пошёл в лазарет, переоделся там в поношенную немецкую одежду и получил желанную буханку хлеба. Хлеб был серый, из настоящей крестьянской муки. За день съел половину. Куском хлеба поделился и с земляком.
В Перемышльском лагере кормили ещё хуже, чем в Проскуровском. Вскоре мне пришлось обменять на две буханки хлеба и свои тёплые ватные брюки, и телогрейку.
На работу нас не гоняли. Целыми днями мы находились в закрытых бараках, без свежего воздуха. Утром поднимали в 6 часов. Пока приводили себя в порядок, наступало время завтрака. Давали по пол-литра мутного эрзац-кофе и пайку хлеба весом 200 граммов на сутки. Обычно хлеб съедали сразу же. После завтрака пленные приступали к двум полезным занятиям – уничтожению вшей в одежде и в голове да игре в карты. За этими занятиями делились рассказами о житейских премудростях, довоенной жизни, спорте, случаях на охоте и рыбалке и т. д. В общем, кто как мог «травил», то есть, врал. Жестоко спорили, нередко дело даже до драки доходило.
Так проходило время до получения литра обеденной баланды.
В полдень в барак вносили большие алюминиевые баки, из которых раздатчики черпали баланду и наливали пленным в котелки, банки, а у кого их не было, даже в солдатские каски. Обед привносил кратковременное оживления в бараке, некоторую приподнятость.
Оживление после еды сменялось длительным полудремотным сном на нарах, вернее животным отупением в ожидании следующего утра, когда будут давать новую пайку хлеба и можно будет частично утолить голод. Хорошего, светлого, кроме получения очередной порции баланды, впереди никто не ожидал.
Ченстохов
Через неделю полицай назвал мой номер и пригласил с вещами к лагерным воротам. Пять военнопленных и два конвоира уже поджидали меня. До станции добрались быстро, за какой-то час. Там на путях стоял товарняк с двумя вагонами военнопленных, в одном из них находились исключительно пленные советские офицеры. В вагон с ними посадили и меня. Их везли из Одессы. Они рассказали, что немцы начали эвакуацию промышленных предприятий и лагеря военнопленных.
В поезде на сей раз ехать было легче. В вагоне находилось всего человек сорок, можно было и прилечь на пол, и подремать.
Утром прибыли на станцию Ченстохов, где наш вагон отцепили и выгрузили из него всех пленных. Мы поняли, что нас направят в известный Ченстоховский лагерь, в котором находились только пленные офицеры. Вспомнил прочитанное где-то, что Ченстохов – древнейший польский городок. Нас повели по улицам, вдоль которых стояли красивые старинные кирпичные дома. Жители-поляки провожали колонну пленных сочувствующими взглядами. Проходя мимо знаменитого Ченстоховского собора, кто-то упомянул, что в нём находится известная икона – Ченстоховская Богоматерь, которая приносит счастье людям. Один пожилой командир с седой бородой, глядя на Собор, перекрестился и сказал:
– Матушка-Богоматерь, помоги нам выжить в фашистском плену и вернуться на Родину!
Мы ещё раз оглянулись на Собор и каждый мысленно попросил у Ченстоховской Богоматери сохранения жизни и прощения за грехи. Другой командир весело сказал: «Не унывайте, что в плену. Я в 1915 году был в плену у немцев и, как видите, жив. Не так страшен чёрт, как его малюют!»
В конце городской улицы показался лагерь. Вдоль тротуара тянулась глухая, унылая, серая от пыли каменная стена. Над нею выступали сторожевые вышки. У массивных железных ворот лагеря расхаживал часовой в каске. Над воротами висела эмблема с орлом. Сразу же за воротами стояло длинное кирпичное многоэтажное здание, за ним в глубину лагеря стояли ещё десятки больших деревянных бараков. Лагерь построили на возвышенности. Ниже, как на ладони, был весь город. Видно было, как в небо вонзался ребристый шпиль Ченстоховского собора, за который цеплялись низкие серые облака. Проходя по внутри лагерной улице, мы обратили внимание, что она с двух сторон огорожена колючей проволокой, что весь лагерь разделён на зоны-блоки, тоже огороженные. В каждом блоке находилось по четыре длинных барака.
По заведённому немцами порядку, вновь прибывшие должны пройти санобработку. Нас завели в пустой барак и велели раздеться. Затем, при морозе на улице нас, голых, перегнали через двор в другой барак, который представлял собою баню. В бане всех нас под машинку наголо остригли. Велели какой-то жгучей темной жидкостью смазать места тела, где рос волос, и разрешили купаться, париться не более получаса. Я с наслаждением искупался впервые за время пребывания в плену. Затем из бани нас, голых и распаренных, вновь перегнали через двор в третий барак.
В нём мы надели старое, латаное-перелатанное, но чистое нательное белье. Натянули на себя старые зелёные военные немецкие брюки навыпуск, надели старый измятый френч и зелёную шинель, на голову – пилотку. На спине шинели и коленках брюк жёлтой краской были нанесены буквы «SU» – Советский Союз. На ноги выдали ботинки на деревянной подошве.
В углу барака стоял стол, за которым сидели немец и переводчик. Каждого пленного записывали в журнал. Спрашивали фамилию, имя, отчество, год рождения, род войск, звание и гражданскую специальность. С одним из пленных, с которым сдружился в пути, решили записаться железнодорожниками. Рассуждали, что немцы пошлют нас работать в лагерь, который обслуживает только железные дороги: военнопленному там будет легче прожить. Можно будет питаться отбросами из пассажирских вагонов или же при возможности воровать из товарных вагонов пшеницу, картошку, крупы и другие продукты. Кроме того, надеялись, что, работая на железной дороге, будет легче удрать из плена. Надо только сесть в товарняк, идущий на фронт, хорошенько спрятаться в нём и можно добраться до самого фронта, а там стоит перейти линию фронта и будешь у своих. Такие радужные картины рисовало наше воображение. Об этом мечтал почти каждый пленный.
Мне присвоили лагерный номер 11355. После бани и регистрации нас всех развели по блокам. Я с другом попал в одиннадцатый. Когда вели туда, меня поразило то что в лагере было очень много командиров Красной армии, одетых в форменные гимнастёрки защитного цвета, в петлицах которых были пришиты из красной материи по два-три кубаря, а у некоторых по две-три шпалы. У врачей, на рукавах были пришиты белые повязки с красной надписью «Агz», т. е. врач. Подумал, что на базе лагеря командным составом можно было бы укомплектовать целую нашу армию.
Хотя в плену большинство командиров находились по два-три года, вид у них был по-настоящему армейский: они были подтянуты, дисциплинированы, даже отдавали по старшинству честь. Ни морально, ни духовно плен их не сломил.
В бараке, в который нас привели, было много свободных мест. Отсюда пленных на работу не брали. Я выбрал себе место на нарах подальше от дверей, чтобы меньше мёрзнуть: как-никак, на дворе было холодно. В бараке одни пленные играли в карты, другие чинили одежду или обувь, кто-то просто лежал на нарах, кто-то беседовал с соседом.
Ко мне подошёл один из старожилов лагеря, полковник – на его петлицах было по четыре шпалы. Он выглядел старичком с седой бородой, чуть сутуловатый, очень худой. О таких говорят, что на нём одна кожа да кости. Он присел на нарах рядом со мной и доверительным тихим голосом стал расспрашивать: как попал в плен и где, о положении на фронтах, о дисциплине в армии и т. д. Интересовался буквально всем: новым гимном страны, офицерской формой с погонами, наличием в армии артиллерии, танков, самолётов. Расспрашивал о, тактике боев, мастерстве командиров и т. п. Чувствовалось, что он очень интеллигентный и высокообразованный военный специалист. Разговаривать с ним было приятно. Перед ним я, как перед отцом, сразу раскрылся, не боясь никаких подвохов.
В плену я всегда опасался предателей, доносчиков, поэтому взял за правило с незнакомыми пленными быть осторожным. В разговорах был начеку, следил за речью.
Полковник рассказал, что он попал в плен в самом начале войны где-то под Ровно. Был начальником штаба инженерного соединения, которое возводило фортификационные сооружения в 1940–1941 годах вдоль новой границы с Германией.
– Да, плен – это горестный факт! – вздохнув, проговорил он. – Но и здесь надо держаться, не терять достоинства советского человека!
Полковник сказал, что сейчас не июнь 1941-го, а март 1944-го, и немецкое командование заигрывает с военнопленными, так как хочет из их среды набрать как можно больше добровольцев для РОА – «Русской освободительной армии», ядро которой составляют предатели, дезертиры и бывшие белогвардейцы. Немцы также создают национальные легионы из армян, грузин, украинцев, литовцев и других. Полковника тоже несколько раз вербовали, но он, несмотря на трудности плена, на свои болячки и болезни, не встал на путь предательства. Советовал мне не верить посулам немцев, не поддаваться на их уговоры, а держаться стойко и мужественно, быть верным до конца своей Отчизне.
– Гитлеровцы терпят на фронтах поражение за поражением. Наша Победа не за горами! – этими словами закончил он свою назидательную речь.
Со многими в плену мне приходилось разговаривать, выслушивать мысли, суждения, советы, но до сих пор не могу забыть разговоры полковника о долге перед Родиной. Очень жалею, что забыл фамилию этого советского патриота, и о его дальнейшей судьбе ничего не знаю.
Под вечер обитателей барака вызвали на плац – лагерную площадь – для вечерней проверки. На плацу пленные были выстроены строго по блокам, баракам. Когда полицай барака выкрикнул мой номер, я ответил. Он подозвал к себе и сказал, чтобы я после проверки быстро собрался с вещами и подошёл к нему. Его указание выполнил. Полицай блока отвёл меня на выход к внутри блочным воротам, где меня поджидал немец-охранник с ещё одним военнопленным. Нас отвели под конвоем в другой барак, который находился ближе к главным железным воротам лагеря. В бараке находилось 38 военнопленных, которых везли из одесского железнодорожного лагеря. Из разговоров я понял, что во время пути из Одессы в Ченстохов в их группе скончалось два военнопленных. Вместо выбывших группу пополнили нами.
Офицеров в этой группе не было – только рядовые. Её везли в глубь Германии. Там их должны были распределить по другим железнодорожным лагерям. В Ченстоховский лагерь группа попала, чтобы пройти санобработку – без неё пленных в глубь Германии не пропускали. Перед нашим приходом их группа уже прошла санобработку. Я же с попутчиком прошёл её вчера.
Как я был благодарен пленному, который посоветовал записаться железнодорожником! Благодаря его совету я и попал в группу, которая направлялась в Германию. Мне удалось вырваться из страшного офицерского Ченстоховского лагеря, о котором шла плохая слава.
Считаю, что покинуть лагерь помогла мне Ченстоховская Богоматерь. В 1942 году, не выдержав ужасных условий, сотни офицеров совершили побег из этого лагеря, бросившись на проволоку, находившуюся под напряжением. Спастись удалось единицам. Остальных перестреляли, переловили и отправили в концлагерь Дахау для уничтожения.
В Германию
В новой команде ни я, ни мой напарник никому не говорили, что мы офицеры. В вагоне спали на полу валетом друг к другу. В самом углу вагона пробили в полу дыру. Место огородили занавесками, то есть сделали вполне приличный туалет.
Целую ночь ехали почти без остановок. Рано утром прибыли к месту назначения. К вагону подошли охранники с собаками. Вскоре открыли дверь и через неё в вагон хлынул свежий воздух. Конвоиры образовали живой коридор, в который мы прыгали из вагона и перебегали на близлежащую площадку, где нас выстраивали в колонну по пять. Через несколько минут колонна в окружении охранников с собаками двинулась от станции через прекрасный сосновый лес в лагерь. В воздухе пахло весной. Пели птички. Природа пробуждалась. А на душе было тревожно. Каждый думал: выживет ли он в плену или погибнет на чужбине? А как хотелось ещё раз увидеть Родину!
В ухоженном сосновом лесу гуляли по дорожкам пожилые люди и солдаты-отпускники. Некоторые жители городка выгуливали своих собак. Встречавшиеся немцы смотрели на нас кто с презрением, а кто с сочувствием. Проходившие мимо школьники-подростки вели себя агрессивно, некоторые бросали камни, стараясь попасть в головы. Конвоиры замечания подросткам не делали, а наоборот, поощряли, и при удачном попадании камня смеялись.
Вскоре узнали, что нас привезли в лагерь, который располагался в небольшом городке Люккенвальде, в пятидесяти километрах к югу от Берлина. Он был одним из крупнейших в центральной Германии и назывался «Шталаг III-А». В нём находились военнопленные из всех стран, с которыми Германия воевала. Три дня мы провели в карантинном бараке, а затем, убедившись, что среди нас нет инфекционных больных, ввели в основной лагерь.
Над входом стояла тёмно-серая арка с трёхэтажной сторожевой надстройкой. Это брама – главный вход в лагерь. Над воротами брамы из металлических прутьев была выведена издевательская для пленных надпись «Arbeit macht frei» – «Работа делает свободным». В общем, нам нужно было в плену работать, работать и работать. И только через адский труд мы сможем обрести свободу.
У брамы стоял дом для охранников. Часовой вышел из ворот, проверил документы и пропустил колонну внутрь. Нас поместили в ближайший пустой деревянный барак. Скорее всего это был не барак, а какой-то склад, поделённый высокой дощатой перегородкой на две части. Не прошло и часа, как наши голодные военнопленные отломали доски у перегораживающей склад стены, и из соседнего помещения стали вытаскивать большие картонные ящики. На ящиках были нарисованы большие красные кресты и стояли тёмные надписи на английском языке. Кто-то прочитал надписи и объяснил, что это посылки Международного Комитета Красного Креста, который находится в Швейцарии. Посылки предназначались военнопленным французам, англичанам, югославам, находившимся в лагере Люккенвальде. Вскоре перед каждой посылкой сидел пленный и набивал рот различными деликатесами. Уверен, что многим из них эти продукты даже не снились. А тут выпало счастье: ешь сколько хочешь и что хочешь.
В бараке стало тихо. Только слышался хруст зубов, чваканье и усердное сопение пленных. Я тоже достал картонный ящик гуманитарной помощи. Разодрал его быстро. В нём была копчёная колбаса, шоколадные конфеты, плитки шоколада, галеты, печенье, головки голландского сыра в целлофане, в кульках – урюк, изюм, разные крупы, всевозможные мясные, куриные, рыбные консервы и т. д. Я быстро поедал всё подряд, чувствуя, что скоро все эти посылки немцы отберут. Жевал, а сам прислушивался к внешним звукам. Увидел, что наши нацмены – казахи, татары, азербайджанцы – кроме того, что кушают, что хотят, ещё норовят спрятать кое-что из посылки у себя в карманах. «Ну, зачем они это делают? – подумал я – Ведь немцы скоро кинутся искать кражу из посылок, начнут всех подряд обыскивать». За воровство они строго наказывали – вплоть до расстрела.
Не успел подумать, как в дверь барака стали громко стучать и кричать некоторые пленные из нашей группы. Они звали охранников на помощь. Стучали наиболее трусливые пленные, которые боялись брать продукты из посылок, зная наперёд о суровой каре. Внешняя охрана барака всполошилась, вызвала дополнительные наряды с собаками. Наконец, двери барака открыли. Во двор хлынули пленные, спеша поскорее покинуть место воровства. Немцы выпускали пленных из барака по одному, по образованному ими живому коридору. Пробегая по коридору, каждый пленный получал резиновой палкой удар по голове. Мне, как и другим, досталось три сильных удара. В конце коридора, уже на плацу, немцы расставили пленных через три метра друг от друга. Затем, проходя по рядам с собаками, стали каждого обыскивать. Те, кто прятал в карманы консервы, пачки печенья и другие продукты, стали быстро их извлекать оттуда и незаметно бросать в сторону. Но немцы были начеку. Они подбегали к такому незадачливому пленному, били по голове и когда он терял сознание и падал, избивали ещё и ногами. Избитых стаскивали в отдельное место, где складывали их, как дрова, в штабели. В этой группе, кроме нацменов, было и несколько русских. Затем к штабелям из избитых пленных подъехала повозка, которую тащили шестеро пленных. В повозку погрузили избитых окровавленных людей и вывезли из лагеря.
Немцы вызвали к месту происшествия иностранных представителей из лагерного комитета. Мы были построены и немцы, указывая на нас, сказали: «Смотрите, какие ваши союзники. Русские пленные украли и съели ваши посылки! Сорок посылок Красного Креста они разграбили. Они достойны вашего презрения!»
О том, что, что грабёж посылок из склада был подстроен самими немцами, я догадался позже. Они внедрили в нашу группу нескольких предателей, которые первыми сорвали доски стенки склада и начали грабёж. За ними полезли грабить склад и голодные пленные из нашей группы. Немцы, вероятно, до этого сами разграбили склад, а потом и инсценировали грабёж, чтобы всё списать на русских. Кроме того, они рассчитывали на серьёзный конфликт между европейскими пленными и русскими, но в этом не преуспели. Перед нами выступил француз – представитель комитета – и на русском языке с большим акцентом сказал: «Молодцы, ребята, что попользовались подарками, ибо вам, русским, их в плену не видать. Международный Красный Крест не выдаёт продовольственную помощь русским военнопленным, ссылаясь на то, что Советская Россия не подписала Женевское соглашение о военнопленных».
Француз был приветлив к нам. В заключение он заявил: «Мы весь свой дневной лагерный паёк передаём русским, которые находятся в Люккенвальде. Мы не голодны, нам хватает продуктов, что присылают в посылках из Красного Креста и из дому!» Наш староста группы от имени всех русских военнопленных поблагодарил француза за братскую помощь.
Стало темнеть. Нашу колонну быстро погнали по аккуратным узким улицам огромного лагеря, и вскоре мы упёрлись в новые ворота какого-то внутреннего лагеря, как потом оказалось – русского. Территория его была также огорожена колючей проволокой. На высоких столбах ограды были изоляторы, что указывало на то, что по проволоке, может быть, при необходимости пропущен электрический ток высокого напряжения. Я подумал, что такой заборчик легко не перемахнёшь.
«Это руссиш лагерь», – пояснил нам сопровождавший конвоир.
Перед тем, как нас завести внутрь, всех – уж в который раз – тщательно пересчитали. Нашу команду поместили в барак, в котором было отведено место для построения на вечернюю проверку его обитателей. Там же, ближе к трёхъярусным нарам, стояли дощатые столы, очень хорошо помытые и поскобленные до белизны. За этими столами пленные ели.
Выбрав место на втором ярусе нар и постелив на голые доски свою шинель вместо матраца, а под голову положив вещмешок, я уснул. Утром проснулся рано, ещё до общего подъёма. Хотелось есть. В запасе у меня не было ничего, что можно было пожевать.
На завтрак дали литр «кавы» – так назывался суррогат кофе – и 250 граммов эрзац-хлеба с различными примесями.
Позавтракав, я отправился по лагерю на разведку в надежде найти земляков с Северного Кавказа. Зашёл в один каменный барак, недавно выбеленный извёсткой по случаю приближения пасхи. В нём был длинный коридор, в который выходили двери из маленьких комнатушек с двумя кроватями. В них жили пленные, которые работали в лагере на административных должностях: старосты блоков, врачи лазарета, переводчики, полицаи блоков, писари, повара и т. д., то есть вся верхушка, которая назначалась из числа пленных комендантом лагеря. На этот раз найти земляков мне не удалось.
В обмен на сахарин, который у меня сохранился из Ченстохова, раздобыл немного курева.
В этот день я до одурения все спал и спал. До обеда и после обеда. После вечерней проверки уснул так же быстро. Видно, сказалось общее переутомление за последние месяцы.
На следующий день после завтрака нас стали вызывать по пять человек в канцелярию для перерегистрации. Настала моя очередь. Вошёл в большую комнату, приблизительно 50 кв. м. Здесь стояло пять столов. За каждым сидели немец в форме вермахта и военнопленный-француз, хорошо знавший русский язык. Я подошёл к свободному столику. Переводчик-француз мне улыбнулся. Пока немец что-то записывал, я познакомился с французом. Его звали Мишелем. Попал в плен к немцам ещё в 1939 году на линии Мажино.
Немец стал задавать вопросы. Мишель их переводил, а тот заполнял анкету. Спросил фамилию, имя, отчество, место и год рождения, национальность, звание, специальность. Я отвечал так же, как в лагерях Проскурова, Перемышля, Ченстохова.
Когда хотел назвать своё звание, то Мишель, посмотрев мне в глаза, сказал: «Не говори, что ты лейтенант!»
«Почему?» – спросил я. Ведь до этого немцы знали, что я лейтенант!
Мишель сказал, что если я назовусь лейтенантом, то меня пошлют на работу в какой-нибудь офицерский лагерь, в котором применялся каторжный труд, в основном, в каменоломнях, в угольных шахтах, либо на химических вредных производствах. Шанс выжить в офицерском лагере был минимальный. Мишель настоятельно советовал, чтобы я записался рядовым или сержантом. Видя, что он чистосердечно желает мне только добра, я согласился последовать его советам и назвался сержантом. Немец не догадался, о чем мы быстро договорились с Мишелем насчёт звания. Он дал мне отпечатанный лист, в котором нужно было поставить свою подпись под словами, что я не являюсь политработником и офицером Красной армии. Прошептав: «Пусть будет, что будет», я подписал этот лист.
Мишель заверил меня, что с Ченстоховского лагеря сюда документы не поступят. О том, что я офицер, в последующем лагере, куда меня пошлют, никто знать не будет. И ещё Мишель просил меня передать пленным, среди которых, может быть, находятся евреи, чтобы они не называли свою национальность, а лучше называли какую-нибудь маленькую дагестанскую национальность, представители которой делали своим детям обрезание, как евреи. А почему дагестанской? Потому что в лагере переводчиков с языков народов Дагестана не было. В противном случае пояснил Мишель, евреям грозит смерть в печах концлагерей Германии.
Я поблагодарил Мишеля за советы, а он сказал, что ещё в Гражданскую войну его отец бежал от большевиков в Париж, там женился на француженке. Отец сохранил любовь к России, научил их разговаривать по-русски.
В конце допроса немец выдал мне алюминиевую бирку на шёлковом шнурке зелёного цвета. На бирке был нанесён номер 128217 и надпись «Schtalag III-A. Zukkenwalde». Отныне в плену меня будут звать в немецких лагерях военнопленных только по этому номеру, а не по фамилии-имени-отчеству.
Затем я прошёл у двух столов беглый медицинский осмотр, который проводили врачи из советских военнопленных, и перешёл в угол барака для фотографирования. На стене висел кусок грязной бязи, кажущейся здесь свежей и чистой. Немецкий солдат фотоаппаратом снимал пленного. Он усаживал его на табуретку, сначала снимал в профиль, затем поворачивал его лицом к аппарату, на грудь вешал чёрную дощечку и на ней крупно мелом выводил номер, который был, тому присвоен. Такую процедуру проделали и со мной. Ещё раз посмотрел на номер, стараясь его запомнить, и повторил цифры по-немецки. Ведь теперь, на вечерних проверках меня будут вызывать только по номеру. Подумал, что в этом лагере уже зарегистрированы более ста двадцати восьми тысяч таких же несчастных, как я. «Интересно, а сколько из них сейчас живы?» – задал себе вопрос…
Ещё день или два я находился в лагере «Шталаг Ш-А». Ознакомился с его расположением. Увидел через ограду, как в соседней зоне проводят время военнопленные французы.
На стадионе одна группа играла в мини-футбол, другая соревновались в поднятии штанги, а остальные бегали в спортивных костюмах или прохаживались группками и о чём-то весело беседовали. Глядя на них, не верилось, что это военнопленные. Со всей наглядностью было видно, что для пленных французов, англичан, югославов немцы создали вполне сносные условия. Им даже разрешали совершать прогулки вне территории лагеря, получать на почте письма и посылки от своих родных, близких и от благотворительных заведений. А в зоне русского лагеря пленные ходили худые, тощие, невесёлые.
Вечером, когда стемнело, гонимый голодом, в надежде найти что-нибудь поесть и достать курево, набрёл на дыру в ограде, отделявшей русскую зону от английской. Я юркнул в дыру.
Стоял туман. Видимость была плохая, быстро наступала темнота.
Несмотря на то, что появление русского в английской зоне грозило карцером, я пренебрёг этим. Уж больно хотел есть и курить. Ходил в английском лагере от одного барака к другому, в надежде, что кто-нибудь меня увидит, сжалится, вынесет поесть и даст сигарету. Но не тут-то было. Никто из бараков не выходил. Через окна и двери слышно было, что англичане поют, смеются, веселятся и играют с азартом в дартс: они бросали дротики в яблочко мишени.
Время шло, никто не выходил. Я уже облазил все мусорные ящики, стоявшие у бараков. В некоторых нашёл на дне консервов остатки тушёного мяса, рыбы, халвы. Все это моментально поедал. Там же собрал в карман кусочки хлеба, остатки печенья, собрал в пустую баночку все чинарики от сигарет, чтобы затем их подсушить и сделать цигарку.
В одном месте у мусорного ведра меня увидел английский пленный-негр. Узнав во мне русского, достал из кармана начатую пачку сигарет, дал её мне, приговаривая: «Гуд, Рашен! Гуд!» На его радостный крик из барака выскочили пять англичан, разгорячённых игрой в дартс. Один из них, указывая на меня пальцем, что-то серьёзно проговорил. Мне показалось, что он сказал, мол, надо вызвать полицая из русской зоны. Я испугался и быстро скрылся восвояси – через знакомую дыру в проволочном заграждении вновь очутился в русском лагере.
Со скудной добычей пришёл в барак и как раз успел к построению на вечернюю проверку. На проверке, к моему удивлению, меня и ещё троих по номерам вызвал к себе полицай барака. Он сообщил, чтобы мы к 10.00 после завтрака с вещами собрались у лагерных ворот, где нас будет ждать охранник, который будет сопровождать до другого лагеря.
Вскоре мы были на вокзале. Нас посадили в пустой чистый товарный вагон. Ехать было просторно. Немец занял место у дверей, а мы примостились в углу на противоположной стороне, где было теплее. Расстелили две шинели на полу, а двумя другими решили укрываться. В вагоне не было вентиляционного оконца. Ехали в сплошной темноте. Даже у охранника не было фонарика. После разговоров немного вздремнули. Через четыре часа конвоир сказал, что сопровождает нас до города Аусига в железнодорожный лагерь «Funfhausen», который расположен на одноименной станции.
В Аусиг
Стоял конец апреля. В вагон проникали запахи цветущих садов и свежей травы. Когда проехали Дрезден и поезд втянулся в долину реки Эльбы, мы попросили конвоира открыть двери вагона, предварительно дав ему слово, что бежать не будем. Конвоира звали Фрицем, ему было за пятьдесят. Совсем недавно его призвали в армию по «тотальному призыву». На фронт по болезни не послали, а направили в войска, охраняющие лагеря военнопленных. Он был родом из Мюнхена. Всю дорогу объяснял нам, по каким местам мы едем, угощал сигаретами и делился своим сухим пайком. Мы, пленные Игорь, Василь, Игнат и я, с разрешением Фрица улеглись у открытых дверей и с наслаждением наблюдали за весенним пробуждением природы. Заходящее солнце освещало зелёный наряд склонов невысоких Рудных гор, густо покрытых лесом. По реке Эльбе плыли баржи, пароходики, катера, лодки. Над рекой стелился туман. Как-то не верилось, что идёт война, где-то гибнут люди, а мы находимся в плену.
В 7 часов вечера состав прибыл на станцию Аусиг. До захвата немцами Судетской области этот чешский городок назывался Усти-над-Лабой.
На станции нас встретил лагерный конвоир, который повёл вдоль железнодорожных путей в лагерь «Funfhausen», находившийся от станции в трёх километрах. Утром увидели, что лагерь состоял из пяти бараков. Его площадь составляла 40 тысяч кв. м. В одном бараке находилась кухня, во втором – ревира, т. е. лазарет, а в трёх других размещались рабочие команды военнопленных. В лагере находились в большинстве своём пленные с момента боев 1942 года под Харьковом. Он был создан для работы пленных на железнодорожном узле станции Аусиг и на вагоноремонтном заводе – «RW». Станция являлась крупным железнодорожным узлом. От неё отходили железнодорожные линии на юг в сторону Праги, на восток в сторону Словакии, на запад – в сторону Карловых Вар и Мюнхена, на северо-восток – в сторону Дрездена и Бауцена.
Здесь было не более 350 военнопленных. Половина работала в «RW», они размешались в первом и частично во втором бараках. Остальные находились в мелких рабочих командах по 10–15 человек, работали на ремонте пристанционных путей. Они размещались в третьем бараке и частично во втором.
Все военнопленные были по специальности железнодорожниками, среди них были и специалисты по сопутствующим специальностям железнодорожного профиля – газосварщики, электрики, маляры, плотники, станочники и т. п. Таких, как я, без профессии, было мало.
Меня назначили в команду «RW», которая работала на вагоноремонтном заводе. Полицаем у нас был Валентин Диктов, здоровый детина лет двадцати пяти, бывший боксёр. Во втором бараке полицаем был Иван Стахинов, в третьем – Николай Попов, бывший учитель.
Внутри лагерная администрация была представлена исключительно военнопленными. Полицаи, старосты, начальники команд отбирались пленными и утверждались комендантом лагеря. Старшим полицаем был Александр Полонский, бывший инструктор райкома партии из Ленинграда. Он хорошо знал немецкий язык. Переводчиком лагеря был Николай Александрович, преподаватель немецкого языка ленинградского пединститута. Он был справедливым. Часто защищал слабых, больных военнопленных от лагерных полицаев, которые побаивались его. Всегда у него были немецкие газеты, которые он переводил желающим узнать последние известия.
В лагере нас досаждала ежедневная вечерняя проверка. После трудового дня хотелось пораньше уснуть. Но переклички часто длились по два часа. Сперва начальники команд докладывали полицаям бараков о наличии пленных в команде, затем последние докладывали старшему полицаю лагеря, тот докладывал о наличии пленных на перекличке, в ночных сменах на «RW», в лазарете, в командировках на железнодорожных полустанках в сторону Карловых Вар и на временных сельхозработах у окрестных бауэров, а старший полицай докладывал непосредственно коменданту лагеря обер-лейтенанту Курту. Если численный состав не совпадал, перекличку повторяли.
Иногда во время вечерней проверки по церковным праздникам совершал службу лагерный священник отец Михаил, который читал молитвы в сопровождении хора, состоявшего из пленных. Тогда на плац выносились иконы Спасителя и Божией Матери. Пленные в своих молитвах призывали на помощь в своей беде и скорби, прежде всего, Спасителя, Пресвятую Богородицу, а также святых угодников. Например, молились святому праведному Симеону богоприемцу, преподобному Петру Афонскому (молитва называлась «в плену у врагов»).
Бараки внутри были разделены продольной дощатой перегородкой на две половины. По всей его длине тянулись двухъярусные нары. По одной стороне барака располагалось 25 человек на нижних нарах, такое же количество – на верхних арах. По второй стороне располагалось такое же количество. Таким образом, в каждом бараке находилось по сто человек.
В конце барака стоял длинный умывальник на одновременное обслуживание 12 человек, а также уборная на восемь очков. Ближе к наружным стенам стояли деревянные столы со скамейками. Между столами возвышались чугунные буржуйки, которые топились углём. В бараках было мало окон, в них всегда стоял полумрак. Ночью в каждой половине зажигались по три электрические лампочки по 25 ватт.
На нарах для каждого пленного лежали соломенный матрац и подушка. Простыни и наволочки были из простой серой мешковины. Сверху постель застилалась потёртым старым байковым одеялом. Днём до отбоя не разрешалось валяться на постелях. Только больным разрешалось лежать. Немцы требовали соблюдения чистоты и порядка. Нарушителей наказывали плетьми. За чистотой следили блочные старосты, в подчинении которых были уборщики. На печках-буржуйках глубокой ночью удавалось сварить в вёдрах кашу или суп из наворованных продуктов – картошки, муки, различных круп. Немцы не разрешали варить, так как понимали, что этим будут поощрять воровство. За всякое варево строго наказывали. Но голодные пленные всегда готовили себе дополнительную еду.
В бараках не было шума, все разговаривал друг с другом полушёпотом. За всё время нахождения в лагере я никогда не слышал песен. Каждый был угрюмым, ушедшим в себя. Каждый думал только о том, где бы достать что-нибудь из еды и как выжить в плену. Лица у всех были озабоченные, на них я ни разу не видел улыбок.
В 6 часов утра всех будили дневальные. Пленные быстро застилали постели и сразу бежали в умывальник, туалет. Затем садились по своим рабочим командам за столы. Один из пленных, которому за его честность доверяли делить хлеб, быстро нарезал и при помощи вышеописанных весов, уравнивал кусочки хлеба, так называемые пайки. За его труд ему разрешалось собирать крошки хлеба и съедать их. Затем каждый пленный брал себе только ту пайку, какую ему выкрикивали. За этим все строго следили. В рабочем лагере дневной паек хлеба составлял 400 граммов, работающим на тяжёлой работе и 300 граммов – работающим на лёгкой работе. На завтрак выдавался также грамм сахарина и к нему пол-литра кофейной гущи. На завтрак отпускалось полчаса. К 7 часам утра полицаи бараков выводили команды, построенные в колонны, охранники сопровождали каждую к месту работы.
На вагоноремонтном
Самая большая команда, в которую я попал, насчитывала 150 человек. Она работала в вагонно-ремонтном заводе, по-немецки «RW», который находился метрах в пятистах от лагеря.
В «RW» мастер, расспросив меня, что я могу делать, направил надевать буксы на ось колёсной пары для вагонов. Буксы были тяжёлые, килограммов по 16 или 20.
Я работал на участке вместе с чехом-подростком 14 лет, из местного технического училища. Его звали Янеком. Парень мне нравился. Он со мной работал на равных, всегда стремился помочь в чём-либо. Иногда приносил мне бутерброды и сигареты из дому.
Буксы вешали на ось колёс вдвоём: сперва на один конец оси, потом переходили на другой. Буксы нам привозили автокарами в количестве дневной нормы. Надев их, отгоняли колёса в сторону, где их подхватывали другие пленные и перегоняли в другой цех. На смену подгоняли новую пару колёс, мы вновь надевали на них буксы и т. д.
Что такое букса? Это металлическая коробка, внутри которой помещён подшипник, передающий нагрузку от кузова вагона на ось колёсной пары. Также в ней размещалось устройство для подачи смазки. Кто часто ездил по железной дороге или был более внимателен, тот обращал внимание, как обходчик, проходя вдоль состава, молоточком с длинной ручкой постукивает по буксе колеса, определяя по звуку, целая она или нет.
Работа была тяжёлая. Приходилось надевать на колёса много букс. Да и малярия стала мучать меня почти ежедневно, а лекарств, даже хины, в лазарете не было. Я чувствовал, что с каждым днём все больше и больше худею. Все время хотелось есть. За 4 месяца плена похудел с 75 до 45 кг. Силы покидали меня. Попросился в наряд на кухню. Думал, что там удастся что-нибудь поесть. Работали на кухне всю ночь, чистили картошку и брюкву. Поесть не удалось, котлы были пустые. Единственное, что удалось, так это украсть одну небольшую брюкву. Принёс в барак и спрятал под подушку в надежде, что вечером её съем. Но днём лагерные полицаи устроили обыск в бараке, нашли у некоторых пленных ворованные продукты, в том числе и изъяли у меня брюкву. Провинившихся согнали вместе, и полицаи их сильно избили. До сих пор ощущаю удары палкой по голове и ненавистного полицая Диктова.
Интернационал
Барачная действительность производила тяжёлое впечатление. В помещении ощущался запах плесени, какой-то кислятины, смешанной с отвратительными испарениями пота и мочи. Измученные работой, пленные беспокойно ворочались на скрипучих, дощатых нарах. Во сне стонали, вздыхали, разговаривали. Кто-то неистово храпел.
Как-то в середине мая в цехе «RW», где я работал, ко мне подошёл молодой итальянец. Назвал себя Горацио и на немецком языке незаметно от конвоира шепнул мне, что будет ставить для меня в укромном месте котелок с едой. Подробности велел узнать у цивильной русской девушки по имени Мария, у которой будет на руке повязка с надписью «Ostarbeit» – «Рабочая с Востока».
На «RW» наряду с немцами, чехами, работали представители десятков национальностей, угнанных на работу в Германию, так называемых цивильных, т. е. гражданских: французов, хорватов, югославов, итальянцев, бельгийцев, поляков, белорусов, русских, украинцев и т. д. Они чем могли, помогали советским военнопленным, так как видели, что мы жили в плену значительно хуже, чем они.
Через день-два ко мне подошла симпатичная девушка, назвавшая себя Марией. Мы с нею познакомились и разговорились. Она сказала, что во время обеденного перерыва разносит обед в столовой для цивильных – первое и второе блюда. Сообщила, что договорилась с Горацио, и он на свой стол, за которым обедает, будет ежедневно ставить пустой котелок. Мария будет ему приносить две порции обеда. Одну порцию Горацио будет сливать в котелок, а вторую съедать сам. Многие цивильные сливали обеды в свои котелки, чтобы поесть потом, в удобное для себя время. Поэтому Горацио, вынося котелок с обедом из столовой, не вызывал подозрений.
В цеху, где мы работали, Горацио подошёл ко мне и указал глазами место под одним станком, где стоял наполненный едой котелок. Незаметно от конвоира я подлез под станок со своей ложкой и быстро всё съел. Потом подал знак Горацио, что, мол, всё в порядке. Через несколько минут итальянец забрал котелок из-под стола и пошёл его вымыть. Конвоир не обратил на него никакого внимания. Придя на своё рабочее место, Горацио положил чистый котелок в свою тумбочку. Такая цепочка передачи мне обеда, придуманная Марией, работала долго, вплоть до моего изгнания из «RW». После съеденного обеда я всегда благодарил Горацио кивком головы и жестом руки со стиснутым кулаком, изображая приветствие по-испански: «Но пасаран!»
Как я, так и он, всегда остерегались, чтобы мой конвоир не заметил нашу связь. В противном случае ни мне, ни ему было бы несдобровать. За связь с русским военнопленным виновных отправляли в карцер и даже в концлагеря.
Мария днём работала в цеху уборщицей. Ходила с метёлкой и подметала мусор, а иногда тряпкой вытирала пыль со стаканов. Во время работы подходила сзади ко мне, и я, не оборачиваясь, разговаривал с нею, с оглядкой на охранника, чтобы тот не заметил, что мы беседуем. В одной из бесед она рассказала, что была угнана из города Пинска в Белоруссии. Призналась, что комсомолка. Расспрашивала много о моей жизни. Иной раз мне казалось, что она работает по заданию подпольного комитета иностранных рабочих. О его существовании на «RW» я уже слышал от наших военнопленных. По заданию комитета среди советских пленных велась работа по организации вооружённого восстания в лагерях города при подходе войск союзников к Аусигу. Кроме того, члены комитета учили пленных тому, как вести саботаж и устраивать мелкие диверсии. Даже нам с Янеком кто-то подсказал, как незаметно по горсти песка или мусора подкладывать в буксы. При быстрой езде от большого трения буксы нередко самовозгорались.
Члены комитета знали, что среди русских военнопленных в то время активную пропаганду вели власовцев, агитировали их вступать пленных в Русскую освободительную армию. Члены комитета вели активную контрпропаганду, чтобы пленные не предавали свою Родину, рассказывали, что Победа не за горами, распространяли среди пленных свежие известия о поражении фашистских войск на фронтах в России, о битве союзников в Италии и другие антинацистские сообщения.
То, что власовцы стали проводить активную работу среди пленных, было заметно и по нашему лагерю. Сюда ежедневно наведывался власовский поручик. Он был строен и подтянут, светловолос. Офицерский китель без морщинки облегал его крепкую грудь, на брюках отутюжена безупречная складка. Ботинки на толстых подошвах были начищены до блеска. На левом рукаве пестрела нашивка: на бело-красно-синем поле три жёлтые буквы «РОА». Звали его Сашей.
Мы к нему относились, как к душевнобольному, не понимающему смысла в жизни. Слишком дурашливыми, бестолковыми и нарочито путаными были его объяснения «нового порядка», который обещали фашисты и власовцы русскому народу после победы над большевиками. Власовец приходил в лагерь в любое время суток и держал себя с пленными по-свойски, панибратски, угощал сигаретами, рассказывал свежие немецкие новости и обязательно похабные анекдоты. Единственное, чем он нас привлекал, так это тем, что приносил с собой свежие газеты на русском языке: читая их, мы между строк выуживали правдивые новости.
Незаметно от охраны мне ежедневно удавалось разговаривать с Марией. Видно было, что и ей приятно со мной встречаться. Я узнал, что она перед войной окончила восемь классов, была всего на два года младше меня. Долгое время скрывалась от мобилизации и насильственного угона на работу в Германию. Осенью 1943 года на рынке в Пинске попала в облаву, была схвачена и отправлена на работу в Германию.
Мария была истинной патриоткой Родины. Мы вспоминали школьную пионерскую, затем комсомольскую жизнь. Мария осуждала некоторых своих землячек, которые вели себя недостойно на различных увеселительных мероприятиях в городе Аусиге, организованных немцами для иностранных цивильных рабочих. В течение всего моего кратковременного пребывания в «RW», вплоть до июля 1944 года, Мария через итальянца Горацио подкармливала меня. Постепенно я стал поправляться, набирать вес, физически окреп. С наступлением тёплых дней малярия меня покинула.
«Куда же смотрит немецкий народ?..»
Не знаю, почему, но запомнился поразивший меня один случай в «RW». Однажды наш военнопленный-токарь, работавший на Родине одновременно на нескольких станках, поспорил с молодым немецким рабочим, хорошим токарем, кто больше выточит деталей за час.
Наблюдать за их соревнованием собралось много рабочих всех национальностей. Даже наш конвоир заинтересовался и не обратил внимание на то, что мы бросили работу и стали тоже наблюдать.
Станки спорщиков стояли рядом. Одновременно они были запущены в работу. Немец и русский вытачивали одну и ту же деталь по размерам и с одинаковыми требованиями к ней.
За час немецкий токарь выточил 30 деталей, а русский – 40, да и по качеству обошёл немца.
Наблюдавшие за соревнованием немцы были очень удивлены достижением русского токаря. Ведь они были заранее уверены, что русский Иван работать не умеет, что он ленив и глуп. И невдомёк им было, что русские специально саботируют любую работу в плену и притворяются неумехами.
Однажды за небрежную работу по сборке буксов немецкий мастер снял меня с этой работы, взял меня за рукав и подвёл к полке, на которой в каждой ячейке были разложены болты, гайки, шайбы, шурупы строго по своим номерам и размерам. Приказал, чтобы я ходил по цеху, собирал эти детали, разбросанные на полу, а потом раскладывал в нужной последовательности в необходимую ячейку. Я собрал в течение дня на полу много болтиков, гаек, шайбочек, шпилек и т. д., но преднамеренно разложил их вразброд, не в нужные ячейки. Мастер меня очень ругал за мою бестолковость. В конце концов я добился, что он поручил мне выполнять самую лёгкую работу – ходить по цеху и подметать пол вокруг токарных станков от мусора и металлической стружки. Поглядев на мою работу, он сказал: «Вот эта работа по твоему уму!» Я же подумал, что она соответствовала моей кормёжке.
Теперь я приходил на работу и с охотой подметал в цеху пол. Если никто не смотрел в мою сторону, стоял с метёлкой на одном месте и смотрел по сторонам. Как только видел, что на меня смотрит конвоир или мастер, усиленно размахивал метёлкой по полу, показывая свою старательность и усердие. Даже на такой работе «тянул время». Часто бегал в курилку, либо часами отсиживался в туалете, либо бродил по цехам просто так, ради любопытства.
В конце депо, там, где по кругу разворачивались локомотивы, увидел однажды картину издевательства эсэсовца-охранника над двумя концлагерниками. Он в течение получаса подавал им команды, которые ими тотчас исполнялись: «Лечь! Встать! Лечь! Встать!» и т. д. Затем отрывисто приказывал: «Шапку снять! Шапку надеть! Шапку снять! Шапку надеть!»
Наблюдал за ними через щель в заборе. Очень переживал за них. Видно было, что концлагерники очень устали. Их лица покраснели от напряжения, на лбу выступил холодный пот. Эсэсовец совсем разошёлся. Бегает вокруг, кричит, как зверь: «Встать! Лечь! Встать! Лечь! Встать! Лечь!» У меня разболелась голова и защемило сердце от виденного. Но я был бессилен им помочь.
Ещё школьником привык относиться к Германии, как к культурной, высокотехничной стране, но теперь, непосредственно познакомившись с жизнью и порядками в ней, убедился, что фашизм возрождает в ней самый настоящий рабовладельческий строй. Думал, куда смотрит честный, трудолюбивый немецкий народ на происки Гитлера?
Несколько раз пытался бежать, но боялся, что поймают. Знал, что
пойманных беглецов в лагерь не возвращают, а направляют в концлагеря. Мы знали, что там один путь выхода на свободу – в дымовую трубу крематория.
Несчастье
Я все время подыскивал себе хорошего, сильного, преданного напарника для побега из лагеря. Знал: если решиться на побег, то к нему надо тщательно подготовиться, чтобы была возможность вырваться на свободу наверняка, а не попасть опять в лапы фашистов.
В начале июля 1944 года шансов на удачный побег не было, он откладывался на подходящее время.
Хороший контакт у меня наладился на работе с пареньком-чехом Янеком. Рос он в простой рабочей семье. Отца забрали в армию. Старший брат работал на фабрике. В семье была ещё маленькая сестрёнка. Мать часто болела. Они жили в двухкомнатной квартире многоэтажного дома недалеко от «RW».
В одну из суббот июля мы с Янеком убирали мусор в цехе. В субботу рабочий день был до 14 часов. Воскресенье в Германии, несмотря на войну, был выходным днём. У немцев был заведён порядок тщательно убирать свои рабочие места перед уходом на отдых. С 12 часов все бросали свою основную работу и до двух часов занимались только уборкой.
Мы с Янеком взяли носилки, насыпали в них мусор и понесли его через пути в мусоросборники, находящиеся в двухстах метрах от «RW». До них уже оставалось недалеко. Предстояло перейти ещё два пути. В это время маневровый локомотив подал на путь длинный товарный порожняк, перегородив нам дорогу, и остановил его. Обходить состав нам не хотелось, так как до конца работы оставалось всего 10 минут. В одном месте состава мы увидели разрыв между вагонами около двух метров и решили нырнуть в него с носилками и быстро выйти на другую сторону состава. Как только очутились на середине пути, услышали по характерному звуку вагонов, что локомотив подтолкнул их для сцепления. Вагоны моментально стали надвигаться на вагон, у буферов которого мы очутились. Я держал носилки спереди. Когда услышал, что вагоны надвигаются, рванулся из-под вагонов вперёд, но, к несчастью, в этот же разрыв между вагонами, с противоположной стороны, не видя нас, навстречу подлез сцепщик вагонов, чтобы накинуть сцепление на крюк и соединить вагоны. Я столкнулся лицом к лицу со сцепщиком: он отлетел назад. Я рванулся вперёд, к счастью, проскочив соединяющие буфера – круглые металлические диски для амортизации. Буфера чуть-чуть прищемили левый рукав и содрали кожу на моем предплечье. Находящийся сзади между вагонами чех Янек, бросив носилки, вытянул ладонь правой руки вверх. Кисть поднятой руки, как раз попала между сходившимися круглыми буферами двух вагонов. Послышался душераздирающий крик Янека от страшной боли. Сцепщик быстро подал машинисту аварийный сигнал и тот затормозил состав. Из-под вагонов вышел Янек с поднятой окровавленной рукой. Она была расплющена и выглядела как теннисная ракетка. Сразу же вокруг нас собралась толпа немцев и чехов, работающих на «RW». На меня стали бросаться с кулаками. Стихийно собравшаяся толпа готова была растерзать меня, думая, что я во всем виноват, заставив подростка лезть под состав. Сцепщик вагонов объяснил толпе, как всё было. Янека быстро забрала скорая помощь. За мной прибежали лагерные конвоиры и отвели в одну из комнат «RW». Приехали гестаповцы с красной повязкой на рукаве с изображением на ней в белом кругу чёрной фашистской свастики. Ну, думаю, раз появились гестаповцы, мне грозит суд, а затем – концлагерь. Начался допрос. Спрашивали кто я, сколько лет, национальность, откуда и т. д. Самый главный вопрос, как случилось, что я, старший по возрасту, заставил подростка лезть под вагон состава, что привело к страшной беде. Я отвечал, что полезли под состав по предложению Янека, который не захотел обходить состав из-за нехватки времени, так как до конца работы оставалось несколько минут. Объяснял, что и я только чудом не был раздавлен буферами, показывая для убедительности посиневшую ссадину на предплечья и оборванный рукав. Часа два держали меня гестаповцы. Потом приехал из больницы ещё один гестаповец и заявил, что он допросил Янека после операции, которому отрезали кисть руки. Янек подтвердил, что мы по его просьбе подлезли под состав, и в моих действиях он не видит злого умысла. Он охарактеризовал меня как хорошего человека. Меня отпустили с допроса и отвели в лагерь. На второй день я уже не пошёл работать в «RW». Наверное,
В такой ситуации дальнейшем моё присутствие на работе в «RW» было нежелательно. И администрация лагеря приняла решение направить меня в другую команду.
Команда Кравченко
Меня перевели в команду Кравченко, и я стал жить в третьем бараке лагеря. Команда работала непосредственно на станции Аусиг.
Здесь было уложено около восьмидесяти путей – одних только путей для пассажирских поездов было шестнадцать. Вдоль них располагалось десятки рамп и различных складов.
Железнодорожный путь – это сложный комплекс сооружений и устройств, образующих дорогу с рельсовой колеёй, которая состоит из верхнего строения – рельсов, шпал, стрелочных переводов, мостовых брусьев, балластного слоя, земляного полотна с дренажными устройствами, а также искусственными сооружениями – мостами, путепроводами, тоннелями. Он оборудуется сигнальными знаками – указательными и пикетными столбиками. Если до плена я не знал, что такое железная дорога, то за год работы во время плена, получил о ней кое-какое представление.
Кроме начальника в команду входили пленные, которых частично назову по именам, так как их фамилии не знал – Борис, Иван, Фёдор, Кирилл, Виктор – и по фамилиям: Юдин, Чабан. Опишу кратко этих людей, основываясь на том, что удалось узнать о них за год знакомства.
Кравченко – шатен с голубыми глазами с лицом римлянина 35 лет. Родом из Краснодара, до войны работал старшим бухгалтером большого учреждения. Был энергичным, деятельным, ко всем членам команды относился хорошо, с вниманием.
Борис, 25 лет, светловолосый блондин. Коренастый, с мощной грудью и бицепсами. Работал в Белоруссии кузнецом.
Иван, 27 лет, черноглазый, смуглый с кучерявой шевелюрой, по прозвищу Цыган. Худой и стройный. Очень хитрый, как говорят, себе на уме. Работал счетоводом в Чувашии.
Фёдор, 30 лет, полный, флегматичный, с веснушками на лице и рыжими волосами на голове. Работал шофёром не Урале.
Кирилл, 35 лет, шатен с бесцветными глазами. Болел язвой желудка. Очень худой. На работе всё время корчился от боли в желудке. Больше времени проводил в ревире – санчасти лагеря. Уроженец Курской области.
Виктор, 19 лет. Худенький, щупленький, физически очень слабый. До армии учился в школе и работал в колхозе. Родом из Ярославской области.
Юдин, 40 лет. Носил бороду. Часто притворялся больным, хотя на вид был крепкий. До войны работал в литейном цехе на машиностроительном заводе в городе Грозном.
Чабан, 45 лет. Был совершенно седой. Носил запорожские усы. Ходил с палочкой, так как ноги часто опухали. Очень молчаливый. В Молдавии работал пастухом.
Кравченко выходил с нами на работу редко. У него вечно были какие-то дела в лагере. Хотя он и говорил, что работал бухгалтером, но по моим наблюдениям он был скорее всего артистом. Говорил сочным баритоном на правильном русском языке, слова выговаривал ясно и чётко. Хорошо знал литературу, был начитан, знал много пословиц и поговорок.
Уже в конце плена мы узнали, что Иван Кравченко встречался на воле с красивой немкой, которая жила поблизости от лагеря. Как ему удавалось уходить ночью на свидания, если лагерь охранялся? Мы могли догадываться, что Иван подкупил охрану, давал им сигареты, немецкие марки, которые для него доставали Борис, Иван и Фёдор, воруя на железной дороге. Так или иначе, Иван Кравченко почти каждую ночь уходил из команды на свидание с красавицей Эммой.
В самом конце войны авиация союзников совершила очередной налёт на город и станцию. Было много разрушений. Бомбы попали в наш лагерь. В одном из окопов-щелей Кравченко спасался от бомбёжки. Бомба упала рядом с окопом. Силой взрыва стенки окопа сомкнулись и все пленные, которые находились в нем, были задушены. Вскоре после бомбёжки мы откопали Кравченко. Он был, как живой, с застывшей улыбкой на лице.
Ему сделали хороший гроб. Одели покойника в модный новый костюм, который выбрали в разбитом от бомбёжки магазине. Гроб, весь в цветах, установили у входа в лагерь. Охрана лагеря к тому времени уже была снята, так как ожидался приход наших войск.
Прощаться с Иваном приходила незаметно и Эмма. Надо отметить, что пленному русскому иметь связь на стороне, да ещё с чистокровной немкой, было очень опасно. Им обоим по нацистским законам грозил расстрел. Но пламенная любовь оказалась сильнее…
9 мая 1945 года мы похоронили своего начальника команды Ивана Кравченко в палисаднике «RW» недалеко от лагеря. Покидая его после Победы, мы всей командой пришли на его могилу, возложили ещё раз букеты цветов и попрощались с ним. После нас к могиле подошла Эмма с заплаканными глазами. Мы наблюдали за ней издали и, отдавая дань великой любви, молча удалились. Такой пламенной сильной любви, да ещё в обстановке плена, можно было позавидовать. Пусть простит меня читатель за то, что этот рассказ отвлёк меня от последовательности повествования.
Вторым влиятельным членом команды был крепыш с широкой грудью Борис. В команде выполнял работу, где нужна была большая физическая сила. Борис был храбр и мог пойти на любое опасное дело по грабежу вагонов. О таких говорят: «Прошёл огонь, воду и медные трубы!»
Подстать ему был Иван-цыган – правая рука Бориса. Складом ума и внешностью Иван был очень похож на цыгана. Он предлагал Борису разные планы и разрабатывал все операций по кражам из товарных вагонов. Иногда закрадывалась мысль, что Борис и Иван-Цыган до войны были профессиональными ворами и сидели в наших тюрьмах. Их лексикон выдавали в них опытных воров. Для них, по-моему, плен был не пленом, а увеселительной прогулкой.
Фёдор был исполнительным соучастником всех опасных воровских дел Бориса и Ивана-Цыгана. Умел держать язык за зубами. Обладал также большой физической силой. Его всегда брали с собой на самые опасные дела. Эта боевая тройка не разрешала остальным членам команды заниматься воровством. Они говорили, что мы быстро попадёмся и этим «завалим» их. Часто они не ели лагерную баланду, а отдавали нам, обязательно делились с нами ворованными продуктами.
Если Борис и Иван-Цыган были молодыми, то Юдин и Чабан для меня казались совсем стариками. Лица их были изрезаны сотнями морщинок, они ходили обрюзгшими, не брились. От курения чинариков их пальцы пожелтели, а на губах были ожоги. Их поминутно раздирал глуховатый стариковский кашель. Они учили меня с Виктором, как надо в плену не работать, а только делать вид, что усердно трудишься. Работали медленно, часто садились перекуривать.
О Кирилле не могу рассказать что-нибудь подробно. О таких говорят «ни рыба, ни мясо». Он был очень болен язвой и сидел все время на соде, которую выпрашивал у местного населения. 19-летний паренёк из Ярославля был слабым, рахитичным. Его в команде также, как меня, использовали на побегушках.
Сложную работу на замене шпал, переводных стрелок, забивке костылей в шпалы и т. п. в первые дни пребывания в команде ни Виктор, ни я не выполняли. Мы носили на носилках инструменты – молотки, разводные и простые ключи, домкраты, ломы, вилы, кирки, лопаты – и лишь к концу плена, когда немного окрепли физически, смогли выполнять тяжёлые работы.
Если был мелкий ремонт на дороге, например, замена шпал, то мы работали под управлением мастера с фашистской повязкой на рукаве, которого звали Фрицем. У него была большая семья – десять детей, мал мала меньше, поэтому его не взяли на фронт, а оставили на железной дороге служить Рейху. Как ни странно, он был членом нацистской партии. На работу ходил с потёртым портфелем, в котором прятал всё, что ему давали Борис или Иван из наворованного.
Фриц нашей тройкой был куплен с потрохами. Ему деваться было некуда. Дома его ждала голодная многодетная семья, которая жила на скудных паевых продовольственных карточках. Фриц шёл на громадный риск из-за преступной связи с русскими ворами. В случае их поимки его могли расстрелять.
Кроме нас на станции работали ещё две-три команды из нашего лагеря. Они тоже ремонтировали пути. Другие обслуживали рампы и склады, разгружая из вагонов различные стройматериалы: доски, цемент, уголь, лес и т. п. Иногда разгружали муку в мешках, различные крупы и картофель. Это для них была любимая работа, так как при разгрузке можно что-нибудь украсть из продуктов, принести в лагерь и там на печках сварить еду.
Вначале мне трудно было работать на железной дороге из-за того, что физически был очень слаб, да и самого процесса ремонта железной дороги не знал. К концу плена работу освоил. Мог самостоятельно заменить старую шпалу на новую. Затем при помощи домкрата подбить киркой шпалу так, чтобы выдержать нужный уровень поверхности рельс, прилегающих к заменяемой шпале. Подбивали шпалу гравием, который всё время подсыпали под неё. Научился вгонять костыли – держатели рельс – тремя-четырьмя ударами молота, не попадая им по рельсу. Вначале, когда пришёл работать в команду, я даже не смог набрать гравий из обшей кучи, так как втыкал вилы сверху. Они гнулись, но внутрь кучи не шли. Потом научился правильно набирать его вилами с земли, из-под кучи: гравий сам сверху ссыпался в подставленные вилы.
«Политрук»
Ещё в начале, когда только попал в команду, старший мастер – чех Карел, наблюдая за тем, как я работаю, подошёл и спросил: «Где работал на гражданке?» Я ответил, что после окончания школы не работал, а учился в железнодорожном техникуме и с третьего курса был взят на фронт. И мастер задал вопрос: «Какая ширина железнодорожной колеи у вас, в Советском Союзе?» Я замешкался с ответом. Знал, что шире, но насколько, не знал. мастер Карел неплохо говорил по-русски, поучительно сказал мне: «Надо знать, что у вас колея 1520 мм, раз учился ты в техникуме, а вот у нас – 1435 мм!» И продолжил: «Наверное, ты был плохим учеником, поэтому тебя взяли служить в армию и послали на фронт».
Ребята рассмеялись и попросили мастера, чтобы гравий подносил им Виктор, а я им расскажу лучше, как мы ведём наступление на Украине и в других местах. Мастер тоже заинтересовался моими ответами. Я отвечал очень осторожно, избитыми фразами из газет. От кого-то узнал, что при мастере Кареле нужно держать ухо востро и быть очень осторожным, так как он связан с гестапо и может в любую минуту донести, что, мол, ты неблагонадёжен и ведёшь антигитлеровскую пропаганду…
Ребята работали, а я им рассказывал о событиях, которые произошли у нас в стране с 1942 года – с того момента, когда они попали в плен. Их интересовало буквально все, особенно причины отступления наших под Харьковом, на Сталинградском направлении и на Кавказе, спрашивали, на каких фронтах воевал и какой у нас лучший командующий.
Кто-то задал мне вопрос: «Вот ты много чего знаешь. Не командиром ли воевал?» – «Нет, рядовым, был командиром отделения связи в артполку», – быстро ответил.
Иван-цыган предположил: «Наверное, был политруком».
«Что вы, ребята?! Если бы был политруком, никогда бы не попал в ваш лагерь!»
Я обратил внимание, что после моего выступления перед ребятами мастер Карел стал ко мне более внимателен. Его пронзительный острый взгляд я всегда ощущал на своей спине. Видно было, что он прислушивался к моим разговорам с ребятами. Я стал осторожнее в своих высказываниях, когда чувствовал присутствие мастера Карела. Ведь по сути дела я не знал, кто чем в команде дышит, можно ли на кого-то положиться.
Ребята с этого момента, особенно Иван-Цыган, обращались ко мне с окриком: «Политрук!» Как не просил их поменять кличку, она сохранилась за мной до конца плена. Хорошо, что там, где мы работали, постоянно стоял шум от проходящих поездов, и прозвище в большинстве случаев слышно было только среди усердно работавших пленных. Мастера от нас всегда находились метрах в десяти, наблюдая за нашей работой на расстоянии. Ближе не подходили, так как от нас всегда исходил перегар от курева, запах пота и совсем несвежего белья. Как-никак был август, стояла жара.
Тяжёлые будни
На железной дороге, особенно тяжело было менять старые рельсы на новые. Необходимо было старые рельсы освободить от костылей, затем открутить болты на планках на стыках, отнести рельсы на 20–30 метров в сторону и сложить в штабеля. Рельсы для нас были очень тяжёлыми. Тащили их с десяток пленных при помощи специальных громоздких клещей, за одну ручку которых держался двумя руками один пленный, а за вторую – его напарник. При смене рельс из-за физической трудности нашей команде придавали ещё одну команду из десяти человек. Пленные с клещами становились вдоль длинной рельсы парами, один напротив другого, хватали её клещами, слегка приподнимая от земли и под громкую команду мастера тащили к штабелю. Конец её волочился по земле. Казалось, что не они тащат рельсу, а она их. На место старой рельсы из штабеля приносили новую и под команду укладывали её на шпалы. Затем соединяли концы рельс на стыках. Под команду мастера «Хо-о-о-рюк!» пленные делали согласованно рывок. Рельса продвигалась вперёд на 20 см. И так продолжалось, пока новая рельса не упрётся о старую, соединится с нею.
В глазах плыли радужные круги. Пленные шатались от усталости. Соединив рельсы плашками, переходили к забивке костылей, которые своими шляпками крепко крепили рельсу к шпале. Замену рельс нужно было сделать быстро, за один световой день, так как по ним на следующий день должны были следовать поезда. В дни замены рельс мы приходили в лагерь очень усталыми, еле дожидались отбоя. Очень хотелось поскорее отдохнуть и уснуть.
Изо дня в день продолжалась наша каторга. Особенно трудно было разгружать стройматериалы с прибывших открытых платформ: рельсы, стрелки, шпалы. Хотя нами использовался бревенчатый портальный кран с ручной талью, всё равно грузы снимались с платформы нечеловеческим напряжением. Особенно тяжело было менять переводные стрелки с рельсами. Эту замену выполняли сразу три-четыре команды лагеря. Руководил работой главный мастер-путеец, шеф станции немец герр Рихтер. Во время работы он был суетлив, криклив. На его худой фигуре болтался, как на вешалке, длинный чёрный форменный пиджак с золотистыми пуговицами. На тонкой шее держалась седая голова с большими, оттопыренными ушами. На длинном носу худого лица со скулами висело пенсне с цепочкой. Когда являлся Рихтер, вместе с ним приходили сигнальщики с рожками. Они выставлялись в пятидесяти метрах с двух сторон, где производилась замена стрелок. Сигнальщики с помощью рожков предупреждали работающих, что по рядом лежащим путям через несколько минут будет на большой скорости проходить состав. В этот момент нам необходимо будет принимать все меры предосторожности.
Сигнальщиками работала пара пожилых пенсионеров – муж и жена, которые всё время улыбались нам.
Инженер Рихтер был знающим, высококвалифицированным путейцем. К пленным был справедлив. Сам пережил плен, попав в 1915 году к русским в Карпатах. Он хорошо говорил по-русски. Всегда угощал пленных своими сигаретами. Одновременно был требователен и строг. При нём пленные выполняли работу добросовестно во избежание неприятностей от лагерного коменданта, так как Рихтер мог ему пожаловаться на плохую работу пленных.
Станция Аусиг для нас была своего рода барометром. Если военные эшелоны один за другим идут в сторону Дрездена, а оттуда – санитарные поезда с ранеными, то можно догадаться, что на юге-западе Польши идут большие бои с наступающими советскими войсками. Особенно заметно было летом движение эшелонов в сторону Мюнхена, когда союзники высадили десант в Нормандии. Однажды возле нашего места работы остановился военный эшелон с танками и орудиями. Возле каждой открытой платформы была выставлена охрана. Я незаметно от своего конвоира подошёл к солдату-немцу, охранявшего прибывший эшелон с надеждой, что у него выпрошу сигарету. Посмотрел на его лицо и ахнул – рожа у него была настоящая, русская. Я прямо спросил у него: «Как это ты попал служить в немецкую армию?» Он ответил: «Был в плену. Голод загнал служить в немецкую армию». Далее продолжил: «Еду на фронт в Нормандию. Там перейду на сторону англичан. Через Англию, Швецию, Финляндию попаду в Россию, чтобы потом сражаться с немцами». – «Земляк, очень тернистый путь ты выбрал для возвращения на Родину. Если и попадёшь в Россию, то Сибири тебе не миновать! Лучше во Франции дезертируй, найди там партизан и бей фашистов! Этим ты завоюешь себе право на возвращение на Родину!»
В завершении беседы он вынул пачку сигарет, вытащил из неё три сигареты и угостил меня, сказав: «Если ты раньше меня попадёшь на Кубань, в станицу Славянскую, то передай привет станичникам от Степана Литовченко».
Иногда нудная тяжёлая работа на железной дороге сменялась лёгкой – у бауэров на уборке урожая. Запомнилась двухдневная работа на полях крупного бауэра под городом Теплице на уборке гороха. Никогда в жизни я не ел столько сладкого зелёного гороха, как там, на поле.
Мысль о добывании еды и курева нас преследовала всё время.
Часто с Юдиным или Чабаном мы ходили вдоль пассажирских поездов, останавливавшихся на вокзале Аусига и собирали окурки и выброшенные из окон пакеты с остатками еды и куски хлеба, булок. Придя в лагерь, продукты сортировали и из них готовили суп. Окурки высушивали на печке, извлекали из них табак. В плену пленным курева не выдавали совсем.
Иногда мне и Виктору, вопреки запрету наших отпетых воров Бориса и Ивана-Цыгана, удавалось украсть в вагонах муку или картофель. Своей добычей мы всегда делились с Чабаном, Юдиным и Кириллом. Обычно лишние продукты мы не хранили в лагере из-за частых обысков, и уличённых в мелком воровстве пленных сурово наказывали двадцатью ударами палок по спине или до пяти суток ареста в карцере. Наиболее опасных воров направляли в концлагеря. В сравнении с условиями в концлагерях, мы жили ещё сносно, там же пленные существовали на грани вымирания.
Узники Терезиенштадта
К концу войны, с декабря 1944 года, железнодорожный узел Аусиг часто бомбила союзная авиация. Военнопленные своими силами уже не успевали устранять места повреждения путей. На станцию стали привозить в нескольких вагонах заключённых из концлагеря Терезиенштадт.
Однажды наблюдал такую картину. Группа концлагерников устанавливала переводную стрелку. Человек пятьдесят-шестьдесят подняли стрелку, но не удержали, она всей своей тяжестью упала на ноги заключённым. Подняв неистовый крик от боли, пострадавшие просили помощи. Концлагерники, работавшие рядом бросились к своим товарищам на помощь. Вскоре из-под груды металла – переводной стрелки освободили десять человек. Многие получили открытые переломы. Но никаких перевязок, обработки ран пострадавшим не делали. Отнесли всех к забору, где стояли вагоны и положили раненых на землю, как снопы. Многие были в шоковом состоянии. Один особенно сильно пострадал, ему отдавило все внутренности. Из груди хлынула кровь. Он очень стонал и периодами кричал, взывал о помощи. Эсэсовцы к потерпевшим никого не подпускали до конца рабочего дня. Приблизительно через час после случившегося к группе корчившихся от боли людей, подошёл эсэсовец из концлагеря по кличке Горилла. Он вынул из кобуры пистолет и выстрелил в голову тяжелораненому. Стон прекратился. Раненые смолкли от страха. Горилла подходил ко всем. Носком ног переворачивал их на спину. Некоторых старался ткнуть ногой в пах, чтобы те молчали, не стонали. Конвоиры в разных местах рабочей площадки весь день свирепствовали. То одного, то другого заключённого сильно избивали палками. Бегали с овчарками и кричали: «Los, Los!! Arbeit, Arbeit!!! Давай, давай!! Работай, работай!!!»
Один заключённый хотел поднять окурок с земли. Это заметил эсэсовец. Тотчас как цербер он подскочил к заключённому и стал избивать палкой.
Вечером подали вагоны и объявили заключённым посадку. Концлагерники бегом, подгоняемые палками охраны, быстро погрузились в вагоны. В пустой вагон побросали раненых, придавленных стрелкой, и труп расстрелянного.
Однажды, после очередной бомбёжки, наша команда разбирала кирпичи разрушенного пристанционного склада. Незаметно от нашего конвоира я отошёл от места работы, чтобы осмотреть разбитый товарный состав, который находился недалеко от нашего места работы. Проходя вдоль него, увидел, что из одного вагона через щели на землю высыпалась картошка. Я нагнулся, чтобы подобрать несколько картошин. Только начал класть их в карманы, как увидел, что со стороны работавших концлагерников бросился в мою сторону самый свирепый охранник – начальник конвоя Горилла. Он, как зверь, вприпрыжку на своих упругих ногах, бросился в мою сторону, вытащив на ходу из кобуры пистолет «Вальтер». Я с перепугу бросился бежать в сторону своей команды. Горилла, ругаясь по-немецки, стал догонять меня. Я выбился из сил, споткнулся о кочку и упал. Горилла споткнулся об меня и тоже упал, но быстро поднялся и набросился на меня, лежащего на земле. Он приставил пистолет к моей голове. Мелькнула мысль, что он пристрелит меня, как того раненого концлагерника. По-немецки я стал жалобно его просить: «Герр обер-лейтенант, не стреляйте. Я больше не буду! Простите меня! Голод заставил взять несколько картошек!» Всё это я выпалил почти скороговоркой – вот где пригодилось знание немецкого языка! Смотрю, как с лица Гориллы исчезает злость, отхлынула кровь. Он стал как-то добрее. То ли мой жалобный крик, то ли мой мальчишеский вид, привёл его в человеческое состояние. Он постоял несколько минут надо мной, скрепя зубами. Я лежал и стал выбрасывать из карманов картошку, затем поднялся. В этот момент к нам подбежал мой конвоир и, обменявшись с Гориллой несколькими фразами, взял меня за руку и повёл к нашей команде.
Горилла посмотрел злобно на меня и пригрозил: «Попадись мне ещё раз! Пристрелю!»
Борис не удержался, чтобы не поддеть меня: «Ну какой же ты дурак, что воруешь на виду у всех! Это может только наш политрук!» – съязвил он.
Борис да Иван-Цыган
День за днём шла обычная жизнь в плену: работа – обед – сон…
Как-то всей командой работали в начале станции. Меняли шпалы, для чего освобождали между ними пространство от старого гравия, выдёргивали из шпал ржавые костыли, затем из-под рельс вытаскивали прогнившие шпалы. Всё шло своим чередом.
Обратили внимание, что на станции вдоль товарных составов и железнодорожных путей ходят гестаповцы и наряды полиции с собаками. Они подходили к каждой рабочей команде военнопленных и кого-то тщательно высматривали и искали. Подошли и к нашей команде с двумя железнодорожниками. Нас выстроили. Один из железнодорожников обошёл медленно нашу шеренгу, и внимательно осмотрел каждого. Я обратил внимание на нашего Бориса. Он как-то по-особому, в три погибели согнулся. На его выцветшей шинели выперли лопатки. Лицо выражало страдание и стало каким-то плаксивым. За несколько секунд Борис перевоплотился. Я подумал: «Вот артист какой!» Железнодорожник остановился перед ним, несколько минут ходил вокруг и внимательно стал его рассматривать. Гестаповец, который его сопровождал, спросил: «Этот?» – «Нет, нет! Тот был большой, мощный, с сильными бицепсами», – ответил железнодорожник.
После осмотра нашей команда они перешли к следующей.
В конце работы, когда мы собрались в своей рабочей будке перед возвращением в лагерь, Борис рассказал, кого искали гестаповцы.
Дело было так. Накануне вечером Борис и Иван-Цыган перед уходом в лагерь, решили вскрыть ещё один из вагонов в остановившемся составе. В нём, по сообщению местных железнодорожников, везли коробки с сигаретами. Ребята, как всегда, быстро нашли состав, а в нём вагон с вожделенным грузом. Наводка друзей-чехов сработала безукоризненно.
Иван-Цыган одним махом вскрыл пломбу на дверях вагона, отодвинул двери и пролез внутрь. Там быстро наполнил пачками сигарет свои внутренние штаны. Они перевязывались верёвкой у щиколоток. Таким образом, внутренние штаны выполняли функцию своеобразного мешка. Каждую штанину набивал пачками сигарет вплотную к самому поясу. Можете себе представить, сколько вошло пачек сигарет в каждую штанину! Поверх нижних штанов, чтобы скрыть штаны-мешки, надевались обыкновенные широкие и длинные штаны.
Набив пачками сигарет свои нижние штанины, Иван-Цыган приготовился вылезти из вагона, подал условный сигнал Борису. Тот приготовился свистнуть в ответ, дав знак, что можно вылезать – вокруг спокойно. И вдруг перед ним под вагоном очутился охранник с фонариком, сопровождавший состав. Борис не растерялся, выбросил вперёд свой увесистый кулак, как наковальню, сильно ударил охранника кулаком в скулу. Тот упал как подкошенный, даже не пикнув, отбросив в сторону фонарик. Борис и Иван быстро ушли с места происшествия. Так вот, этот горе-охранник и разыскивал вместе с гестаповцами и полицейскими на следующий день своего крестника, пославшего его в глубокий нокаут.
Такую операцию с сигаретами Борис и Иван-Цыган проводили регулярно, два-три раза в неделю. Когда Иван-Цыган вытряхивал из штанин сигареты, их оказывалось очень много. Мастер Фриц, увидев целую гору сигарет, не находил себе места, у него горели глаза и тряслись руки. Ещё бы, ему выдавали по карточке в пайке по три сигареты на день, а тут их целая гора! Часть пачек ребята отдавали Фрицу, который тут же их прятал в свой портфель. По одной сигарете давали нам выкурить. Остальные они прятали в своих тайниках на работе.
Поздно вечером мы подошли к лагерным воротам. Нас встречал комендант лагеря.
– Почему поздно команда возвращается? – спрашивает.
– Герр комендант, команда устраняла аварию!
– Как работали?
– Хорошо, герр комендант!
– Не воровали из вагонов?
– Что вы? Конечно, нет, – отвечал мастер Фриц, прижав свой портфель, в котором находились ворованные сигареты.
Как-то я узнал, что Борис и Иван-Цыган были в России известными ворами. Не раз сидели в тюрьмах. На фронт попали добровольно, прямо из тюрьмы. В плену оказались в мае 1942 года во время харьковского окружения. Тогда в плен попало сразу около ста тысяч солдат и офицеров в результате бездарно проведённой нашим командованием операции.
Что только не воровали они из немецких вагонов! Сигареты, говядину, сало, вино, спирт и даже почтовые посылки, которые направлялись немцами с фронта своим семьям. В посылках чего только не было – от золотых колец, часов до золотых запонок и коронок. Они всегда знали по воровским связям, на каком пути станции и на каком месте находится вагон, необходимый для грабежа, каждый день получали информацию от железнодорожников-чехов, в каком составе и вагоне находится нужный груз.
На дело часто брали с собой Фёдора, который брал ручные носилки. В них клали необходимый инструмент, прикрытый шинелями. С носилками бодро шагали к нужному вагону. Со стороны можно было подумать, что спешат на устранение аварии. Мастер Фриц мелкими шагами семенил за ними, еле поспевая. Подойдя к вагону, Борис ловко действовал ломиком, загнутым на конце. Он срывал пломбу на дверях, откидывал в сторону накладку и, ловко управляясь своим орудием, бесшумно и быстро отодвигал тяжёлую дверь вагона. Внутрь прыгал Иван-Цыган, зажигал электрический ручной фонарик и спокойно, не спеша брал необходимый товар. Наполнив свои штаны-мешки, он передавал товар Борису, а тот – Фёдору. Последний до отказа наполнял носилки награбленным товаром, прикрывая его шинелями и инструментом. Затем Борис осторожно накатывал дверь вагона на место, бесшумно набрасывал накладку, доставал из кармана пломбир и всё принимало свой первоначальный вид.
На носилки также набрасывались для маскировки снятые с плеч пиджаки. Поднимали с трудом носилки и, показывая окружающим, что они сильно устали, медленно передвигая ногами, возвращались к рабочей будке. Такую операцию наша тройка проделывала быстро, в течение часа, в зависимости от дальности ходьбы. Однажды, особенно восхитившись воровскими действиями Бориса, я сказал ему: «Ну, ты, Боря, настоящий мастер!» Он ответил: «Я с Иваном этим жил на Родине, и мы живём здесь, благодаря чему не пропали в плену с голода, да и вас с Чабаном, Юдиным, подкармливаем неплохо!»
Однажды и я с Виктором, несмотря на запрет, залезли в морозильный вагон-холодильник и украли там ляжку говядины. Спрятали её надёжно, в близлежащем мусорнике. Думали на другой день прийти с ножами и отрезать куски мяса от ляжки. Но узнав об этом, Борис запретил брать мясо, так как опасался, что мы попадёмся, и команду могут разогнать. Своим местом в команде, Борис и Иван-Цыган очень дорожили. Нам ничего не оставалось, как ходить вдоль пассажирских составов на стоянках и собирать на путях окурки и выкинутые из окон разные объедки, которые в бараке пересматривали, обмывали и употребляли в пищу.
Летом лагерники с радостью восприняли весть о том, что американцы и англичане в конце июля 1944 года высадили морские десанты в северной части Франции, в провинции Нормандия.
Из немецких газет мы узнавали через нашего переводчика о боях на Атлантическом валу – «непреступных позициях», как называли его немцы. Сначала думали, что союзники быстро справятся с немцами. Но потом увидели, что наступление приостановилось. Разговаривая между собой, пришли к заключению, что скорее всего нас освободит Красная армия. Мы радовались успехам наших войск в Белоруссии, на Западной Украине.
В июльские, августовские дни к нам в лагерь опять зачастили власовцы. На вечерних проверках они выступали перед нами с призывом вступать в РОА. Несмотря на то, что большинство военнопленных в лагере жили впроголодь, умирали от голода и болезней, очень мало находилось желающих служить в РОА. Мы знали, что немцы видели во власовцах своих пособников.
По воскресеньям, как и все немцы, военнопленные не работали. Был банный день, стрижка, бритье, стирка и т. п. Однажды благотворители из «RW» привезли в лагерь бочку пива по случаю неудавшегося покушения на Гитлера. Каждому лагернику досталось по кружке. В воскресенье, на специально отведённой площадке, проходила церковная служба, которую проводил лагерный священник отец Михаил. За свою службу, как и все участники церковного хора, отец Михаил получал от немцев по черпаку баланды в виде добавки к своему обеду. Пленные в выходной день собирались в отдельные группки, как говорят, по своим интересам. Одни играли в карты, другие в домино, третьи в шашки и шахматы. Все фигуры и доски были самодельные, сделанные из картона и дерева. Более грамотные и разбиравшиеся в политике собирались вокруг лагерного переводчика Николая Александровича, который читал и сразу переводил немецкую газету «Фёлькишер беобахтер», издававшуюся в Берлине. Поскольку слушатели были разные, среди них могли быть и предатели, доносчики, переводчик вёл разговор очень осторожно, как бы нейтрально. Но все равно чувствовалась в нем симпатия к успехам наших войск на фронтах. Приблизительно такой была картинка нашего выходного дня.
Цена жизни
Как я уже писал, в командах «RW» пленным жилось очень плохо. Работа там была физически тяжёлая и негде было достать что-нибудь из дополнительного питания. Пленные из «RW» часто болели и умирали. Наш лагерный комитет оказывал им некоторую помощь. Но доходила она не до всех. Регулярно, приблизительно раз в десять дней, кто-нибудь умирал от недоедания или же от сердечно-сосудистых болезней и туберкулёза. Однажды я решил не пойти на работу, симулировал приступ аппендицита.
Пришёл в ревиру к лагерному врачу-хирургу, которого пленные прозвали Коновалом. Он осмотрел меня и сказал: «У тебя нет аппендицита. Ты симулянт!» Как не упрашивал его выдать справку о болезни, он отказался. Поскольку все команды ушли на работу, Коновал заставил меня и ещё одного выздоравливающего в ревире, отвезти труп умершего в лазарете в крематорий на городское кладбище.
Мы взяли труп прямо с больничной кровати. Рядом с ним лежали больные. Никакого морга в ревире не было. У входа в ревиру всегда стоял длинный ящик с крышкой. Его использовали для доставки мертвецов в крематорий. Мы положили в пустой ящик труп в нижнем белье, закрыли ящик и пошли на кухню просить повозку, в которой перевозились продукты. Затем на повозку поставили ящик с покойником, сами запряглись в лямки, присоединённые к дышлу повозки. На выезде из лагеря к нам присоединился конвоир, который даже не захотел посмотреть, что мы вывозили из лагеря.
Покойника везли по второстепенным улицам через весь город. Аусиг был средний по величине город с узкими улицами. Нас удивило, что все улицы были выложены брусчаткой, не было ни одной асфальтированной.
Приехав в крематорий, мы перенесли ящик внутрь помещения. Поставили его на какое-то возвышенное место. Затем вышли во двор и посмотрели на трубу крематория, из которой вскоре появился дым, с характерным запахом горелого человеческого мяса. Мой напарник перекрестился: «Царство тебе небесное!» Его примеру и я последовал. Через пять минут нам возвратили ящик. Мы поняли, что покойник из него был вынут и доставлен в печь уже без ящика.
В лагерь возвращались грустные. Думали, что человеческая жизнь сейчас не стоит ничего. Никто на кладбище не спросил ни фамилии, ни имени умершего. На его Родине никто не узнает, где закончил свой путь муж, отец, а может, сын. Его будут считать без вести пропавшим. Между тем, свидетели его смерти были.
Возвращаясь в лагерь, громыхая по мостовой своими ботинками на деревянных подошвах, мы ощущали сочувствующие взгляды горожан-чехов. Но никто нам не бросил ни сигарету, ни пакет с бутербродом – все боялись гестапо, знали, что за связь с пленными население строго наказывается вплоть до расстрела. Рисковать не хотел никто. В лагере мы поставили ящик у стены барака-ревиры. Вышедший из лазарета санитар сказал, что ещё один умер от инфаркта. Завтра и его отвезут в крематорий.
Двадцать первый день рождения
Жизнь в лагере шла своим чередом. Нашу, да и другие команды, стали перебрасывать на несвойственную нам работу. Мы стали на отрогах Рудных гор рыть в скальном грунте бомбоубежища. Они располагались вдоль железнодорожного пути Аусиг – Дрезден. Породу долбили кирками и большими увесистыми молотками. Вгоняли зубила в породу и раскалывали её на мелкие камни и щебень.
В шахте стелилась пыль. Чтобы меньше её глотать, завязывали рот и нос повязками. Породу долбили наиболее сильные в команде – Борис, Иван-Цыган, Фёдор, остальные собирали щебень в носилки и складировали в определённом месте железной дороги, откуда его на дрезине отвозили на строительство автодорог.
9 сентября 1944 года мне исполнился 21 год. Я впервые встретил свой день рождения на чужбине, в плену. Работая в этот день в каменной штольне убежища, подумал, что никому нет дела до моего дня рождения. Никто меня не поздравил. Да и никто в плену не знал о нём. Я же никому не говорил об этом. В плену было не принято отмечать день рождения. О нём мог знать только близкий друг. Но у меня его не было, так как в команде люди были разные по своим убеждениям. Узы дружбы связывали только Бориса и Ивана-Цыгана. Остальные жили каждый сам по себе, не делясь ни с кем своими сокровенными мыслями и мечтами.
В день рождения я вспомнил, как отмечались именины дома, как мама пекла вкусные ватрушки, булочки. Специально для меня пекла мой любимый торт «Наполеон». На именины приходили однокашники. С ними весело отмечал я свой день рождения. Здесь же, в плену, я весь день был грустный. После вечерней проверки сразу направился к себе в барак, чтобы поскорее уснуть в надежде во сне увидеть дом и картины из той жизни, в которой день рождения – праздник. Шёл через плац, взглянул на светящую на небе Луну и подумал, что в эту же секунду она светит так же и там, где живут отец и мать, – в далёком Джамбуле. Только если здесь, в Чехии, она сейчас над головой, то в Казахстане – уже ближе к горизонту.
Подумал, что, может быть, в эту секунду отец тоже смотрит на Луну и у неё спрашивает: «Где же мой пропавший сын? Жив ли он? Вот уже восемь месяцев, как о судьбе его ничего неизвестно».
Подумал: «А вдруг мои мысли сейчас пересекаются с мыслями отца!» Я успокаивал отца, мать, брата и твердил: «Я жив, я жив, я жив…» И добавлял, что сейчас нахожусь от них далеко-далеко, но скоро конец войне и мы встретимся!
Спустя несколько лет после возвращения из плена, за разговором во время моего очередного дня рождения, отец рассказал: «Твой день рождения в 1944 году я отмечал на охоте в Чуйской долине, в Киргизии. С другом-охотником долго сидели у костра. Ели шашлыки, запивали вкусной шурпой. Немного выпили, закусили сладким арбузом. Долго рассказывали друг другу разные истории из жизни. Конечно, не обошли стороной наболевшее. Друг жаловался, что вот уже два года, как ничего не слышно о единственном сыне. Последнее его письмо с фронта было получено в апреле 1942 года. Отец сказал, что у него такое же горе: в июне 1944 года получил письмо от его фронтовых друзей, и они сообщили, что сын Лева Трубаев погиб смертью героя. Просили запросить из части официальное извещение. Но несмотря на неоднократные запросы через горвоенкомат, из части официального извещения так и не поступило…
Отец долго сидел у догорающего костра. Уже луна на небосводе сползала к горизонту… Он сидел и наблюдал за тлеющими угольками, которые от лёгкого ветерка с гор то загорались, то вновь затухали.
Друг по охоте давно спал… С дальней деревушки слышен был тихий лай собак. Таласскую долину, где они охотились, освещала Луна. И вдруг он почувствовал, как будто кто-то толкнул его в бок и прошептал: «Посмотри на Луну! Сейчас на Луну далеко на чужбине смотрит и твой сын!»
Отец устремил свой взор на Луну. Почувствовал нутром, сердцем, что я жив и нахожусь в плену.
В эти же секунды, находясь в лагере, я тоже смотрел на Луну и передавал родным мысли, что жив, чтобы не беспокоились обо мне, что скоро вернусь домой.
В Таласской долине, на границе с Киргизией было 3 часа утра 10 сентября 1944 года, а в городе Аусиг, в Чехии, было 10 часов вечера 9 сентября.
Вспомнили этот случай спустя много лет на праздновании очередного дня моего рождения. С того момента мы ещё больше поверили в телепатию – передачу мыслей и чувств на расстояние. Действительно, в мире ещё много загадочного, необъяснимого…
Тяжёлые будни
В октябре-ноябре 1944 горда участились налёты союзной авиации на близлежащие города Дрезден, Теплице, Хемниц и др. Ночью мы вскакивали с нар, в окна наблюдали зарницы от пожаров, слышали гул от рвущихся бомб.
Ноябрьский праздник прошёл грустно и печально. Утром проснулся рано. Лежал и вспоминал этот праздник на Родине. Смотрел на тускло освещённый потолок барака, подшитый сосновыми досками, и вспоминал наши праздничные демонстрации, в которых торжественно шествовали нарядные люди всех профессий: студенты, школьники, трудящиеся с красными полотнищами флагов и праздничными транспарантами. Играют оркестры, люди танцуют и веселятся. Лица у всех торжественны, радостны… А дома после демонстрации нас ожидает праздничный обед и любимые пироги, испечённые мамой.
Я лежал на нарах и думал: «Неужели всего этого больше не будет? Долго ли ещё терпеть издевательства в плену?»
Мне очень хотелось выжить несмотря ни на что и увидеть прекрасную жизнь на Родине, которая установится после войны.
Лежал и уже в который раз проигрывал в уме все обстоятельства пленения.
Больше всего на фронте я боялся не смерти или тяжёлого ранения, а плена. Среди фронтовиков ходила поговорка: «Кто в плену не был, тот побудет, а кто побыл, тот никогда его не забудет!» И надо же такому случиться, что почти к концу войны я попал под действие этой солдатской поговорки…
Мои мысли, прервались громким криком: «Подъё-ё-ё-ё-м! Подъё-ё-ё-ё-м!» Я быстро соскочил с нар и окунулся в повседневную серую лагерную жизнь.
Не перечислишь всех издевательств немцев над нами. Но одно очень запомнилось. В один из осенних дождливых холодных выходных дней комендант лагеря устроил осмотр на вшивость. Мы стояли под дождём раздетые до пояса, держа на руках вывернутое наизнанку белье. Быстро намокли. По спинам скатывались струйки от холодного душа. Между шеренгами пленных издевательски медленно продвигался комендант и его помощник. Оба были одеты в прорезиненные плащи. Им дождь был нипочём. Комендант вдруг остановился перед одним из больных заключённых, как мы их называли, «доходяг», у которых дни жизни были сочтены.
– Это что? Почему одет?
– Я болен. У меня туберкулёз, – тихо ответил больной.
– Я тоже болен, однако здесь торчу из-за вас на дожде! Раздевайся, – закричал комендант.
– Я не могу, герр комендант.
– Не можешь? Тогда, Ганс, отправь его в холодный карцер!
Между тем, дождь всё лил, не переставая. Пленные наблюдали, как помощник коменданта Ганс повёл мокрого с ног до головы больного туберкулезом. Каждый понимал, что очутиться в таком виде в холодном карцере с цементным полом – это верная смерть. Пленные в эти минуты проклинали фашистскую Германию, войну, плен и своё бессилие.
В декабре участились бомбёжки Аусига. Даже днём город бомбили. В результате налётов были разбиты фабрика лакокрасочных изделий, вагоноремонтно завод «RW», железнодорожная станция, пивзавод, швейная фабрика. Многоэтажные дома у вокзала были разрушены как карточные домики.
Нашу команду не посылали ремонтировать пути. Все дни после бомбёжки мы разгребали завалы разрушенного трёхэтажного дома. В подвалах этого дома десятки жителей скрывались от бомбёжки. Все они погибли от прямого попадания бомбы. Мы вытаскивали трупы детей, стариков, женщин. Жители у соседних домов собрались вокруг огромной воронки и сильно плакали, причитали.
В декабрьские дни через станцию Аусиг прошли десятки эшелонов с эвакуированными заключёнными из концлагерей Освенцима, Майданека, расположенных на юге Польши. Их везли в концлагеря Дахау, Бухенвальда для уничтожения в газовых печах. Жалко было смотреть на заключённых. Несмотря на холодную зиму, их везли в открытых платформах. Из-под арестантской одежды выпирали кости. Их глаза выражали глубокое горе. Они хотели есть, но не в силах были сказать, а только пальцем показывали себе в рот. Некоторые с трудом перелезали через ограждения платформ и выбрасывались на полотно, под колеса движущегося состава. После провоза заключённых мы несколько дней ходили вдоль станционных путей и на протяжении пяти километров от станции убирали сотни покалеченных трупов заключённых, складывали их в вагонетки и отправляли на захоронение в братскую могилу на местном кладбище для бедных горожан.
Побеги на свободу
Пленных, которые бежали из лагеря, можно перечесть по пальцам. Особенно они участились, когда в октябре 1944 года пленные узнали о восстании в восточной части Чехословакии. Мечта бежавших была достичь партизанских отрядов и с оружием в руках вступить в борьбу с врагом.
Многие, если не все побеги, оканчивались неудачно. Беглецов ловили в лесах, селениях. За поимку беглеца полицаям, старостам, лесникам и другим платили по 500 марок, это были немалые деньги в то время. Кроме того, активно способствовали поимке бежавших пленных местные фашисты и организации гитлерюгенда.
Расстояние от Аусига до центра восстания города Банска-Бистрица по карте по прямой линии составляло около 500 км, а если учитывать дороги и обходные пути, то и все 700–800 км. Путь не близкий. Бежали только крепкие, физически сильные пленные. Обычно убегали вдвоём. Но вскоре беглецов ловили и привозили в лагерь. Для устрашения пленных их сильно избивали на виду у всех. Били палками до потери сознания и бросали в карцер, потом отправляли в Дахау или Бухенвальд для уничтожения в печах. Я с Чабаном тоже разговаривал о побеге. Но бежать не могли. Меня часто трепала в лагере малярия, я был физически слабым. Чабан всё время жаловался на больные ноги. Наступившей зимой нам было особенно трудно. На железной дороге работали редко. Питания не хватало, всё время были голодными. Даже Борис и Иван-Цыган приуныли и похудели. Я весил 45 кг при росте 170 см, в талии всего 48 см. Выглядел подростком в свой 21 год. Казалось, что состоял из одних костей, покрытых кожей.
В Чехии, где был расположен наш лагерь, немецкий оккупационный режим существовал в самой грубой форме. Население находилось под строжайшим наблюдением гестапо, за всякую помощь бежавшим узникам подвергалось жестоким наказаниям.
Помощь в поимке беглецов оказывали также многочисленные немецкие колонисты, жившие по хуторам, лесным угодьям, фермам.
Учитывая всё это, большинство пленных рассуждало, что до победоносного окончания войны осталось несколько месяцев, и лучше переждать, чем погибнуть в печах крематория. А пользу для ускорения нашей победы можно принести и в лагере, занимаясь вредительством на производстве, саботируя все мероприятия немцев. Для этого было много способов, и пленные ими умело пользовались.
Речь предателя
Из немецких газет мы узнали, что 14 ноября 1944 года в Праге состоялось организационное собрание «Комитета освобождения народов России», председателем которого был избран перешедший на сторону немцев генерал Власов, бывший командующий 2-й ударной армией. Вскоре Гитлер своим приказом назначил его и командующим войсками РОА. Офицеры РОА участили свои поездки в лагеря военнопленных, надеясь привлечь их в армию.
Вспоминается вечерняя проверка в лагере в ночь на Новый, 1945 год.
На проверку выстроили всех военнопленных. Священник отец Михаил в нарядной рясе с хором отслужил службу. Молебствие прошло торжественно. Многие пленные подхватывали молитву. Служба всем очень понравилась.
Затем перед пленными выступил приехавший из Берлина капитан-власовец. Он был одет в парадную форму.
Сняв с одной руки белую перчатку и поправив рукой модное пенсне, он торжественно начал свою речь. Я её хорошо запомнил.
Вначале он от имени командования РОА и лично Власова поздравил с наступающим Новым годом всех военнопленных. Далее начал обрисовывать положение на фронтах. Заявил, что Германия думает применить новое оружие возмездия, которое в корне изменит положение на фронтах, и что вскоре большевистские войска будут разбиты. С войсками союзников на Западе ведутся переговоры об окончании войны и подписании мирного договора.
– Волна советского наступления спадает, – продолжал он. – Это свидетельствует о том, что Советы исчерпали свои ресурсы, потеряли живую силу и технику в больших количествах. Экономя силу, немецкое командование значительно сократило линию фронта, вывело из-под ударов Советов свои лучшие отборные части, вновь оснащает их передовой военной техникой, оно готовит большевикам такой контрудар, от которого содрогнётся и разлетится в прах глиняный колосс – Советский Союз. После чего на его просторах возникнет новое государство – истинно русское, в котором мы, поднявшие высоко знамя борьбы с коммунизмом, займём достойные места в руководстве страной… Я должен предупредить всех вас, что недалёк тот час, когда мы со всей строгостью скажем: «Кто не с нами – тот против нас!» Тогда уже не будет места тем, кто сейчас колеблется, им не будет и времени для раздумий. Путь может быть только один! Вступайте в ряды Русской освободительной армии! Все, кто не примкнёт к нам сейчас, останутся за бортом новой наступающей счастливой жизни… Я заканчиваю и призываю всех вас, пока ещё не поздно, подумать над своей судьбой, а избрав намеченный путь, держаться его мужественно и стойко. Заверяю вас со всей ответственностью, что следующий Новый год – 1946-й – мы будем обязательно отмечать на Родине, в кругу своих семей.
В таком же духе он продолжал свою речь.
– Кто запишется сейчас в ряды РОА, выйдите из строя! – обратился он к нам после её окончания, а после затянувшейся паузы перешёл на крик.
– Нет таких? Ах, вы, сталинские сосунки, мы найдём на вас управу! Кто не с нами, тот наш враг! Запомните это!!!
Я слушал выступление предателя и думал, что война проверяет всех людей на преданность Родине. Этот власовец, кстати, бывший инструктор одного из московских райкомов партии, на поверку оказался предателем. А вот пленные, которые не идут на посулы власовца и твёрдо стоят в строю, на поверку оказались преданными стране.
В конце речи власовца кто-то из пленных не вытерпел и пронзительно издевательски свистнул. Комендант отдал команду конвоирам найти пленного, который это сделал. Те вместе с полицаями стали бегать вдоль рядов пленных, но найти смельчака не смогли. Среди пленных была круговая порука. Никто не выдаст провинившегося. А если среди них всё же находился трус и предатель, то с таким разделывались быстро. Обязательно через день или два он будет висеть на верёвке в одном из лагерных туалетов с надписью на шее «Смерть предателю!»
На второй день утром по просьбе власовского капитана-агитатора опять был выстроен весь лагерь. Вновь предлагалось вступить в армию. Среди лагерников нашлось всего четыре человека, которые написали заявления пойти служить в РОА. Как только власовец объявил об этом, комендант лагеря приказал вынести на плац, на котором были выстроены лагерники, большой стол, уставленный всякими вкусными блюдами и разнообразной выпивкой. На глазах у всех голодных военнопленных добровольцы сели за стол и стали есть и пить. Но видно было, что еда и выпивка не шла им в горло. До них доносилось проклятье пленных, тихо шептавших: «Предатели! Жить на свете вам осталось недолго! Будьте вы прокляты! Какая мать могла родить этих ублюдков?!»
Как ни старался капитан-власовец сагитировать кого-нибудь ещё, больше никто из лагерников не присоединился к добровольцам. Вскоре он, совсем не радостный, покинул лагерь, предварительно отправив впереди себя добровольцев с конвоиром. Если бы добровольцы остались в лагере хоть бы на час после отъезда капитана, пленные бы их растерзали.
В своих воспоминаниях не могу не рассказать об одной лагерной команде из 15 туркменов. Начальником команды был пятидесятилетний бывший работник райкома партии из Ашхабада, старик в моем понимании. Все туркмены его уважали и слушались. Однажды в лагерь для вербовки приехал представитель власовцев из туркестанского полка. Туркмены все как один, посоветовавшись между собой, отказались служить во власовских формированиях. После этого случая авторитет военнопленных-туркменов среди лагерников очень повысился.
Авианалёт союзников
После Нового года лагерная жизнь вновь потекла по старому руслу. Лагерные команды по-прежнему выходили на работы в «RW», на ремонт станционных железнодорожных путей и сооружений. Вечером многие пленные в бараках перед сном делали из дерева детские игрушки: свистки, петушки, шкатулки, разных зверят по мотивам героев русских сказок. Игрушки давали продавать тем командам, которые работали на вокзале или вблизи него. Большинство поделок продавали я и Виктор. За полчаса до работы и после неё мы брали корзинки, наполненные игрушками, и быстро бежали на перрон вокзала, предлагая их пассажирам. Мастер и конвоир разрешали нам заниматься такой коммерцией. Одни игрушки мы меняли на сигареты, хлеб, другие продавали за немецкие марки. Многие пассажиры покупали игрушки из-за интереса к ним, другие, чтобы как-то помочь пленным. Воровать на железной дороге после нового года стало очень трудно и опасно. Всюду на станции рыскали гестаповцы, эсэсовцы, полицейские, жандармы… За воровство они на месте расстреливали пленных.
Нашу команду продолжали иногда посылать на окончание строительства бомбоубежищ, разбор завалов, засыпку больших воронок после бомбёжек.
В середине апреля, возвращаясь с работы, команда попала под сильную бомбёжку. Тревога или по-местному «алярм», была объявлена с запозданием. Мы только-только успели добежать до путепровода, который пересекал железнодорожную магистраль у вокзала, как с американских и английских самолётов, которых было более сорока, посыпались бомбы… В туннель путепровода набились сотни прохожих, пассажиров и солдат с поездов и эшелонов, остановившихся на станции. Все моментально легли. Помню, как ко мне прижалась немка средних лет и молилась богу. Ей, наверное, казалось, что в русского военнопленного не попадёт ни один осколок от рвущихся неподалёку бомб. С каждым разрывом она прижималась ко мне всё ближе и ближе. Наш конвоир-старичок, призванный недавно в армию по тотальной мобилизации, тоже залёг рядом, а свою винтовку отбросил метра на два. Хоть пленным и было страшно лежать под свистящими бомбами и их разрывами, но они приговаривали: «Дайте немцам прикурить ещё и ещё раз!»
В этот день Аусиг подвергся бомбёжке союзной авиации как никогда. Всё вокруг горело, сотни домов были разрушены. Когда пришли в лагерь, то увидели, что одна бомба попала в барак ревиры. Он был разнесён в пух и прах. От нескольких больных ни осталось даже следа. Лишь отдельные части тел висели на колючей проволоке ограждения лагеря. Караульное помещение тоже было разбито. Солдаты-конвоиры разбежались из него кто куда. Да и многие пленные в страхе покинули лагерь.
Мы с Чабаном тоже решили не ночевать в лагере, опасаясь повторного ночного налёта авиации. Надвигались сумерки. Электричества не бело. Мы проползли через брешь в проволочном заграждении лагеря и пригибаясь, кинулись бежать из города вдоль насыпи по железнодорожным путям. Через два часа мы дошли до большого леса на склоне Рудных гор. Сильно устали и решили переночевать в лесу. Для постели наломали веток, сверху набросали сухих листьев и, прижавшись друг к другу, уснули. Рано утром проснулись и решили подобрать себе другое укромное место. Недалеко нашли сухой колодец, который был сооружён для кабельной линии связи. В нем было тепло и можно было сидеть на корточках. Днём через щель крышки колодца, мы наблюдали за бродившими в лесу жителями города, которые побросали свои дома и прятались в лесу, опасаясь очередной бомбёжки. К концу дня еда у нас кончилась, и мы решили к вечеру выйти из нашего убежища и вновь вернуться в лагерь.
После бомбёжки команды в лагере перемешались, утром никто на работу не пошёл. Вечерних проверок не стало. Занимался кто чем хотел. Я с Чабаном пошёл на товарную станцию искать в разбитых вагонах муку. Такой вагон нашли в тупике. Из него уже брали украдкой муку местные жители-чехи, а также военнопленные. Проходя по станции, мы видели, как из некоторых вагонов в порядке живой очереди гражданские вытаскивали ящики с консервами, печеньем, различными крупами. Конвоиры-немцы отгоняли толпу от разбитых вагонов, но делали это нехотя, медленно, скорее всего для видимости. Однако некоторые конвоиры открывали огонь по военнопленным, пытавшимся достать продукты из вагонов. В этот день за несколько картошин, взятых из вагона, был расстрелян наш лагерник-татарин.
Победный май
Прекрасный весенний месяц апрель растекался по земле волнами тёплого воздуха. Лопались почки на деревьях, пробивались ростки яркой весенней зелени. От Рудных лесистых гор со стороны Карловых Вар долетал тончайший аромат обновляющейся природы, а в нас стала бродить, как хмельная брага, неистребимая мечта о воле. Окончание войны ощущалось вместе с весной всё явственней, всё ощутимее. Чувствовалось приближение окончания войны…
На городском вокзале, куда мы теперь изредка попадали работать, наблюдали толпы народа: военных в серо-зелёных шинелях, беженцев из юго-восточных районов Германии. На их лицах было одно выражение – озабоченность. Военные группами располагались отдыхать прямо на полу перрона, так как скамеек на всех не хватало. Они дремали и неохотно обменивались фразами. Беженцы сидели на чемоданах, плетёных корзинах, скамейках, читали газеты и пережёвывали свои скудные бутерброды с маргарином или тонким кусочком сала.
Чабан сказал мне: «Смотрю на немцев, и они мне кажутся совершенно другими. Не такими, как были в начале войны! Посмотри на теперешних немецких солдат: одни безусые мальчишки и морщинистые старики. Всех «тотальная мобилизация» подобрала!»
Я посмотрел туда, куда показывал Чабан и подумал: «С такими солдатами много не навоюешь».
В лагере стали поговаривать, что комендантом получен приказ, чтобы с приближением фронта к Аусигу он эвакуировал из лагеря всех пленных, в том числе и больных. По линии гестапо коменданту также сообщили, что пленных в пути будут расстреливать и уничтожать специально организованные для этой цели эсэсовские части.
1 мая 1945 года в лагере на плацу были выстроены военнопленные в последний раз. Вновь назначенный комендант из югославских немцев поздравил пленных с пролетарским праздником и пожелал всем добра и счастья. Комендант сообщил, что в городе власть переходит к Комитету патриотических сил. Далее сказал, что покидает лагерь вместе с охраной, что с этого дня мы будем предоставлены сами себе до прихода советских войск, которые находятся от Аусига на расстоянии ста километров, в районе Дрездена. Комендант отказался эвакуировать лагерь, так как знал, что в пути нас всех перестреляют эсэсовцы. Брать на себя такой великий грех он не захотел.
Вскоре мы заметили, как комендант лагеря с оставшимися охранниками, переодевшись в гражданскую одежду, оглядываясь по сторонам, пригнувшись, спешно покидали лагерную канцелярию. С этого момента военнопленные на базе своих команд стали в спешном порядке организовывать отряды самообороны, так как остерегались, что эсэсовцы при своём отступлении по шоссе, идущего в километре мимо лагеря на Прагу, ворвутся в лагерь и всех уничтожат. В первый же день в нашей команде появились две винтовки с двадцатью патронами, а Борис и Иван-Цыган достали по пистолету. Можно констатировать, что 2 мая в лагере произошло стихийное восстание. На ночь вокруг лагеря выставили охрану в количестве ста человек, на подходе к нему организовали блокпосты, а на шоссе Аусиг – Прага организовали засады, на которых ночью разоружали отступающие мелкие отряды немцев. Надо сказать, что немцы с удовольствием разоружались и переодевались в гражданскую одежду, припасённую в своих ранцах. Они повторяли: «Гитлер капут! Гитлер капут! Теперь мы пойдём домой! Нах хаузен!»
В эту ночь мы наблюдали за крахом Германии и гордились могуществом нашей армии, сломавшей военную машину Рейха.
Для охраны лагеря 3 мая притащили 105-мм пушку со снарядами. Быстро нашлись артиллеристы для её обслуживания, военнопленные из команды Фокинаг даже захватили у немцев лёгкий танк, на котором торжественно въехали в лагерь, развернув орудие танка в сторону шоссе.
Весь день 4 мая мы держали круговую оборону. Немцы по шоссе отступали столь стремительно, что до нас им не было дела.
5 мая мы заметили, что на Прагу отступает всё меньше и меньше войск.
6 мая в городе местные чехи-патриоты объявили, что они присоединяются к Пражскому восстанию против немецко-фашистских оккупантов. Они разъезжали по городу на автомашинах с чешскими национальными флагами. В лагере под руководством переводчика Николая Александровича был создан штаб сопротивления отступающим немецким войскам. Он имел связь с городским штабом восставших чехов. Николай Александрович был членом городского комитета восставших.
6, 7 и 8 мая в лагере были тревожные дни, некоторые группы военнопленных делали вылазки на шоссе, где вступали в перестрелку с отступающими немцами. Но основная задача наших вооружённых отрядов была охрана лагеря, так как в нём находилось много больных пленных и ослабленных пожилых людей.
8 мая на одной из наших застав были расстреляны из мчавшейся на большой скорости автомашины трое наших военнопленных, среди которых был начальник одной из команд капитан-танкист Фокин. Их мы с почестями похоронили на городском кладбище в братской могиле вместе с погибшими во время восстания чешскими патриотами.
9 мая рано утром мы вышли на шоссе вблизи лагеря встречать своих освободителей, советских танкистов, которые, не останавливаясь, на большой скорости, устремились на Прагу. После танкистов по шоссе стали двигаться мотострелковые подразделения, артиллерия, конница. Стояло всеобщее веселье. Из толпы чехи бросали воинам сотни букетов.
Рядом со мной теснились на тротуаре десятки, сотни военнопленных: французов, англичан, поляков, югославов. Они выкрикивали на своих языках приветствия нашим войскам, благодарили за освобождение от фашистов.
Чехи дружно кричали: «Наздар! Наздар Руда Армада!!!»
На глазах наворачивались слезы от гордости за нашу армию, которая принесла свободу не только нам, но и всем народам Европы.
Многие наши пленные, в том числе Борис и Иван-Цыган, вооружённые пистолетами, сели на броню проходящего танка, чтобы попасть в Прагу и там принять участие в боях. Но вскоре командование советских войск их вернуло в свои лагеря, объяснив, что помощи от них не требуется.
Спустя много лет на встрече с однополчанами из 276 стрелковой дивизии, с которой я расстался под Чудновым в январе 1944 года, я с изумлением узнал, что наша дивизия участвовала в боях по освобождению городов и сел Чехословакии. 9 мая 1945 года она находилась в городе Колин недалеко от Праги, а от города Аусига всего в каких-то ста километрах. Если бы я знал в День Победы, что родная дивизия, мои боевые друзья находятся так близко от меня, то не задумываясь, бросился бы им навстречу. Оказывается, наши пути, спустя полтора года войны почти пересеклись!
Возмездие
Днём 9 мая в лагерь прибыл майор из «Смерша» и объявил, чтобы никто из военнопленных не покидал лагерь, пока всех не перепишут. Весь день военнопленные праздновали Победу. Наготовили еды, достали водки, вина, пива. Впервые по-человечески сели за стол и с праздничным весельем отпраздновали знаменательный день Победы. С тех пор 9 мая для меня двойной праздник. Я его отмечаю, как день Победы над фашистской Германией и как день освобождения из плена.
На плацу был выстроен весь лагерь. На середину перед строем вышел майор «Смерша» и заявил: «Товарищи военнопленные! В лагерь с повинной явился власовец, который под Новый год агитировал вас вступить в РОА. Вам предстоит самим решить участь предателя. Вот он перед вами!»
«Смерть гадине! Сме-е-ерть! Сме-е-ерть!» – кричали гневно и требовательно пленные.
Капитан-власовец сразу обмяк, побледнел и обратился к пленным: «Я явился с повинной. Пусть меня будут судить на Родине. Если я заслуживаю самой высокой кары, то пусть родная земля примет мой прах. Хочу умереть только на Родине. А если я останусь жить, то обещаю, что своим каторжным трудом в лагерях Сибири смою с себя позор предательства!»
Пленные кинулись к нему, чтобы сразу расправиться. Майор громко закричал: «Никаких самосудов! Будем судить его со всей строгостью советских законов! Предлагаю избрать тройку суда: председатель, обвинитель и член суда».
Тройку суда избрали быстро. Вокруг судебного стола, метрах в десяти от него, пленные расселись прямо на земле. В центре стоял власовец под охраной солдата, рядом находился майор «Смерша». Председатель суда охрипшим от волнения голосом обратился к подсудимому.
– Фамилия, имя, отчество?
– Сурков Иван Степанович.
– Место и год рождения?
– Москва, 1915 год.
– Место работы и должность?
– Краснопресненский райком партии, инструктор.
– Звание, когда и где попал в плен?
– Капитан, в июне 1942 года, под Харьковом.
Голос капитана Суркова дрожал, прерывался, ему от волнения не хватало воздуха.
Председатель передал слово обвинителю. Тот, постепенно повышая голос, медленно начал речь.
– Подсудимый Сурков обвиняется в предательстве Родины, службе в рядах власовской армии, которая вступила в открытую борьбу с советскими войсками на стороне фашистской Германии. В пропагандистских целях являясь в десятки лагерей советских военнопленных, подрывал их мужество и стойкость. Растлевал их души, предлагая им вступить в борьбу с большевиками, то есть с нашей Советской властью.
– Вот, собственно, и всё обвинительное заключение! – после короткой паузы, откашлявшись, заключил он.
– Расскажите о своём предательстве! Ну? Говорите же! – обратился к обвиняемому председатель суда.
Лицо Суркова скорчилось в жалостливую гримасу. Его глаза, изображавшие ужас, забегали по лицам пленных.
– Братцы, мои родные! Я не виноват. Пошёл служить в РОА для спасения себя, ради своих детей, чтобы не умереть в плену от голода. Я никогда не стрелял в советских солдат. Я не убежал от правосудия, хотя имел возможность! Сам явился в лагерь под вашу защиту. Клянусь вам жизнью матери!
– Значит, виноватым себя не признаешь? – прервал его Председатель:
– Нет, нет, я не виновен! Простите меня! – Сурков замотал головой закричал с мольбою в голосе.
– Кто хочет сказать? – обратился к притихшим пленным председатель.
Вышел к столу старик с бородой, назвав себя старшим лейтенантом Михайловым.
– Я попал в плен раненым под Львовом в самом начале войны, – начал он и задрал свою правую штанину, чтобы показать всем рубцы на ноге. – Находился в плену в страшном лагере в Польше в городе Холме. Многие слышали о нем. Мы очень голодали там, жили в нечеловеческих условиях. Ежедневно в лагере от болезней, ран, от голода и холода умирали сотни пленных. С 1942 года к нам являлись представители от разных белоэмигрантских организаций, а позднее от власовцев, с предложениями вступить в их ряды для борьбы с Советской властью. Несмотря на мой преклонный возраст, слабое здоровье, тяжёлые трудности в плену я, как и многие мои друзья, товарищи по плену, не встали на путь предательства! Мы честно, кто как мог, боролись с фашизмом. Занимались вредительством, саботажем на производствах, где использовался наш труд! Убегали из лагеря в партизанские отряды, чтобы с оружием в руках сражаться с врагом! Многие погибли в лагере, но никто не стал предателем! Я требую, а меня поддерживают также военнопленные этого лагеря «Фюнфхаузена», для предателя Суркова высшей меры наказания – расстрела! – закончил он свою короткую речь.
Десятки пленных кинулись на Суркова и стали бить и истязать его. Майор «Смерша» ничего не смог поделать с порывом пленных. В конце избиения подняли полутруп предателя, раскачали и подкинули его высоко в небо, а сами мгновенно разбежались. Власовец грохнулся о землю, как мешок с костями. На землю из горла хлынула кровь…
Страшно было смотреть на это кровавое месиво.
Майор «Смерша» медленно поднял руку с пистолетом и выстрелил в небо. Разъярённые пленные, отхлынули от стонавшего в смертельной агонии власовца. Майор подошёл к умирающему, приставил пистолет к его голове и выстрелил. В наступившей тишине были слышны его слова: «Собаке собачья смерть!»
Последние лагерные дни
11 и 12 мая некоторые военнопленные посвятили себя охоте за немцами-мастерами, которые относились к ним не по-человечески, били их, писали доносы коменданту лагеря с просьбой посадить в карцер за саботаж и плохую работу. Их находили по всему городу. Приводили в палисадник «RW» и там расстреливали. Таких мастеров-фашистов оказалось шесть. Надо отметить, что большинство мастеров были хорошими или лояльными по отношению к пленным. Наша команда искала своего мастера Фрица, чтобы отблагодарить его за неоценимую помощь, правда, небезгрешную, с выгодой для себя. Но как ни старались, найти его не смогли. Дома его не было. Соседи не знали, куда он исчез. Видно, скрылся из города, опасаясь, что пришедшие большевики его уничтожат, как члена фашистской партии.
Хотелось мне встретиться с итальянцем Горацио, найти место, где он жил. Но мне там сказали, что он вместе со своими товарищами два дня тому назад подался в Италию.
Но зато повезло встретиться с Марией. Я ещё и ещё раз благодарил её за то, что она пришла на помощь в нужную минуту. Я спросил, что желает в подарок: красивые, модные туфли, шикарное платье или часы с браслетом? Все это я берусь ей достать тотчас в покинутых немцами магазинах. Она ответила, что ничего ей не надо, есть одно желание – поскорее вернуться домой, в родную Белоруссию. Я взял у неё домашний адрес, чтобы потом, на Родине, написать ей письмо и узнать о её дальнейшей судьбе.
Не могу не вспомнить о встрече с англичанами в последний день моего пребывания в лагере. Группа англичан-военнопленных в составе 18 человек зашла в наш лагерь, чтобы пообедать. После обеда они вышли из столовой, расселись на земле вдоль ограды лагеря и решили немного отдохнуть и перекурить.
К ним стали подходить любознательные военнопленные. К одному англичанину, своему сверстнику, подошёл и я. Я не знал в то время ни одного слова по-английски, а он по-русски. Но зато мы оба знали немного слов по-немецки. Мы разговорились. На мои вопросы он ответил, что в плену с августа 1944 года. Попал в плен в боях за Нормандию. Уроженец города Манчестера, работал клерком. Болельщик футбола и сам неплохой игрок. Рассказал и я ему о себе. Сообщил, что из спорта люблю французскую борьбу и футбол. Слово за словом мы разговорились. Обменялись сигаретами. Похлопывая друг друга по плечам, поздравили с Победой, пожелали удачи и счастья, а главное, найти себе хорошую невесту, с которой можно построить свою семейную жизнь, иметь и воспитывать детей. Пожелали себе после войны, в мирное время, где-нибудь встретиться – в Англии или в России. Расстались, как хорошие друзья. Я запомнил эту кратковременную встречу с англичанами.
Мог ли я предположить, что пройдёт почти полвека, и моя внучка Катенька выйдет замуж за англичанина Пола Литли, тоже родом из Манчестера? Теперь думаю, а не был ли среди англичан дед или родственник Пола? В жизни всякое бывает…
Из Аусига в Гёрлиц
12 мая майор «Смерша» выстроил военнопленных лагеря и сообщил, что 15 мая все мы будем отправлены в пешем порядке в сопровождении взвода советских солдат. Причём рядовой и сержантский состав отправляется на сборный пункт в город Бауцен, а офицерский – далее на восток в город Гёрлиц. Убедительно просил, чтобы все держались друг друга, так как это в дальнейшем облегчит прохождение спецпроверки.
Рядовых в лагере было около 350 человек, а офицеров всего восемь. На всякий случай мы обменялись друг с другом адресами. Оставшиеся дни до расставания с лагерем мы посвятили всецело себе, своим личным делам. Нам захотелось поскорее избавиться от изношенной, порванной лагерной одежды с надписями «SU». Это легко было сделать, так как в городе находилась крупная швейная фабрика, которая шила военное обмундирование для германского флота. Форма была приятного цвета – темно-синяя, из настоящего сукна. Китель и брюки выглядели вполне прилично, напоминали хороший гражданский костюм. На фабрике я выбрал костюм по своему размеру. Там же, на складе взял две пары нижнего белья, две пары носков, пилотку и лёгкий непромокаемый темно-синий плащ. С удовольствием снял с ног деревянные колодки и обулся в настоящие кожаные ботинки. В лагере с кителя и пилотки спорол ненужные немецкие военные нашивки.
Мы, лагерники, смотрели друг на друга и не узнавали себя, до чего же прилично мы выглядели, были стройны и красивы!
15 мая мы построились в колонну и покинули лагерь с весёлой маршевой песней. Шли строем по шоссе по направлению к Дрездену вдоль берега Эльбы или по-чешски Лабе. Прямо к шоссе спускались красивые отроги лесистых Рудных гор. У нас на душе было радостно. Окончилась война. Дома ожидали родные и близкие.
Проходили деревушки, хутора, городки и города и всё удивлялись. Немцы такие же люди, как и мы, но порядки другие. Их деревни выглядели, как наши приличные города. По дорогам проложен асфальт или брусчатка, у домов – тротуары. В магазинах стеклянные большие окна, они выглядят не хуже наших городских магазинов. В каждом доме был радиоприёмник, стояла стильная городская удобная мебель. В деревне ни пылинки, ни мусора. Везде чисто. Каждый хозяин, одетый в рабочий халат, подметает территорию у своего дома. Некоторые даже мыли свои тротуары у домов с мылом и щётками. Наблюдая за жизнью немцев, думали: «Вот бы нам у себя завести такие порядки! Есть чему научиться у немцев!»
По пути запомнился город Дрезден. Через него наша колонна пробиралась с трудом. Вся левая сторона города от реки Эльбы была разрушена от бомбёжек. Особенно сильная была в марте. Говорят, что тогда погибло 250 тысяч жителей города. Некогда красивейший город лежал в руинах. Пока развалины не разбирали. По улицам были проложены лишь узенькие пешеходные тропинки, по которым мы шли в затылок друг другу.
Была невероятная толчея. У разрушенного моста через Эльбу напротив городской ратуши был затор пешеходов. На восток двигались колонны пленных немцев и советских военнопленных. Навстречу, на запад двигались пленные и насильно угнанные французы, югославы, англичане, итальянцы с детскими или хозяйственными колясками, нагруженными доверху вещами. На каждой коляске трепетал под ветром национальный флажок. Нескончаемым потоком возвращались беженцы-немцы из Чехословакии в свои деревни и города Германии. Они толкали большие повозки, которые были в упряжке рыжих лошадей-тяжеловесов. На повозках, бричках возвышалась целая гора домашних вещей. Маленькие дети сидели с матерями на вещах, цеплялись своими ручонками за материнские юбки. Лица у всех были добрые, улыбчивые. В глазах не было тоски.
Переправившись через мост на правую сторону Дрездена, мы обратили внимание, что там городские постройки не пострадали, всё было цело. Проходя мимо зданий Дрезденской галереи, увидели, что на них висят таблички с надписями «Заминировано».
Мы шли почти налегке. Ещё в Аусиге нас предупредили, что если у кого окажутся в вещах ценные трофеи, то они будут отбираться нашими пограничниками. Кроме того, узнав, что нам до пунктов сбора придётся пройти более двухсот километров, мы выбросили из своих вещмешков лишние трофеи, хотя хорошо знали, что дома все бы пригодилось. Почти каждый рассуждал: «Бог с ними, с этими вещами, лишь бы добраться домой здоровым и невредимым. Вещи – дело наживное!»
Правда, более опытные пленные взяли с собой на Родину пачки сахарина и простые иголки, и не прогадали. На Родине чайная ложечка сахарина стоила большие деньги, а одна иголочка – десятки рублей.
Примерно через десять дней мы достигли города Гёрлиц. Перед этим в Бауцене мы распрощались с рядовым и сержантским составом нашего лагеря. Оно было трогательным. Чабан, прощаясь со мной, даже заплакал. Среди оставшихся в Бауцене пленных Бориса и Ивана-Цыгана не было. Говорили, что они подались в американскую зону оккупации, решили не возвращаться в Россию.
Первая проверка
В Гёрлице нас расположили в военном городке бывшего немецкого артиллерийского училища, находившегося на окраине. Здесь собралось, наверное, около трёх тысяч военнопленных офицерского состава из лагерей северо-западной части Чехословакии и юго-восточной Германии. Пока готовились эшелоны для отправки на Родину, мы проходили предварительную спецпроверку в наших органах. Каждый день следователи из «Смерша» вызывали кого-нибудь из наших офицеров и допрашивали. Вопросы были стандартные: «Кто ты? Как попал в плен? В каких лагерях был? Кого знаешь здесь, на сборном пункте? Какое было у него поведение в лагере во время вашего знакомства?»
Мы, восемь офицеров из лагеря «Фюнфхаузен» города Аусига, держались вместе, и каждый из нас давал показания следователю о других с положительной стороны, что соответствовало действительному положению вещей. Все они были честными, преданными своей Родине. Порочащих поступков с их стороны не было.
Запомнились фамилии некоторых офицеров из нашего лагеря. Это Михайлов из Волгограда, Коробка из Запорожья, Богин из Владикавказа, Гордиевский из Одессы, Бизюкин из Брянска. С последним я сдружился, мы часто встречались семьями до последних дней его жизни, он скончался на 75 году.
За месяц нахождения в Гёрлице мы очень поправились и окрепли. Несмотря на то, что некоторые прибавили в весе по десять-двадцать килограммов, мы никак не могли наесться досыта, испытывали постоянное чувство голода. Нас кормили три раза в день. Хлеба давали по 600 граммов, мясные блюда были каждый день. Кормили, как на убой.
На спецпроверке в Гёрлице я заметил, что после допросов у следователей, в сборном пункте идёт пересортировка военнопленных. Одних помешают в закрытые, хорошо охраняемые солдатами, складские помещения, а других переводят в благоустроенные казармы бывшего военного училища с правом свободного хождения по городу. Думалось, что в нашу среду военнопленных проникли бывшие офицеры-власовцы, полицаи, предатели, а может быть и разведчики абвера. Мы понимали, что нашим органам госбезопасности необходимо очень тщательно проверять нашу разношёрстную среду. Как говорят, доверяй, но проверяй. Мероприятия органов госбезопасности большинство из нас, которые не чувствовали за собой никаких грехов, приветствовало и поддерживало.
Из города Гёрлиц я отправил домой своё первое письмо после освобождения. Чтобы постепенно подготовить родных к известию, что я жив, решил написать его не своим почерком, как будто пишет его мой товарищ из действующей воинской части. Вот текст письма, сохранившийся в домашнем архиве.
«Здравствуйте, дорогие родители Льва Трубаева! Ваш сын просил меня сообщить вам, что он жив и здоров. Вы от него не получали писем один год и четыре месяца и, может быть, думали, что его уже нет на свете. Я сам его видел. Он сейчас здоров и радуется, что война закончилась. Скоро он напишет письмо, в котором подробно сообщит, где пропадал. Лева просил, чтобы вы сообщили также его друзьям, знакомым и близким, что он жив и невредим. С красноармейским приветом! С Великой Победой! Сергей Марков. 10 июня 1945 года».
На Львов!
В середине июня утром нас построили на площади бывшего училища. Проверили тщательно всех по спискам и сообщили, что для отправки на Родину первой партии военнопленных подан пассажирский состав на станцию Гёрлиц. Начальный пункт назначения – город Львов. Последующие пункты будут сообщаться начальником поезда в пути следования. При пересечении составом государственной границы СССР поезд будет остановлен в поле на полчаса, для встречи с Родиной. Зачитали списки счастливчиков, кто отправляется в этом первом составе. К великой радости, я попал в первую партию отъезжающих.
Мы быстро собрались, и через час уже весело, с песней, дружно шагали по городу к железнодорожному вокзалу. У перрона стояла вереница зелёных пассажирских вагонов. В них расположились свободно. Всем хватило полок, каждый выбирал на свой вкус. Ехать было весело. Отовсюду разносились шутки, весёлые анекдоты. У некоторых были аккордеоны и гитары. Вокруг них собирались любители попеть, и они с вдохновением пели русские, украинские народные песни. Нам выдали сухой паёк на пять суток – консервы, копчёная колбаса, сухари, сахар, чай, печенье и папиросы. Ехали быстро, даже на больших станциях не останавливались.
Погода стояла солнечная. Тёплый воздух дул с востока, с нашей родной стороны. Я высунулся из окна и во весь голос, очень громко крикнул: «Прощай, Германия! Век бы тебя не видеть такой, какой увидел в плену!» Затем, набрав глубоко в грудь новую порцию воздуха, прокричал под стук колёс: «Да здравствует Родина!»
Ребята в купе хором поддержали меня.
По пути во Львов случилось в эшелоне два чрезвычайных происшествия. Из-за жары и духоты в вагонах многие захотели ехать на крышах вагонов. Туда забросили матрацы и одеяла. Даже ночью спали на крышах. Летние ночи были тёплыми.
На одной из станций, когда поезд подъезжал к переходному мосту, один военнопленный спросонья вскочил на ноги в полный рост, забыв, что находится на крыше вагона. Произошёл удар головы о металлические перекрытия моста. Пленный, как подкошенный, слетел с поезда, даже не вскрикнув. Отсутствие его заметили только спустя час езды. Вот и не верь теперь в судьбу, в злой рок. Погибший перенёс войну, пережил страшные годы плена и так нелепо оборвалась его жизнь! Судьба распорядилась по-своему, уготовила ему погибнуть именно только таким образом.
Второй случай произошёл, когда проезжали станцию Краков. Многие беспечно облепили подножки вагонов. Кто стоял на них, кто сидел. Курили, рассказывали друг другу весёлые истории, смеялись. Один из военнопленных, который сидел на самой нижней ступеньке, свесив вниз ноги, на одном крутом повороте как будто неведомой силой был сбит с подножки. При падении протянул правую руку, чтобы успеть схватиться за поручни, но не дотянулся до них. Он сорвался вниз под откос. Случайно воздух не затянул его под колеса. Но вытянутая правая рука его попала под колеса вагона. Как бритвой они отрезали ему руку под локоть. Он в агонии вскочил на ноги и, держа обрубок окровавленной руки, как стрелочник с красным флажком, пропускал состав. Вскоре поезд притормозил и остановился. Наши медики, сопровождавшие состав, оказали потерпевшему первую помощь и направили его в военный госпиталь Кракова.
Наконец, прибыли во Львов. Там стояли несколько часов, пока не переоборудовали оси колёс вагонов под ширину советской колеи.
Кто-то сообщил, что рядом стоит эшелон под усиленной охраной войск НКВД. В нём везли в глубь страны власовцев, захваченных в боях за город Бреслау.
Мы уже слышали ранее, что власовская дивизия под Бреслау оказывала нашим войскам ожесточённое сопротивление. С товарищем по купе решили посмотреть на этих власовцев. Когда подошли к решетчатым окнам вагонов, в которых везли власовцев, то услышали из них ругань. Срывающимся от злости голосом один из них прокричал нам: «Ну, сталинские прихлебатели, с вами разговор ещё не окончен! Мы вам, сталинским сосункам, ещё покажем!»
Мы молча отошли от окна вагона, так как увидели, что в нашу сторону направляется солдат из охраны эшелона. Мой товарищ, стиснув кулак, горячо прошептал: «Вот, паскуда! Была бы возможность, показал бы этому власовцу, какие мы сталинские сосунки!»
Возвращаясь к своему вагону, вспомнил, что в феврале 1944 года я въезжал в Германию через Львов. Было символично, что и возвращался из плена в июне 1945 года тоже через этот город.
Был полдень, самое жаркое время дня. Когда пришёл в душный вагон, мне тоже захотелось залезть на крышу вагона и проехать с ветерком несколько станций, пока не наступит вечерняя прохлада. Вышел на входную площадку, открыл дверь, затем, ухватившись за выступ крыши вагона, подтянулся на руках и встал ногами на верхний край дверцы вагона. Затем дотянулся до фонаря воздушника, взялся за него. Оставалось хорошо опереться и подтянуться, чтобы забросить тело наверх крыши. Вдруг почувствовал, что фонарь воздушника под тяжестью моего тела отрывается от крыши, я теряю опору под ногами и медленно с фонарём падаю с высоты пяти метров на перрон. Приземление было неудачным. Вся сила удара пришлась на пятку левой ноги. Я приземлился и почувствовал сильную боль. Стопа ноги сразу распухла. Я не мог подняться. Прибежал врач, осмотрел и определил скрытый перелом пяточной кости. Перебинтовал туго мою стопу. Ребята принесли из медпункта вокзала костыли. Я сдерживал себя, чтобы не закричать от боли. Меня бережно уложили на нижней полке. Поезд тронулся. Каждый стык рельсов отзывался болью.
Подумал: хорошо, что этот случай произошёл, когда поезд стоял. А ведь так могло случиться во время движения поезда. До этого случая многие пленные всю дорогу в любой момент лазили на крыши и слезали с них на ходу поезда. Фонарь воздушника сильно расшатали. Он мог в любую минуту оторваться. Так что, мог произойти и третий несчастный случай с гибелью ещё одного возвращавшегося домой военнопленного…
После меня уже никто не лазил на крышу на ходу – только на стоянках поезда.
В общем, я выезжал больным в Германию после контузии и малярии и на Родину въезжал тоже больным, с переломом стопы.
Отъехав из Львова несколько десятков километров, наш эшелон остановился на полчаса в чистом поле. Кругом было тихо, лишь жаворонки пели высоко в небе. Сотни пленных высыпались из вагонов на близлежащее поле. Встали на колени и начали целовать землю родной Отчизны, о встрече с которой мечтали многие годы. Я смотрел через окно на волнующую трогательную картину встречи с Родиной и слезы наворачивались на глазах. В этот момент вспомнились стихи, слышанные от одного пленного из концлагеря Заксенхаузен:
… Я мысленно с тобой, родимый край,
Где жизнь моя и радость – все осталось.
Не стыдно, что слеза скатилась невзначай
И затуманился мой взгляд усталый.
… И заканчивалось оно такими словами:
Цветущею, прекрасною весной
Я из развалин возвращаясь к жизни,
С открытою и честною душой
Приду к тебе, далёкая Отчизна!
Много неистощимой веры в жизнь в каждом слове этого лагерного стихотворения под названием «Дума о Родине».
Заветная мечта военнопленных-патриотов вернуться на любимую Отчизну после Победы над фашистской Германией теперь осуществилась. Поезд, набирая скорость, вёз нас на восток, навстречу новой, послевоенной, мирной жизни.
Опухлики
20 июня 1945 года пассажирский состав с офицерами-военнопленными ровно в 6 часов утра остановился у захолустной станции Опухлики вблизи города Великие Луки. Встречал военнопленных военный оркестр 1-й запасной Горьковской стрелковой дивизии, в которой мы должны пройти строгую спецпроверку. Приветственных речей не было.
Военнопленные быстро построились в колонны и в сопровождении стрелков войск НКВД направились в лагерь, который находился в пяти километрах.
Я на своих костылях не мог идти в строю. Для меня и ещё одного безногого пленного была подана грузовая машина, в кузов которой забрались с трудом, с помощью товарищей. Доехал с большими мучениями. На каждой кочке дороги машина подпрыгивала, что отзывалось острой болью в ноге. Лагерь находился в сосновом лесу на берегу реки Ловати. Нас разместили в дощатых бараках. Кому не хватило бараков, тех разместили в больших – на двадцать человек – брезентовых палатках. В бараках спали на голых соломенных матрацах, уложенных на деревянные нары. В палатках спали на кроватях.
Лежать, спать нам разрешалось сколько хочешь. Особого режима в лагере не было. Кормили три раза в день. Еда была обыкновенная, армейская: борщи, каши, компоты. Питались хорошо. Лагерь был обнесён забором из колючей проволоки. На проходной дежурили два стрелка и находился караульный наряд.
В первые дни мне было трудно ходить. Никак не мог привыкнуть к костылям. Еле-еле доходил до санчасти и столовой. Сильно уставал. Очень любил после столовой заходить в красный уголок читать газеты. Помню, с каким интересом мы читали газету «Правда» с описанием парада Победы на Красной площади в Москве, состоявшемся 24 июня 1945 года. Наверное, все военнопленные, которые читали статью о параде, завидовали тем, кто в нем участвовал. Они остро переживали за то, что вернулись домой не в качестве победителей, а репатриированными.
Сразу же по прибытию в лагерь началась спецпроверка. К следователям вызывали каждый день десятки пленных, только из одного нашего барака – 2–3 человека. Суровый порядок проверки распространялся на всех, кто волей или неволей побывал в фашистском плену. Проверить надо было очень тщательно каждого, будь он полковником или простым лейтенантом.
Рядом с нашим бараком находилась брезентовая палатка, в которой жили одни полковники. Среди них был один, на кителе которого теснилось множество наград, начиная от орденов Кутузова II степени, Александра Невского, Отечественной войны I степени и кончая орденами Красного Знамени, Красной Звезды, медалями. Он даже не был в Германии в лагере военнопленных, его бригада действовала под Дрезденом. В марте 1945 года напоролась на сильную танковую группировку противника, в спешном порядке вынуждена была отойти. Командир бригады в кителе с орденами был вынужден вместе с адъютантом спрятаться у одной немки. Лишь через две недели наши войска отбили у немцев населённый пункт, где находился полковник. Порядок был такой: был в окружении – изволь пройти спецпроверку. Вот он и попал вместе с нами в Опухлики. Острые на язык пленные сочинили поговорку: «В Опухликах мы припухли».
При мне в лагере было два случая самоубийства. Один бывший военнопленный не перенёс нескольких допросов следователя и повесился в тёмном коридоре барака. Другой, находясь в бане, перерезал себе вены на руках и скончался от потери крови. Говорили, что у него дома остались дети мал мала меньше. Наверное, самоубийцы были замешаны в каких-то серьёзных делах, раз так легко расстались с жизнью. Чувствовали за собой вину, а может быть и предательство. Один Бог знает причину их самоубийств.
Все бы было терпимо, если бы нас не досаждало многочисленное количество клопов в бараках. Столько клопов я в жизни никогда не видел. Только ляжешь, как чувствуешь, как они лазят по всему телу и до боли сосут кровь. Проснёшься и видишь, как они падают сверху с досок потолка. Когда зажжёшь спичку, клопы тучами разбегаются в разные стороны. Поэтому ночами мы не спали, а только мучились. Высыпались днём, выйдя во двор и расстелив шинель на солнышке.
Дерзкий побег из немецкого плена
Я познакомился с соседом по нарам. Он назвался младшим лейтенантом Иваном Кривоноговым из Горького. Лёжа вечерами на нарах, Иван постепенно, частями поведал мне о своей жизни в плену. Рассказал о том, как попал, как вёл себя, как готовился к неоднократным побегам и, наконец, как удалось ему и его товарищам убежать из плена на немецком самолёте «Хейнкель-111». Его рассказ о необычном побеге из плена запомнился мне на всю жизнь.
Война застала Ивана Кривоногова в небольшом Доте на реке Сан, по которой проходила государственная граница между СССР и оккупированной немцами Польшей. Ровно в 3 часа 45 минут 22 июня 1941 года гарнизон Дота был поднят по тревоге. Весь личный состав в количестве 15 человек во главе с младшим лейтенантом Иваном Кривоноговым встретил немецко-фашистских захватчиков оружейным и пулемётным огнём.
В течение нескольких дней защитники сдерживали врагов огнём своего Дота. В конце сражения немцы захватили в плен обожжённого Ивана и ещё двух раненых бойцов, оставшихся в живых после боев.
В плену Иван Кривоногов вёл себя мужественно, как настоящий патриот своей Родины. Он пережил ужасы плена в нескольких лагерях, концлагерях и тюрьмах Германии. Дважды совершал побеги, которые кончались неудачей. Лишь попав в филиал концлагеря Заксенхаузен вблизи города Свинемюнде, находящегося на острове Узедом в Балтийской море, ему удалось связаться с одним пленным, который назвался Михаилом Девятаевым. Он оказался лётчиком-истребителем. Вдвоём они и разработали дерзкий план побега из плена на самолёте противника.
Концлагерь находился недалеко от немецкого аэродрома Пенемюнде. Иван с Михаилом работали в одной команде, состоящей из десяти человек. Они часто обслуживали аэродром: расчищали от снега взлётную полосу, засыпали на аэродроме воронки после бомбёжки его авиацией союзников, занимались ремонтом капониров – специальных сооружений для укрытия самолётов, раскапывали и удаляли неразорвавшиеся бомбы и т. п.
Михаил с Иваном твёрдо решили бежать только на самолёте. К плану побега они привлекли ещё трёх человек из команды. Остальные не были посвящены из соображений строжайшей конспирации. Начальником команды был преданный, отзывчивый товарищ Владимир Соколов. Он очень хорошо знал немецкий, всегда мог договориться о чём-нибудь с мастером или конвоиром.
Шёл к концу 1944 год. Началась усиленная подготовка к побегу. План сводился к тому, чтобы во время перерыва на аэродроме, когда мастер уйдёт на обед и многие лётчики и охранники покинут аэродром, убить конвоира-эсэсовца, захватить заранее выбранный самолёт и на нём улететь на Родину.
Ивану Кривоногову было поручено убить стальной палкой конвоира. Чтобы не было заметно его появление в команде с увесистой палкой, ещё задолго до побега, он стал ходить на работу, обмотав ногу тряпками, сильно прихрамывая и опираясь на эту палку.
Михаил Девятаев во время уборки разбитых самолётов тщательно изучал таблицы и надписи на приборах. В переводе надписей ему очень помогал Володя Соколов. На аэродроме базировались бомбардировщики, а Михаил был истребителем, поэтому ему в спешном порядке необходимо было изучать управление машиной. С этой задачей талантливый лётчик блестяще справился.
Готовились к побегу месяца два. Как будто всё учли. Теперь необходимо было дождаться удобного момента, а главное – солнечной погоды, ибо, не имея ни карты, ни радиопривода, трудно проложить самолёту курс на Родину.
Решили лететь 1 февраля 1945 года, но неожиданно пошёл густой снег, который не прекращался несколько дней.
Лишь 8 февраля небо прояснилось, снег прекратился, появилось солнце. Стоял лёгкий морозец. Команду Соколова в сопровождении мастера-немца и охранника направили из лагеря с заданием расчистить от снега взлётную полосу на аэродроме.
Десять пленных по глубокому снегу медленно побрели из лагеря. Михаил подошёл к шагающему с палкой Ивану и шепнул: «Сегодня или никогда!»
Пришли на аэродром и принялись быстро убирать снег со взлётки – к обеденному перерыву она должна быть чистой. Старались вовсю: знали, что взлётную полосу расчищают для себя.
Вот и время обеда. Мастер ушёл в столовую. С аэродрома в столовую ушли и остальные работающие немцы. Лишь немец-охранник остался с пленными. Соколов обратился к нему по-немецки: «Мастер приказал после расчистки взлётной полосы произвести уборку капонира!» – и показал на бункер, возле которого стоял бомбардировщик «Хейнкель-111».
Немец-конвоир повёл команду к указанному капониру. Подошли, присели перекурить. Присел и немец. Михаил незаметно подал сигнал Ивану Кривоногову, тот понимающе кивнул, подошёл к эсэсовцу сзади и ударил его со всего размаха железной палкой по голове. Эсэсовец упал на землю, даже не вскрикнув. Пятеро пленных, не посвящённых в план побега, побледнели, ведь за убитого немца всех расстреляют!
– Не дрейфь, ребята! Мишка – лётчик! – успокоили пленных.
– Вот на этом самолёте мы полетим на Родину, – и Иван Кривоногов указал на стоящий рядом «Хейнкель-111».
Михаил Девятаев и Володя Соколов побежали к самолёту. Кривоногов взял винтовку убитого конвоира и встал у входа в капонир, который находился неподалёку от самолёта. Договорились, что как только машина будет готова к полёту, Михаил подаст знак и все остальные подбегут к самолёту.
Михаил отчего-то долго возился в кабине. Минуты казались вечностью. Наконец Девятаев подал знак. Пленные бросились к машине. Но тут зз кабины выпрыгивает Девятаев и беззвучно шепчет: «На самолёте нет аккумулятора».
Кривоногов и Соколов побежали к капониру, где стояла вспомогательная аккумуляторная машинка для запуска моторов. Остальные пленные влезли в самолёт.
Быстро подключены провода к бортовой сети.
– Есть искра! – радостно сообщает Девятаев. Володя Соколов и Иван Кривоногов расчехляют моторы и снимают зажимные струбцины с элеронов.
Наконец, к великой радости пленных, заработал левый мотор, затем правый. Последним, покидая трижды проклятую фашистскую землю, залезает в самолёт Иван Кривоногов с винтовкой.
Михаил дал газ и вырулил на взлётку. Ничего не подозревавший немец-стартер выстрелил из ракетницы, разрешая взлёт. Бомбардировщик «Хейнкель-111» дрогнул и, с каждой секундой ускоряя бег, помчался по взлётной полосе.
Девятаев изо всех сил давит на штурвал, но все тщетно – хвост самолёта не поднимается. На аэродроме поднялась тревога. Навстречу бегут эсэсовцы. Михаил прибавляет газ и самолёт прорывается сквозь ряды эсэсовцев. Михаил Девятаев и подошедшие к нему на помощь Иван Кривоногов и Володя Соколов с трудом отжимают штурвал: хвост медленно поднимается. Вот уже кончается взлётная дорожка, за которой начинается песчаная отмель, а дальше – море. Ещё секунда и «Хейнкель-111» тяжело отрывается от земли. Дружное «Ура!» разносится по самолёту, все бросаются обнимать друг друга. В воздухе встретился немецкий истребитель. Он обстрелял самолёт беглецов. Маневрируя, «Хейнкель-111» с беглецами уходит в облака и спасается от преследования.
Михаил набрал высоту и сквозь «окна» в облаках, наблюдая за землёй, повёл машину на восток. Вот и линия фронта. Движутся колонны войск, видны артиллерийские разрывы, вдоль фронта стелется дым. И тут по самолёту открыли огонь советские зенитчики. Откуда было им знать, что на фашистском «Хейнкеле-111» летят советские люди?
Михаил Девятаев принимает решение немедленно идти на посадку. Искать подходящую площадку времени не было, в любую минуту в самолёт мог попасть зенитный снаряд и тогда конец всем. Умело лавируя между разрывами, самолёт пошёл на посадку. Вдали виднелась чёрная поляна. Сбавляя газ, Девятаев направил самолёт на неё. Машина приземляется на мягкую землю. Резкий удар – это подломились шасси. Медленно на брюхе самолёт ползёт по земле и останавливается. Потирая ушибленные места, десять военнопленных – измученных, худых, как тени, в полосатых куртках и штанах – вылезают на крыло самолёта. Они видят, как по поляне бегут навстречу самолёту советские бойцы, слышно, как они кричат: «Фрицы, сдавайтесь!»
Услышав родную речь, Иван Кривоногов сквозь слезы радости кричит в ответ: «Братцы, родные, мы свои! Здравствуй, Родина!» У него наворачиваются слезы от сознания, что побег удался.
Пленные один за другим слезают с крыла и целуют, обнимают, оторопевших советских бойцов.
Выслушав подробный рассказ Ивана Кривоногова, я с недоверием отнёсся к возможности побега из немецкого плена, да ещё на вражеском самолёте. Такого я ещё не слышал и об этом нигде не читал.
Видя, что я не особенно верю рассказу о побеге, Иван сказал: «Не веришь? Пойдём завтра к Михаилу Девятаеву! Познакомлю тебя с ним, он подтвердит, что всё – правда!»
Я с удовольствием согласился.
Оказывается, Михаил Девятаев тоже в Опухликах проходит спецпроверку. Только помещался он в двух километрах от нас в палаточном лагере, в котором находились исключительно бывшие военнопленные лётчики.
В один из выходных дней, когда не ожидался вызов на допрос к следователям, мы отправились в гости к Михаилу Девятаеву. У ответственного дежурного на проходной отпросились проведать своего друга, и вскоре мы сидели в гостях у лётчика. Он угостил нас трофейными немецкими сигаретами. Мы закурили и потекла беседа.
О себе я рассказывал мало, больше слушал Михаила.
Его биография такая же, как у большинства ровесников Октября. Родился в 1917 году в мордовском селе Торбеевке, в большой крестьянской семье. В гражданскую войну умер отец. Мать растила своих детей сама. В 1935 году Михаил уехал учиться в Казанский речной техникум, который окончил в 1938-м. По призыву Ленинского комсомола о необходимости подготовки 100 тысяч лётчиков-комсомольцев, Михаил поступил учиться в Оренбургскую истребительную школу, которую окончил в 1939 году. Воевать с немцами начал в первые же дни войны. К 1944 году имел на своём счету более десятка сбитых вражеских самолётов. Его грудь украшали два боевых ордена: Красного Знамени и Красной Звезды.
13 июля 1944 года в одном из воздушных боев под Львовом самолёт Девятаева был сбит. Почти в бессознательном состоянии, с тяжёлыми ожогами лица и рук Михаил покинул горящий самолёт… Спустился на парашюте в расположении немецких войск и был взят в плен. Побывал в нескольких лагерях, в одном из них ему удалось скрыть свою специальность с помощью подпольщиков лагеря, а также поменять свой номер на номер умершего пленного. Вскоре его перевели в концлагерь Заксенхаузен, а оттуда в ноябре 1944 года – в филиал лагеря вблизи Свинемюнде. Там он встретился с Иваном Кривоноговым, и они вместе организовали такой необычный в истории Отечественной войны побег из неволи.
Я смотрел на Ивана и Михаила и удивлялся, что такие заслуженные воины нашей армии до сих пор находятся на проверке с февраля 1945 года. Правда, остальных рядовых участников побега ещё в апреле призвали в армию. Я сказал Михаилу, что, наверное, остальным беглецам пришлось участвовать в боях по взятию Берлина. Несмотря на просьбы Ивана и Михаила призвать их тоже в армию, им отказали, так как офицеров проверяли более тщательно, чем рядовых. Михаила даже не взяли в авиацию. Хотя о его плене знал командир авиадивизии генерал Покрышкин, он ничего не мог предпринять для ускорения спецпроверки боевого лётчика-истребителя.
Расстались мы с Михаилом дружески. Я ему пожелал как можно скорее пройти спецпроверку и возвратиться служить в родную авиацию, о службе в которой он так страстно мечтал.
Скоро домой!..
На примере Михаила с Иваном я убедился, что и моя спецпроверка займёт несколько месяцев, как минимум полгода. Придя в барак, я лёг на нары и подумал: «Что-то меня не вызывают на допрос… Уже многих ребят-офицеров из нашего лагеря вызывали, а меня все нет и нет».
Не успел это подумать, как прибежал посыльный из следственного отдела и передал мне распоряжение следователя явиться к нему завтра с утра.
После завтрака я взял свои костыли и поплёлся в отдел «Смерша». Шёл с лёгкой душой, так как никаких грехов за своей спиной не чувствовал, да их просто не было.
Встречал меня молодой лейтенант с приятной, доброжелательной наружностью. Пригласил сесть. Угостил папиросой. И сразу в лоб спросил:
– Полицаем был?!
– Что вы! Никогда!
– Кто подтвердит?
– Товарищ лейтенант! Подтвердить могут находящиеся со мной в лагере «Funfhausen» офицеры Бизюкин, Богин, Михайлов, Коробка, Гордиевский. Они в настоящий момент тоже здесь проходят поверку.
– Ты ещё не в армии. Находишься на спецпроверке. Называй меня «гражданин следователь»!
Так он сразу поставил меня на место, чтобы я знал, где нахожусь и в каком качестве.
Следователь попросил подробно рассказать биографию. Я рассказывал, а он все записывал, иногда останавливался и задавал интересующие его вопросы. Хитроумных, с подвохом с его стороны вопросов не было. Я отвечал, как на духу. Честно и правдиво.
В конце почти часового допроса он посмотрел на меня внимательно и спросил:
– Куда бы ты хотел, чтобы мы послали тебя после проверки? Для меня ясно, куда посылать людей, имеющих профессию. Но у тебя её нет. Можем предложить работу в комендатурах действующих в стране немецких лагерей военнопленных. Опыт и знания порядков в лагерях у тебя есть большой…
– Лучше демобилизуйте меня! Понимаю, что со своим пятном плена мне не разрешат служить в кадровой армии. Я ещё молод. Перед войной окончил десятилетку. Война помешала мне учиться дальше. Хочу продолжить учёбу в институте!
– Хорошо, запишу в протокол твоё желание. Комиссия рассмотрит твою просьбу.
– Скоро начало учебного года. Мне бы хотелось, чтобы меня демобилизовали к 1 сентября или 1 октября.
– Для этого ты нам должен помочь. Запроси у родителей выписку из приказа Главного Управления кадров Наркомата обороны о том, что ты пропал без вести! Мы можем сами её запросить, но это займёт долгое время.
– Хорошо! Завтра же напишу письмо, – пообещал я.
В конце допроса следователь дал мне на подпись протокол и ещё попросил расписку, что всё, что я ему говорил, сущая правда, а за дачу ложных показаний буду привлечён к ответственности согласно Уголовному кодексу страны. Я расписался и через плечо следователя увидел, что протокол допроса и мою расписку он вложил в отдельную папку, на которой было написано «Дело» и ниже: «Лейтенанта Трубаева Льва Яковлевича».
Вскоре отец выслал выписку, которую я с радостью отнёс следователю. В выписке било записано: «Согласно выписке из приказа ГУК НКО № 01296 от 21.04.1944 пропал без вести лейтенант Трубаев Лев Яковлевич, командир взвода 852 артполка 276 стрелковой Темрюкской дивизии, 1923 года рождения, член ВЛКСМ».
Выписка была заверена печатью Джамбульского военкомата и подписана подполковником Дьяком 22 сентября 1944 года.
Прочитав выписку, я догадался, что отец официально узнал о том, что я пропал без вести, лишь в конце сентября 1944 года. До этого целых восемь месяцев близкие ничего не знали о моей судьбе.
В начале августа 1945 года из заявления Правительства мы узнали, что СССР объявил войну Японии и что начались боевые действия в Манчжурии против японской Квантунской армии. Многие офицеры, в том числе и я, пошли к командованию 1-й запасной Горьковской стрелковой дивизии с просьбой направить в действующую армию в Манчжурию простыми бойцами или младшими командирами. Все получили отказ. Нам заявили, что и без нас Квантунская армия будет скоро разбита. Для этого в армии достаточно средств.
В конце августа началась демобилизация военнопленных-офицеров, на которых пришло из ГУК НКО подтверждение об их воинском звании, и которые прошли необходимую поверку и оказались вне подозрения органов НКВД. Это были в основном бывшие командиры, призванные из запаса, имеющие профессии, так необходимые для восстановления народного хозяйства страны, разрушенного войной. Стране нужны были строители, нефтяники, металлурги, машиностроители, энергетики, а также врачи, учителя и другие гуманитарии. Офицеров демобилизовали с сохранением воинских званий и направляли на работу в первую очередь в Калининградскую область, Прибалтику, Донбасс, Запорожье, Кузбасс, Норильск, Урал, Дальний Восток, Сахалин и т. д. В этих местах они должны были обязательно проработать определённое время.
В сентябре, когда капитулировала Япония, большая группа офицеров была направлена в Сибирь для обслуживания комендатур многочисленных лагерей военнопленных Квантунской армии. Мой товарищ Александр Бизюкин был направлен заместителем коменданта японского лагеря в городе Ангарске. Я расстался с ним по-братски, пообещав писать.
В конце октября я был вызван к следователю. Он предупредил меня, чтобы я готовился в скором времени к демобилизации. К этому времени моя нога зажила. Я оставил костыли, а вскоре и палочку. От радости, что скоро буду дома, готов был танцевать.
Наконец, настал день отъезда. Пришёл посыльный из штаба и объявил, чтобы я утром 3 ноября зашёл в канцелярию части, получил продовольственный аттестат, требование на бесплатный проезд в город Грозный, куда переехали родители из Джамбула, и конверт с документами для горвоенкомата, а также небольшую сумму подъёмных.
Нигде не задерживаясь ни на минуту, сразу же, как только получил необходимые документы, как на крыльях, побежал я на станцию Опухлики и уже вечером пассажирский состав вёз меня в Москву, где предстояло пересесть на поезд «Москва – Баку».
В Москве жили знакомые, но я не пошёл к ним – стеснялся старой солдатской одежде. Очень хотелось явиться к ним в новом офицерском кителе. Но его никто для меня не сшил.
11 ноября я уже был дома.
Не буду подробно описывать тёплый, трогательный родительский приём. Когда родители увидели меня здоровым и невредимым, бросились обнимать, целовать. Посреди комнаты мы втроём стояли, обнявшись. Я, мама, папа, радовались встрече и одновременно плакали. Мать громко причитала, говорила, что всю войну молилась Господу Богу за сохранение моей жизни. В этот день в нашем доме был настоящий праздник. То и дело приходили соседи, чтобы посмотреть на меня и поздравить со счастливым возвращением после войны, а родителей с тем, что сын нашёлся.
Через несколько дней, перечитав все письма родителей, которые до меня не дошли, а возвращались назад, домой, а также письма своих друзей, однокашников, присланных мне на домашний адрес, и хорошенько отдохнув после дороги, пошёл в паспортный отдел милиции, военкомат, поликлинику, коммунальный отдел за хлебными карточками, то есть начал активно пользоваться всеми своими гражданскими правами.
В военкомате сдал конверт. Начальник 3-го отдела военкомата распечатал его и прочёл вслух выписку из приказа войскам Смоленского военного округа по личному составу
«2 ноября 1945 г. № 0173, г. Смоленск. Нижепоименованный офицерский состав, прошедший спецпроверку при I запасной стрелковой Горьковской дивизии и подтверждённый УСУ ГУК НКО в принадлежности к офицерскому составу, восстанавливается в воинских званиях:
– лейтенант, бывший командир взвода Управления батареи 852 артполка, 276 СД, ТРУБАЕВ ЛЕВ ЯКОВЛЕВИЧ.
Командующий войсками, Смоленского военного округа генерал-лейтенант Озеров.
Член военного Совета Смоленского военного округа генерал-лейтенант Бабийчук.
И. о. начальника штаба Смоленского военного округа полковник Грицман».
Через неделю ещё раз зашёл в военкомат, где получил медали «За победу над Германией», «За оборону Кавказа», «За оборону Севастополя». Позднее получил медаль «За отвагу» и Орден «Отечественной войны I степени».
Вскоре мне был вручён военный билет офицера, где была указана моя военная специальность – артиллерист. В случае призыва я был назначен командиром огневого взвода противотанковой 45-мм батареи стрелкового полка. Одновременно в милиции получил паспорт и прописался на квартире у родителей.
Письма, письма, письма…
Дома внимательно перечитывал письма однополчан, которые писали родителям после моего пленения. Хочу познакомить с ними читателей.
В течение января, февраля 1944 года в мою часть поступали письма, которые писали на фронт отец, мать, школьные друзья. Собрав их в пачку, комбат старший лейтенант Мельников отправил все невостребованные письма назад в адрес родителей с припиской: «Отправляем Вам письма обратно, Ваш сын Лёва погиб смертью героя за нашу Отчизну. Запросите документы из части полевая почта 11334. С приветом к Вам боевые друзья Вашего сына Левы Трубаева».
Мой друг лейтенант Саша Кокишев 19 мая 1944 г. писал моему отцу: «Здравствуйте, дорогой Яков Акимович! Пишет Вам друг вашего сына Левы Саша Кокишев. У меня к Вам большая просьба: если Вам пишет что-нибудь Лёва, то сообщите мне его адрес. Последний раз я его видел 3 января 1944 года. Среди погибших его не было и у нас считают многие, что он пропал без вести 4 января 1944 года под с. Карвиновка Чудновского района Житомирской области. Я все-таки надеюсь на благополучный исход, если не сейчас, то в будущем».
Видно было, что последние слова он приписал для успокоения родителей. Как узнал потом, в 1979 году, при встрече с Сашей, уже подполковником, он мало верил в благополучный исход. Это подтверждается тем, что в январе 1944 года, на оборотной стороне подаренной ему в феврале 1943 года моей фотографии он сделал надпись: «Погиб 4 января 1944 г. под селом Карвиновка Чудновского района Житомирской области». Фотографию с этой надписью я изъял у него при встрече, а взамен вручил копию, при этом сказав: «Сашка, я живой стою перед тобой, а ты до сих пор считаешь меня погибшим, судя по надписи на подаренном фото!»
1 июля 1944 г. Саша Кокишев написал ещё одно письмо отцу: «Здравствуйте, дорогой Яков Акимович! Получил Ваше письмо от 9 июня. Большое спасибо Вам, что ответили мне. Я глубоко возмущён тем, что пропал без вести офицер, достойный сын народа, героически защищавший нашу Родину, и Вас, как отца и мать, даже не поставили в известность, как он погиб и где! Это должен был сделать в первую очередь штаб нашей части и заместитель командира по политчасти. Дорогой Яков Акимович, конечно, тяжела утрата, но Вы не отчаивайтесь и не теряйте надежды! Вот я верю, что Лёва жив и в недалёком будущем мы его увидим!
Теперь опишу, по Вашей просьбе, более подробно нашу последнюю встречу с ним 3 января 1944 года под селом Карвиновка. В районе этого села противник с помощью танков контратаковал наши наступающие части. После контратаки я увидел Лёву. Он, как всегда, был спокоен, хотя шинель на нём в нескольких местах была пробита осколками от разорвавшегося неподалёку снаряда, посланного с немецкого танка.
Я его не видел более недели. При встрече мы с ним оживлённо беседовали, расспрашивали друг друга о военной жизни, о наших успехах при наступлении и т. д. Лёва был в отличном настроении и под конец нашей беседы сказал: «Ну, ничего, Сашка, вот кончим войну, тогда заживём по-другому, а ведь войне-то уже скоро будет конец!»
Я спросил ещё: «Получаешь ли письма, Лёва?»
Он ответил: «На днях получил письмо от родных. Пишут, что живут ничего!»
После этого мы попрощались, и я поехал к себе.
В эту ночь Лёва переночевал в Карвиновке, а к утру 4 января он вместе с пехотой стал продвигаться к следующему селу на нашем пути – Дрыглову, что в шести-семи километрах от города Чуднова. Пехота продвигалась, не встречая сопротивления, и только на окраине села Дрыглова завязался тяжёлый бой. Лёва был вместе с пехотой. С ним было пять артиллеристов: командир батареи старший лейтенант Пчельников, Лёва – командир взвода управления, два связиста и один разведчик. Через полтора часа боя немец перешёл в контратаку при поддержке танков. Пехота дрогнула. Лёва с товарищами стал отходить. Лёва с двумя связистами отбился от старшего лейтенанта Мельникова в районе сгоревшего стога сена. Больше их никто не видел. Ночью противник был отброшен. 5 января товарищи Лёвы облазили место боя, но никаких следов гибели Лёвы и двух связистов не нашли. Все решили, что они пропали без вести.
Дорогой Яков Акимович, не теряйте надежды! Я же верю, что Лева жив! Конечно, всякое бывает на войне, но мне как будто вдолбили в голову мысль, что Лёва жив. Жив и все! И я верю, что встречу друга, с которым мы делили горе, радость, трудности и лишения с августа 1942 года!
У меня есть только одна фотокарточка Левы, где он сфотографирован в походном виде, с автоматом, это ещё под городом Ейском в феврале 1943 года. Пытался на батарее, где служил Лёва, собрать всё, что осталось из Лёвиного имущества и документов, но ничего собрать не удалось. В процессе наступления затеряли их или кто-то присвоил… Мне не удалось найти что-либо. Выяснил, что документы и фотографии были при Лёве. Ну, черт с ними, вещами, лишь бы только Лёва вернулся! Не так ли, дорогой мой Яков Акимович?! Мы, друзья Лёвы, крепко мстим и будем мстить гитлеровским захватчикам! Они получат за всё сполна! За кровь и муки наших братьев сестёр, матерей и отцов гитлеровцы ответят сторицей! Передайте маме Лёвы, пусть не теряет надежду на возвращение сына и крепко поцелуйте её за меня!
Целую крепко вас и желаю всего наилучшего в жизни! С большим приветом! Саша. 1 июля 1944 г. Действующая армия I УКФ».
На мои запросы в технические вузы Москвы, Краснодара пришли ответы, что приём студентов на 1945/1946 учебный год закончился. В Грозненском нефтяном институте начался приём на подготовительные курсы, куда я поступил. Учёба на курсах помогла мне восстановить знания, забытые за годы войны.
Разыскал через Сашиных родных в Вологде адрес боевого друга Кокишева. Он после войны служил в Ужгороде. Написал ему большое письмо с благодарностью о теплом участии в переписке с родными, после моего пленения. Вскоре получил от него ответ.
«Здравствуй, дорогой мой Лавочка! Родной мой, получил только что твоё письмо. Не могу читать его без волнения. Лёвочка, сколько пришлось тебе пережить за эти прожитые почти полтора года, сколько было, горя твоим родным, сколько мне пришлось пережить за тебя! Этого в письме не опишешь! И вот ты снова в своей семье, у своих родителей, под родной крышей!
Лёвочка, как я рад за тебя, что всё обошлось благополучно! Я никогда не верил, что ты погиб. У меня не было абсолютно никаких доказательств, что ты в плену, что ты жив, но сердце моё подсказывало: «Лёва жив, он не может погибнуть». Из этих соображений я и писал твоим родным, успокаивал их.
На второй день после того, как ты пропал, я облазил место боя, но поиски были безуспешны. Одни говорили, что тебя немцы заживо сожгли в стоге сена, другие предполагали, что попал в плен, но никто ничего не видел и не знал точно.
По дорогам наступления я всё время на Украине искал твои следы, но безрезультатно. Я был почему-то бесповоротно уверен, что ты не погиб и молил Бога только об одном – чтобы ты остался жив! И вот я теперь с радостью узнал, что всё кончилось хорошо.
Эх, дорогой мой Лёвочка, как хочется увидеть тебя сейчас, крепко обнять и расцеловать, как любимого брата! Если представится возможность, заеду к вам на несколько дней.
Отвечаю на твои вопросы.
С нашей дивизией я продолжал путь Чуднов – Киреевка – Хмель – Чертков – Монастыринка – Дрогобыч – Самбор – Карпаты. В сентябре 1944 года я из дивизии выбыл и попал в другую часть. Джига – в Киевском военном округе – зам. артиллерии, Сорокин – в Шепетовке, начальник штаба бригады. Богдан – в Киеве с Джигой, Митченков – в Чертково. Богдан и Митченков уже майоры. Я не знаю их адресов. Во Львове – врач Масолов, начальник санбригады. Больше не знаю, кто где из нашего полка.
После твоего пленения меня два раза легко ранило и один раз контузило. Наград мало, больше пропало. Пока все ещё лейтенант.
Но это все ерунда, самое главное – голова цела, а больше я и не желал ничего!
Последний раз был ранен 15 апреля 1945 года под Моравской Остравой и провалялся по госпиталям около пяти месяцев. Здоровье сейчас среднее. Думаю заехать к Джиге и перебраться к нему в Киев. Там будет лучше. Здесь население не наше, не русское. Городок маленький, неважный. Скука невыносимая. На женском фронте пока определённого ничего нет, но, кажется, тоже не поймаю ни одного зайца, т. к. пишу Лене в Ленинград и ещё пишу сестричке в госпиталь, где лежал.
Поздравляю тебя и твоих родных с наступающим Новым 1946 годом и желаю вам счастья, успехов и всех благ в Новом году! Целую всех крепко, крепко. Твой Сашка, 7/XII-45 г.»
Недоверие
О дискриминации пленных в годы культа личности могу привести два примера.
На моем технологическом факультете учился Слава Шпичко. Когда пришла пора проходить производственную практику на Грозненском нефтеперерабатывающем заводе, его не допустили к ней из-за того, что из концлагеря Маутхаузен его освобождала американская армия. Лишь вмешательство его отца, старого члена партии и активного участника Отечественной войны, потерявшего на войне правую руку, дало Славе возможность продолжить учёбу в институте.
В 1945 году после возвращения из плена одному знакомому военнопленному Иванову была установлена инвалидность III группы как участнику войны из-за потери трёх пальцев на правой руке в том бою, когда он попал в плен. В 1947 году инвалидность сняли. Врач объяснил, что получено указание снять с бывших военнопленных инвалидность как участников Великой Отечественной войны.
После смерти Сталина меня в 1954 году приняли кандидатом в члены партии, а в июле 1955 года – в члены партии. Принят был с трудом, и тоже из-за того, что был в плену.
Страна узнала о героях
В 1956 году, когда началось потепление в отношении военнопленных, мне захотелось написать в газету о героическом побеге из плена Ивана Кривоногова и Михаила Девятаева, рассказы которых меня сильно волновали. Об удивительном их побеге из фашистского плена я рассказывал своим товарищам по работе. Они слушали, качали головами, не веря в возможность побега из плена на самолёте. Я часто думал: «Неужели о подвиге героев так и не узнает страна?»
И вот однажды, открыв «Литературную газету» от 23 марта 1957 года, прочёл очерк Яна Винецкого «Мужество». В нем рассказывалось о героическом побеге из плена – том самом, о котором я давно знал по рассказам Ивана и Михаила. Через газету я списался с Иваном Павловичем Кривоноговым, а через него – с Михаилом Петровичем Девятаевым.
Хочу привести полностью их письма в мой адрес…
Вот что писал мне И. П. Кривоногов.
«Здравствуй, дорогой Лев Яковлевич! Припоминаю вас, своего соседа по нарам в лагере Опухлики. Вчера редакция «Литературной газеты» прислала мне ваше письмо. С большим удовольствием мы читали его всей семьёй. Очень рад, что вы так хорошо запомнили мой рассказ о нашем побеге. А ведь прошло уже двенадцать лет. Понимаю ваше стремление написать о нашем побеге сейчас. Но лучше, если бы вы раньше написали о нем. Оно бы гораздо больше произвело эффекта, ибо вы очень многое помните. Сейчас многие газеты стали печатать о нашем перелёте. В газете «Советская авиация» в семи номерах с 31 марта по 18 апреля 1957 года печатались записки М. П. Девятаева о нашем побеге. Сейчас рассказ о нашем перелёте печатается в газете «Водный транспорт» с 23 апреля 1957 года. Если вас интересует, прочитайте эти газеты, и ваша прекрасная память о прошлом даст вам полную волю мыслям.
Я живу в городе Горьком. После демобилизации из Опухликов в декабре 1945 года работал шлифовальщиком на местном заводе, а затем по состоянию здоровья перешёл на более лёгкую работу в УРС Волжского речного пароходства. Работаю товароведом.
Если соберёте газеты, указанные мною, в них не будет сказано, что живу я с женою Олей, дочерью Верой, сыном Васей в подвале, в сырой комнатке размером пятнадцать квадратных метров. Заработок мой всего 500 рублей. Семья очень нуждается в материальной помощи и в улучшении жилищных условий. Но помощи нам никто не оказывал и не оказывает. Может быть сейчас, после сообщения центральных газет о нашем побеге из плена, местные власти чем-нибудь помогут. Ну, ладно об этом.
Крепко жму руку. Большой привет вашей жене Лиде, а ваших детишек Лерочку и Вовочку, от души целую.
Большой привет вам от моих стариков отца и матери.
Иван Кривоногов. Горький, 26/IV-1957 г.»
А вот и письмо от В. П. Девятаева.
«Дорогой Лев Яковлевич! Ваше письмо получил. Мы всей семьёй благодарим тебя и твою семью за поздравление, заботу и за лестные слова в мой адрес. Меня всё это радует. Хоть мои друзья оценивают случай побега по достоинству!
Я просто тронут твоим письмом и потому, что написано оно человеком, хорошо понимающего меня и мою душу, как пленника и концлагерника.
Та невыносимо жуткая атмосфера и нечеловеческая жизнь в условиях гитлеровского режима быстро нас роднит. Мы понимаем друг друга с полуслова. Мы сумели оценить и по-особому полюбить Жизнь, Хлеб, Свободу.
Когда получаешь письмо от собрата по несчастью, бываешь этому очень рад, а после ознакомления с ним, рад вдвойне, не правда ли?
Ты просил, чтобы я написал о себе. Сообщаю коротко. Мне 40 лет, уроженец Мордовской АССР, села Торбеево. После окончания семи классов, поступил в Казанский речной техникум, который окончил в 1938 году. По зову комсомола поступил учиться на лётчика-истребителя в город Оренбург.
Лётную школу окончил в конце 1939 году в звании младшего лейтенанта. Война застала меня в городе Могилёве, воевать начал в 4 часа 30 минут 22 июня 1941 года. В плен попал 13 июля 1944 года. Бежал из плена 8 февраля 1945 года. В ноябре 1945 года был демобилизован с того же места, что и ты. Приехал в Казань. Первые два месяца работал помощником капитана на речном пароходике в порту Казани. Затем до настоящего времени девять лет работаю на судах с воздушной подушкой типа «Метеор», «Ракета», прикреплённых к Казанскому речному порту. Подробности тебе не пищу из-за отсутствия у меня свободного времени. Мне ведь надо отвечать на несколько тысяч писем, а кроме этого – работа, выступления в учебных заведениях, в клубах, в военных частях и других организациях. Просто честно скажу, что занят по горло.
Лев Яковлевич! Ещё раз, разрешите вас поблагодарить за письмо, за поддержку и столь красивые, ласковые слова в мой адрес.
Время прошло, почти 13 лет. За этот отрезок утекло много воды, Боже, сколько! Сейчас заключил договор на издание книги воспоминаний. Я хочу у тебя спросить твоё представление о перелёте по рассказу Ивана Павловича. Он рассказал тебе об этом подробно ещё в июле 1945 года. Как мне стало понятно из твоего письма, у тебя всё это хорошо засело в памяти. Мне надо описание, как ты помнишь. Высылай и то, что хотел написать в газету. Меня интересует каждая деталь для будущей книги. Прошу мою просьбу, как другу, удовлетворить. Буду ждать.
Живу отлично. Здоровье хорошее. Имею троих детей: Алексею 11 лет, учится в 4 классе, Саше 7 лет, а дочке Нелле – 7 месяцев. Жену звать Фаина.
На судьбу не обижаемся.
Ещё раз прошу, выполни мою просьбу.
С уважением к тебе и семье, я и моя семья.
С приветом Михаил. 12.05.57 г.»
В последующих письмах мы обменялись семейными и личными фотографиями. Михаил Девятаев на своей фотографии написал: «Трубаеву Льву Яковлевичу в знак дружбы от Героя Советского Союза Михаила Петровича Девятаева. г. Казань. 12.09.57 г.»
Хочется напомнить читателям, что только 15 августа 1957 года героический побег из плена был оценён по достоинству – Михаилу Девятаеву было присвоено звание Героя Советского Союза. Вскоре маршал авиации К. Вершинин вручил герою высокую награду. Я послал Михаилу радостную приветственную телеграмму с наилучшими пожеланиями.
Иван Кривоногов прислал мне семейную фотографию с письмом от 29/ХII-57 г. с надписью: «Семье Трубаевых от семьи Кривоноговых». Позже он прислал на память свою книгу «Родина зовёт» с надписью: «Дорогому другу Льву Яковлевичу Трубаеву с уважением от автора, г. Горький, 6/VI-1960 г.» В своем письме он с большой радостью сообщил, что наконец-то получил новую трёхкомнатную квартиру со всеми удобствами на третьем этаже многоквартирного дома в районе Нижегородской ярмарки по ул. Должанской, 43.
В своей книге Иван Кривоногов взволнованно и просто рассказал о поведении советских воинов в плену, которые и во вражеской неволе остались верными воинскому долгу. Рассказал и об организации перелёта.
Михаил Девятаев в 1963 году издал книгу «Побег из ада». В ней он рассказал о необычном побеге из фашистского ада десяти военнопленных, беспредельно любящих свою Родину и об их борьбе в условиях фашистской неволи. В ней он сообщил новые материалы о товарищах по гитлеровским концлагерям, об интернациональной дружбе, взаимопомощи пленных, о дальнейшей судьбе участников перелёта.
Многие участники перелёта, все рядовые, в феврале-марте 1945 года прошли спецпроверку и были призваны в ряды Красной армии, которые наступали на Берлин. В апреле в боях погибли Петр Кутерин, Иван Олейник, Владимир Немченко, Трофим Сердюков, Владимир Соколов, Николай Урбанович. В их жизнь вмешалась злая судьба. Ведь надо же было случиться так, что они вырвались из фашистского плена, благополучно добрались до своих, а через два месяца были убиты! Лишь двое из бежавших – Михаил Емец и Федор Адамов – остались живы после боев под Берлином и вернулись благополучно домой. Все они, в том числе Иван Кривоногов, Указом Президиума Верховного Совета СССР от 27 января 1958 года были награждены орденами Отечественной войны I степени
В 1968 году, будучи в командировке в Горьком, я разыскал Ивана Кривоногова. Меня поразило его состояние. Он выглядел стариком. Когда вспоминал плен, все время плакал. Все это – результат его глубоких переживаний и потрясений. Оказывается, вплоть до 1953 года он был под подозрением органов КГБ. Каждый год его вызывали следователи местного, снимали показания о плене. В те годы культа личности бдительность нередко подменялась чрезмерной подозрительностью и недоверием.
Я разговорился с женой Ивана Олей. Она рассказывала, что когда Ивана приглашали в КГБ на очередной допрос, он просил её собирать самые необходимые для арестованного вещи. Она завязывала их в узелок и передавала ему, а сама с волнением ждала его возвращения. После допросов Иван приходил домой выпившим. Он настраивал себя, жену и семью, что его вот-вот посадят как американского шпиона. Постепенно выпивки с собутыльниками вошли в привычку, он очень похудел, руки стали трястись, ухудшилась память.
Я беседовал с Иваном, а сам думал о том, как он сильно изменился с момента нашей встречи в Опухликах. Даже после плена он выглядел гораздо лучше. Мне было его очень жаль.
После встречи в Горьком я всё реже писал Ивану Кривоногову, ибо его накрывали приступы белой горячки, он стал впадать в беспамятство, писал мне несуразные письма. Видно, болезнь перешла в последнюю стадию. В начале восьмидесятых годов его не стало. Сгорел человек…
У Михаила Петровича Девятаева жизнь сложилась иначе.
Он воспитал хороших сыновей. Оба стали врачами. Дочь Нелли стала музыкантом. У Девятаева четыре внучки и два внука. До ухода на пенсию он испытал на Волге 117 судов на подводных крыльях «Ракета» и «Метеор». Несколько раз по приглашению из ГДР ездил в составе делегации Советского комитета ветеранов войны на встречи узников фашизма в концлагерь «Заксенхаузен». Несколько раз ездил в Пинемюнде, где прошёлся по той самой взлётной полосе, по которой взлетал на Родину 8 февраля 1945 года.
В начале 1948 года написал письмо Марии Лизуновой, которая, работая в заводской столовой «RW», в мае-июне 1944 г. через итальянца передавала мне пищу, тем самым спасла меня от истощения и голода. В письме ещё раз благодарил за её мужественный и благородный поступок. Спросил, как складывается у неё жизнь и просил выслать на память фотографию. Она ответила, что дома её встретили хорошо, думали, что она в неволе погибла.
Сразу по приезде домой поступила учиться в Пинский электротехнический техникум. Сейчас учится на 3-ем курсе. Собирается замуж за своего земляка, демобилизованного из рядов Красной Армии. Пожелала и мне счастья, здоровья и хорошей учёбы в институте. Прислала маленькую фотографию, на которой она снялась на паспорт. Сделала надпись: «На память о плене». Эту фотографию я поместил в своих воспоминаниях. С 1948 года о дальнейшей судьбе Марии не знаю ничего.
С Сашей Бизюкиным переписывался, встречался очень часто. В 1949 году он демобилизовался из рядов Советской Армии в звании лейтенанта с должности заместителя коменданта лагеря японских военнопленных. Женился на своей землячке из города Бежицы Брянской области. Долгое время Саше не давали прописку в Москве, где жил и работал его старший брат. Причина одна – был в плену. Он был прописан в Кунцевском районе Московской области. Многие годы учился заочно в Московском экономическом институте. Работал в строительных организациях Москвы. С трудом ему удалось окончить институт. Хотел дальше учиться, защитить диссертацию, но в аспирантуру его не приняли как побывавшего в плену. С трудом приняли в члены партии в 1958 году. Руководящую работу долгое время не давали также из-за плена. Лишь в 1959 году он получил трёхкомнатную квартиру в Москве. В семидесятые годы стал работать в Госстрое СССР, получил должность заместителя начальника сектора одного из ведущих отделов. Получал кремлёвский паек и другие правительственные льготы. Мы несколько раз встречались с Бизюкиным семьями. Вместе с женой Оксаной они воспитали двух дочерей, успешно окончивших Московский энергетический институт. Имеют трёх внучек.
Александр Бизюкин не любил в кругу семьи распространяться о своём плене. Он стеснялся жены, детей, внучек. Они узнали о том, что их отец и дедушка был в плену с начала войны 1941 года и до мая 1945 года и пережил там все муки фашистского плена только после его смерти летом 1994 года.
Другой знакомый по лагерю Борис Богин после окончания Орджоникидзевского индустриального техникума работал главным инженером домостроительного комбинате в Туле. Был женат, имел двух детей. О дальнейшей его судьбе мне ничего неизвестно.
Очень хотелось найти Горацио, но писать в Италию в начале 50-х годов побоялся. Когда настали другие времена и пришло потепление в жизни нашего общества, посчитал, что уже поздно. Ведь он был старше меня лет на десять и, возможно, его уже нет в живых.
Мой фронтовой друг Саша Кокишев долгое время служил в армии. В 1946 году он женился на медсестре госпиталя, в котором лечился после ранения. У них родилась дочь, окончившая Ивано-Франковский политехнический институт. Кокишев окончил службу в армии в 1976 году в звании подполковника и остался жить в Ивано-Франковске, где служил. В 1979 году я ездил в Ивано-Франковск, чтобы встретиться с больным Сашей. После операции в Киеве – удаления части лёгкого на почве злокачественной опухоли – он чувствовал себя плохо. Видно, появились метастазы, встреча выглядела
нерадостной, и, как оказалось, прощальной. 8 сентября 1984 года Саши не стало.
В 1947 году совершенно случайно на рынке в Грозном встретился с Юдиным, членом нашей команды по лагерю «Фюнфхаузен». Он был одет в знакомую мне форму моряка германского флота. Если бы не форма «Кригсмарины», пошитой на швейной фабрике Аусига, я бы его не узнал. Он поправился, помолодел. Рассказал, что после спецпроверки приехал в Грозный к своей семье. Вновь поступил работать в литейный цех своего завода имени Молотова. Жена и двое детей дождались его возвращения из плена.
На радостях мы немного выпили и вспомнили свою жизнь в плену и своих товарищей по плену. Ещё много раз встречался с ним в Грозном, где учился и жил долгое время. Юдин работал на заводе до глубокой старости. Он умер в 1984 году, о чём я прочитал в местной газете «Грозненский рабочий».
Пора созидания
Теперь коротко – о себе.
После окончания Грозненского нефтяного института в декабре 1951 года я был направлен работать инженером-технологом в проектный институт «Грозгипронефтехим». Прошёл путь от рядового инженера, старшего инженера, руководителя группы до главного инженера проекта. Проектировал и осуществлял строительство крупнейшего в СССР Павлодарского нефтеперерабатывающего завода. В марте 1970 года проектное задание этого завода было рассмотрено на заседании Президиума Совмина СССР под председательством А. Н. Косыгина. Докладывал о проекте министр нефтепереработки В. С. Федоров по подготовленному мною тексту доклада. Проектное задание было утверждено и одобрено Предсовмина СССР А. Н. Косыгиным с высокой оценкой.
До сих пор хорошо помню посещение Кремля 31 марта 1970 года. На заседание в Кремль вошёл с первым заместителем Министра нефтеперерабатывающей и химической промышленности СССР в 11 часов через Спасские ворота и вышел с ним в 12.30 через Никольские. Большой зал, где происходило заседание Президиума Совмина, вся обстановка, деловой дух заседания, оставили неизгладимый след в моей памяти.
Мне было приятно, что через четверть века бывший советский военнопленный поднялся по служебной лестнице так высоко и оказался в непосредственной близости от членов правительства страны: Косыгина, Полянского, Ефремова, Новикова, Петровского, а также союзных министров Федорова, Кастандова, Бещева, Дымшица, Строева и других. Был рад, что мой творческий труд, воплощённый в проект нефтеперерабатываюшего завода, явился чем-то вроде моей реабилитации за плен. Гордился, что своим трудом принёс пользу Родине.
Пишу и рассуждаю: если бы я по требованию военного устава во время пленения имел возможность покончить с собой, то была бы польза от этого Отчизне? На мой взгляд, это было бы на руку только врагу, фашистам.
С 1970 года по 1978 год много сил и творческого труда вложил в проектирование и строительство Павлодарского НПЗ. В конце 1978 года была введена в эксплуатацию первая очередь завода. Генеральный секретарь ЦК КПСС Л. И. Брежнев поздравил коллективы проектировщиков, строителей, монтажников, машиностроителей, нефтепереработчиков и всех участников освоения производственных мощностей Павлодарского нефтеперерабатываюшего завода с большой трудовой победой. В своём поздравлении он подчеркнул, что «построенный на современной технической основе, оснащённый отечественным оборудованием и надёжными средствами автоматизации, новый завод отличается высокой эффективностью производства, хорошим качеством вырабатываемых нефтепродуктов. Применение на заводе рационального комбинирования технологических процессов в едином производственном комплексе, использование высокопроизводительного оборудования позволило на одну треть снизить удельные капитальные вложения и затраты металла в сооружении завода. Ввод в действие нового крупного нефтеперерабатывающего завода – важный этап в развитии Павлодар-Экибастузского территориально-производственного комплекса – создаёт необходимые условия для надёжного снабжения нефтепродуктами целинного земледелия, животноводства, промышленности и транспорта республики, обеспечивает существенное сокращение железнодорожных перевозок нефтепродуктов». Текст поздравления был опубликован в газете «Правда» от 19 января 1979 года.
В конце 1978 года в возрасте 55 лет я ушёл на заслуженный отдых по состоянию здоровья, как инвалид Великой Отечественной войны. Врачи категорически запретили мне ездить в дальние, длительные командировки, связанные с началом строительства второй очереди завода, запретили любые ночные сверхурочные проектные работы, без чего главному инженеру проекта было не обойтись. Проводили меня на пенсию торжественно. Дирекцией института, руководством министерства было много сказано лестных слов в мой адрес. Но особенно тронула меня телеграмма от коллектива завода, которую привожу полностью: «Уважаемый Лев Яковлевич, мы высоко ценим ваш вклад дело строительства Павлодарского нефтезавода. Созданный при вашем непосредственном участии гигант нефтепереработки Казахстана является важным этапом в развитии нефтеперабатывающей промышленности нашей Родины. Благодарим Вас за Ваш труд, чуткое отношение к нам, к нуждам завода. Желаем Вам, Лев Яковлевич, активного отдыха, крепкого здоровья. Не забывайте своё детище – Павлодарский НПЗ. Брендес, Житин, Стусова, Корунова, Ипполитова, Деева, Чобанюк, Прокопов».
Личная жизнь сложилась хорошо. В 1948 году, будучи ещё студентом, женился на Лидии Никаноровне Щевлюковой, студентке Ростовского мединститута, жительнице Грозного. Она долгое время работала врачом в
органах здравоохранения Чечено-Ингушской АССР. В 1977 году получила звание Заслуженного врача Российской Федерации.
Мы воспитали двоих детей: дочь и сына. Дочь Валерия окончила факультет английского языка Грозненского пединститута, долгое время работала в патентной группе Воронежского радиозавода. Сын Володя окончил Грозненский нефтяной институт, стал кандидатом технических наук, доцентом кафедры этого института, в дальнейшем работал руководителем банка на Кавказских Минеральных Водах. Имеем двух внучек, одного внука и правнука. В июле 1993 года выехали из Грозного из-за известных событий. Живём с сыном в Пятигорске.
Друзья-однополчане
После ухода на пенсию я почти каждый год ездил на встречи с однополчанами. Занялся исследовательской работой боевого пути 276 стрелковой дважды Краснознамённой Темрюкской дивизии и 157 стрелковой Краснознамённой Черниговской дивизии, в рядах которых воевал с января 1942 года по январь 1944 года. Для этой цели неоднократно ездил в Центральный Архив Министерства обороны в город Подольск Московской области. В архиве ЦАМО (опись 134468с, дело I, лист 25) с интересом прочитал приказ по 852 артполку № 03 от 20.01.44 г., касающегося меня: «К-ра взвода Управления 6-й батареи лейтенанта Трубаева Л. Я., пропавшего без вести 4.01.44 г. исключить из списков личного состава полка. К-р полка – полковник Джига. Н-к штаба – майор Живикин».
Подумал, неужели тогда, спустя двадцать дней после моего исчезновения из части, нельзя было послать эту выписку родным, чтобы они знали о судьбе сына? Получи эту выписку в конце января 1944 года, родные меньше переживали бы за судьбу сына, надеялись на лучшее. Но такую выписку они получили из ГУК НКО лишь в начале октября 1944 года, изрядно до этого переволновавшись.
В 1982 году на встрече с однополчанами я пообщался со своим бывшим командиром 6-й батареи старшим лейтенантом Мельниковым. Он закончил войну начальником штаба нашего полка в звании майора. Бывший командир заявил, что считал меня погибшим в бою 4 января 1944 года под Дрыгловым. Рассказал, что, когда наш НП загорелся, он прыгнул со стога сена в одну сторону, в сторону Дрыглова. Я же с одним связистом прыгнул в другую сторону, в сторону Карвиновки. Стог сена быстро загорелся, а затем сгорая, задымил. Воспользовавшись дымовой завесой, Мельников вместе с пехотным комбатом капитаном Маленюком по-пластунски поползли по оврагу в сторону селения Дрыглова, там забрались на чердак одной из пустующих хат, где и провели ночь. На следующее утро пехота 76 стрелкового полка вновь пошла в атаку, заняла село Дрыглов и направилась к городу Чуднову. Майор Мельников сразу же после войны демобилизовался, жил и работал в посёлке Джубга
Туапсинского района Краснодарского края. В 1985 году пригласил меня с женой, дочерью и двумя внучками отдохнуть у него в гостях на берегу Чёрного моря. Там мы прекрасно провели время.
К сожалению, в 1993 году Мельников умер.
В дальнейшем я встречался со многими офицерами и солдатами, с которыми прошёл боевой путь от Владикавказа до дня пленения: Богданом, Рысевковым, Табаковым, Никитенко и другими.
У трёх берёз
На пятидесятилетие Победы, 9 мая 1995 года, мне посчастливилось побывать на встрече с однополчанами в г. Чуднове. Я не мог не поехать на то место, где 4 января 1944 года произошёл трагический для меня бой.
Село Дрыглово, под которым я попал в плен, находится в шести-семи километрах от гор. Чуднова. Шофёр на военкоматской машине доставил меня к полю на окраине Дрыглова, где произошёл бой между сводным отрядом 876 СП и мотострелковым батальоном противника из штурмовой бригады СС «Лангемарк» с приданными ему четырьмя танками из танковой дивизии «Рейх». В этом бою, по официальным данным ЦАМО, мы потеряли 95 человек убитыми и 101 человека ранеными. По тем меркам наши потери были огромными.
На знакомом поле увидел, что на месте сгоревшего стога, где находился наш НП, сейчас стоит силосная башня с белым сферическим куполом, вся лощина, где происходил бой, засеяна озимой пшеницей.
Я медленно прошёл вдоль ручейка, пересекающего дорогу Карвиновка – Дрыглов, до берёзовой рощи, где напоролся на засаду немцев и был оглушён ими и схвачен в плен. Берёзки в роще на месте пленения сильно подросли, стали толще, выше и раскидистей. Я ощутил, нутром почувствовал, что мой приход берёзки приветствовали и радовались ему. Наша встреча, столь долгожданная, состоялась. Я подошёл к самой красивой берёзке, обнял её и поцеловал. На глазах навернулись слезы. Боже, сколько лет, сколько зим прошло с той поры, как мы расстались! Не хотелось быстро покидать эти места, ставшими родными. Десятки сюжетов последнего моего боя пронеслись в памяти…
Продолжительный сигнал шофёра, привезшего меня в эти места, прервал мысли. Надо было возвращаться в Чуднов, где ждали боевые друзья-однополчане. Я оглянулся ещё раз на рощу, на берёзки и подумал: «Встретимся ли ещё раз? Или это расставание уже навсегда?»
С болью в сердце покидал эти места. Хотелось крикнуть: «Я ещё вернусь к вам, родные берёзки!»
***
За плечами у нас, военнопленных, как чудовищный кошмар, стоит фашистская неволя. Мы не в силах забыть то, что перенесли за время плена. Мы вырастили своих детей, растим внуков и правнуков для созидательного труда и радости жизни, а не для слёз и горестей, которые несут человечеству проклятые войны.
И мы говорим: все силы приложим, чтобы не грянула третья мировая война, чтобы у наших детей, внуков и правнуков, была красивая, богатая и спокойная жизнь.
Пятигорск,
апрель 1996 г. – февраль 1997 г.